Kitabı oxu: «Ружья для царя. Американские технологии и индустрия стрелкового огнестрельного оружия в России XIX века»

Посвящается моей матери и памяти бабушки с дедушкой, а также Боба

Joseph Bradley

Guns for the Tsar

American Technology and the Small Arms Industry in Nineteenth-Century Russia

Northern Illinois University Press, Dekalb, Illinois

1990

Перевод с английского Андрея Гришина

© Joseph Bradley, текст, 1990

© Northern Illinois University Press, 1990

© А. В. Гришин, перевод с английского, 2022

© Academic Studies Press, 2022

© Оформление и макет, ООО «Библиороссика», 2022

Предисловие к русскому изданию

Перед вами русский перевод моей книги о российской индустрии стрелкового оружия. Признаюсь: до того, как со мной связались из Academic Studies Press, я не ожидал, что, выйдя на пенсию, вернусь к книге, которую написал много лет назад. Я писал ее в советское время. Военные архивы были мне тогда недоступны, поэтому, за исключением некоторых материалов по стрелковому оружию в Америке, книга была полностью основана на опубликованных материалах, включая, конечно же, важные военные журналы XIX века, доступные в Британской библиотеке, Библиотеке Конгресса и некоторых других крупных научных библиотеках. Конечно, с тех пор многое изменилось, и я обратил свои исследовательские усилия на другие области российской истории.

Если возможность вернуться «Ружьям для царя» была одним сюрпризом, то второй ждал меня незамедлительно: я не ожидал, что буду готовить свою книгу к переводу и публикации в разгар пандемии. Конечно, я не мог поехать в Российскую Федерацию, чтобы обновить материалы или подтвердить опубликованные сведения, изучив ставшие гораздо более доступными военные архивы (хотя архивные записи добавили бы богатые детали, я не думаю, что это коренным образом изменило бы историю, которую вы сейчас прочтете). В течение многих месяцев в 2020-м и 2021 годах невозможно было даже пересечь реку Потомак из моего нового дома в Александрии, штат Вирджиния, чтобы свериться с источниками в Библиотеке Конгресса! К счастью, многие русские источники, важные для этой книги, были оцифрованы и доступны в интернете, включая некоторые военные журналы, что позволило мне проверить сноски и цитируемые отрывки. Итак, хотя мы часто говорим о «побочном ущербе» пандемии, в данном случае была и «побочная выгода». Дополнительным эффектом стала доступность иллюстраций в Сети, а также упрощенный порядок получения разрешений по электронной почте. В результате русское издание содержит несколько новых иллюстраций, не опубликованных в американском издании.

Благодарности

Мало кому из авторов удается завершить книгу в запланированный срок, да и получилась эта книга совсем не такой, какой была задумана. Работая в середине 1970-х годов – это был период разрядки международной напряженности – редактором в московском издательстве, я заинтересовался историей русско-американских деловых отношений в прежние времена. Уже вернувшись в Соединенные Штаты, я услышал, что Weatherhead Foundation собирается оказать поддержку изучению попыток Сэмюэла Кольта продавать револьверы российскому правительству. Поговаривали, будто основатель фонда Эл Уизерхед, занимавшийся коллекционированием оружия, приобрел револьвер системы Кольта и захотел узнать, почему на его стволе отштамповано название русского завода. Мой интерес совпал с интересом фонда, и я получил грант. И вскоре после того, как я приступил к исследованию контактов Кольта и русской армии, мне открылось, что изготовленные в России револьверы его системы представляют собой лишь малую часть широкомасштабной передачи технологии производства стрелкового оружия из страны в страну. Чтобы должным образом оценить этот факт, необходимо было пересмотреть мой проект и изучить передачу технологий в контексте меняющихся военных потребностей и производственных возможностей России. Сэмюэл Кольт и другие американские производители оружия продавали России не только винтовки и револьверы – они поставляли туда современное оборудование, станки, результаты научных исследований и конструкторские знания, а также принципы организации производства и контроля над его осуществлением.

Эта книга не была бы написана без щедрой помощи множества отдельных людей и организаций. Благотворительный фонд Weatherhead Foundation обеспечил финансовую поддержку, позволившую развить проект. Дональд Прайс, бывший декан гарвардской Школы управления имени Кеннеди, и Тан Густафсон известили меня о существовании этого источника финансирования. Управление грантом от фонда Уизерхеда осуществлял Центр российских исследований Гарвардского университета. Я благодарен Абраму Бергсону, возглавлявшему центр, когда я начал исследование, а также Неду Кинану, Адаму Уламу, Маршаллу Голдману и Мэри Таул за поддержку, оказанную мне на ранних этапах работы, и терпеливое отношение к задержкам, несколько раз отодвигавшим завершение книги. Я также благодарен Совету по международным исследованиям и научному обмену, Фонду гуманитарных наук Оклахомы, Управлению исследований и Летней исследовательской программе для профессоров Университета Талсы за дополнительную финансовую поддержку.

Несколько учреждений обеспечили мне условия для исследований и собственно написания книги. Работа в качестве приглашенного преподавателя облегчила мне доступ к коллекциям не только Центра российских исследований и Университета Талсы, но и трех других учреждений; я благодарен Школе славистики и восточноевропейских исследований Лондонского университета и историческим факультетам университетов штата Огайо и Джорджтауна. Очень полезной для меня оказалась также замечательная дискуссионная площадка Летнего славяноведческого семинара в Университете Иллинойса.

Документы по истории армии и вооружения, а также деловые записи часто бывают недоступны, а смысл содержания доступных сплошь и рядом оказывается скрыт. Хотя я и не имел доступа к неопубликованным документам в советских архивах, о развитии индустрии стрелкового оружия можно было судить по опубликованным отчетам. Я набрал множество читательских билетов. Я благодарен Справочной библиотеке славянских языков Университета Иллинойса и в особенности Хелен Салливан и Ларри Миллеру за неустанную помощь в поиске малоизвестных источников. Я также хотел бы поблагодарить Дж. С. Г. Симмонса из Оксфордского университета и сотрудников Библиотеки Конгресса, Британской библиотеки, Нью-Йоркской публичной библиотеки, Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина, Ленинградской публичной библиотеки¹, библиотеки Смитсоновского института, библиотек университетов Гарварда, Колумбийского, Хельсинкского и штата Огайо, а также отдела межбиблиотечного абонемента Университета Талсы. Кураторы и архивисты различных учреждений (Национальный архив; отдел эстампов и фотографий Библиотеки Конгресса; отдел истории вооруженных сил Национального музея американской истории; Библиотека штата Коннектикут, Историческое общество Коннектикута и Атенеум Уодсворта в Хартфорде; Государственный архив, Национальный морской музей, Королевский артиллерийский институт, Музей национальной армии, Оружейная палата Лондона и Имперский военный музей в Лондоне; Музей оружия Пехотного училища в Уорминстере; Американский музей точности в Виндзоре (штат Вермонт); Музей и Библиотека Хэгли в Уилмингтоне; Библиотека Йельского университета; и Архивная служба Западного Йоркшира в Лидсе) открывали передо мною свои коллекции или помогали найти неопубликованные или графические источники.

Мне очень помогли многие люди, лично или в переписке делившиеся своими техническими знаниями в области огнестрельного оружия, оборудования, передачи технологий и международного бизнеса. Ларри Уилсон, Джо Роза и Рой Джинкс помогли мне на ранних стадиях проекта разобраться в особенностях оружия и тонкостях международного бизнеса компаний Colt и Smith and Wesson. Эдвин А. Баттисон разъяснил несколько моментов, касающихся техники для оружейного производства. Я также благодарен Леониду Тарассуку, Руно Курко, Фреду Карстенсену, Вальтеру Киршнеру, Дэвиду Ландесу, Мерритту Роу Смиту, Герберту Хаузу, Уильяму Э. Мёзу, Хербу Вуденду, Уильяму Б. Эдвардсу, Гарри Хантеру и Рою Маркоту за предоставленную информацию, консультации по техническим вопросам или указание важных источников.

Все эти годы я постоянно получал большую помощь непосредственно в исследованиях. Ирина Кривцова помогала мне найти ссылки во многих малоизвестных журналах и много лет поддерживала меня. Я также благодарен Полу Джозефсону, Сьюзан Матуле, Дебби Шварц, Линде Коттум, Роберту Гроссу, Линде Хан и Александру Столароу. Кристи Трит помогала печатать ранний черновой вариант. Исключительную любезность и терпение проявляли Мэри Линкольн и редакторы Northern Illinois Press.

Уолтер Пинтнер, Брюс Линкольн, Джейк Кипп, Джон Бушнелл и Ханс Роггер читали черновики и сделали много полезных предложений. Ларри Кресс находил время, несмотря на свои обязанности заведующего кафедрой, чтобы внести предложения с точки зрения историка Америки. Анонимный рецензент из Northern Illinois University Press предложил полезные структурные изменения. Наконец, Крис Руан не только выступила с жесткой критикой и конструктивными предложениями, но и поддержала в трудный момент, убедив меня, что это исследование может представлять интерес не только для ученых, но и для более широкой аудитории. Ну а погрешности, оставшиеся в книге, исключительно на моей совести.

Я благодарен издательству Academic Studies Press и его директору Игорю Немировскому за их решение выпустить мою книгу о российской индустрии стрелкового оружия в русском переводе. Я хотел бы поблагодарить Дарью Немцову, которая помогла мне решить различные проблемы при подготовке книги к переводу. Я благодарен Андрею Гришину за прекрасный и технически корректный перевод. Иван Белецкий, Ирина Знаешева вообще редакция крайне убедительно превратили рукопись в книгу. Я благодарен Российской государственной библиотеке и Государственной публичной исторической библиотеке за доступ к их онлайн-коллекциям, а также HathiTrust и Google Books за доступ к дополнительным материалам. Я благодарен следующим учреждениям и их представителям, а также отдельным лицам за разрешения на публикацию изображений в русском издании, а также за полезную информацию: Оксане Юрьевне Лаптевой из Государственного Эрмитажа, В. В. Игнаткову из Тульского государственного музея оружия, Варваре Добромеловой из Военноисторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи, В.А. Бессонову и Т.Ф. Бессонова из Калужского объединенного музея-заповедника, Гарриета Хармера и Вики Гриндрод из Архивной службы Западного Йоркшира, Стейси Стахоу из Музея искусств Wadsworth Atheneum, Кей Петерсон из отдела политической и военной истории Национального музея американской истории (Смитсоновский институт), Ханну Солтис из отдела печати и фотографии Библиотеки Конгресса, Анджелу Кэннон и Мэтта Янга из Европейского отдела Библиотеки Конгресса, Джозефа Ленкарта из Славянской справочной службы Университета Иллинойса (Шампейн-Урбан), Андрея Уланова, Александра Сиротау и Дуайта Уэзерхеда.

Положили, как левша сказал, и государь как только глянул в верхнее стекло, так весь и просиял – взял левшу, какой он был неубранный и в пыли, неумытый, обнял его и поцеловал, а потом обернулся ко всем придворным и сказал: – Видите, я лучше всех знал, что мои русские меня не обманут. Глядите, пожалуйста: ведь они, шельмы, аглицкую блоху на подковы подковали!

Н. С. Лесков. Левша. Сказ о тульском косом левше и о стальной блохе [Лесков 1958: 46]

В других государствах, после многих опытов и после продолжительного старания, даже заключили, что единообразие в частях замка есть вещь не возможная. <…> Но я видел на Тульском заводе, что когда из находившегося в приемной палате большого количества замков, некоторые были разобраны и части оных перемешаны, а потом из сих частей вновь составлены замки, то при сем все части приходились с такой точностью, как будто бы оные с нарочным старанием одна к другой прилажены были.

И. X. Гамель. Описание Тульского оружейного завода в историческом и техническом отношении [Гамель 1826: 202]

Машинный способ изготовления ружей заимствован нами преимущественно из Америки, где взаимозаменяемые изделия приготовляются с такой точностью, что наши офицеры, видевшие это производство в первое время, один за другим привозили нам об этом деле не только полное свое одобрение, но и выражали убеждение, что такая точная работа в нашем отечестве в настоящее время еще немыслима.

И. Мясоедов. Сравнительное описание ружей: Бердана № 2, Маузера, Гра и Гочкиса [Мясоедов 1875: 73–74]

1. Введение
Оружейное производство и промышленное развитие

В данной работе рассматриваются технологические изменения и модернизация одной из отраслей российской промышленности – производства стрелкового оружия. В самом процессе модернизации заключается парадокс. Утверждение писателя Н. С. Лескова, что, дескать, тульские ремесленники эпохи императора Александра I превосходили в мастерстве своих английских собратьев, доказательством чего явилась подкованная ими заводная стальная блоха, сделанная в Англии, не следует рассматривать как чистую иронию. Но деятельность Тульского оружейного завода, крупнейшего из трех государственных предприятий по производству стрелкового оружия, опиралась не только на искусность его мастеров. Несколько источников первой половины XIX века указывают, что в то время Тула была оснащена станками, пригодными для изготовления оружия с взаимозаменяемыми деталями. Английские специалисты-механики в докладе парламентскому комитету называли производство взаимозаменяемых деталей «русским планом». До Крымской войны Россия практически полностью обеспечивала себя военным стрелковым оружием.

Однако в эпоху быстрых перемен в конструкции и методах производства ружей для пехоты данная отрасль оружейной промышленности России впала в технологический застой. Русские представители, разъезжавшие по разным странам в поисках усовершенствований в конструкции оружия, рассматривая современную американскую технику и высокую точность, которую она обеспечивала, не верили своим глазам. Под впечатлением от американских достижений в этой области Россия позаимствовала у Соединенных Штатов машинную технологию изготовления стрелкового огнестрельного оружия и механизировала три своих государственных предприятия. Заимствование за границей технологии, которая ранее была доступна дома, воспринимается как парадокс и вызывает два вопроса. Во-первых, почему России в 1870-х годах для модернизации своего оружейного производства потребовалось импортировать иностранные технологии? Во-вторых – что, пожалуй, даже важнее, – почему отечественная технология остановилась в развитии и не смогла удержаться вровень с иностранными инновациями? В данной книге я попытаюсь ответить на эти вопросы.

Россия XIX века являла собой типичный пример развивающейся страны в современном смысле этого понятия: традиционная социальная структура, самообеспечивающая экономика и устоявшийся государственный аппарат². Политику российских государственных служб веками определяли военные потребности. В XVIII–XIX веках социоэкономическая и военная системы, унаследованные от Петра I и его предшественников из династии Романовых, мобилизовали ресурсы огромной бедной нации. Российская империя разрасталась за счет прежних владений Швеции, Польши и Турции, ее армии разгромили Наполеона и проникли в самое сердце Европы. Россия участвовала в подавлении националистических восстаний в Центральной Европе и служила оплотом консервативных порядков на континенте. И все же армия, разбившая Наполеона, не смогла через 40 лет удержать позиции в Крыму.

«Чтобы нация под ружьем могла выдерживать и поддерживать это свое состояние, ей требуются еще и нации оружейников и специалистов», – писал Джон Фуллер [Фуллер 2012: 160]. Хотя вооруженные силы играли ключевую роль в жизни государства, которому требовалось воевать и строить империю, Россия не пребывала постоянно в военном строю и еще менее была нацией оружейников. Военные потребности, цели и средства государства, теория и тактика военного дела, обучение крестьян, ставших солдатами, доступные системы вооружения, ремесленные методы производства – все это слагалось в матрицу, вполне удовлетворительно справлявшуюся с задачами прежних времен. В первой половине XIX века многочисленная регулярная армия с незначительным ежегодным пополнением за счет крепостных крестьян отвечала военным и социальным потребностям России. По существовавшему закону солдат по завершении военной службы освобождался от крепостной зависимости. Однако мало кому из рекрутов удавалось обрести вожделенный статус свободного человека, поскольку срок военной службы составлял 25 лет и до его окончания непросто было дожить. Между тем в Европе уже началась эпоха всеобщей воинской повинности – благодаря призыву резерва, прошедшего полноценную подготовку, относительно малочисленная регулярная армия могла быстро превратиться в «вооруженную нацию». В том случае, если бы Россия ввела для большого количества крепостных сравнительно короткую действительную военную службу, пришлось бы освободить от крепостной зависимости миллионы человек, что привело бы к дестабилизации общественного, а следом за ним, скорее всего, и политического порядка в стране. Следовательно, возможность создания современной массовой армии, чему долго противились Александр I и Николай I, фактически определялась перспективами коренной социально-правовой перемены в устройстве страны – отмены крепостного права [Rieber 1966: 24–30].

