Kitabı oxu: «Гипнотерапия без транса. Разговор с эмоциональным разумом другого человека»

Научный редактор канд. психол. наук Е. Первышева

© 2020, Adriano Salani Editore

© 2024-25, ООО «И-трейд»

* * *

Две крайности: отрицать разум, признавать только разум.

Блез Паскаль

Пролог

Большая шумная толпа ожидает выступление известного докладчика. Среди присутствующих – врачи, психологи и психиатры – публика, как правило, не слишком любезная, особенно по отношению к тем, кто представляет нечто, объявленное инновационным.

Герой выходит на сцену, спокойный и элегантный. Он молчит. Только часть аудитории замечает его и садится, глядя на него, в то время как остальные продолжают разговаривать между собой. Дойдя до своего места, оратор останавливается и, не говоря ни слова, начинает наблюдать за публикой. Его взгляд похож на луч света, который перемещается по залу, освещая его части одну за другой. Через несколько секунд, словно привлеченные мощной энергией, все присутствующие затихают и садятся, направив на выступающего все свое внимание.

Своим поведением эксперт по коммуникации создал мощный эффект внушения, уже хорошо известный как софистическому искусству мягкого убеждения¹ (Untersteiner, 2008), так и римскому ораторскому искусству (Cicerone, 2015): ему удалось утвердить собственную харизму перед публикой. Примерно так же заклинатель змей «гипнотизирует» кобру движением головы и взгляда, а не звуками флейты, как принято считать; змея во время этих представлений поднимается, неподвижно глядя на своего дрессировщика, и на самом деле она практически ничего не слышит. Приведём ещё один пример. Человек, страдающий акрофобией, то есть боязнью высоты, под руководством опытного психотерапевта выполняет заданные действия. При определенной позиции рук он давит на большой палец до боли и наконец-то может взглянуть перед собой на горизонт с небоскреба Карнеги-Холл в Нью-Йорке. Затем он постепенно опускает взгляд все ниже. И так, скользя взглядом справа налево с высоты более двухсот метров, человек ощущает собственную способность свести на нет то, что до этого было инвалидизирующей его фобией².

Что общего между этими тремя, казалось бы, совершенно разными и по-своему удивительными случаями? Поведение эксперта по коммуникации, заклинателя змей и психотерапевта влияют на то, как публика, кобра и пациент воспринимают реальность. Они направляют опыт этих субъектов, и, следовательно, их эмоции, мысли и поведение, и делают это, использую определенный способ коммуникации. Невербальный, паравербальный и вербальный способы коммуникации способны вызывать у человека состояние, в котором он открыт к изменениям, и это состояние в сочетании с намеренно предписанными изменениями создаёт эффект, который может показаться почти магическим. Пол Вацлавик назвал его «гипнозом без транса», который в психотерапевтическом применении становится гипнотерапией без транса».

Немало коллег, использующих гипноз, склонны отрицать суггестивную реальность и сводить ее исключительно к гипнотическим феноменам (Loriedo, Zeig, Nardone, 2011); в действительности же суггестия и гипноз – близкие, но очень разные явления. Если в случае с гипнозом у нас есть возможность провести объективные измерения, такие как замеры ритмов мозговой активности с помощью электроэнцефалограммы, и использование строгих шкал измерения гипнотической восприимчивости (Weitzenhoffer, Hilgard, 1959; Yapko, 1990; Nash Bamier, 2008), то в случае с суггестией измерение гораздо сложнее, поскольку это явление имеет значительно больше вариантов и проявляется в состоянии полного бодрствования и нормальной активности вовлеченного субъекта. Если гипнотическое состояние может быть связано с определенными предикторами, особенно в случае невербальных проявлений, эти сигналы не обязательно присутствуют в состоянии суггестии. Примером может служить «эффект толпы», который изучал Густав Лебон в начале прошлого века. В таком состоянии суггестии у индивида, «погруженного» в массу людей, объединенных одной целью, ослабляются механизмы торможения, и он приспосабливает свои индивидуальные действия к поведению группы. Говоря словами Лебона (1895), индивид становится «каплей воды, подталкиваемой потоком». Множество отдельных капель, однако, вместе образуют новую неудержимую сущность: волну, которая сметает то, что ей противостоит. Этот феномен, как хорошо известно социальным психологам, лежит в основе преступлений, совершаемых массами. В качестве ещё одного доказательства того, что внушение трудно поддается объективному измерению, хотя это явление постоянно присутствует в нашей реальности человеческих существ, находящихся в постоянных отношениях с самими собой, другими людьми и миром, позвольте мне рассказать об одном недавнем случае. В университете Линк (Link Campus University – негосударственный университет, административный корпус которого расположен в Риме – Прим. пер.) один известный ученый представил доклад о результатах исследований так называемых зеркальных нейронов. В перспективе возможного научного сотрудничества мы смогли побеседовать и обменяться опытом. Во время обсуждения я спросил исследователя, обнаруживал ли он когда-нибудь активацию зеркальных нейронов у испытуемых в состоянии суггестии. Он, с типичным для настоящих исследователей энтузиазмом, ответил, что было бы очень интересно провести подобный эксперимент, и спросил, как можно объективно и количественно измерить наличие состояния суггестии. Я, в свою очередь, сказал, что в настоящее время не существует объективных инструментов, способных измерить такое явление, кроме тщательного наблюдения за изменениями в чувствах и поступках людей, находящихся в этом состоянии. Исходя из этого, мой собеседник заключил, что подобное исследование провести невозможно. Этот обмен мнениями выявил одно из самых коварных ограничений научного исследования, а именно его сведение к количественным методам и, следовательно, к изучению явлений, в отношении которых могут быть применены эти методы. Таким образом, складывается ситуация, когда все исключительно качественные явления, которые нельзя операционализировать, становятся как будто неважными или даже не существуют, поскольку они исключены из исследования (Nardone, Milanese, 2018; Castelnuovo, Molinari, Nardone, Salvini, 2013); суггестивные явления, не поддающиеся количественной операционализации, игнорируются, даже несмотря на то, что их эмпирическое подтверждение часто поражает.

Примеры как индивидуального, так и массового внушения известны с древности. В таких состояниях происходит некое внешнее «навязывание», которому разум субъектов не может противостоять. Оно ощущается как действие непонятной силы, подчиняющей себе волю людей. Но даже в наше время, несмотря на прогресс и совершенствование знаний, описание суггестивных явлений не сильно отличается от того, что мы читаем у древних авторов. Достаточно поискать этот термин не только в энциклопедических изданиях или словарях, но и в специализированных работах по психологии, чтобы убедиться, насколько расплывчато и неясно трактуется этот феномен. Его неточное объяснение сводится лишь к констатации того факта, что суггестия противостоит воле, логике и способности к рациональному выбору. Суггестивные состояния не могут быть сознательными или бывают лишь частично таковыми, поскольку они порождаются чем-то, что изменяет волю индивида и его ясное присутствие в реальности. Кроме того, само значение слова воспринимается негативно: считается, что внушение опасно, поскольку может заставить человека вести себя против его же воли и разума.

Все эти определения не учитывают того, что значительная часть научных открытий, художественных произведений, выдающихся поступков и рекордов стали возможны благодаря тому, что те, кто их совершил, находились в состоянии суггестии, в так называемом «перформативном трансе» (Нардонэ, Бартоли, 2022). Да, это состояние бессознательное. Но если же оно обучено многократными упражнениями, которые освобождают разум от сознательных ограничений, то позволяет человеку реализовать потенциальные возможности, которые иначе были бы заблокированы. Часто терапевтическая сила внушения даже не принимается в расчет, как в случае с эффектом плацебо и эффектом ожидания. Эти экспериментально доказанные эффекты чаще всего игнорируются медициной и психологией, как это ни парадоксально, именно тогда, когда они имеют дело с терапевтическими доказательствами. То же самое относится и к исследованиям языка и коммуникации. Несмотря на то, что сила суггестивного внушения, вызывающего ощущения, хорошо описана и объяснена, в исследованиях этой области всё ещё предпочтительна коммуникация, «свободная от риторической мишуры» и суггестии. Более того, большинство людей относятся к суггестивной коммуникации с недоверием и до сих пор клеймят ее как некорректный, а то и откровенно нечестный способ взаимодействия. Такова извечная судьба суггестии, хотя она и считается «самым благородным из искусств» (Nardone, 2015). Идеи Платона по-прежнему доминируют в философии (Уайтхед, 2014), и, к сожалению, наука сводится исключительно к количественным методам, а логические и философские дисциплины все еще отягощены предрассудком. Он заключается в том, что лишь то, что поддается строгой логике и кристальной рациональности, может считаться обоснованным и легитимным. Однако такая трактовка знаний, доступных человеку, ограничивает их тем, что можно свести к критериям оценки и измерения. Подобный подход редуцирует знание, нарушает равновесие в сторону необходимости подтверждения и контроля, подрезая крылья открытиям.

Однако же, «логика ведет нас из пункта А в пункт Б, а воображение – повсюду», как утверждал Альберт Эйнштейн. Тем, кто чрезмерно доверяет логике, основанной на математике, мы напомним, что от перемены мест слагаемых сумма не изменяется, а при изменении порядка слов меняется смысл фразы. Иными словами, ограничивать науку и ее применение только тем, что операционально измеримо и логически согласовано, конгруэнтно и непротиворечиво – значит становиться слепым и глухим ко всем тем аспектам реальности, которые мы не в состоянии объяснить в силу ограниченности наших методов познания (Nardone, 2017). Это приводит к инволюции вместо эволюции, как это происходит во всех самореферентных системах, подобных зеркальным комнатам, которые возвращают друг другу одно и то же отражение. Именно из-за редукционистского подхода многие природные и социальные явления, которые демонстрируют конкретные эффекты, часто воспроизводимые, но не поддающиеся объяснению, исключаются из так называемой передовой практики даже в тех областях, где они могли бы быть решительно полезными, как в случае с медициной и прикладной психологией. Мы уже упоминали, например, об эффекте плацебо, который часто оказывается столь же эффективным, как и привычные методы лечения, а иногда даже превосходит их; в любом случае, он способен повысить эффективность медицинских предписаний. Несмотря на это, эффект плацебо никогда не рассматривается медициной в качестве терапевтического средства. В области клинической психологии было доказано, что ожидания пациента по отношению к терапии и терапевту являются наиболее значимым фактором успешного лечения, но не объясняется, что это результат таких предпосылок, как известность и харизма терапевта, и суггестивная коммуникация относительно методов терапии. В своей книге «Надежда – это лекарство» (2018) Фабрицио Бенедетти приводит многочисленные примеры того, как простые позитивные внушения со стороны врача в отношении даже тяжелобольных пациентов значительно влияют на эффект лечения. «Когда-то слова были волшебными», – писал основатель психоанализа Зигмунд Фрейд. Эту фразу подхватил один из мастеров психотерапии Стив де Шейзер (1994), и даже использовал ее в качестве названия одной из своих книг. Магический эффект коммуникации, конечно, не ограничивается словами, а включает в себя жесты, мелодичность голоса, и все то, чем характеризуется аналоговый язык, вызывающий образы и ощущения, столь любимый и часто используемый в искусстве. Этот эффект должен занять свое место и в науке, чтобы она смогла преодолеть свои нынешние ограничения, ведь если сила суггестивной коммуникации нашла бы адекватное применение в таких дисциплинах, как медицина, психология и социальные науки, возросла бы их эффективность и результативность. Цель данной книги как раз и состоит в том, чтобы уделить должное внимание «сокровенной и таинственной» сфере суггестивных феноменов и измененных состояний сознания, их влиянию и применению в качестве действенных терапевтических инструментов и методов для достижения личных, социальных и организационноэкономических изменений.

Мы проанализируем как суггестию и способы ее стратегического использования, так и измененные состояния сознания, чтобы иметь возможность воспроизвести их и использовать в качестве средств терапевтических и социальных изменений. Более чем тридцатилетний опыт клинической практики и прикладных исследований позволяет нам проследить развитие техник суггестивной коммуникации и их применение для широкого круга терапевтических вмешательств, в том числе для пациентов разных культур. Со временем эти техники были формализованы и оформлены как самые настоящие инструменты, позволяющие реализовывать как терапевтические изменения, кажущиеся «магическими», так и удивительные перемены в отношениях людей в социальном и профессиональном контекстах.