Поражение России в Крымской войне обострило отношения между армией и обществом. В редакционной статье первого номера военного ежемесячника за 1858 год было написано: «Нигде однако же не заметно такого увлечения в мнениях, такого раздражительного тона в нападках на прошлое, как у нас» [Взгляд 1858: 1]. Когда в 1855 году на престол вступил Александр II, стало очевидно, что дни крепостного права сочтены. Великие реформы, начатые Александром II и просвещенными бюрократами, такими как военный министр Д. А. Милютин, включали в себя освобождение крепостных и введение всеобщей военной службы. Между военными и обществом начали возникать новые отношения. Рабочий и солдат стали лично свободными. Для последнего практически пожизненная служба была заменена шестью годами действительной службы и девятью годами нахождения в резерве. Что еще важнее, хотя и менее заметно, российское правительство, стремившееся возродить нацию и государство, отказалось от монополии на контроль над многими сферами жизни.

В эпоху гладкоствольных мушкетов основанная на принципах А. В. Суворова тактическая доктрина многочисленной кадровой армии практически не менялась. Упор в ней был сделан в первую очередь на рукопашные штыковые действия, а не на открытые порядки и огневую мощь. В западной же тактической доктрине с появлением винтовки все больше внимания уделялось инициативе, гибкости, подвижности, маневренности, действиям в открытом строю и приспособлению к обстановке. И после Крыма, согласно тому же российскому военному журналу, процитированному выше, «во всех статьях, которые были напечатаны об этом предмете, а особенно в разговорах, не было пощады ни прежним уставам нашим, ни прежним правилам тактики» [Там же]³. Армия в конечном итоге преодолела многие из тактических и организационных проблем, связанных с появлением дальнобойных казнозарядных винтовок, но, по мнению Брюса Меннинга, в тактической теории и практике продолжали подчеркиваться важность силы духа и штыковой атаки [Menning 1984:1Х-Х].

Подобно тому как многочисленная постоянная армия, пополняемая ежегодными наборами небольшого количества крепостных, удовлетворяла военные и социальные потребности России на протяжении полутора веков от Северной до Крымской войны, потребности страны в оружии также удовлетворялись без особых усилий. Государственная оружейная промышленность, основанная на французской модели королевской монополии на производство оружия, сделала Россию в этом отношении практически самодостаточной и отвечала как озабоченности российского правительства национальной безопасностью, так и его неверию в способность своих подданных поставлять оружие в случае необходимости, а также нежеланию высокой ценой оплачивать свои военные потребности. Более того, оружие того времени было относительно простым и, что более важно, его конструкция и методы производства оставались неизменными. Оружие не требовалось скоропалительно закупать в больших количествах: его можно было накапливать и при разумном уходе и обслуживании повторно использовать на протяжении жизни нескольких поколений. До середины XIX века и даже в последующие годы, как утверждает Уолтер Пинтнер, большая часть военного бюджета расходовалась на заработную плату, еду, фураж и обмундирование. На оружие и боеприпасы шла лишь небольшая часть – немногим более 10 % [Pintner 1984: 232–234, 241]. Политическая и социальная система эффективно мобилизовала ресурсы большой, но бедной страны; хоть оружие и боеприпасы составляли лишь незначительную часть военных расходов, но, учитывая политическое и общественное устройство России, ее военную стратегию и потребности, связанные непосредственно с военными действиями, об изменении пропорций не могло быть и речи.

Однако поражение в Крыму и чувство неуверенности, вызванное быстрым ходом технологического прогресса в оружейной промышленности, породили на самых высоких властных уровнях ощущение безотлагательности решения проблемы и стимулировали интерес к новым системам оружия, новым теориям и тактике ведения войны, а также к новым методам производства. Военный министр А. Милютин в докладе 1862 года, посвященном плану радикальных военных реформ, резко изложил уроки Крыма:

При настоящем состоянии военного искусства артиллерийская техника получила чрезвычайную важность. Совершенство оружия даст ныне решительный перевес той армии, которая в этом отношении опередит другие. В этой истине мы убедились горьким опытом последней войны. Войска наши, поздно снабженные нарезными ружьями, наскоро переделанными из гладкоствольных, должны были тяжкими потерями и обычно своею стойкостью выкупать несовершенство своего вооружения. <…>…мы должны и теперь откровенно признаться, что в материальном состоянии артиллерии и в вооружении войск мы отстали от других европейских государств⁴.

Циркуляр Артиллерийского управления звучал еще резче: «Россия не может <…> да и не должна отставать от других первостепенных Европейских держав в деле радикального перевооружения своей армии, каких бы чувствительных затрат это ни потребовало от государства» [Федоров 1911:119]. Это «радикальное перевооружение» пришлось в России на эпоху сильного внутреннего брожения. Безусловно, на технологическую модернизацию Великие реформы 1861 года оказали не столь заметное прямое влияние, как на военную службу. Во многих отношениях технологические изменения шли своим чередом независимо от политических реформ. Потребность в более совершенных военных технологиях была частью отношений, формирующихся между модернизирующимися вооруженными силами и обществом. Как заявил Альфред Рибер: «Чтобы в век технологий претендовать на титул Великой державы, недостаточно было содержать огромную армию – достигнуть этого ранга совершенно невозможно без грамотных людей, современных машин и эффективного управления» [Rieber 1966: 96]⁵.

Потребности армий XIX века и быстрые перемены в системах вооружения в Европе и Америке стимулировали перемены в технологии, миниатюризацию, механизацию и массовое производство. Центры оружейной промышленности долго являлись «“островками современности” в доиндустриальном мире» [Saul S. В. 1972: 53–54]. И все же, хотя война и создает мощную мотивацию для технологических изменений, нельзя, ориентируясь на нее, предсказать возникновение или скорость распространения производственных новшеств. Недавние исследования распространения инноваций сходятся в том, что внедрение новшеств зависит от исследований и разработок: эффективного потока информации, знания производственных потребностей, организации проектирования и сборки продукции. Важность таких исследований и разработок, в свою очередь, подразумевает, что последовательные постепенные и незаметные изменения – то, что можно было бы назвать «нормальной технологией», – часто бывают даже важнее для распространения новых технологий, чем впечатляющие изобретения или технологические революции, а рост производительности труда является результатом не только технологических изменений, но и достижений в организации производства и управлении существующими технологиями. На Западе распространению новых технологий путем исследований и внедрения их результатов способствовала взаимозависимость отраслей промышленности, а также военного и гражданского секторов экономики⁶.

Отличным примером описанных выше процессов можно считать американскую оружейную промышленность XIX века. Исследования производства оружия в США подтвердили наличие глубоких и обширных изменений в области технологических инноваций и их распространения, во взаимоотношениях между государством и промышленностью, в методах обработки металлов и организации труда⁷. Американская модель промышленного развития в первой половине XIX века создала много точек интеграции военного и гражданского секторов, а также государственного и частного производства стрелкового оружия. В результате к середине века сформировалась, по выражению Британской парламентской комиссии, «американская система производства», характерная, в частности, для оружейной промышленности⁸.

Даже если новая технология доступна, ее распространение не всегда происходит достаточно быстро. Об этом красноречиво высказался Мерритт Роу Смит, описывая историю оружейного завода в Харпере-Ферри.

Мало какие общества любят перемены. Перемены подрывают традиции, расстраивают общественные отношения, усиливают тревоги и нарушают общий ритм жизни в обществе. Еще менее приветствуются перемены, создающие трудности для людей, которые прочно укоренились в знакомой среде и довольны положением дел [Smith 1977: 329].

Среди наиболее серьезных препятствий на пути распространения новых технологий – непомерно высокие затраты и отсутствие спроса – рыночного («снизу») или административного («сверху») – на инновации; географическая или отраслевая изоляция «островков современности»; недостаток предпринимательского таланта и/или производственных навыков; консервативное поведение, включающее в себя уклонение от риска; и так называемое «технологическое несварение», то есть неспособность производственной системы быстро усваивать новые технологии [Smith 1977: 283, 324–325; Rosenberg 1972: 91, 95].

Развивающиеся страны, желающие привести свою нацию в состояние «под ружьем», но не имеющие для ее поддержки оружейников и механизированной промышленности, всегда сталкивались с выбором между дорогостоящими закупками оружия у иностранных поставщиков и еще более дорогостоящим производством оружия внутри страны. Этот выбор иллюстрирует дилемму развития: нация стоит перед необходимостью срочных технологических изменений, но главной причиной ее неразвитости является сопротивление изменениям. Правительство, которое не может легко наладить производство оружия в военное время, воспринимает себя в лучшем случае заложником хищных производителей и посредников из числа соотечественников, а также иностранных поставщиков или – в худшем случае – вообще не может обеспечить оборону страны. Страны, пошедшие по пути самостоятельного производства оружия, ставили себе целью промышленную независимость. В качестве получателей иностранных технологий большинство развивающихся стран представляют собой «договорную среду» – статичную среду, защищенную от свободной игры конкурентных сил и характеризующуюся крайне ограниченным использованием ресурсов капитала, нехваткой предпринимателей и малой мобильностью потенциальных человеческих ресурсов. Технологическую повестку дня, закупку иностранных технологий и привлечение иностранных технических специалистов определяют уполномоченные правительственные агентства, ревностно осуществляющие государственный надзор или непосредственное руководство процессом [Hass 1967: 5, 18, 167]⁹. Рынок военного оружия представляет собой сугубо договорную среду. После принятия развивающейся страной решения производить оружие самостоятельно и генерировать огромный капитал, который требуется для оружейной промышленности, следует ряд довольно предсказуемых шагов. В стране создаются предприятия по обслуживанию и ремонту оружия, затем приобретаются лицензии на сборку изделий из деталей, произведенных в других странах, и, наконец, страна получает возможность осуществлять весь процесс вооружения от проектирования до производства. Тем не менее прием переданных технологий не всегда легко воспринимается и не является панацеей от болезней развития. «Разрыв в освоении», то есть период непосредственного внедрения и освоения иностранной технологии в принимающей стране, часто оказывается длиннее фактического времени передачи технологии – «имитационного лага» [Wilkins 1970: 29, 37, 66, 75–76]¹⁰.

Россия одной из первых столкнулась с этой дилеммой развития. Начнем с того, что технологические изменения исходили сверху (от государства) или извне (от иностранцев) и мотивировались административными соображениями. Появление новых технологий диктовалось не финансовыми резонами; давление рынка на прибыльность было несущественным. Положение усугубляло множество препятствий для частной предпринимательской деятельности, имевших как местное, так и иностранное происхождение. Неразвитые рынки капитала, необходимость одобрения правительства для любых действий, нехватка денег и слабый внутренний спрос, особенно на потребительские товары, препятствовали встраиванию иностранных предпринимателей в жизнь страны и ограничивали их деятельность жесткими рамками договорной среды. Хотя иностранные владельцы и руководители были в состоянии помочь местным предприятиям с внедрением моделей производства, иностранный капитал во многих кругах рассматривался как угроза суверенитету, а деятельность иностранного бизнеса находилась под особенно пристальным контролем. В сочетании с тем фактом, что правительство зачастую оказывалось единственным потребителем иностранных продуктов или технологий, это эффективно сдерживало большинство американских предприятий, которые, как правило, имели мало контактов с правительствами принимающих стран. В результате частные предприятия – энергичные партнеры правительств в развитии местных человеческих и материальных ресурсов – играли в России лишь незначительную роль в инновациях и распространении новых технологий [Wilkins 1970: 102-ЮЗ]¹¹.

Российская индустрия стрелкового оружия осталась вне поля зрения практически всех исследований вооруженных сил и общества, экономического развития и технологических изменений, а также промышленности и труда XIX века. Долгое время темы исследований российских вооруженных сил и общества сводились к состоянию армии при Николае I, истории сражений, военной мысли или истории оружия¹². В исследованиях военных реформ 1860-1870-х годов основное внимание уделялось институциональным изменениям¹³. Более новые работы о вооруженных силах и обществе концентрировались на отношениях между военными и гражданским населением, крестьянах в военной форме и бунтовщиках, тактической доктрине, но за некоторыми исключениями почти не касались производства оружия¹⁴. В фокусе работ, посвященных освобождению крепостных, по понятным причинам пребывали помещичьи и государственные крестьяне, но без внимания оставалась наемная рабочая сила на государственных предприятиях, в частности на оружейных заводах¹⁵.

Исследования, посвященные экономическому развитию и роли государства в экономике, в основном сосредоточены на конце XIX века, роли С. Ю. Витте и частной предпринимательской элиты¹⁶. Нашлись свои историки и для изучения коммерческих операций иностранцев, но и они пренебрегли индустрией стрелкового оружия¹⁷. Хотя авторитетный советский историк В. В. Мавродин указывал, что развитие огнестрельного оружия является неотъемлемой частью развития технологий и материальной культуры [Мавродин, Сот 1976: 45], похоже, мало кто прислушался к его рекомендации. Предшествующие исследования российской промышленности и положения рабочих были сосредоточены в основном на текстильной промышленности, тяжелой промышленности Санкт-Петербурга, Урала или Донбасса или совокупных производственных показателях¹⁸. Как правило, не брали в расчет оружейников и исследователи местных ремесел, в том числе и в Тульской области¹⁹. Но хотя в последнее время сфере организации производства и труда уделяется все больше внимания и большое значение для страны квалифицированных рабочих-металлистов всеми признано, индустрия стрелкового оружия по-прежнему остается в значительной степени неизведанной²⁰. Немногочисленные советские исследования по истории стрелкового оружия и его производства обычно не выходят за рамки хроники внедрения, истории фабрик или борьбы за улучшение условий труда²¹.

После поражения в Крымской войне Военное министерство предприняло «самые энергичные меры», по словам Милютина, приступив к масштабной программе перевооружения, охватывавшей как конструирование, так и производство стрелкового оружия. И если внедрение новых технологий и поставка артиллерийских орудий тормозились огромными расходами, то новые модели пехотных винтовок то и дело принимались на вооружение. В 1860-1870-х годах русские офицеры провели тщательнейшие исследования отечественных и зарубежных систем, часто посещали зарубежные заводы стрелкового оружия и проводили обширные испытания оружия, закупленного за границей. К моменту следующего крупного военного столкновения России – с Турцией – ее армия, традиционно избегавшая использования пехотой огневого боя из опасения, что солдаты потратят впустую дорогостоящие боеприпасы, и полагавшаяся на штыковую атаку в замкнутом строю, приняла на вооружение казнозарядные винтовки, револьверы и металлические патроны. Русской армии требовался новый надежный источник обновления огнестрельного оружия, и для этого российская промышленность вступила во взаимодействие с американской, занимавшей ведущее положение во всем мире в этой отрасли и имевшей значительные достижения в разработке и производстве стрелкового оружия. Имперское правительство направило экспертов по боеприпасам к «оружейникам из долины Коннектикута», где они испытывали и закупали оружие, адаптировали конструкции американского огнестрельного оружия и патронов к российским спецификациям и контролировали производство оружия, закупаемого российским правительством.