Это именно то, что в 1989 году мы с Полом Вацлавиком определили как «гипнотерапия без транса» (Нардонэ, Вацлавик, 2006).

Глава 1.
Гипнотерапия без транса раскрыть тайну

Прежде, чем убедить ум, необходимо затронуть и расположить сердце.

Блез Паскаль

Психотерапия и суггестивная коммуникация

Работа с языком внушения в клинической практике неизбежно приводит к обсуждению терапевтической коммуникации и, в частности, той, которая стратегически ориентирована на то, чтобы вызвать изменения в пациентах.

Среди множества теоретико-прикладных традиций интерактивно-стратегический подход (Nardone, Salvini, 2013) принял суггестивный тип коммуникации за основу своего действия. Этот подход зародился в 1950-х годах в Пало-Альто. Он стал результатом исследований, посвященных прагматике человеческой коммуникации (Wittezaele in Nardone, Salvini, 2013), которые проводились группой под руководством Грегори Бейтсона в течение более десяти лет. В дальнейшем вклад в развитие данного подхода внесли многочисленные исследователи различных научных дисциплин.

Наиболее интересная особенность этого подхода состоит в том, что он анализирует коммуникацию – как в человеческих отношениях, так и во взаимодействии между животными – со множества различных точек зрения³. Основное внимание он уделяет влиянию коммуникации на то, как человек воспринимает реальность и взаимодействует с ней. Коммуникация понимается как инструмент, побуждающий к изменениям, как конструктивным, так и деструктивным, здоровым и нездоровым. После столетий, когда прагматические убеждающие эффекты коммуникации практически отрицались, разносторонние исследования школы Пало Альто вернули их в центр внимания. Впервые в современном западном мире столь серьёзно обратились к изучению прагматики коммуникации, риторики и искусства убеждения – всего того, что в эллинистическом мире было «благородным искусством убеждения», которое практиковали и преподавали софисты. Софисты, что с на древнегреческом означало «великие мудрецы», были теми, кого сейчас назвали бы экспертами, занятыми разработкой методики убеждающей коммуникации, которую они применяли с большим успехом в различных сферах человеческой деятельности. Можно сказать, они были консультантами по problem solving, эффективному решению проблем, и работали с правителями и царями, воспитателями будущих элит, учителями риторики и первыми врачами. Мало кто знает, что Гиппократ, считающийся отцом медицины, был племянником Горгия, величайшего из софистов, чей брат (Diels, Kranz, 2006) был одним из первых врачей античности (Нардонэ, Сальвини, 2011). Другой выдающийся софист, Антифонт, был первым психотерапевтом в истории: в V веке до н. э. он вёл практику лечения всех болезней словами и мягким приведением собеседника к желаемой точке зрения, и добился такого успеха, что его имя упоминается в «Жизнеописания десяти ораторов», приписываемой Плутарху, и в «Воспоминаниях о Сократе» Ксенофонта. К нему приходило так много людей с разных концов эллинистического мира, что это стало для него стрессовой нагрузкой, и он решил прекратить свою деятельность. Слишком велик был успех, слишком высок спрос, слишком большим было и давление. Сейчас мы бы сказали, что он столкнулся с выгоранием (Maslach, 1982).

Софисты были, по сути, первыми великими эпистемологами-конструктивистами. Говоря словами Протагора, они считали человека «мерой всех вещей». Их великим соперником и оппонентом был Платон, предложивший вместо этого философию «абсолютных истин».

В Древнем Риме риторика и ораторское искусство считались одними из самых благородных и сложных дисциплин, которые мог развить человек. Однако же именно из Рима христианство и платоновская философия начали устанавливать свою гегемонию в культуре и познании. Прагматическое знание превратилось в знание догматическое. Платоновский абсолютизм и христианский монотеизм стали ключами к познанию и основами нравственности.

Тема данной книги – гипнотерапия без транса – берет свое начало в исследованиях, посвященных использованию коммуникации в качестве инструмента терапевтического изменения. Первыми представителями этого подхода были софисты; школа Пало-Альто продолжила исследование этого вопроса. Пол Вацлавик, самая яркая звезда на этом исследовательском небосводе, в 1967 году опубликовал книгу «Прагматика человеческой коммуникации», которая стала «библией» для всех тех, кто хочет использовать коммуникацию как инструмент для изменений в психотерапии и за ее пределами.

В этот момент читатель может спросить: «Почему же мы говорим о гипнотерапии без транса, а не о прагматике коммуникации?» Чтобы объяснить это, необходимо сделать шаг назад. В 1930 году самый известный гипнотизер прошлого века Милтон Эриксон написал статью, которая стала основой того, что впоследствии трансформировалось в концепцию гипноза без транса. В статье Эриксон говорит о непрямых внушениях, утверждая, что они работают настолько лучше, чем прямые внушения, что сам Эриксон в завершающем периоде своей карьеры психотерапевта давал предписания и реструктурирования, используя все меньше прямого гипноза и все больше применяя гипнотический язык и суггестию.

Таким образом, современная гипнотерапия без транса является результатом синтеза двух традиций – школы Пало Альто и эриксоновского подхода. В 1974 году Пол Вацлавик опубликовал книгу «Изменения. Принципы формирования и решения проблем». Неслучайно она стала единственной книгой, к которой Эриксон написал предисловие: это говорит о том, насколько он ее ценил. В 1977 году Вацлавик выпустил книгу «Язык изменений», в которой более подробно проанализировал характеристики гипнотического, суггестивного и риторического языка, а также впервые показал, что именно этот тип языка обращается к нашему древнему мозгу. В те же годы появились первые исследования в области нейронауки. Значительный вклад в исследования внесла работа Майкла Газзанига, в которой были представлены самые передовые исследования функционирования мозга. (Gazzaniga, 1999). Идея заключалась в том, что наш мозг имеет два полушария, одно аналоговое и одно логическое. Можно сказать, что Вацлавик продемонстрировал, что суггестивный язык, вызывающий ощущения и наполненный перформативными приемами, мобилизует правое полушарие, активизируя более эмоциональную и более архаичную часть нашего мозга.

Современные нейронауки говорят уже не о двух полушариях, а о пирамидальной структуре мозга (Koch, 2012; Lindquist et al., 2012; Berridge, Kringelbach, 2015; Davidson, 2012), которая делится на три части. Древняя кора – самая древняя часть, где происходят все механизмы немедленного бессознательного реагирования на уровне первичных эмоций (страх, удовольствие, боль, гнев) (Nardone,2019). На этом уровне наш организм реагирует на внешние и внутренние стимулы за миллисекунды, используя перцептивно-эмоциональную систему, которую гарвардский ученый Дэниэл Деннетт (2017) называет «умениями без понимания». Он утверждает, что происходящего на этом уровне вполне достаточно, чтобы жить счастливо; эти реакции можно считать нашими наиболее эффективными адаптивными механизмами.

Сразу над древним мозгом располагается средний мозг, ответственный за осуществление многих важных психомоторных функций, и лимбическая система, которая связывает средний мозг и конечный мозг, то есть кору головного мозга. Последние исследования показывают, что самые важные изменения в человеке происходят только под воздействием сильного опыта на уровне древнего мозга (LeDoux, 2002; Nardone, Milanese, 2018): все, что делается на уровне среднего мозга и на уровне коры головного мозга, мало влияет на адаптивную систему первичных эмоций.

Использование суггестивного, эвокативного (вызывающего образы и ощущения – Прим. пер.) и перформативного языка напрямую стимулирует наиболее архаичную часть нашего мозга, потому что в этом случае активируются первичные эмоции и запускаются механизмы, которые находятся ниже уровня осознания (Nardone, 2015).

В нашей области, психологии, всегда считалось, что мышление и познание – это Олимп наших знаний; нейронауки же показывают, что более 80 % деятельности нашего мозга происходит вне уровня сознания (Koch, 2012). Таким образом, сознание не обладает всей той силой, которую ему приписывали на протяжении тысячелетий. Напротив, чаще всего, когда оно хочет «вмешаться» в первичные эмоции, оно изменяет их и создает конфликт, который порождает дисфункциональные реакции.

Гипноз без транса – это то, что достигается путем изучения и использования суггестивного языка, который воздействует непосредственно на самые древние части нашего мозга, стимулируя «умения без понимания». Приведем несколько ярких примеров: мгновенная влюбленность, как удар молнии, случается в течение 16–32 тысячных долей секунды. Я вижу этот взгляд, эту улыбку, это чувственное движение и – бам! – я полностью покорен. Это пример мощнейшего суггестивного эффекта. Другой пример мы привели в начале книги, когда упомянули оратора, которому нужно выступать перед большой аудиторией. Представьте на минуту, что оратор – это вы. Вы приходите, занимаете место, готовы начинать. Тем временем, все люди в зале продолжают говорить и даже не видят вас. Обычно ораторы пытаются разрешить ситуацию тем, что берут микрофон и просят присутствующих занять места и начать слушать. Как правило, эта попытка оказывается провальной. Если вместо этого начать смотреть на всех слушателей, то через несколько мгновений они сядут и начнут смотреть на оратора как завороженные. Так оно и есть: они заворожены суггестией.

Суггестия: неизведанная область

Чем суггестия отличается от гипноза? В гипнозе мы имеем воспроизводимое и измеряемое изменение способа восприятия субъекта и даже вариации его реакций, то есть мы можем воспроизвести условия, которые вызывают эти изменения, и измерить электроэнцефалографические волны во время гипнотического состояния. В состоянии суггестии этого не происходит: нет никаких изменений электроэнцефалографических волн и не существует стандартной процедуры для наведения состояния суггестии.

Изучение гипноза по критериям, разделяемым научным миром, позволило известному профессору Стэнфордского университета Эрнесту Р. Хилгарду сформулировать строгую шкалу гипнотической внушаемости (Weitzenhoffer, Hilgard, 1959). Заметим, что Хилгард использует термин «внушаемость», что является ключом к решению дилеммы: именно внушение создает гипноз. Действительно, что происходит во время индукции транса, если не тот факт, что с помощью процедуры внушения гипнотизер вводит субъект в измененное состояние сознания, которое и есть гипноз? Без суггестивной коммуникации и внушаемости субъекта феномен гипноза просто-напросто не возникает. И на этом всё не заканчивается: как только гипнотическое состояние достигнуто, и если мы хотим вызвать определенные ощущения у загипнотизированного человека, нам снова нужно использовать суггестию, т. е. лингвистические формулы, вызывающие то, что мы хотим произвести в ощущениях субъекта.

Таким образом, коммуникация, создающая внушение, является одновременно средством для наведения транса, и инструментом, позволяющим нам давать указания в измененном состоянии сознания, в котором восприимчивость субъекта расширена и более доступна для ощущений. Подводя итог, можно сказать, что для наведения гипноза нужны суггестия и внушаемость, в то время как суггестивные явления не зависят от гипноза и могут происходить без пребывания субъекта в этом измененном состоянии сознания. Способность суггестии влиять на человека всегда восхищала в той же степени, в какой и пугала. Откройте словарь или поищите в интернете, что означает термин «внушение», и вы увидите ужасающее определение:

«коммуникация, способная завладеть волей человека». Как сообщает Г. Бельфиоре (1918), один из самых выдающихся исследователей гипноза и внушения, Калиостро был приговорён к пожизненному тюремному заключению за свою демоническую способность овладевать волей других людей. Внушению приписывается темная сила, от которой нужно бежать как от чего-то магического, эзотерического. В действительности же, как уже говорилось, суггестия – это феномен, изучаемый психологией, хоть эти исследования забыты и мало принимаются во внимание критиками. Социальная психология, однако, внимательно изучает этот феномен в связи с массовым внушением, «эффектом толпы». Лебон описывает эффект толпы как явление, при котором все индивиды в толпе ориентированы в одном и том же направлении, как если бы они были загипнотизированы; на самом же деле, они находятся под действием суггестии. Внушение, которое действует в эффекте толпы, объясняет то, почему банковский служащий, абсолютно спокойный человек в течение недели, в воскресенье превращается в агрессивного монстра, когда он находится на стадионе вместе с другими фанатами. Суггестия – это стимул, который достигает древний мозг напрямую, обходя сопротивление сознательной воли и активируя чисто эмоциональные реакции.