В ходе Крымской войны выяснилось, что Россия производит массированные военные закупки у ненадежных производителей. Осознавая опасность зависимости от иностранных поставщиков оружия, Военное министерство стало гораздо активнее, чем в прежние времена, участвовать в развитии военной промышленности. В отличие от другой развивающейся страны того времени, Турции, Россия (почти так же, как это будет делать позднее советское правительство) импортировала ограниченное количество современного оружия, сосредоточив свои усилия на создании военно-промышленного комплекса с оборудованием и технологическими новшествами для модернизации, внутреннего производства и обеспечения независимости от иностранных источников в военное время. Хотя советские историки и утверждали, что, «обладая великолепными кадрами оружейников, царское правительство, с присущей ему рабской приверженностью перед иностранцами и игнорированием творческих сил русского народа, предпочитало заказывать оружие за границей, субсидируя при этом иностранных предпринимателей» [Зайончковский 1952: 137]²², Россия в действительности продолжала производить большую часть своего стрелкового оружия на внутреннем рынке. В ходе одной из важнейших за весь XIX век передач оружейных технологий американские производители снабжали российское правительство машинами и станками, описаниями организации производства и даже квалифицированными рабочими.

Но для бедной страны, модернизирующей свое вооружение, важнейшим являлся фактор стоимости. Пытаясь идти в ногу с темпами технологических изменений, правительство исходило из одной основной предпосылки – необходимости закупать для государства большое количество надежного оружия по возможно меньшей цене в условиях быстро меняющихся систем вооружений при освобожденной, а значит, подорожавшей рабочей силе. При этом правительство столкнулось с рядом препятствий на пути технологических изменений и распространения инноваций. Эти ограничения можно лучше понять, если рассматривать внедрение нового оружия в контексте отношений между персоналом и руководством, реорганизации рабочих процессов в отрасли, процесса технологического обновления и затрат на него, а также роли государства в российской индустрии стрелкового оружия.

Производство стрелкового оружия стало тяжелым бременем для российской экономики. Усилия, связанные с частыми изменениями моделей, требовали своевременной адаптации, гибкости и быстрого распространения новых технологий. Более того, отмена крепостного права изменила отношения между трудом и управлением на фабриках, где прежде работали крепостные. Переход от крепостного труда к труду вольнонаемных, а также от государственного управления производством к частному нигде не проходил с такими трудностями, как на государственных оружейных предприятиях, особенно на самом большом и важном из них – тульском. Хотя российское правительство стимулировало модернизацию стрелкового оружия за поколение до самого известного ее этапа 1890-х годов, промышленность была не способна воспроизвести даже собственные технологии, не говоря уже о внедрении иностранных инноваций. Под конец XIX века российское правительство снова занялось поиском новейших технологий стрелкового оружия на зарубежных рынках. Дебаты по поводу практической деятельности заводов-арсеналов выявляют много важных подробностей во взаимоотношениях между правительством, военными и промышленностью, в отношении к частному предпринимательству и стимулам к инновациям в развивающейся стране.

2. Огнестрельное оружие в индустриальную эпоху

В XIX веке принцип комплектования регулярной армии постоянным составом с долговременным сроком службы сменился призывом переменного состава на короткий срок. Эта перемена сказалась на состоянии как вооруженных сил, так и общества в целом, подвигнув нации к наращиванию своего военного потенциала. Правительствам требовалось все больше вооружений, обученных солдат, сырья и квалифицированных рабочих. Середина XIX века ознаменовалась тремя фундаментальными новациями в конструкции оружия и промышленной технологии, превратившими массовую армию в подлинную машину уничтожения: казнозарядными пехотными ружьями, механизацией изготовления оружия и его массовым производством [Matloff 1975: 390]. Военные технологии не знали национальных границ, у конструкторов и производителей оружия не было отбоя от заказчиков. В Европе и Америке, вступивших в индустриальную эпоху в период между Крымской и Франко-прусской войнами, статус Великой державы стал определяться быстротой совершенствования вооружений и боевой тактики, производством и маркетингом оружия и распространением технологий. В середине века Россия оказалась лицом к лицу именно с этой новой индустриальной матрицей, что стало серьезным испытанием способности ее армии и общества конкурировать с Западом.

Эволюция систем стрелкового оружия

Огнестрельное оружие используется в военном деле с XIV столетия. Ручные ружья вошли в употребление в XV веке, а более тяжелое стрелковое оружие, известное как мушкет, – в середине XVI века. Одновременно развивались механические системы поджигания пороха: от фитильного замка в конце XV века к колесцовому замку в XVI веке и кремневому замку в XVII веке. Ударный кремневый замок, изобретенный в 1635 году и получивший широкое распространение к концу века, оставался стандартной системой воспламенения заряда вплоть до 1840-х. Нарезы в канале ствола были изобретены еще в начале XVI века, но, поскольку дульный метод заряжания плохо подходит для использования пули, движущейся по нарезам, широкое применение такое оружие обрело лишь через 300 лет. В начале XVI века появились первые казнозарядные ручные ружья, а во второй половине столетия – патроны, в которых пули были объединены с пороховым зарядом, содержащимся в бумажном пакете. Но казнозарядные ружья не были пригодны для использования, пока не появилась технология точной металлообработки, позволяющей изготовить газонепроницаемый казенник и патрон, полностью заполняющий сечение канала ствола. Так что эти новшества – нарезные каналы ствола, казнозарядность и унитарные патроны, – которым предстояло сыграть заметную роль в стремительном развитии стрелкового оружия в XIX веке, не являлись новшествами в строгом смысле слова, но пребывали за пределами технических возможностей того времени. В распоряжении пехотинцев Наполеоновской эпохи имелись только гладкоствольные, оснащенные штыками мушкеты с кремневым замком; в британском фольклоре они получили имя «Смуглая Бесс»²³.

Несколько достижений первой половины XIX века резко увеличили могущество стрельбы и быстро перевели «Смуглую Бесс» в разряд устаревших вооружений. Первыми из этих изобретений следует считать бумажный патрон и капсюль. В 1807 году священник из Шотландии Александр Форсайт запатентовал ударный состав для воспламенения пороха, а в 1814 году Томас Шоу из Филадельфии изобрел капсюль – медный колпачок, наполненный ударным составом, который взрывался от удара бойка. Ударное воспламенение уменьшало количество осечек, особенно в сырую погоду, тем самым увеличивая эффективность мушкета. Позднее эта технология облегчила переход к заряжанию с казны. К 1840 году британская армия была оснащена ударными мушкетами. Однако другие недостатки гладкоствольного дульнозарядного мушкета – неточность боя, малая дальность и медленность заряжания – сохранились. Еще в середине века американский эксперт по артиллерийскому вооружению писал об армиях Европы: «Большая часть пехотных сил большинства Великих держав Европы все еще вооружена обычными мушкетами, поскольку произвести одновременную быструю смену вооружения для огромного количества людей чрезвычайно трудно»²⁴.

Если пуля недостаточно плотно вжималась в нарезные каналы ствола, страдала меткость стрельбы, однако тугую пулю приходилось заряжать очень долго. Эти недостатки были устранены благодаря развитию нарезки и боеприпасов. Гюстав Дельвинь во Франции в 1826 году и Уильям Гринер в Англии в 1835 году добились успехов в разработке экспансивных (расширительных) пуль, которые было легче заряжать. В 1849 году офицер французской армии капитан Клод Этьен Минье запатентовал продолговатую пулю – сначала коническую, а затем цилиндро-коническую, – полое основание которой при выстреле заряда расширялось и заполняло канавки нарезного канала ствола. Комбинация пули Минье, ударного капсюля и нарезного канала ствола позволила создать оружие, которое относительно легко заряжалось без применения молотка, имело повышенную точность и большую дальность боя. Это оказалось последним усовершенствованием стрелковых возможностей дульнозарядного оружия [Fuller 1945: 110-Ш]²⁵.

Усовершенствование нарезки, изобретение капсюля и пуль Минье повышало стрелковые характеристики дульнозарядного ружья, но для его перезарядки стрелку по-прежнему приходилось вставать в полный рост. Это отнимало много времени – скорость стрельбы обычно составляла менее двух выстрелов в минуту – и было опасно. А вот закладка заряда с казенной части обещала более простую и менее опасную перезарядку. Механизм, с помощью которого осуществляются заряжание ружья, собственно выстрел и смена заряда, называется затвором. Возможно, первым широко использовавшимся затворным устройством стало изобретение, запатентованное американским полковником Джоном Холлом в 1811 году и имевшее первоначально кремневый замок, а позднее адаптированное для капсюльного воспламенения. В 1827 году Иоганн Николаус фон Дрейзе изобрел пулю, в основании которой находилась доза детонационного состава, воспламеняемого посредством иглы; позже он разработал затвор с ударником, в котором спусковой крючок освобождал иглу, пробивавшую бумажный патрон и вызывавшую детонацию. В 1841 году прусская армия приняла на вооружение винтовку Дрейзе, получившую название «игольчатое ружье». Игольчатое ружье могло делать семь выстрелов в минуту, тогда как дульнозарядное ружье Минье – только два. (Более поздние дульнозарядные ружья имели большую дальнобойность, зато еще одно казнозарядное ружье – французское «Шасспо», меньшего калибра – оказалось и легче, и точнее, и еще дальнобойнее.) Высокая скорострельность давала прусскому солдату, вооруженному игольчатым ружьем, значительное психологическое преимущество. Кроме того, солдат мог заряжать казнозарядное ружье и стрелять из него, лежа на земле, легко и безопасно чистить его, а пользование механизмом не вызывало затруднений²⁶.

Однако игольчатое ружье имело и ряд недостатков. Игла или спиральная пружина могли сломаться или согнуться и перестать попадать в капсюль, заряд содержался в бумажном патроне, значительная часть пороховых газов вырывалась через казну, и боеприпасов расходовалось очень много. Дополнительные трудности создавало производство. Хотя гладкоствольных ружей было много, переделывать их в игольчатые было очень сложно. Игольчатые ружья были высокоточным изделием и обходились в производстве дорого. Поэтому, хотя этому виду оружия уделялось много внимания, повсеместно оно принято не было. Упомянутый выше американец, эксперт по боеприпасам, писал:

Пруссия – единственное крупное государство, в котором вооружение такого рода было принято исключительно для военных целей, и отсутствие какого-либо воспроизведения данной системы кажется молчаливым признанием общего неодобрения ее другими странами²⁷.

Процитированные слова были написаны накануне начала потока усовершенствований в системах заряжания с казенной части – в период с 1860 по 1871 год только в Соединенных Штатах было получено 500 патентов на механизмы такого заряжания. Скорострельность увеличивалась за счет применения откидного, кранового или скользящего затвора – механизма, вставляющего в камору патрон из гильзы с пулей, закрывающего казенную часть, фиксирующего патрон в боевом положении и взводящего боек. Экстрактор на затворе извлекает из

патронника пустую гильзу или осечный патрон. В однозарядных ружьях затвор извлекает стреляный патрон и одним движением вставляет новый. В 1857–1861 годах на вооружение английской кавалерии были экспериментально поставлены четыре карабина с затвором: Шарпса, Терри, Грина и Уэстли Ричардса. В 1864 году в Англии была внедрена разработанная американцем Джейкобом Снайдером система переделки дульнозарядной винтовки Энфилда в казнозарядную с откидным затвором на шарнире. Следующим шагом в усовершенствовании казнозарядного оружия стали ружья Пибоди и Мартини-Генри с клиновым затвором и ружье Бердана со скользящим затвором. В 1867 году Англия приняла на вооружение ружье Мартини-Генри с усовершенствованным механизмом запирания, созданное под металлический патрон. Похожие модели – фактически вариации ружья Пибоди – создали в Австрии и Баварии Верндл и Вердер. В 1866 году французы приняли на вооружение ружье Шасспо с продольноскользящим затвором, заряжавшееся бумажными патронами. Кроме того, замена стали на железо увеличила долговечность ствола и уменьшила количество разрывов и осечек из-за его дефектов²⁸.

Одним из недостатков казнозарядных ружей был прорыв пороховых газов через имевшиеся щели. Эту проблему практически ликвидировало усовершенствование патронов. Швейцарец Замуэль Иоганнес Паули изобрел патрон со встроенным детонатором и в 1812 году запатентовал затворный механизм для патронов из бумажной гильзы с металлическим донцем. Наличие капсюля позволяло использовать для обтюрации или герметизации казенной части расширяющуюся гильзу, что предотвращало утечку газа. Однако такое уплотнение требовало точной работы механизма затвора, что было недоступно металлообработке того времени. Металлические патроны со встроенным воспламенителем, снарядом или пулей и расширяющейся гильзой обеспечивали идеальную герметизацию. Как и в игольной системе, металлическим патроном можно было стрелять и без капсюля. Однако в отличие от игольной системы металлическая гильза не имела спирального механизма с зарядом – заряд помещался непосредственно в металлический корпус, что упрощало изготовление. Металлические гильзы были трех типов. В шпилечном патроне, изобретенном в 1836 году французом Лефоше и усовершенствованном в 1847 году англичанином Гринером, штифт, выступающий из гильзы рядом с основанием, находится в непосредственном контакте с детонирующим составом. В патроне кольцевого воспламенения, изобретенном французом Флобером в 1847 году, детонирующий состав запрессован в закраину донца гильзы. В патроне центрального боя, изобретенном Поте (также французом) в 1855 году, капсюль установлен в полости в центре основания, что обеспечивает более надежное воспламенение²⁹.

По сравнению с боеприпасами для игольчатых и ударно-кремневых замков металлический унитарный патрон обеспечивал большую безопасность, сохранность заряда, лучшую защиту от влаги и повышенную точность боя; солдату также не требовалось носить с собой запас пороха и громоздкое оборудование для заряжания. Впрочем, хотя металлические патроны имели много преимуществ перед бумажными – были проще в использовании, долговечнее, состояли из меньшего числа деталей, поставлялись в больших количествах, – высокая стоимость и сложность производства долгое время препятствовали их широкому распространению. В отличие от бумажных патронов металлические можно было изготовить лишь на заводах, а не своими силами, прямо в полках. Кроме того, для изготовления латуни – сплава, лучше всего подходящего для производства гильз, – требуется медь высокого качества. По этой причине внедрение металлических гильз стало возможным лишь после того, как металлургическая промышленность достигла уровня, достаточного для их массового производства, и появилась возможность добывать и транспортировать высококачественную медь из района озера Верхнего. Для Соединенных Штатов, содержавших малочисленную регулярную армию, пригодные для длительного хранения металлические гильзы подходили гораздо лучше, чем бумажные. Наличие унитарных патронов с металлическими гильзами обеспечило успех внедрения, а также сделало возможными многие последующие улучшения казнозарядного стрелкового оружия³⁰.

Оружейные системы под различные гильзы создавали в Швейцарии и Франции, но их практическое приложение осуществилось в США. Первую действующую металлическую гильзу кольцевого воспламенения разработали в 1856 году Хорас Смит и Дэниел Вессон, а десять лет спустя А. Ч. Хоббс из Union Metallic Cartridge Company и Хайрам Бердан создали первый действующий патрон центрального воспламенения, состоящий из капсюля с запальным составом и оболочки из фольги. Первое массовое применение металлические патроны получили в ходе американской Гражданской войны. После ее завершения известия о пользе металлических гильз для военного дела достигли Европы, и вскоре американские оружейные заводы оказались загружены заказами [Hatch 1956: ПО, 142]. Корреспондент лондонской газеты «Дейли телеграф» сетовал:

Выполнение таких крупных заказов Америкой – кажется, мало кто теперь обращается к Англии, наш экспорт оружия и боеприпасов в последнее время упал, а не увеличился – является еще одной иллюстрацией преимуществ, которые дает американцам разностороннее использование техники. Они имеют возможность принимать заказы на такие товары, как огнестрельное оружие, в объемах, с которыми наши производители определенно не могут справиться, и единственное объяснение состоит в том, что английские подрядчики не могут взяться за дело, чтобы завершить его к желаемому сроку, тогда как их заокеанские конкуренты способны на это³¹.