Другой феномен, внимательно изучаемый социальной психологией (Moscovici, Doise, 1986), касается способности лидера или диктатора доминировать над волей внимающей ему толпы, как это делали Муссолини или Гитлер. Этим умением владели также великие руководители и полководцы античности, например, Александр Македонский. Его речи до сих пор изучают в военных академиях как образцы лидерства и убеждения посредством использования форм коммуникации высокой степени суггестивности. Есть те, кто поверхностно объясняет этот феномен, указывая на то, что эти лидеры были харизматическими фигурами. Мы снова будто бы наблюдаем игру, в которой двое часов контролируют показания друг друга, в то время как не было установлено, что хотя бы один из механизмов показывает точное время. Одно явление объясняется с помощью другого, которое само не является объясненным. В данном случае массовое внушение рассматривается как эффект харизмы, при этом не разъясняется, что такое харизма. Первоначальное значение греческого слова «харизма» – «дар Божий»; «харизматичный человек» – это тот, кто сияет божественным светом и передает его другим. Это, пожалуй, наиболее подходящий образ для описания силы суггестии. Что делает коммуникацию суггестивной, если не то, что она воспринимается как нечто, что затрагивает наши самые чувствительные эмоциональные струны? Пик возвышенного переживания, захватывающая дух панорама, соблазнительный взгляд и завораживающая улыбка, блестящий афоризм, любовное стихотворение – все это отдельные формы суггестивных стимулов. Возможно произвести еще более ошеломляющий эффект, последовательно сочетая различные суггестивные стимулы, как это делали великие ораторы. В своих речах они сочетали рациональные аргументы с невербальной и паравербальной коммуникацией, благодаря чему создавался мощный суггестивный эффект, способный захватить и повести за собой слушателей. Горгий говорил (Diels, Kranz, 2006): «Речь, которая покорила разум, заставляет его соответствовать ей в словах и поступках». Таким образом, харизма является следствием способности внушать, а не ее причиной. Таким образом, харизма делает тех, кто развил этот навык общения, способными оказывать влияние, которые обычный человек не смог бы даже отдаленно представить себе.

Вернемся от социальных наук, изучающих массовую коммуникацию, к индивидуальной психологии и медицине и заметим, что в этих сферах сохраняется недоверие и недостаток внимания к терапевтическому потенциалу суггестии. Ранее мы уже упоминали об эффекте плацебо: хотя доказано, что он может способствовать 40–50 % успеха любой терапии (Milanese, Milanese, 2015) и потому может считаться эффективным терапевтическим средством, ни одна форма медицинской практики не использует его намеренно и целенаправленно. Часто ни пациент, ни врач не создают и не используют намеренно эффект плацебо; считается, что пациенту нужно лишь получить предписание. Но дело в том, что чем больше пациент верит в его действенность, тем действеннее оно оказывается. Врач просто предписывает лечение, однако в зависимости от того, насколько он способен вселить в пациента уверенность, настолько пациент и поверит во врачебное предписание. Если бы процесс суггестии был оформлен в воспроизводимую технику, то это стало бы огромной помощью в повышении эффективности терапии. Эта помощь, к тому же, не была бы дорогостоящей: нужно было бы лишь обучить врачей суггестивной коммуникации.

Ещё один мощный тип внушения в терапии – эффект ожидания. Так, исследование общих терапевтических факторов в психотерапии доказало, что ожидание клиентом результатов терапии является наиболее важной предпосылкой для эффективности самой терапии. Здесь мы тоже имеем дело с суггестией, и использовать эффект ожидания нужно стратегически, а не просто надеяться, что он реализуется сам собой. Приведу любопытный пример: уже много лет я пользуюсь безупречной репутацией как психотерапевт, и пациенты могут ожидать приема по три-шесть месяцев, за исключением экстренных случаев, например, анорексии, при которой девушка худеет до 25 килограммов – тогда, конечно же, прием назначается без долгой очереди. В течение этого периода ожидания люди представляют, что, когда они придут ко мне, произойдет некое волшебство. К моменту первого сеанса у большинства пациентов уже происходят улучшения. Я должен поблагодарить их, потому что таким образом процент моих профессиональных успехов остается высоким, и сами пациенты проделывают значительную часть работы. Некоторые из них рассказывают: «Пока я ждал встречи, я читал ваши книги и пытался сделать что-то, чтобы быть более подготовленным». В этом случае мы снова имеем дело с эффектом внушения; как сказал бы фон Гофмансталь: «Все, во что мы верим, существует». Мы же добавим, что то, во что мы верим, производит конкретные эффекты.

Именно поэтому следует научиться создавать с помощью суггестивной коммуникации «сконструированные реальности», которые производят конкретные эффекты (Watzlawick, Nardone, 1997). Но, опять же, все формы психотерапии имеют свои суггестивные ритуалы, которые создают ожидания: различные «сеттинги» являются суггестивными сообщениями. Многочисленные техники являются столь же, если не более, суггестивными, а простой диалог в терапевтическом контексте уже создает суггестию. Поэтому, чтобы сделать психотерапевтические интервенции более эффективными за счет намеренного использования внушения, необязательно изобретать новые коммуникативные стратегии. В большинстве случаев нужно стратегически использовать уже имеющиеся техники, потенциал которых слишком часто недооценивается. Этот тезис подкрепляется механизмом зеркальных нейронов, который был открыт Рамачандраном (2000) и Риццолатти (2004). Когда два человека вступают в контакт и «синтонизируются», у них активизируются одни и те же участки мозга, в результате чего происходит своего рода отождествление на нейронном уровне, которое вызывает одинаковые эмоции у обоих людей.

«Наивные» психологи утверждают, что этот феномен на самом деле является эмпатией, и здесь снова мы сталкиваемся с термином для объяснения того, что нуждается в объяснении. Термин «эмпатия», который я почти всегда стараюсь избегать, был впервые введен в контекст психотерапии Карлом Роджерсом (1951). Под «эмпатией» подразумевается способность поставить себя на место другого человека: но даже это, при ближайшем рассмотрении, является формой внушения. Зеркальные нейроны – это совсем другая суггестивная динамика. Двум людям даже не обязательно смотреть друг на друга, чтобы вызвать совместную активацию: достаточно, чтобы они оба наблюдали за чем-то, что их поражает, или чтобы они слушали музыку, которая вызывает одинаковые ощущения у обоих, или чтобы произошло событие, которое заставит их испытывать одну и ту же эмоцию. Действие зеркальных нейронов объясняет с неврологической точки зрения возникновение суггестивных феноменов, когда два человека вступают в эмоционально насыщенный контакт. Механизм зеркальных нейронов подтверждает, что именно коммуникация вызывает суггестию и, следовательно, утверждает важность изучения типа языка, наиболее подходящего для того, чтобы вызывать такие мощные эффекты.