Развитие металлических патронов, в свою очередь, открыло дорогу смертоносному оружию конца XIX века. Различные коробчатые или трубчатые устройства для хранения патронов в винтовке и механизм подачи боевых патронов в патронник сделали возможным создание магазинной винтовки. Ранними версиями магазинной винтовки были ружья Спенсера и Винчестера; к 1890 году большинство европейских армий приняли на вооружение систему многозарядных магазинных ружей. Солдаты могли произвести несколько выстрелов без необходимости каждый раз перезаряжать оружие вручную. Однако из-за повышенной скорострельности магазинных винтовок усугубился один серьезный недостаток, вызванный использованием в металлических патронах черного пороха. При быстрой стрельбе клубы черного порохового дыма закрывали обзор стрелку и, что еще хуже, сразу же выдавали противнику его позицию. В 1884 году француз П. Вьелль разработал порох, который сгорал гораздо полнее. Использование этого пороха позволило делать более длинные и тонкие патроны, уменьшить диаметр ствола и увеличить точность боя и скорость пули. Еще важнее, что он был сравнительно бездымным [Tarassuk, Blair 1979: 231–232; Smith 1973: 78].

Последним усовершенствованием затвора стало изобретение самозарядного, или автоматического, устройства. Первое успешное самозарядное оружие было запатентовано Ричардом Гатлингом в 1862 году. От шести до десяти стволов, установленных вокруг продольной оси, передвигались с помощью ручного привода, обеспечивавшего заряжание, взвод затвора, выстрел, экстракцию и выброс гильзы, что позволяло достичь очень высокого темпа стрельбы. Эпоха ручного механического оружия закончилась в 1881–1883 годах, когда Хайрам Максим разработал первое полностью автоматическое ружье, выбрасывавшее пули до тех пор, пока был нажат спусковой крючок и в магазине оставались патроны. Поскольку самодействующие, или автоматические, механизмы в промышленности назывались машинами (machines), то в США и других англоязычных странах и автоматическое ружье Максима вскоре стало более известно как machine gun. В России же прочно прижилось название «пулемет». К концу 1880-х годов «смертоносный скорпион» войны достиг скорострельности в 600 выстрелов в минуту³².

Много внимания в XIX веке уделялось также револьверам. Если у пистолета патронник постоянно совмещен с каналом ствола, то основой револьвера служит вращающийся блок зарядных камор, известный еще с XVI века, – такая конструкция позволяет владельцу производить последовательные выстрелы из одного и того же оружия, не перезаряжая его. При взведении курка револьвера патронник в барабане совмещается с каналом ствола, и при выстреле соответствующая пуля из барабана попадает в канал ствола. В ранних моделях револьвера с фитильными, колесцовыми или кремневыми замками имелось несколько стволов на круглом креплении, которые вращались и последовательно выстреливали заложенные заряды. Эта тяжелая и громоздкая конструкция была улучшена и упрощена за счет добавления вращающегося магазина с патронниками, которые последовательно выстреливали заряды через единственный ствол. В начале XIX века Элиша Коллиер изобрел механическое устройство для вращения барабана, но кремневый замок плохо подходил для быстрой многозарядной стрельбы [Chinn 1955: 179–180]. Поэтому револьвер не имел успеха ни в военном, ни в коммерческом отношении, хотя принцип действия этого оружия был известен уже не первый век.

Положение коренным образом изменилось после изобретения ударного воспламенения и замены в начале XIX века кремневого замка капсюлем. В 1831 году первый действующий механизм ударного воспламенения для револьвера был изобретен в Соединенных Штатах – стране, которая, не имея крупной постоянной армии, оставалась в стороне от европейской гонки по усовершенствованию пехотного оружия. Изобретателя звали Сэмюэл Кольт, и это имя вскоре узнали как на фронтирах США, так и при королевских дворах Европы.

В 1835 году Кольт получил свои первые патенты на револьвер от правительств Англии и Франции; год спустя американское правительство выдало ему патент на вращающийся барабан, содержащий шесть камор, каждая из которых осуществляет выстрел через один ствол. В том же году Кольт основал в Патерсоне (штат Нью-Джерси) компанию Patent Fire Arms Manufacturing Company для производства своего револьвера. Убедить армию Соединенных Штатов принять револьвер на вооружение ему не удалось – оружие сочли слишком сложным, – и ввиду малого количества заказов он был вынужден закрыть в 1842 году завод в Патерсоне. Следующие пять лет Кольт занимался подводными взрывными устройствами, и, возможно, о его оружии так и забыли бы, не случись Американо-мексиканской войны. Получив правительственный заказ на 1000 револьверов, Кольт возобновил их производство недалеко от Нью-Хейвена. Вскоре он переехал в Хартфорд и в 1854 году начал строительство крупнейшего в мире частного оружейного завода [Norton 1882: 207–209; Edwards 1953].

Револьвер Кольта породил массу подражаний и усовершенствованных конструкций. Наиболее заметными его европейскими конкурентами стали «Лефоше» во Франции и «Роберт Адамс» в Англии. Это оружие, как и менее известные американские модели револьверов того времени, имело ударно-спусковой механизм одинарного (простого) действия, то есть после каждого выстрела стрелок должен пальцем отвести курок назад; при этом он встанет на боевой взвод и барабан повернется на одно деление. Английские оружейники совместили это действие с нажатием на спусковой крючок. Адамс разработал усовершенствованный вариант самовзводного механизма, в котором при одном нажатии на спусковой крючок происходили взвод курка и выстрел. Так называемое двойное действие представляет собой сочетание одинарного действия и самовзвода. Благодаря этому усовершенствованию курок можно либо взвести рукой, либо взвести и спустить нажимом на спуск, что увеличивает скорострельность. Вопрос о том, увеличиваются ли благодаря этому меткость, дальнобойность и проникающая способность пули, оставался спорным. Испытания, проведенные в Английском арсенале в Вулидже, давали противоречивые результаты, но все же говорили в пользу револьвера Адамса. Однако револьвер Кольта был хоть и тяжелее, но надежнее³³. Модель Адамса не могла соперничать с ним также ни по известности, ни по массовости выпуска. В статье в официальном английском военном журнале отмечалось: «Никто так много не сделал для изменения характера войны и стиля нашего оружия, как американский полковник. Именно он первым дал нам револьвер, и именно он с тех пор усовершенствовал этот принцип и применял его к каждому варианту огнестрельного оружия» [Firearms 1859: 51]³⁴.

После Гражданской войны модели револьверов Кольта, где все еще использовались бумажные патроны и отдельные капсюли, технически устарели. Более того, после истечения срока патентной монополии Кольт не смог справиться с растущей конкуренцией. Смерть Кольта в 1862 году и главного инженера компании Илайи Рута в 1865 году лишили ее умелого управления. Хотя компания продолжала активно продвигать револьвер на зарубежных рынках, относительно устаревшая продукция продавалась неважно. По словам европейского агента одного из конкурентов Кольта, револьверы одинарного действия с порохом и пулей не пользовались спросом в Европе [Fries 1972: 171–172, 175,184, 373; Rosa 1976: 129].

Наибольшая угроза исходила от компании Smith and Wesson, основанной в 1857 году. В 1856 году Хорэс Смит (1808–1893) и Дэниел Бэрд Вессон (1825–1906) изготовили первый практичный унитарный металлический патрон и револьвер для него. Хотя во время Гражданской войны револьверы с металлическими патронами не принимали на вооружение, преимущества этого оружия были настолько очевидны, что их покупали тысячи офицеров армии и флота. Кроме того, Смит и Вессон разработали патрон центрального боя, более совершенный по сравнению с патронами шпилечного и кольцевого воспламенения. Согласно современным авторитетам в области стрелкового оружия, револьверы калибра.22 и.32 отличались «гораздо лучшими показателями, чем любой револьвер, изобретенный ранее», и были более автоматизированы, чем любой предыдущий револьвер. В 1860-х годах револьвер смит-вессон с металлическими патронами серьезно подорвал бизнес Кольта, а в 1869 году Smith and Wesson продали револьверов на сумму 180 000 долларов – на треть больше, чем у Кольта. В конце Гражданской войны спрос на револьверы.22 и.32 калибра был настолько велик, что Смит и Вессон получили заказы на два года вперед³⁵.

После Наполеоновских войн до солдат доходили немногие из нововведений, за исключением ударного замка, и во всех странах, кроме Пруссии, к середине века стандартным оружием пехоты все еще оставался гладкоствольный мушкет с дульной зарядкой, стреляющий круглой пулей. Армии только начинали принимать на вооружение нарезные винтовки, а револьвер был еще слишком новым оружием для практического использования в военных целях. До середины XIX века винтовки были дорогими, а процесс их заряжания был длительным, поэтому ими снабжали только избранных стрелков.

Оружие и тактика

Эволюция тактики пехоты XIX века хорошо иллюстрирует взаимосвязь между оружием и армией. Тактика первой половины века предусматривала максимальное использование возможностей гладкоствольного мушкета. Пехота двигалась колоннами и выстраивалась к бою в замкнутый строй, подходящий для залпового огня, или близким к квадрату строем для защиты от штыковой или кавалерийской атаки. Со временем подразделения застрельщиков (солдат передового охранения, действовавших в рассыпном строю) стали вооружать быстро заряжающимися игольчатыми ружьями или дальнобойными винтовками Минье. Однако тактическая роль застрельщиков ограничивалась лишь подготовкой к атаке пехотными колоннами и вступлению в штыковой бой [Beaver 1975: 79–80; Luvaas 1959: 2–4].

Постепенное улучшение огневой мощи стрелкового оружия, связанное с появлением игольчатого ружья, винтовки Минье и казнозарядных устройств, усложнило тактический баланс между стрелковым боем и штыковой атакой, между пехотой, кавалерией и артиллерией и между атакой и обороной. Быстрое развертывание массового производства оружия еще больше усложнило тактические правила и требования к подготовке пехоты [Wintringham 1943:136; McNeil 1982:236]. Взять, например, преимущества и недостатки казнозарядных винтовок. Изначально такие ружья давали преимущество обороне, которая получила возможность активно обстреливать передовую линию наступающих. В 1866 году прусские солдаты, использовавшие казнозарядное оружие, могли делать почти в шесть раз больше выстрелов, чем их противники австрийцы, вооруженные дульнозарядными ружьями. Позицию, защищаемую воинами с современными ружьями, не могли атаковать в лоб ни пехота, ни кавалерия. Но для того, чтобы пользоваться преимуществами нового оружия при наступлении, требовались определенные изменения в тактике. В условиях скорострельного огня обороняющихся, вооруженных казнозарядными ружьями, пришлось отказаться от сомкнутого строя и заменить его подвижными подразделениями в рассредоточенном порядке. Кроме того, поскольку лобовые атаки на пехоту были очень опасны (хотя их все еще практиковали, например, во время Гражданской войны в США), повысилось значение маневров и фланговых атак. Внедрение винтовки было особенно ценно для передового охранения и легкой пехоты, и сторонники казнозарядного оружия, скажем Вильгельм фон Плоеннис и Цезарь Рюстов в Германии, утверждали, что падение боевого духа врага, вызванное скорострельным огнем, сделает новое оружие высокоэффективным в руках хорошо обученных войск. Иными словами, усиление огневой мощи должно было оказать на противника большее воздействие, чем самые смелые штыковые атаки. Передовые застрельщики, чьи функции прежде ограничивались в основном подготовкой атаки, все больше и больше превращались в основные боевые силы, что продемонстрировала Франко-прусская война. Это, в свою очередь, повышало роль командиров низшего звена, индивидуальной инициативы, интеллекта, скорости и ловкости. Поскольку пехота получила возможность противостоять кавалерии и отражать атаку на больших расстояниях с высокой меткостью стрельбы, кавалерийские операции сделались менее масштабными, конники же стали все чаще и эффективнее действовать в пешем строю, используя огнестрельное оружие³⁶. Кроме того, снизилась даже эффективность артиллерийской обороны от стрелков с новыми винтовками, поскольку снайперы могли прицельно стрелять в артиллеристов. Некий британский офицер говорил:

По правде говоря, в пределах дальности действительного огня казнозарядные винтовки несравненно более разрушительны, чем артиллерия. <…> Теперь артиллеристы даже на расстоянии 1000 ярдов подвергаются точному и быстрому огню вражеской пехоты, на который могут ответить только снарядом [The Military Power 1878: 209].

Хотя подобное устройство оружия обещало более быструю и легкую перезарядку, сочетание технических и тактических соображений задержало его военное использование. Командиры не признавали его преимущество в качестве стрельбы. Довольно долго не удавалось добиться плотного закрытия затвора, из-за чего происходила утечка пороховых газов, снижавшая скорость и уменьшавшая потенциальную дальность и меткость. Ранние затворы делали стрельбу неэффективной на расстояниях более 700 ярдов. Черный порох образовывал нагар, затрудняющий извлечение патрона и снижающий скорострельность. Более того, считалось, что казнозарядные ружья слишком сложны для любой армии, рядовой состав которой был неграмотным, и поэтому доверять их можно лишь самым опытным бойцам, из которых формировали отряды застрельщиков. И наконец, командиры опасались излишнего расхода боеприпасов пехотинцами: ведь в ходе боя невозможно заново снарядить стреляные гильзы [Showalter 1975: 83–85, 93–94, 107]³⁷.

Несмотря на то что Соединенные Штаты лидировали в разработке казнозарядных винтовок, в их армии новое оружие подвергалось строгой критике. Начальник артиллерийско-технической службы беспокоился, «не приведет ли возможность такой стрельбы к расточительным использованию и растрате боеприпасов», а Совет по боеприпасам, рассматривавший в 1836 году казнозарядную винтовку Джона Холла, решил, что «оружие сложно по устройству и при неисправностях вызовет у солдат трудности и растерянность»³⁸. Изучение практики европейских армий середины века позволяет предположить, что дороговизна производства нового оружия и сопровождающие его массовое изготовление серьезные трудности, а также опасения, что испытываемые в данный момент модели будут уступать в дальнейшем своим усовершенствованным вариантам и вообще использование недостаточно проверенного в деле оружия может угрожать безопасности страны, – все это тормозило широкое внедрение казнозарядных ружей. В большинстве армий середины века по-прежнему главный упор делали на штыковую атаку. Даже после Крымской войны утверждалось, что стрельба является лишь подготовительным этапом перед решающей массовой атакой и должна быть подчинена этой цели и что главная роль в тактике по-прежнему принадлежит испытанной веками штыковой и кавалерийской атаке. Превосходство боевого духа, подготовки, дисциплины и решимости в рукопашной схватке не подвергалось серьезному сомнению. Хотя преимущество казнозарядного устройства против дульного заряжания становилось все заметнее по мере внедрения первого, тупик в сравнении различных казнозарядных ружей, по иронии судьбы, возродил аргументы в пользу холодного оружия и боевого духа [Howard 1961: 5, 35; Showalter 1975: 103, 109, 123–124, 215–216].

Тактические доктрины, отводившие главное место холодному оружию, уже сосуществовали с более новыми, делающими упор на огневую мощь, и, хотя в войнах середины века было более чем достаточно самоубийственных кавалерийских атак, существование казнозарядных нарезных ружей с эффективной дальностью в 1000 ярдов превратило и Гражданскую войну в США, и Австропрусскую, и Франко-прусскую войны в войны винтовок. В свою очередь, к концу XIX века с развитием использования пулеметов значение винтовки снизилось, подобно тому как с внедрением винтовок снизилась военная роль штыка: пехота теперь не могла захватить позицию, защищаемую пулеметным огнем. Пулемет в сочетании с лопатой и колючей проволокой положил начало эпохе позиционной войны и снова дал пехоте огромное преимущество в обороне. Благодаря этой перемене руководство снова взяли в свои руки командиры полков, что избавило войска от бесконтрольности и беспорядочной стрельбы, характерных для действий рассеянных подразделений. Более того, как выразился Дж. Ф. Фуллер, с появлением бездымного пороха «прежний ужас перед видимым противником уступил место парализующему ощущению наступления на врага невидимого, из-за чего возникало подозрение, что он находится повсюду» [Fuller 1956, 3: 145; Howard 1962: 208–209]. Пулемет «не столько упорядочил искусство убийства, <…> сколько механизировал или индустриализировал его» [Keegan 1976: 229–230].

Рационализация производства оружия

Но даже важнее, чем конструкция оружия, оказались способы, которыми американские производители революционизировали старые системы и обозначили методы, позволившие с тех пор производить огнестрельное оружие намного лучше и дешевле, нежели прежде [The Firearms Manufacture 1881: 148].

Инновации в конструкции и технике изготовления огнестрельного оружия первой половины XIX века сопровождались не менее важными нововведениями в его производстве – изменениями, без которых было бы невозможно его широкое распространение в конце века. Со временем на смену ручным инструментам пришли точные станки, а разрозненное ремесленное производство оказалось вытеснено централизованным фабричным производством. В результате к середине века сложилась «американская производственная система», как назвали ее в британской парламентской комиссии. Отличительными чертами этой системы в целом и индустрии стрелкового оружия в частности явились разделение и специализация труда, унификация методов работы, централизация организации рабочего процесса, иерархическая цепочка управления, механизация рутинных и стандартизированных задач, прецизионные измерения, последовательность выполнения механизированных операций и единообразие или даже взаимозаменяемость деталей³⁹. Вообще-то, некоторые особенности американской системы возникли не в США, и не все функции были разработаны одновременно. Но после Великой промышленной выставки 1851 года в Хрустальном дворце особенности американского огнестрельного оружия показались британским экспертам по оружию настолько своеобразными, что было принято решение создать парламентскую комиссию для посещения американских заводов.

Государство и инновации в оружейной промышленности

На первых порах огнестрельное оружие производили как частные оружейники, так и правительственные предприятия. В Западной Европе оружейные производства концентрировались прежде всего в таких городах, как Сент-Этьен, Льеж и Бирмингем. В частности, льежцы были востребованы по всей Европе, что проявлялось в «постоянном перемещении экспертов и техников в те страны, где в них нуждались» [Gaier-Lhoest 1976: 163]⁴⁰. Однако начиная с XVI и XVII веков конечными пользователями оружия сделались армии, а покупателями, соответственно, правительства. Это снизило мобильность оружейников и усилило вмешательство государства в торговлю оружием. Появились две модели государственного контроля над производством военного оружия: государственные закупки у частных подрядчиков и государственная производственная монополия.

В Англии правительство приобретало огнестрельное оружие по сложной и зачастую ненадежной системе контрактов с частными бирмингемскими оружейниками. Одни мастера изготавливали части ружья, например стволы или ложи, которые проверялись государственными инспекторами, а затем отправляли сделанное другим мастерам для сборки. Такая система оставляла значительную часть контроля над операциями в руках отдельных оружейников, но при этом периодичность государственных заказов создавала нестабильность занятости. Хотя ни оружейники, ни правительство не были полностью удовлетворены этой контрактной системой, она соответствовала неустойчивому характеру спроса на военное оружие и отсутствию в Англии большой постоянной армии. Точно так же в Австрии детали оружия, произведенные частными производителями, отправлялись на правительственный арсенал в Вене для сборки, а в германских государствах частные производители изготавливали оружие по государственным контрактам под контролем государственных инспекторов [Rosenberg 1969: 30–42; Showalter 1975: 92, 239].

Во Франции мы видим пример другой модели государственного контроля над производством военного оружия. Начиная с XVII века производство оружия и боеприпасов стало там королевской монополией. Поскольку разработка и производство оружия становились все сложнее и обходились все дороже, европейские правительства все больше брали на себя контроль над оружейной промышленностью. По данным одного исследования вооруженных сил и общества в Германии, с появлением игольчатого пистолета прусское военное министерство постепенно присваивало частные фабрики и закрывало или консолидировало более мелкие заводы. «Времена индивидуального оружейного производства и мастерских закончились, и прусское правительство активно взялось за оружейное дело» [Showalter 1975: 92; Beaver 1975: 79].

Независимо от того, производилось ли военное оружие в рамках королевской монополии или по контракту с частными производителями, изготовление кремневых ружей и ударных мушкетов было процессом медленным и трудоемким. Но поскольку в эпоху гладкоствольных дульнозарядных мушкетов конструктивных изменений в огнестрельном оружии было немного, производство их также не менялось годами. Соответственно, оружие, десятками лет хранившееся в королевских арсеналах, можно было снова и снова выдавать войскам. И поскольку экипировать армию в полевых условиях можно было складированным оружием, нужда в его быстром производстве возникала редко [Beaver 1975: 79].

Английское правительство в снабжении оружием долгое время зависело от частных подрядчиков, американское же с самого начала – от иностранных источников. Нехватка оружейников в Америке означала, что значительную часть оружия собирали из английских и французских деталей. Понятно, что во время Войны за независимость основным источником оружия была Франция, откуда импортировали около 80 000 мушкетов. Но американская политика закупки боевого оружия отличалась от английской. Чтобы не зависеть от иностранных производителей, новое правительство решило частично последовать французской модели производства оружия на государственных арсеналах и для этого основало оружейные заводы в Спрингфилде и Харпере-Ферри соответственно в 1794 и 1798 годах [Deyrup 1948: 36–37; Fries 1972: 4]⁴¹.

Невзирая на существование двух федеральных заводов-арсеналов, государственная монополия на военное оружие не препятствовала его частному производству. Тесное сотрудничество между государством и частным сектором было важной чертой американской модели оружейной промышленности. Поскольку поначалу производственные возможности новых оружейных заводов были ограниченны, в случае необходимости правительство все же обращалось к частным оружейным производителям для выполнения дополнительных заказов. Однако зависимость от превратностей частной торговли оружием оказалась не лучше, чем зависимость от иностранных поставщиков. В результате для упорядочения и развития частного производства оружия американское правительство вмешивалось в эти процессы. Хотя в последнее время в Соединенных Штатах стало модно связывать государственное вмешательство с экономической стагнацией и подавлением индивидуальной предпринимательской деятельности, многие из крупнейших американских производителей оружия с самого начала зависели от правительства в вопросах контрактов и поддержки [Smith 1977: 189]⁴².

Чтобы воспрепятствовать использованию иностранных компонентов и в то же время поощрить отечественную оружейную промышленность, военное ведомство одобрило заключение контрактов с американскими производителями на закупку комплектного оружия. Кроме того, правительство предоставляло финансовые ссуды, которые стали основным источником капитала для частных подрядчиков, обеспечивали непрерывность поставок и стимулировали строительство производственных предприятий. Строгие требования к материалам и качеству, продиктованные военными, способствовали быстрой разработке новой продукции, процессов и инструментов. Мерритт Роу Смит в своей мастерски написанной работе по истории завода в Харпере-Ферри утверждает:

Это и впрямь было одним из самых долговременных вложений государства в промышленность в довоенный период. Под эгидой Управления боеприпасов сменяющие друг друга администрации поощряли, поддерживали и награждали производителей оружия, массово разрабатывавших и внедрявших оригинальное деревообрабатывающее и металлообрабатывающее оборудование. Эти устройства стали основой современного производства взаимозаменяемых изделий в XIX веке [Smith 1977: 324–325].

Суть поддержки отрасли можно свести к тому, что правительство принимало на себя огромные издержки, связанные с организацией и техническим оснащением массового производства, и таким образом спонсировало промышленную систему производства стрелкового оружия⁴³.

Распространению новых технологий способствовали многие факторы. Целью «американской предприимчивости», как назвал это явление Розуэлл Ли, руководитель Спрингфилдского оружейного завода, являлось превращение совокупности людей и машин в эффективные системы. Военный и гражданский секторы экономики не были разграничены, и эта отраслевая интеграция в сочетании с географической близостью производителей оружия Новой Англии и открытостью общества, в котором они действовали, объясняют быструю передачу информации и освоение новых технологий. Географическая близость к другим производственным центрам благоприятствовала, в частности, практике Спрингфилдского оружейного завода, который с целью распространения новых технологий часто передавал людей, оборудование и методы в Харпере-Ферри и частным производителям оружия. Благодаря тому, что экономист Натан Розенберг назвал «технологической конвергенцией», станкостроение и прецизионные измерения в индустрии огнестрельного оружия объединили производителей и конструкторов и породили стандартизованные конфигурации конструкции станков, которые легко распространялись из одной механизированной отрасли в другую⁴⁴. По мнению Розенберга, «такой межотраслевой поток технологий является одной из наиболее отличительных характеристик передовых индустриальных обществ» [Rosenberg 1979: 46]. Фирмы, специализировавшиеся на производстве средств производства и поставлявшие продукцию в различные отрасли, в значительной степени повлияли на технологические изменения, произошедшие за последние 200 лет; многие достижения в области производительности труда, основанные на инновациях, оказались связаны отнюдь не с теми отраслями, где эти инновации были впервые применены. Многие побочные результаты оружейной промышленности пошли на пользу гражданскому сектору, и сегодня всем хорошо известно, что производители велосипедов, швейных машин и сельскохозяйственного инвентаря многим обязаны именно производителям огнестрельного оружия⁴⁵.

Тем не менее, несмотря на доступность новых технологий, как утверждают Пол Юзелдинг и Мерритт Роу Смит, распространение их даже в Соединенных Штатах происходило весьма медленно. «Технологическое несварение» – неспособность производственной системы быстро усваивать новые технологии (в данном случае станки) – породило временной разрыв между внедрением высокоточного оборудования и формированием цельного производственного комплекса. Если близость к другим производителям и потребителям и взаимозависимость секторов стимулируют инновации, обеспечивая эффективный поток информации, то отсутствие этих условий действует как ограничение. В развитии завода в Харпере-Ферри определяющим условием являлась географическая изоляция:

Едва ли не основным фактором, определяющим отношение завода в Харпере-Ферри к изменениям, было отсутствие контактов с внешним миром. В отличие от производства в Спрингфилде, принадлежавшем к быстрорастущему промышленному региону, Харпере-Ферри уединенно располагался в малонаселенной аграрной глубинке [Smith 1977:329].

Отделение конструкторов от изготовителей и подчинение гражданских производителей военным были бичом для многих оружейных производств. Например, хотя французская модель с королевской монополией на изготовление стрелкового оружия обеспечивала производителям оружия рыночную конъюнктуру, выгодную для продавца, и устраняла конкурентное давление и потребность в изменениях, она при всем этом не контролировала частный сектор. В результате такого подчиненного положения гражданского сектора, по словам Франсуа Крузе, во Франции не хватало возможностей, чтобы использовать и распространять более ранние инновации, что приводило к технологическому застою, чередовавшемуся с рывками прогресса [Crouzet 1974:315]. Помимо всего прочего, индивидуальные ограничения часто дополнялись институциональными ограничениями инноваций. Боязнь возможных потерь, господствовавшая среди производителей и рабочих, и их консервативное, не склонное к риску поведение сдерживали инновации и распространение новых технологий.

Люди и машины

Торговля оружием на протяжении веков была организована по ремесленному принципу, со всей доиндустриальной культурой труда, которую влекла за собой ремесленная система. С самого начала сложность и высокая стоимость огнестрельного оружия делали оружейное дело требующим высокой квалификации ремеслом. Составные части изготавливали разные мастера; при такой организации работ из-за значительной сложности требовались высокие профессиональные навыки и много времени. Скажем, замки нуждались в сложной ковке, опиловке, шлифовке и отделке. Точно так же требовали скрупулезности и сложного в постижении мастерства регулировка и подгонка деталей при сборке готового изделия, например соединение ложи с замком и стволом [Fitch 1882: 6–7; Rosenberg 1972: 93]. Конечная стоимость, с учетом высоких удельных затрат на изготовление сложных изделий с использованием высококвалифицированной ручной работы, была приемлема лишь для отдельных богатых заказчиков огнестрельного оружия. Как и другие искусные ремесла, оружейное дело передавалось от мастера к ученику. Ремесло оружейника было призванием, образом жизни, а не просто способом зарабатывать на хлеб. Оружейник был уважаемым членом общества – в доиндустриальном мире тон общественным отношениям задавали патернализм, покровительство и почтительное отношение⁴⁶.

Рудиментарное разделение труда в ремесленном производстве огнестрельного оружия продержалось долгое время. Однако в Соединенных Штатах при острой нехватке квалифицированных оружейников фабриканты вынуждены были упрощать производственные процедуры. Это достигалось путем значительного дробления трудового процесса и внедрения машин. Правительственная контрактная система облегчала и тот и другой пути. На оружейном заводе в Харпере-Ферри введенное в 1809 году разделение труда при изготовлении мушкета достигло к 1816-му градации на 55 операций, тогда как в 1810 году их насчитывалось только 20: одно лишь изготовление замка насчитывало не две операции, как прежде, а 21. Количество же занятых специалистов подскочило с 34 в 1815 году до 86 в 1820-м и 100 в 1825 году.

Наряду с разделением труда был введен сдельный учет – первым это сделал Спрингфилдский завод. Сдельный учет фактически явился результатом развития старинной надомной системы организации труда в новую форму – фабричную. Новая система бухгалтерского учета фиксировала продукцию каждого оружейника по работам и измеряла производственный выход с точки зрения отдельных операций, выполняемых с каждым компонентом, а не с комплектным изделием [Smith 1977: 81–84]. К 1810 году сдельная практика распространилась с элементов, заказываемых на стороне, на мелкие компоненты, производимые непосредственно на Спрингфилдском заводе. Более того, разделение труда, сдельная оплата и система внутренних контрактов многократно повысили роль в координации производства мастера-оружейника, главного инженера или суперинтенданта. По словам одного из историков Спрингфилдского завода, руководство использовало эти изменения как метод контроля над рабочей силой и использованием материалов [Smith 1977:64–67,272–273; Useld-ing, Cain 1973:71–72].

Разделение труда, как учит Адам Смит, способствует возникновению новаций. Наиболее заметным нововведением стало появление станочного оборудования для производства оружия, как видно из документов того времени и трудов по истории технологического развития⁴⁷. История механизации оружейной промышленности представляет собой сочетание трех взаимосвязанных историй – это изобретение и применение станка для изготовления отдельного компонента или решения отдельной производственной задачи, использование высокоточных станков для изготовления однородных или взаимозаменяемых деталей и последовательная работа специальных станков для облегчения производства в заводских условиях. Механизация производства огнестрельного оружия в первой половине XIX века дает примеры по всем трем направлениям.

Лидерами механизированного производства были Англия, США и в меньшей степени Германия. Самый популярный у историков техники пример новаторства – это оборудование для производства подъемных блоков, изобретенное Марком Брюнелем и Генри Модели (последнего называют «отцом английской станкостроительной промышленности») и пущенное в жизнь стараниями Джереми Бентама. 44 станка, установленные на Портсмутской военно-морской верфи в 1808 году, позволили заменить 100 квалифицированных рабочих десятью неквалифицированными. Другими примерами механизации производства в Англии являются, в частности, «самодействующая» мюль-машина Шарпа и Робертса, запатентованная в 1825 году, и «самодействующие машины» Джеймса Нэсмита, созданные компанией Bridgewater Foundry, основанной в 1836 году [Daumas 1979, 3: 105–106]⁴⁸.