Наконец, следует сказать, что, говоря о суггестии, мы имеем в виду чрезвычайно сложное явление, которому ни медицина, ни психология не смогли дать подходящего определения; о нем много говорят, но всегда как о чем-то скрытом, как это бывает, когда имеют дело с чем-то, чему не вполне доверяют.

Не поэтому ли существует очень мало исследований на эту тему, несмотря на признание огромной силы внушения во многих областях? Прежде всего, как мы уже говорили, эта область исследования не поддается количественной методологии, и поэтому психология и медицина избегают ее. Во-вторых, современная наука и динамика академической среды требуют от исследователей публикаций в специализированных журналах, если они хотят сделать карьеру; для этой цели проведение количественных исследований менее трудоемко, чем проведение качественных исследований в «полевых условиях». Кроме того, считается, что количественные лабораторные исследования являются более строгими и контролируемыми, и поэтому ряд тем, которые не поддаются строгому контролю, просто не изучаются. Суггестия, как и невербальная коммуникация, которая в значительной степени является суггестивной, является одной из таких тем.

Профессор психологии Ф. Перуссия опубликовал «Руководство по гипнозу» (2011), в котором собрал множество систематических исследований гипноза, строго и точно описывающих его характеристики. В этом тексте автор также пытается дать определение суггестии, но делает это исходя из того, что «суггестия» – это синоним «убеждения». В лингвистике различают семантику, синтаксис и прагматику: прагматика изучает влияния слова, коммуникации, высказывания; синтаксис изучает структуры высказывания в грамматических и фонетических терминах; семантика же изучает значение. В данном случае мы имеем исследование, основанное на семантике, а не на прагматике. Из этого следует, что более ста типов «суггестии», упоминаемых в «Руководстве по гипнозу», не объясняют ни самого явления, ни его эффектов.

Измененные состояния сознания: благодать и несчастье разума

Чтобы еще больше прояснить, что мы подразумеваем под суггестией, стоит рассмотреть исследования, которые причисляют ее к так называемым «измененным состояниям сознания». В руководствах, посвященных измененным состояниям сознания, делается своего рода классификация этих состояний по степени их глубины, где внушение ставится на самый низкий уровень, а гипноз – на самый высокий (Sims, 2002). Следовательно, внушение в такой системе оценки будет обладать меньшей «силой», а гипноз – большей по той лишь причине, которую мы уже упоминали: измененные состояния сознания измеряются количественно, на основе того, что поддается измерению. Это подобно тому, как если бы мы смотрели на вещи через лишь те линзы, что есть в нашем распоряжении, и строили бы иллюзию, что то, что мы видим – и есть реальность. Как мы уже говорили, суггестия – это то, что производит гипноз. Может показаться, во временной последовательности, что суггестия является первым этапом измененного состояния сознания, но на самом деле она является важной и необходимой основой для возникновения гипноза.

Глубокий гипноз представляется высшей степенью измененного состояния сознания, поскольку в гипнотическом трансе субъект находится в состоянии отстраненности от того, что называется «ясное состояние сознания». Измененные состояния сознания, однако, не ограничиваются внушением и гипнозом: вспомните такие явления, как бред или религиозный экстаз, изменения восприятия, вызванные употреблением химических веществ или изменение ощущений в ситуациях, как, например, на дискотеке, где человека буквально бомбардируют громкой музыкой и яркими лучами света. Таким образом, мы имеем различные типы измененных состояний сознания: измененные состояния под воздействием химических веществ; измененные состояния вследствие мощного воздействия на органы чувств; состояния, возникающие в результате суггестивных стимулов, передаваемых посредством речи; изменения, возникающие в результате наведения гипнотического состояния. Необходимо также учитывать, что измененные состояния сознания, в свою очередь, повышают внушаемость субъекта, делая его гораздо более чувствительным к сенсорным и психическим стимулам, и, тем самым, вызывают такие крайние проявления, как экстаз и делирий, боль и непреодолимое удовольствие, панику и эйфорию.

На данный момент кажется очевидным, что воздействие суггестии в её различных формах способно вызывать измененные состояния сознания, выходящие далеко за рамки гипнотических. Очевидно также, что, как только создается это состояние «благодати» или его противоположности, именно дальнейшие суггестивные акты позволяют задать направление, в котором будут развиваться эффекты этих состояний. Суггестивная коммуникация представляет собой основной инструмент для изменения восприятия и реакции как отдельных людей, так и групп и масс. Как и все в природе, ее воздействие может быть позитивным или негативным в зависимости от того, как она используется. Ничто не является плохим или хорошим само по себе; все зависит от того, как, в каком объёме, по отношении к кому и где оно используется.

На суггестивной коммуникации основываются призывы тех, кто использует внушение для мобилизации толпы в целях, которые имеют ужасные последствия; вспомните, к чему привели обращения Усамы бен Ладена. На видеозаписях – в которых, заметьте, все выглядит тщательно подготовленным и проработанным – он сидит со скрещенными ногами в медитативной позе, а рядом с ним – пулемет… Медленно, выверено и убедительно он говорит страшные вещи, призывая к священной войне против американского демона; его взгляд блуждает, но время от времени он поворачивается прямо к камере, а затем снова направляется вверх, как будто чтобы принять божественное вдохновение. Нравится нам это или нет, но Усама бен Ладен был, несомненно, самым харизматичным лидером последних десятилетий. Тот факт, что такой мощный инструмент изменений, как суггестия – а именно им Усама бен Ладен так хорошо владел – может использоваться в преступных целях, не должен заставлять нас криминализировать его, препятствуя его использованию в терапевтической и социальной сферах. Исходя из этих предпосылок, мы вместе с Полом Вацлавиком разрабатывали коммуникативные техники, позволяющие оказывать мощное терапевтическое суггестивное воздействие: вызывать у человека измененное состояние сознания, которое мобилизует и усиливает его восприятие и способности и уменьшает его сопротивление изменениям. И, благодаря данной коммуникативной модальности, эти техники дают возможность направлять людей на реализацию эмоционального корректирующего опыта, который позволяет им преодолеть ограничения, налагаемые их проблемами.