Важным стимулом к механизации производства стало появление прусского игольчатого ружья. Это оружие требовало прецизионного изготовления, точной подгонки и стандартизации, которые могли быть достигнуты только с помощью машин [Showalter 1975: 81–82]. К числу важнейших станков, применявшихся для решения конкретных производственных задач на западной стороне Атлантики, относились, в частности, первая машина для подгонки лож к стволам, внедренная в 1818 году, станки объемной штамповки (1827), первый станок для создания механических нарезов (1832), наборы калибров и приспособлений, которые использовались на Спрингфилдском заводе и в производственной компании Ames (1842), револьверный токарный станок, представленный в 1845 году, и первый универсальный фрезерный станок – в 1852 году. Технология обработки металла, ставшая возможной благодаря револьверному токарному и фрезерному станкам, позволила индустрии огнестрельного оружия оказаться далеко впереди других отраслей производства и обеспечила запас навыков и технических знаний. По словам знатока производства того времени, фрезерные станки были самыми многочисленными и характерными из всех станков в оружейном производстве и применялись для самых разных работ. Во второй половине XIX века они составляли примерно четверть машинного парка типичного завода по производству стрелкового оружия⁴⁹.

Как показывают недавние исследования по истории развития американских технологий, трудосберегающие деревообрабатывающие станки были ресурсоемкими; возможность их широкого использования обеспечивали обильные и дешевые поставки древесины, чего было лишено производство в Англии. Пионером в разработке, производстве и продаже деревообрабатывающего оборудования, в частности для изготовления огнестрельного оружия, была Ames Manufacturing Company из Чикопи (Массачусетс). Изобилие другого ресурса – высококачественной меди из района озера Верхнего, – а также развитие горнодобывающих предприятий и транспортных сетей для доставки меди в расположенные на востоке обрабатывающие центры позволили внедрить механизацию в производство металлических патронов – важнейшего компонента винтовок с казенной частью. Высококачественная медь, добываемая близ озера Верхнего, затем превращалась в полуфабрикат компанией Сое Brass Manufacturing Company из Уолкоттсвилля (Коннектикут) и в виде латунных листов, рулонов и проволоки доставлялась производителям патронов, например Union Metallic Cartridge Company, находившейся в Бриджпорте (Коннектикут)⁵⁰.

Переход от ремесленного к машинному производству орудий изменил концепцию и организацию работы. Механизация повысила не только точность и скорость обработки металла, но и стабильность и интенсивность работы. Рабочий процесс постепенно подчинялся дисциплине и строгому расписанию, обретал специализацию и централизованное управление, контроль над производством неумолимо ускользал из рук умельцев. Как откровенно высказался один из экспертов по организации производства в XIX веке, машины «сделали правительство в значительной степени независимым от навыков и сил рабочих» [Fitch 1882: 7]. В свою очередь, механизация способствовала двум другим новым свойствам производства, впервые появившимся в американской оружейной промышленности: развитию взаимозаменяемости и распространению заводской системы.

Унификация и взаимозаменяемость

Так называемая система промышленной унификации впервые появилась во Франции. В 1765 году генерал Жан-Батист де Грибоваль «замыслил рационализировать вооружение французской армии путем стандартизации оружия, собиравшегося из стандартизованных частей». Тогда же промышленник Оноре Блан попытался добиться единообразия мушкетных деталей, невзирая даже на примитивность доступных ему деревообрабатывающих станков. В письме Джону Джею в 1785 году Томас Джефферсон предлагал внедрить эту систему в Соединенных Штатах:

Здесь сделано усовершенствование конструкции мушкета, о котором Конгрессу может быть интересно узнать и подумать о возможности его приобретения. Состоит оно в том, чтобы изготавливать все части настолько похожими, чтобы ту, что прилажена к одному из мушкетов, можно было использовать с любым другим, имеющимся на складе. [Французское] правительство изучило и одобрило метод и создает для этой цели большую мануфактуру. На данный момент изобретатель [Оноре Блан] по этому плану завершил лишь работу с замком мушкета, но намерен незамедлительно приступить к изготовлению ствола, ложи и других частей таким же образом. Предположив, что это может быть полезно для США, я пошел к рабочему. Он разобрал первые попавшиеся 50 замков и подарил мне части от них, которые, будучи собранными, идеально подошли одна к другой. Преимущества этого при ремонте оружия очевидны⁵¹.

Джефферсон указал на одно из главных достоинств унификации. Полувеком позже в письме в газету «Таймс» подполковник Королевской армии У М. Диксон, сравнивая оружейный завод в Энфилде и работу оружейников Бирмингема, отмечал, что производство взаимозаменяемых деталей на первом из этих предприятий обещало упростить ремонт и обслуживание оружия, поскольку замена поврежденных деталей новыми в полевых условиях будет осуществляться гораздо проще и обходиться намного дешевле.

Речь идет не только об изготовлении винтовки, но и о том, что сделанная таким образом винтовка должна быть настолько похожа на любую другую сделанную на этом предприятии, чтобы все аналогичные части можно было переставлять с одной на другую. Если солдат потеряет штык или шомпол, <…> он сможет получить аналогичные предметы, чтобы заменить утраченные сразу, без какой-либо особой подгонки. По этому принципу изготовлены все части оружия, и легко понять, насколько ценным должен быть такой подход в армии, которая должна быть полностью вооружена однотипными ружьями. Непосредственно в полки будут поставляться готовые детали, и ими можно будет заменять любую сломавшуюся часть замка без необходимости ковки, подпиливания и подгонки по месту у оружейника⁵².

В Соединенных Штатах, хотя они и находились вдали от полей сражений Европы, военная мотивация также имела первостепенное значение. По словам Мерритта Роу Смита, главный стимул к введению единообразия промышленных изделий исходил в Соединенных Штатах от армии, «прежде всего от ее стремления к более единообразному и точно изготовленному оружию, компоненты которого можно было бы заменять в полевых условиях на новые всякий раз, когда в этом возникнет необходимость» [Smith 1977: 325].

Разумеется, для унификации машинного производства требовались определенные факторы, связанные со спросом и наличием ресурсов. По словам Натана Розенберга, Соединенные Штаты обладали быстрорастущим населением, высокой частотой возникновения новых домохозяйств, эгалитарной социальной структурой, неразвитыми ремесленными традициями и изобилием природных ресурсов. Единообразие производства также предполагает готовность общества принять однородный конечный продукт. Такой готовности не было на британском оружейном рынке, где долгое время доминировали вкусовые и ремесленные традиции, сопротивлявшиеся единообразию. Например, длина, изгиб и боковой отвод ложи должны были соответствовать запросам индивидуального английского потребителя [Rosenberg 1972: 44; Rosenberg 1981: 52–59]. Кольт, лично выступая перед парламентским специальным комитетом, заявил, что основной недостаток британского огнестрельного оружия – это отсутствие единообразия. О меньшем разнообразии на американском рынке огнестрельного оружия Кольт сказал: «От него и требуется единообразие в работе»⁵³.

Унификация требовала высокоточных измерений, что являлось еще одной отличительной чертой американской системы производства. По словам Юзелдинга, характерным для нее было использование специального оборудования, «достаточно точного для того, чтобы детали, производимые на этом оборудовании, имели настолько близкие допуски по размерам, что они позволяли сборку с минимальными затратами времени на установку» [Uselding 1977:168]. Использование калибров и рационализированная конструкция приспособлений, впервые разработанная Джоном Холлом на заводе в Харпере-Ферри в 1820-х годах, уменьшили ошибки, возникавшие из-за частых переустановок заготовки в станке. В частности, универсальный фрезерный станок заменил очень дорогие операции ручной опиловки и долбления деталей и позволил добиться высокой степени единообразия. По словам Розенберга, индустрия огнестрельного оружия «сыграла важную роль в разработке целого ряда инструментов и принадлежностей, от которых зависело производство прецизионных металлических деталей» [Rosenberg 1972: 104–105]⁵⁴.

Совокупным результатом использования машин и инструментов на крупных оружейных заводах стало создание системы производства взаимозаменяемых частей – наиболее яркой особенности американской системы. Взаимозаменяемость может быть определена как система «механизмов, состоящих из близких по размерностям и свойствам взаимодействующих компонентов, благодаря чему тот или иной компонент любого механизма будет подходить и работать одинаково хорошо без корректировок в любом из аналогичных механизмов» [Rosenberg 1972: 90]⁵⁵. Она основывалась на использовании приспособлений для фиксации заготовки и направления инструментов, на точности станков и на частых проверках с помощью калибров во время производства [Singer 1954–1978,4:438].

Легенда гласит, что унификацию в американскую индустрию стрелкового оружия ввел Эли Уитни, продемонстрировавший в 1801 году перед военным министром и группой армейских офицеров, что части десяти мушкетов могут быть собраны наугад. Недавние исследования показывают, что, хотя Уитни использовал станки и фабричные методы, детали его мушкетов были просто более тщательно изготовленными, а не идеально взаимозаменяемыми. Соответственно, его государственные контракты были обусловлены предпринимательскими и рекламными способностями, а не техническими достижениями⁵⁶.

Более систематичной и успешной относительно достижения взаимозаменяемости была деятельность другого частного подрядчика – Симеона Норта. В контракте на изготовление 20 000 пистолетов, заключенном с военным ведомством в 1813 году, указывалось, что Норт производит «составные части <…> так точно, что любая деталь или часть одного пистолета может быть приспособлена к любому другому пистолету из 20 000»⁵⁷. У государственных оружейных заводов было больше времени и денег на разработку взаимозаменяемости, чем у частных компаний, поэтому заводы в Спрингфилде и Харпере-Ферри добились в этом направлении наиболее значительных успехов. Например, важным шагом на пути к взаимозаменяемости стало использование контрольно-измерительных приборов, введенное с 1817 по 1823 год на Спрингфилдском оружейном заводе суперинтендантом Розуэллом Ли. Аналогичным образом Джон Холл представил в Харпере-Ферри прецизионные приборы и единые стандарты измерений; при изготовлении его казнозарядного ружья 1819 года использовалось 63 калибра. Включив в производство токарные станки, сверлильные станки и другое оборудование, завод в Харпере-Ферри выпустил первое в Соединенных Штатах оружие, действительно состоявшее из полностью сменяемых деталей [Fries 1972: 41; Smith 1977: 109–110, 219–249]⁵⁸.

В 1853 году Британский специальный парламентский комитет по стрелковому оружию посетил американские правительственные и частные оружейные заводы и рекомендовал Англии создать по образцу американской системы правительственный оружейный завод в Энфилде. В следующем году в Лондоне комитет заслушал показания множества свидетелей, в том числе Кольта – великого сторонника производства сменных деталей. Члены комитета, проверяя взаимозаменяемость, разобрали мушкеты, изготовленные в Спрингфилде, перемешали все части, а затем снова собрали мушкеты из случайных деталей [Rosenberg 1972: 91]. Такие демонстрации явились ярким подтверждением военного значения взаимозаменяемости. Комитет подробно расспросил свидетелей о производстве и взаимозаменяемости станков, на чем американские оружейники делали особый упор. Джозеф Уитворт, производитель инструментов из Манчестера, заявил, что идеальная взаимозаменяемость невозможна и что винтовку, изготовленную на станках, нужно дорабатывать вручную. Гейдж Стикни, бывший суперинтендант лондонского оружейного завода Кольта, заметил, что все детали револьвера доводятся квалифицированными слесарями, и согласился с тем, что невозможно изготовить огнестрельное оружие исключительно механическим способом. Изобретатель Джеймс Нэсмит признал, что Кольт не собирал детали сразу после станка, а «пропускал их через то, что называется отделочным цехом»⁵⁹.

Хотя Кольт и заявлял с гордостью: «Нет ничего, что нельзя было бы произвести с помощью машин», он все же не рискнул заявить, что достиг полной взаимозаменяемости деталей. После выставки в Хрустальном дворце он отметил: «В Хартфорде отдельные детали, независимо друг от друга, свершают свой путь через всю фабрику и прибывают в почти полностью готовом виде в руки отделочников» [Colt 1851–1852: 46]. Три года спустя, выступая перед Парламентским комитетом по стрелковому оружию, Кольт утверждал, что его револьверы «будут работать намного лучше, чем любое оружие, сделанное вручную»: «В моем собственном оружии любая часть почти точно соответствует другой такой же»⁶⁰. Рабочие завода подтачивали и подгоняли детали, изготовленные машинами, пока металл оставался мягким. Для сборки на основных компонентах проштамповывались серийные номера, затем изделие разбирали и детали проходили закалку. Хауншелл и Ховард утверждают, что, хотя Кольт действительно использовал систему крепежных и направляющих станочных приспособлений, систему измерения и последовательность работы специализированных станков, для частных производителей оружия отказ от ручной сборки деталей обошелся бы слишком дорого [Howard 1979: 639]. Экономическая эффективность новой технологии, которую легко увидеть задним числом, не была очевидна для большинства производителей вплоть до середины XIX века. Хотя взаимозаменяемость обещала более высокую степень специализации и сокращение числа, если не исключение, дорогостоящих операций по подгонке, однако, по словам Смита, изначально механизированные процессы обеспечивали лишь незначительную экономию, а чисто экономические соображения не имели ничего общего с первичной разработкой и применением машин. Требование единообразия исходило не из экономических расчетов частных производителей оружия, а из военных расчетов Департамента вооружений и национальных арсеналов, которые он контролировал [Rosenberg 1972: 91, 95; Smith 1977: 283, 324–325].

Как мы увидим в главе третьей, русские оружейники также заявляли, что их детали взаимозаменяемы, – на этом этапе стоит иметь в виду, что концепция взаимозаменяемости была относительной и менялась с течением времени. Смит отмечает, что для армии

концепция единообразия [первоначально] почти что сводилась к достижению такого сходства между готовыми компонентами, которое позволило бы полевым оружейникам ремонтировать поврежденные мушкеты, используя сохранившиеся детали от других ружей с минимальной доработкой и подгонкой [Smith 1977: 325].

По словам Чарльза Фитча, эксперта по американским производителям оружия, в начале XIX века замки собирались «мягкими», маркировались, а затем закаливались. Доработка и подгонка входили в число основных операций по изготовлению взаимозаменяемых деталей, и проверки не были строгими. Следовательно, стыки часто были неровными. К 1880 году понятие взаимозаменяемости означало «вставить деталь, покрутить отверткой и получить примерно соответствующую посадку». Взаимозаменяемость в строгом смысле этого слова была достигнута лишь после внедрения «металлообработки с оборудованием, обеспечивающим для выполнения разумно точное резание независимо от мастерства оператора». Применение точной штамповки со стальными штампами позволило изготавливать детали замков «гораздо точнее, чем так называемые взаимозаменяемые изделия прежних дней» [Fitch 1882: 4–5, 24] (курсив Дж. Б.).

Фабричная система

Небольшим мастерским отдельных оружейников механизация и массовое производство идентичных комплектующих были не по силам. Следует помнить, что американская государственная политика закупок оружия отличалась от британской тем, что в США создавали государственные оружейные заводы и посредством авансовых платежей способствовали организации крупномасштабного заводского производства. Благодаря такой поддержке за счет укрупнения производства достигалась значительная экономия. Используя преимущества крупномасштабного производства, система расположения станков предусматривала непрерывность процесса. Производственные мощности отдельно взятого завода можно было в течение длительного периода времени использовать для выпуска определенного продукта. Это требовало наличия специального оборудования и приспособлений, которые были чрезвычайно дороги, поскольку были предназначены для выполнения конкретной производственной задачи [Granick 1967: 37].