Таким образом, мы приходим к следующему определению: гипноз без транса – это все, что касается коммуникации, которая позволяет нам применять логику терапевтических стратегий и стратагем (Nardone, 1991), и составляет половину, а возможно даже три четверти, терапевтической работы. Обычно в обучении психотерапии преподаются когнитивные техники и стратегии: их проще передать, поскольку они являются знанием, информацией. Гипнотерапия без транса, напротив, является «умением делать».

То, что для хирургов является скальпелем, для нас, психотерапевтов – это мы сами, наш способ коммуникации, то, как нам удается вызвать эффект суггестии, который запускает механизмы изменений в самой древней части мозга пациентов. Эти механизмы затем воздействуют на более современную его часть, активируя те «умения без понимания», эффекты которых могут показаться «магическими».

Глава 2.
Хроника эмпирического исследования

Если желаешь доказать какую-нибудь общую мысль, надо ее подкрепить частным правилом некоего случая, а желая доказать частный случай, надо начинать с общего правила.

Блез Паскаль

Исследование терапевтической вербальной коммуникации

Краткосрочная стратегическая терапия эволюционировала от общей модели к дифференцированным терапевтическим протоколам, соответствующим различным формам психопатологии. Ведущим инструментом такого развития являлось исследование-вмешательство. Наряду с разработкой логических стратегий и стратагем терапии, с самого начала большое внимание уделялось их вербальному 40 оформлению, то есть определению наиболее эффективной формы словесной передачи техник и обеспечения их конкретного применения.

То, что выяснилось почти сразу же в результате экспериментальных поисков, явно подтвердило то, на что уже указывали Милтон Эриксон и Пол Вацлавик: индикативный и формальный язык, то есть тот, который указывает и разъясняет, в целом плохо подходит для терапевтических целей, и ещё менее эффективен он в рамках суггестивной терапевтической динамики. Напротив, аналоговый, предписывающий, обращённый к чувствам и вызывающий ощущения язык способен побудить человека, испытывающего эмоциональные трудности, к изменению восприятия реальности и применению терапевтических предписаний на практике, их полному соблюдению и исполнению. Было необходимо разработать структуру терапевтической вербальной коммуникации таким образом, чтобы она обладала нужными характеристиками для мобилизации терапевтических реакций. Иными словами, коммуникация сначала побуждала пациентов «почувствовать» и только после того, как они испытают конкретный опыт изменения в восприятии реальности и реагировании согласно этому восприятию, смогут «понять», что произошло. Об этом феномене упоминалось во многих работах по краткосрочной стратегической терапии (Нардонэ, Вацлавик, 2006; Nardone, Portelli 2005; Нардонэ, Балби, 2019; Нардонэ, Сальвини, 2011). Достижение задачи не ограничивалось лишь данными, полученными на основе клинического опыта. В значительной степени исследователи и разработчики опирались на опыт и приёмы античной риторики, стратегии мягкого приведения собеседника к желаемой точке зрения с помощью инструментов коммуникации. Так же для разработки приёмов и техник их авторы обращались к литературе, поэзии и театральному искусству, которые всегда вызывают эмоции и могут направить реакции человека в желаемое русло. Вербальная терапевтическая коммуникация четко дистанцировалась как от холодного и отстраненного общения клинициста, характерного для медицины, от бихевиористских подходов, основанных на научной строгости и рациональности, так и от таинственного и предустановленного языка психоанализа. В то же время, с целью выработки воспроизводимых стратегий предполагалось четкое разграничение от некоторых «чудотворных» и почти эзотерических способов коммуникации, которые часто встречаются в гипнотической терапии. Идея заключалась в разработке суггестивных «сценариев», стратегически используя которые, можно вызвать у пациента альтернативные модели восприятия и реагирования, отличные от тех, что приковывали его к патологической реальности.

Следует подчеркнуть, что разработка суггестивных сценариев началась параллельно с разработкой стратегий и стратагем, которые имели свою логику и соответствовали различным формам психопатологии (Nardone, 1995). Иными словами, речь шла о переходе от общей и неспецифической модели психотерапии к конкретным протоколам для лечения наиболее инвалидизирующих форм психических и поведенческих расстройств (Нардонэ, 2006, Nardone, 1998; Нардонэ и др., 2019; Нардонэ и др., 2022; Nardone, Cagnoni, 2002; Nardone, 2005; Муриана и др., 2023; Nardone, 2007a; Нардонэ, де Сантис, 2022; Nardone, Selekman, 2011; Nardone, 2012; Нардонэ, Портелли, 2020; Нардонэ, Рампин, 2022; Нардонэ, 2021; Nardone et al., 2017; Нардонэ, Вальтерони, 2024; Бартолетти, Нардонэ, 2021; Nardone, 2019; Nardone et al., 2020). Формулирование и систематизация способов коммуникации стали неизбежной необходимостью для того, чтобы сделать терапевтические вмешательства более эффективными, экономными и строго воспроизводимыми.