Инновации в организации работы заводов, а также применение последовательной работы машин специального назначения поощрялись системой внутреннего подрядчика. В этой системе производители и государственные оружейные заводы предоставляли субподрядчикам на основе конкурентных торгов производственные помещения, энергию, оборудование, инструменты и сырье для производства той или иной детали или для осуществления той или иной операции за установленную сдельную оплату. Получавший заработную плату мастера подрядчик отвечал за наем, обучение, управление и оплату труда подчиненной ему рабочей силы. Эта система внутренних контрактов, применяемая на заводах Ремингтона, Спрингфилдском, Роббинса и Лоуренса, Эймса и – пожалуй, шире всего – на заводах Кольта, была ориентирована на процесс, а не на продукт – субподрядчики вносили усовершенствования главным образом в производственный процесс, а не в сам конечный продукт [Cesari 1970: 228–229; Buttrick 1952]⁶¹. В результате, согласно правительственному отчету о производствах, рабочие «проявляли более непосредственную и активную заинтересованность в процветании фирмы, чем обычно бывает на крупных производственных предприятиях» [The Firearms Manufacture 1881:148].

Слова о заинтересованности рабочих в процветании фирмы наводят на мысль о том, что производители и инженеры видели перед собой новый идеал культуры промышленного труда. Действительно, государственная и контрактная политика, механизация и создание комплексных производственных предприятий – все это никак не соответствовало культуре доиндустриального труда. Деятельность, ориентированная на выполнение комплексной трудовой задачи, была ритмичной, интегрированной с семейной или сельскохозяйственной жизнью, имела не так уж много ограничений со стороны руководства, предполагала терпимое отношение к традиционным бытовым практикам, таким как выпивка и азартные игры, не имела строгой организации, дисциплины и централизации.

Обладание навыками являлось образом жизни, и ремесленное мастерство было искусством, «тайной», передаваемой через личный пример [Smith 1977:64–67,335]⁶². Предпринимателям, по остроумному замечанию одного из сторонников фабричной системы в Англии, потребовалось «наполеоновское самообладание, чтобы усмирить непокорный нрав рабочих», ввести систематический режим работы, постоянную занятость в трудовом процессе механизированного предприятия, последовательное разделение труда, внутренние подряды, сдельный учет, а также запретить употребление алкоголя на рабочих местах [Ure 1835: 16]. Например, Спрингфилдский оружейный завод к 1820 году был уже не «неорганизованным скоплением ремесленников», а «подчиненным дисциплине коллективом промышленных рабочих».

Если бы рабочей силе, которая в то время привлекалась в основном из сельского населения и привыкла только к сезонной дисциплине, было позволено сохранить свои старые привычки и отношение к работе, то, можно сказать с уверенностью, нововведения, связанные с развитием в Спрингфилде производства взаимозаменяемых деталей, просто не могли бы состояться. <…> «Слом» [менталитета] рабочей силы был абсолютно необходимой предпосылкой для успешных инноваций в технических аспектах производства оружия, которые получили позднее название американской системы [Uselding 1973; Fries 1972: 28–29].

На заводе в Харпере-Ферри «переход от ремесла к машине шел долгим и окольным путем», поскольку и рабочие, и руководящий состав, привыкшие к доиндустриальной культуре ремесла и общества, сопротивлялись систематической трудовой дисциплине, механизации и в конечном итоге технологическим инновациям [Smith 1977: 328]. В частном секторе Кольт механизировал свои заводы в Хартфорде и Лондоне не только ради увеличения производительности, снижения затрат или обеспечения взаимозаменяемости. В 1854 году его патентный поверенный в Лондоне А. В. Ньютон в порыве откровенности указал, что цель Кольта —

не просто сделать все одинаковые части дубликатами, но и изгнать, насколько это возможно, из мастерской напильник и таким образом полностью освободиться от всех группировок, в которых заняты квалифицированные рабочие, тем самым значительно ускоряя работу и сокращая издержки производства⁶³.

Результатом усилий Кольта стал, пожалуй, образец хорошо организованной фабрики. Безусловно, именно так решили посетившие ее члены Парламентского специального комитета по стрелковому оружию. А вот посещение Королевского арсенала в Вулидже в 1847 году не произвело благоприятного впечатления на Нэсмита:

Механические устройства, станки и другие приспособления оказались неподходящими для экономичного производства средств современной войны. <…> Я тщательно обследовал все мастерские; и, хотя машины были интересны как пример старых и примитивных методов производства военных материалов, я обнаружил, что в наши дни быстрого механического прогресса они больше годятся для музея технической древности, нежели для практического использования. Все, безусловно, очень сильно отставало от того, что я видел в заграничных арсеналах [Smiles 1883: 319].

Посетив через шесть лет фабрику Кольта, Нэсмит отзывался совсем иначе:

Увиденное весьма впечатлило меня, и я никогда этого не забуду. От первого впечатления я испытал немалое унижение. Меня, в некотором роде, познакомили с весьма мастерским развитием того, что я считаю верными принципами, но развиты они были настолько искусно и широко, что я почувствовал, насколько далеко мы отстали в воплощении известных нам верных принципов⁶⁴.

Нэсмиту понравились также американские орудия труда, и в своих записках он высказал предположение о взаимосвязи между технологией и культурой:

Меня поразило, что в этих американских инструментах виден здравый путь, ведущий сразу к делу; машинам придается большая простота, почти квакерская суровость формы; отсутствие украшений, скругления углов и полировки, но [их работа дает] неизменно точные и правильные результаты. Вот это и обрадовало меня столь сильно у полковника Кольта: тот дух, которым были пронизаны машины, – они и впрямь обладают очень решительным и своеобразным характером разумной изобретательности⁶⁵.

Тот факт, что Нэсмит был поражен «верными принципами», «здравым путем», «простотой», «квакерской суровостью форм», «отсутствием украшений» и «духом, которым были пронизаны машины», заставляет предположить, что его интересовало нечто гораздо большее, чем просто технические вопросы оружейного дела. Использование станков было неразрывно связано с культурой и организацией труда, а также с жизнеспособностью производственной единицы. Система таких централизованно организованных производственных единиц позволяла массово изготавливать стрелковое оружие со взаимозаменяемыми частями, в последовательности работ максимально использовала прецизионные станки, была новаторской по сути и способствовала распространению новых технологий. Как мы увидим позже, эта система послужила убедительной моделью для модернизации российской индустрии стрелкового оружия. Однако для того, чтобы американская система достигла Европы, было недостаточно конструировать и массово производить современное оружие на заводах, организованных в соответствии с «верными принципами». Эти принципы также нужно было продавать.

Международный маркетинг и передача технологий

Для того чтобы поддерживать существование нации под ружьем и нации оружейников, необходимо финансирование из государственной казны. Это тяжкое бремя и для развитых в промышленном отношении стран, а для малых, бедных или промышленно неразвитых стран нагрузка от гонки вооружений становится неподъемной. В то же время, как утверждается в одном исследовании, посвященном производству оружия в развивающихся странах, «для любой страны неприемлемо положение, при котором какая-либо другая страна перекрывает необходимые поставки оружия, чтобы заставить ее изменить свое поведение»⁶⁶. По этой-то причине большинство развивающихся стран следовали сложившейся в XVII веке французской модели королевской (или правительственной) монополии, в частности в производстве стрелкового оружия [Crouzet 1974: 307–309]⁶⁷.

В военной промышленности имелись примеры передачи и внедрения технологий. Само по себе производство оружия требует передачи трудовых, технических, логистических и управленческих навыков. Кроме того, местные ремонтные и производственные учреждения становятся частью более масштабных местных мощностей и инфраструктуры. Исследования международной передачи технологий выявили множество форм, с помощью которых осуществлялась передача информации или продуктов и процессов, воплощающих эту информацию, как в военном, так и в гражданском секторах. Такие формы варьируют от простого экспорта продукта или оборудования до прямых инвестиций и франшизы торговых марок и производственных ноу-хау. Человеческий фактор в передачу технологий привносят иностранные технические специалисты, привлеченные, чтобы делиться своим опытом, и местные уроженцы, изучавшие современные технологии дома или за границей. Таким образом, и устаревший завод, укомплектованный рабочими-традиционалистами и менеджерами со слабым стимулом к совершенствованию, может начать либо производить товары, которые при других обстоятельствах не стал бы выпускать, либо производить прежние товары более дешево⁶⁸.

Быстрая доместикация мощностей по производству сложных вооружений всегда проходит трудно. В более благополучных развивающихся странах производство вооружений облегчается существованием гражданской промышленности, которую можно быстро адаптировать для оборонного производства. Принести пользу военному сектору могут так называемые технологии двойного назначения [Katz 1984:8–9]. Там, где жесткие рамки «договорной среды» остановили развитие гражданской промышленности, правительства создавали новые производственные организации, например предприятия типа куань-ту шан-пань в Китае, предназначенные для дальнейшего развития военных и гражданских технологий за счет привлечения доступного частного инвестиционного капитала и управленческих талантов при сохранении общего государственного контроля [Brown 1979b: 183]⁶⁹.

Распространение инноваций сталкивается с множеством препятствий, если осуществляется внутри страны, – что уж говорить о международном уровне. В не относящихся к классическому Западу странах с дешевой рабочей силой и небольшим капиталом (например, в Китае) «разрыв в освоении» – срок фактического внедрения и освоения иностранных технологий – часто увеличивается из-за ограниченных возможностей для внедрения капиталоемких западных технологий [Brown 1979b: 197], в частности из-за дороговизны механизации производства. При запуске в производство иностранных продуктов причиной задержек модернизации оказывается приведение нового производства в соответствие с отечественными стандартами. Опровергая разработанную такими разными мыслителями, как Л. Д. Троцкий и А. Гершенкрон, теорию замещения, утверждающую, что отсталые страны способны посредством внедрения передовых технологий устранять внутренние недостатки в накоплении капитала, состоянии предпринимательства и квалификации рабочей силы, автор одного из исследований советской промышленности трезво указывает, что

попытки внедрить в общество, находящееся на довольно ранней стадии индустриализации, те элементы технологии и организации производства, которые представляют наиболее технически продвинутые черты промышленности в других странах, часто неосуществимы. Нельзя целиком и полностью освоить современные промышленные методы по иностранным моделям [Granick 1967: 47]⁷⁰.

Американские компании в своих попытках экспортировать технологии проявляли особую изобретательность и напор. Они не только поддерживали, но и сами создавали внешний спрос, особенно на предприятия, ориентированные на рынки с имеющимся или предполагаемым с высокой вероятностью большим спросом на товары [Wilkins 1970: 29, 37, 66, 75–76]. Едва ли не самые первые примеры такой агрессивной продажи товаров и технологий являет собой именно промышленность стрелкового оружия середины XIX века.

В первые годы своего существования Соединенные Штаты в передаче технологий были получающей стороной. Конструкция обычно заимствовалась у французских мушкетов. Американский эксперт по боеприпасам, обследовавший европейские армии в 1850-х годах, писал, что французские мушкеты «настолько хорошо известны, что нет нужды в их отдельном описании, за исключением недавних изменений и экспериментов»⁷¹. До 1866 года Соединенные Штаты импортировали большое количество оружия, а экспорт был чисто номинальным. Ситуация изменилась практически в мгновение ока.

Перевооружение основных европейских армий нарезными казнозарядными ружьями в 1860-1870-х годах в сочетании с прекращением государственных заказов в Соединенных Штатах после Гражданской войны и переходом к уменьшенному – ниже расчетных возможностей – выпуску продукции американскими заводами заставило последние ухватиться за возможность увеличить экспорт оружия. С 1868 по 1878 год Соединенные Штаты ежегодно экспортировали огнестрельного оружия на сумму в среднем 4,1 млн долларов. Один американский представитель власти того времени гордо утверждал: «За единственным исключением игольчатого, каждое ружье казнозарядной системы, используемое в Европе, имеет американское происхождение как по конструкции, так и на деле, причем значительная часть и сделана в Америке»⁷². Русский обозреватель высказывался более велеречиво:

Как прежде Америка снабжалась ружьями с фабрик европейских государств, так теперь Америка, обратно, является громаднейшей механической силой, способной запрудить, по своей производительности, все европейские рынки оружия и без особого напряжения ответить на огромные заказы государств Европы [Ховен 18776: 13].

Из всех производителей оружия самую активную пропаганду за рубежом американской оружейной промышленности и достижений в области вооружений вел Сэмюэл Кольт. Эта реклама, а также методы его зарубежного маркетинга по заслугам отражены в двух барельефах по бокам статуи Кольта в Мемориальном парке Кольта в Хартфорде (Коннектикут). На одном из них – «Парламентские чтения 1853 года» – Кольт делает для Британского парламентского комитета по стрелковому оружию доклад о достоинствах своих методов производства. На втором – «Царская аудиенция в Санкт-Петербурге, 1854 год» – Кольт, первый американский производитель оружия, продавший оружие и оборудование для его производства российскому правительству, демонстрирует царю и собравшимся сановникам достоинства своих винтовок и револьверов.

Легенды, окружающие личность Кольта, затрудняют четкую оценку его вклада в эволюцию оружия. Это касается как его зарубежных предприятий, так и его деяний внутри страны. Рассказы о жизни Кольта, составленные его современниками, такие как «Армсмир» – биография, написанная вскоре после его смерти по заказу его вдовы, – можно, пожалуй, отнести к тому же жанру, что и церковные жития святых⁷³. Его образ сделался фольклорным, оброс мифами наподобие известного афоризма: «Бог создал людей, но Сэмюэл Кольт сделал их равными». Кольт сам был в значительной степени причастен к появлению легенд, окружающих его имя, поскольку был не только талантливым изобретателем и производителем, но и отличным рассказчиком, пропагандистом и продавцом. Его приверженность механизации производства и достижения в этой области вызывали у людей либо восхищение, либо неприязнь.

К 1850 году Colt Patent Firearms Manufacturing Company сделалась едва ли не крупнейшей в мире частной оружейной компанией. Накануне Гражданской войны суммарный капитал компании оценивался в 1,25 млн долларов, что почти в три раза превышало показатель ближайшего конкурента, Sharps Rifle Company, объем продукции – 600 000 долларов – был почти вдвое больше, чем у Шарпа, в десять раз больше Ремингтона и в 24 раза – Винчестера. За десять лет (1856–1865) Кольт продал более 500 000 револьверов и почти 7 000 000 винтовок [Deyrup 1948: 220–222; Norton 1882:207].

Кольт одним из первых крупных оружейников-янки начал зарабатывать на зарубежных рынках. Начиная с 1849 года он проводил очень много времени в Европе, продвигая свои револьверы. Всеобщее использование револьверов в Америке принесло ему известность, которую он обыгрывал с большой пользой для себя. По словам одного из современников (в данном случае британца), Кольт намеревался к концу тысячелетия преобразовать весь мир:

Имя полковника Кольта теперь запатентовано по всему миру; оно знаменует собой один из грандиознейших планов, направленных на защиту человеческой жизни там, где она наиболее подвержена опасности, когда-либо осенявших головы мыслителей. Если согласиться с принципом, что путем к обеспечению мира является подготовка к войне, то [следует признать, что] полковник Кольт разработал гарантию вечной гармонии, которую обеспечит создание снаряда, имеющего в шесть раз большую разрушительную силу [Colt and His Revolvers 1854: 118].

Хотя эти агрессивные методы продвижения и продаж продукции и технологий кажутся вполне современными и европейцами того времени должны были восприниматься как смелые до дерзости, все же во многих аспектах деятельности Кольта за границей явно просматривается оттенок традиционности.