Неслучайным был и тот факт, что первые специфические терапевтические техники, формализованные также в лингвистической структуре, родились в рамках первых двух проектов по исследованию-вмешательству, посвященных фобическому и обсессивно-компульсивному расстройствам. Когда в конце 1980-х годов я впервые представил плоды этой кропотливой работы на крупной конференции по психотерапии, где присутствовали все «мэтры» этого терапевтического искусства, реакция была неоднозначной. С одной стороны, были те, кто выступил против, в том числе некоторые коллеги из Института психических исследований в Пало-Альто. Они утверждали, что предлагаемая методика является бихевиористской и сводит сложность терапии к простой технике. Противоположного мнения придерживались мой наставник Пол Вацлавик и мой супервизор Джон Уикленд, к которым с энтузиазмом присоединились Клу Маданес и Стив де Шейзер. Эти ярчайшие звезды на небосклоне краткосрочной терапии не только одобрили то, что я представил на видеозаписях сессий, где новые техники с поразительным терапевтическом эффектом применялись в работе с реальными пациентами, но и побудили меня продолжать в том же духе, заявив о своей готовности к любому сотрудничеству. В последующие годы были проведены повторные эмпирические исследования на больших выборках пациентов. Эффективность и результативность наших двух специфических моделей лечения, подкреплённые реальными данными, убедили даже самых скептически настроенных коллег. Большинство из них были удивлены кажущимся «волшебством» терапевтических изменений, которые проявлялись так же быстро, сколь и радикально. Всемирный успех книги по теме изменения и гипнотерапии без транса, написанной совместно с Полом Вацлавиком (Нардонэ, Вацлавик, 2006), вызвал растущий интерес не только со стороны коллег, но и со стороны средств массовой информации и неспециализированных журналов. Таким образом, некоторые суггестивные техники, такие как техника пируэта и предписание с яблоком, а также суггестивный контрритуал для лечения обсессивно-компульсивного расстройства (мы рассмотрим оба метода позже), перешли из прессы для широкой публики в телевизионные программы, куда меня приглашали для демонстрации этих удивительных приемов. Тем временем работа по исследованию-вмешательству не прекращалась, и разработка новых терапевтических техник сопровождалась созданием наиболее эффективных лингвистических форм для усиления их терапевтического потенциала с помощью суггестии. Разработка точных терапевтических маневров, подходящих для значительной части наиболее серьезных и часто встречающихся психопатологий, не только увеличила число положительных результатов терапевтического лечения, но сделала их преподавание гораздо более эффективным для растущего числа студентов, обучающихся в Центре Стратегической Терапии в Ареццо. Их обучение заметно отличалось от того, чему учились студенты других психотерапевтических подходов, поскольку оно было гораздо более похоже на подготовку драматических актеров, ораторов или мастеров боевых искусств.

Фактически, роль стратегического психотерапевта – это роль настоящего «исполнителя»⁴, который использует техники с хирургической точностью, адаптируя их под конкретные специфическим потребности людей, которые обращаются к нему за помощью.

В течение первых десяти лет захватывающей и сложной работы, связанной с исследованиями и их клиническим применением, были выделены и сформулированы три отдельные фазы терапевтических сессий:

– ясное и конкретное определение проблемы, которую необходимо решить, или патологии, которую необходимо устранить;

– анализ и переопределение дисфункциональных модальностей восприятия и реагирования, которые применялись пациентом и которые в итоге скорее подпитывали, чем уменьшали расстройство. Переопределение завершается метафорическим представлением процесса, который необходимо изменить;

– терапевтические предписания, разработанные для представленного расстройства.

С точки зрения коммуникации сессия происходит как своего рода «Болеро» Равеля: спокойное начало постепенно приобретает суггестивную силу, перерастает в метафорический спектакль, чтобы затем взорваться предписаниями, наполненными интенсивным суггестивным языком, своего рода постгипнотическим указанием, которое, однако, дается человеку, который находится в ясном состоянии сознания (Nardone, 1991, 1998, 1999; Нардонэ, 2006; Watzlawick, Nardone, 1997). К концу 1990-х годов суггестивная коммуникация, разработанная в рамках модели краткосрочной стратегической терапии, получила дальнейшее развитие: еще большее внимание было уделено терапевтической важности перцептивно-эмоционального воздействия во время диалога терапевта и пациента, а не только того воздействия, которое оказывали предписания, реализуемые между сессиями. Иными словами, была предпринята попытка сделать терапевтически эффективной уже самую первую встречу с пациентом посредством особенно эвокативного и перформативного реструктурирования его восприятия и реакций на патологическую ситуацию. Плодом дальнейшего экспериментирования стала техника «стратегического диалога» (Нардонэ, Сальвини, 2011), которая представляет собой квинтэссенцию перформативной коммуникации, применяемой на первой клинической встрече. В рамках этого усовершенствованного структурированного способа проведения первого интервью терапевт плавно чередует объяснительный и суггестивный языки таким образом, чтобы выстроить своеобразную спираль коммуникации, которая, окутывая пациента, приводит его к первым фундаментальным изменениям уже во время сессии. Эти изменения будут впоследствии приумножаться и облекаться в форму конкретного опыта за пределами терапевтических встреч. Далее сессия трансформируется из «Болеро» Равеля в концерт Рахманинова, в котором непрерывные вариации на тему вызывают и усиливают эмоции слушателя вплоть до финала с «эффектом эха». Терапевт не задает открытых вопросов, а предлагает закрытые вопросы с альтернативой ответов: сначала для того, чтобы дискриминировать, четко определить тип расстройства, а затем – чтобы ориентировать пациента на различные точки зрения, и, наконец, чтобы предоставить ему альтернативные варианты действий в ситуациях, вызывающих затруднения и беспокойство. Предложения различных точек зрения и вариантов поведения чередуются с обобщающими перефразированиями ответов пациента, которые сначала проясняют, а затем все больше перестраивают его восприятие и реакции. Чтобы достичь этой цели, терапевт использует строгую логику и в то же время метафорический язык, вызывающий ощущения, в котором используются афоризмы, притчи и аналогии (Nardone, 2007), что приводит пациента сначала к «открытию», а затем к «пониманию» терапевтических альтернатив. Этот коммуникативный процесс, движущийся по спирали, подводит пациента к концу сессии, когда даются формализированные предписания, разработанные для лечения конкретного расстройства.

Следует подчеркнуть, что перефразирования, как и вопросы, некоторые специфические эвокативные лингвистические формулы и терапевтические предписания, были формализованы с течением времени на основе знаний о функционировании различных форм психопатологии. Иными словами, были настроены и отрегулированы различные виды стратегического диалога, «сделанные на заказ» под логику различных расстройств. Они стали своего рода картами для поиска сокровищ (Wittezaele, Nardone, 2016). Важно подчеркнуть, что не следует принимать эти методы за жесткие алгоритмы или фиксированные шаблоны без возможности гибкого подхода⁵. Применяемые в нашем подходе техники являются эвристическими практиками⁶, которые должны быть адаптированы для каждого конкретного случая прежде всего на уровне контакта и эмоциональных отношений, а значит, в регистре невербальной и паравербальной коммуникации, о которой мы поговорим в следующем разделе.