Во-первых, Кольт использовал для продвижения своего оружия награды и медали, которыми оно было отмечено. В письме Элише Кольту из Вены в 1849 году оружейник подчеркивал необходимость выставлять свои пистолеты везде, где «награждают золотыми медалями. <…> Эти медали мы должны получить, и я должен иметь их при себе в Европе, чтобы было чем подкрепить репутацию моего оружия, когда я начинаю вещать о нем. <…> В Европе таким вещам придают большое значение»⁷⁴. В 1851 году в лондонском Хрустальном дворце открылась первая из многих международных выставок, устроенных по образцу традиционных торговых ярмарок. Хрустальный дворец предоставил Кольту – как позднее другие международные выставки будут предоставлять другим поколениям американских производителей оружия – возможность продемонстрировать свое оружие и технологии его производства⁷⁵. На выставочной площадке собирались толпы желающих увидеть револьверы Кольта, сделанные из взаимозаменяемых деталей. По словам одного из зрителей,

Старый Свет еще не осознал их достоинств, и грандиозная выставка мировой промышленности предоставила возможность для этого. Невозможно забыть впечатление, которое произвело множество револьверов Кольта. Они были главными экспонатами американской части Хрустального дворца. Выставка сопровождалась совершенно неслыханным ростом спроса. <…> Этот револьвер взяли на вооружение офицер, путешественник, эмигрант и даже предусмотрительная экономка, не желающая сдаваться на милость грабителя [Colt and His Revolvers 1854: 120].

Во-вторых, Кольт постоянно посещал мировые столицы и встречался с политическими лидерами. Представившись, он преподносил главе или потенциальному главе государства футляр с персонально изготовленным оружием, украшенным богатой гравировкой. В 1853 году, например, он подарил Лайошу Кошуту пару револьверов в футляре «в знак глубокого уважения и почтения», добавив, что он надеется, что тот когда-нибудь посетит его завод⁷⁶. В наши дни такие подношения выглядят типичными рекламными акциями, но подарки возможным покровителям являются одной из старейших форм деловых отношений. Ну а Кольт «вернулся в Хартфорд с полными карманами заказов из России, Турции и других держав»⁷⁷. На аудиенциях у европейских коронованных особ Кольт удачно играл роль «энергичного простолюдина, поднаторевшего в механике». Несомненно, эти щедрые подарки с лихвой компенсировали манеру поведения, весьма несхожую с этикетом европейского офицерства. Как сам Кольт, возможно не без кокетства, признался принцу Мюрату по поводу аудиенции у Наполеона III: «Я должен в то же время извиниться перед Его Величеством и Вашим Высочеством, если я по своим республиканским привычкам обращался к высочайшим персонам не так, как полагается, поскольку я совершенно незнаком с придворным этикетом»⁷⁸.

Истинные или наигранные, но «республиканские привычки» не мешали ему вести дела с самодержавными монархами. К тому же Кольт очень хорошо понимал важность социального статуса. Он никогда не служил в американской армии, но в 1851 году Томас Харт Сеймур, губернатор родного штата Кольта, назначил его адъютантом-подполковником (lieutenant colonel) в ополчении штата Коннектикут. Приставка «под» (lieutenant) вскоре оказалась благополучно забыта, а вот фиктивное звание полковника он сохранил за собой до самой смерти. На бельгийского инспектора по боеприпасам Тома Анкетиля, настороженно воспринимавшего безудержные восхваления качеств револьвера Кольта, оно оказало требуемое воздействие: «Кольту повезло еще до того, как он сделал свой револьвер: он был полковником американской армии, занимал высокое положение в военных кругах». Несомненно, воинское звание помогало простолюдину добиваться «аудиенций у коронованных правителей Европы» [Rosa 1976: 28; Anquetil 1854: 16–17].

В-третьих (возможно, это важнее всего для данного исследования), Кольт энергично продвигал не только свое оружие, но и свои методы производства. После выставки в Хрустальном дворце он отправил копии описаний своих образцов секретарю Института инженеров-строителей Чарльзу Мэнби. Подарок, видимо, пришелся кстати – на собрании института 25 ноября 1851 года было предложено пригласить Кольта прочитать лекцию «О применении машинного оборудования для производства огнестрельного оружия с поворотным затвором и об особенностях этого оружия». Кольт описал в ней эволюцию своего оружия, рассказал о высоком единообразии деталей, снижении затрат и о том, как благодаря его оборудованию становится возможным использование неквалифицированной рабочей силы [Colt 1851–1852: 46]⁷⁹. Три года спустя Кольт вновь докладывал в Великобритании Парламентскому комитету по стрелковому оружию о значении производства машин и взаимозаменяемости деталей стрелкового оружия. Хотя один бывший сотрудник оспаривал некоторые из положений доклада Кольта (а сам Кольт никогда не утверждал, что взаимозаменяемость идеальна), три года спустя новый завод в Энфилде был оснащен американским оборудованием⁸⁰.

В-четвертых, хотя перспективы продаж в Англии были настолько многообещающими, что Кольт решил назначить лондонского агента, однако английского патента и средств защиты от подделок он не имел. В 1852 году Кольт решил создать в Лондоне с помощью Чарльза Мэнби заграничный филиал своего предприятия. Лондонский оружейный завод, рассчитанный на американские методы и оснащенный оборудованием, доставленным из Хартфорда, стал вообще первым зарубежным филиалом какой бы то ни было американской компании [Wilkins 1970: 30]. Журнал Colburns United Service Magazine, неизменно отзывавшийся с восторгом о деятельности Кольта, описывал этот завод так:

Машины невелики размером, но сделаны из самого лучшего материала и исключительно американского производства, что позволяет нам точно оценить мастерство, которого достигли наши заокеанские братья в работе столь большого значения. <…> Однако мы не можем не указать на некоторые особенности мануфактуры, и среди наиболее заметных – прекрасный порядок, чистота и тишина, преобладающие на предприятии. <…> Общий результат такой точности – недосягаемое совершенство изготовления. Благородство намерений – отличительная черта полковника Кольта, и его сознательные цели достигаются именно путем обеспечения гармонии и регулярности операций [Colt and His Revolvers 1854: 121]⁸¹.

Однако на континенте Кольт выдавал лицензии на изготовление оружия своих моделей другим производителям и, как мы увидим ниже, правительственным заводам.

Помимо всего прочего, Кольт воспользовался для увеличения своих продаж возможностями, открытыми начавшейся Крымской войной. Новая винтовка Энфилда была в дефиците, и парламентский комитет, которому было поручено определить, как лучше всего обеспечить войска стрелковым оружием, пригласил Кольта. «С началом Крымской войны, – довольно откровенно говорится в истории компании, – Сэмюэл Кольт понял, что его рынок – это весь мир» [A Century 1937: 14].

Везде, где существовал потенциальный рынок огнестрельного оружия, – будь то на границе Америки или при дворе одного из европейских монархов – Сэмюэл Кольт неустанно продвигал новое оружие и новые технологии производства. По словам одного исследователя, изучавшего американскую оружейную промышленность, «более, чем любой другой производитель оружия своего времени, [Кольт] осознавал важность стимулирования спроса посредством агрессивного стимулирования сбыта» [Deyrup 1948: 124]. Другие американские изобретатели и производители оружия в попытках рекламировать свои разработки и получить долю на зарубежных рынках оружия следовали по тому же пути. Выставка в Хрустальном дворце и другие последующие международные выставки обеспечили выход на британский и европейский оружейные рынки многим американским оружейникам. Помимо Кольта, награды за представленные в Хрустальном дворце товары, а затем и контракты с британским правительством получили компания Роббинса и Лоуренса, а также Ames Manufacturing Company. Отчеты о последующих выставках полны описаний новых образцов американского оружия⁸². Возможность продавать оружие и технику британскому, а затем и другим европейским правительствам оказалась очень выгодной как для правительственного оружейного завода в Спрингфилде, так и для крупных частных компаний.

Продажи за границу и появление государственных контрактов были, пожалуй, лучшей рекламой для увеличения зарубежных продаж и заключения контрактов с другими государствами: решение одного правительства о внедрении системы вооружений становилось примером для потенциальных клиентов. Из этой формы рекламы извлекла выгоду не только компания Кольта. Согласно одному исследованию американского производства тех лет, «лучшим доказательством высоких достоинств патронов, производимых Union Metallic Cartridge Company, является тот факт, что правительства России, Германии, Франции и Испании создали фабрики для изготовления патронов этой системы, которые были приняты ими в качестве боеприпасов в своих странах» [Norton 1882:306]. По примеру России американские металлические патроны стали принимать на вооружение другие армии. По словам одного русского офицера, Испания использовала «русские» патроны производства Union Metallic Cartridge Company и, как и Россия до нее, заказывала станки и квалифицированных рабочих из Соединенных Штатов [Буняковский 18696: 55–56]⁸³. И конечно же, заказы военного времени обеспечивали огласку, способствующую будущим продажам. Впрочем, гласность не всегда была благоприятна, и американские производители оружия быстро приобрели репутацию наемников. Газета «Лондон телеграф» сообщала:

Американская промышленность в значительной степени извлекает выгоду из воинственных настроений, проявляющихся в последнее время на востоке Европы. Россия и Турция перекупают друг у друга на мировых рынках орудия и средства убийства, и только в Соединенных Штатах они находят способы удовлетворить свои желания в кратчайшие сроки. <…> Со своей стороны, Турция не сильно отстала в сумасшедших расходах, заключив контракт с компанией из штата Род-Айленд на 800 000 винтовок Мартини-Генри, из которых уже отправлено более половины. Из других источников ранее было известно, что Порта получает от той же услужливой страны миллион патронов⁸⁴.

В результате достижения в области усовершенствования огнестрельного оружия и методов его производства распространились по всему миру. «На протяжении следующих 30 лет эти и другие производители Новой Англии поставляли вооружения практически для всех правительств мира. Производство взаимозаменяемых деталей распространилось повсюду»⁸⁵. В конце концов оно дошло и до России, хотя и не без серьезных трудностей. Из-за поражения в большой войне и радикальных реформ внутри страны военные потребности России в середине века резко изменились. Российское правительство дозрело до введения нового оружия и новых методов его создания. В следующей главе будут рассмотрены состояние российского огнестрельного оружия накануне Крымской войны, роль стрелкового оружия в тактической доктрине России и усилия правительства по обеспечению армии винтовками во время Крымской войны, в частности его отношения с Сэмюэлом Кольтом.

3. Стрелковое оружие в дореформенной России
Русский кольт

Изучение истории развития оружейного дела в России показывает, что в сравнении с европейскими русская армия отставала в вооружении и постоянно заимствовала новые образцы оружия из-за границы. <…> Факт заимствования образцов приходится признать, несмотря на талантливость отдельных русских оружейников, оставивших свои прекрасные образцы в различных музеях и коллекциях старинного оружия⁸⁶.

В. Г. Федоров. Эволюция стрелкового оружия [Федоров 1938–1939, 1:5]

Постоянно возрастающая вовлеченность в европейскую политику подталкивала Россию к принятию западной военной технологии. Однако в первой половине XIX века ею не было принято ни одно из тех нововведений в системах вооружений или их производстве, о которых говорилось в предыдущей главе. «Стрелковое оружие, используемое в российской армии, похоже, сделано по образцам, выбранным в других странах», – писал американский эксперт по боеприпасам в 1860 году⁸⁷. Россия отставала от Европы в экономическом и технологическом развитии – естественно, эта отсталость отрицательно сказалась и на российской оружейной промышленности. Однако, как убедительно доказывает Уолтер Пинтнер [Pintner 1984:232–234,241], в XVIII и первой половине XIX века отсталость России в вооружении мало влияла на состояние русской армии. Что еще важнее, имеющееся оружие вполне соответствовало не только другим компонентам военной системы, но и более важным потребностям армии и общества. Эти потребности определялись бюджетными ограничениями, менталитетом солдата-крестьянина, слаборазвитым разделением труда, состоянием производства, использования, обслуживания и ремонта оружия, а также тактикой русской пехоты. Вплоть до середины века, когда военная доктрина подверглась целому ряду сокрушительных ударов как снаружи, так и изнутри, потребности армии не создавали неразрешимых проблем для российских социальных и экономических структур.

Русское стрелковое оружие: системы и солдаты

В первой половине XIX века стандартным оружием пехоты был гладкоствольный мушкет с кремневым затвором, сходный с британской «Смуглой Бесс». В модели 1828 года, широко использовавшейся даже в середине века, применялись круглые пули, дальность боя составляла 300 ярдов, а прицельной стрельбы – не более 200. Следует отметить, что русские офицеры были в курсе европейских разработок огнестрельного оружия и по мере быстрого роста числа новых моделей во второй четверти XIX века проводили обширные армейские испытания новых ружей. В 1843 году российская армия начала переделку кремневых мушкетов в ударные по бельгийским и французским образцам. Испытания винтовок продолжались до 1840-х годов, и в 1843 году для гвардейских стрелковых батальонов приняли на вооружение модель, разработанную в Льеже, а в 1851 году – дульнозарядный штуцер, разработанный капитаном лейб-гвардии 3-го финского стрелкового батальона Г. Г. Эрнротом и известный как штуцер Эрнрота. Удлиненные пули Минье прошли испытание сразу, как только появились в Европе, но они не подходили для гладкоствольных мушкетов и поэтому не нашли широкого применения во время Крымской войны. В соседней Пруссии были приняты на вооружение игольчатые ружья, но к казнозарядным устройствам доверия не было. (Как мы уже видели, опасения русских по поводу казнозарядных устройств разделяли многие европейские армии.) По словам одного артиллерийского офицера, «несмотря на многие остроумные попытки устроить механизм, открывающийся сзади казенной части, прочно и удобно, система эта оказалась слишком сложной, а потому – непрочной и неудобной для военного оружия» [Коростовцев 1854: З]⁸⁸.

Хотя на первый взгляд может показаться, что в России катастрофически не хватало пехотного вооружения, ее выбор систем вооружения имел немалый смысл, учитывая имеющиеся факторы бюджетных ограничений, менталитет солдат-крестьян и производственные возможности. Последний фактор будет более подробно проанализирован в следующей главе; здесь же достаточно сказать, что к началу XVIII века Россия в значительной степени обеспечивала себя огнестрельным оружием и, по словам Пинтнера, «в дореформенную эпоху нехватка мушкетов не составляла серьезной проблемы». Такое положение вполне устраивало власти, поскольку большая часть военного бюджета тратилась на поддержание армии как таковой – зарплату офицерам, еду и одежду для солдат, корм для лошадей – и лишь небольшая и на удивление стабильная часть расходовалась на оружие [Pintner 1984: 233, 237, 242–243]⁸⁹.

Мизерность сумм, выделявшихся на оружие, оказывала сильное давление на то, что редакторы «Военного сборника» называли хаотичной системой закупок, и недостатки в этой области, возможно, были даже более пагубным явлением, нежели отсталость в системах вооружений как таковая. Поскольку закупка оружия осуществлялась из скудных полковых бюджетов, рассчитанных в основном на обеспечение быта армии, полковые закупщики по понятным причинам ставили приобретение оружия на последнее место. Полки старались платить за оружие как можно меньше, а закупщики рассматривали периодические поездки на закопченные правительственные арсеналы и отдаленные заводы стрелкового оружия как наказание. Что еще хуже, полковые закупщики часто не разбирались ни в правилах закупок, ни в свойствах огнестрельного оружия. Поставщики и инспекторы оружия со своей стороны пытались отправить в войска все имеющееся на складе оружие без учета его исправности:

Естественно, что при таком порядке вещей, заводы хлопотали о том только, чтобы сдать полное число ружей по годовому наряду, а о качестве не заботились, будучи вполне убеждены, что арсенальные приемщики, по пословице: рука руку моет, прижимать не станут, а полковые не сумеют [Яковлев 1859: 179].

Неудивительно, что в источниках раз за разом перечислялись одни и те же дефекты мушкетов: винты неправильно вставлены, заклепки размещены неправильно, стволы плохо подогнаны, ложа из гнилого дерева и детали замков не подходят⁹⁰. Неудивительно также, что российское оружие поставлялось в недостаточном количестве или недостаточного качества. По состоянию на 1 января 1853 года в наличии имелось только 532 835 из положенных 1 014 959 пехотных мушкетов [Зайончковский 1952: 25]. Утверждение Пинтнера о том, что в дореформенную эпоху нехватка мушкетов не являлась серьезной проблемой, вероятно, можно счесть справедливым только для мирного времени.

Очевидно, что с учетом ограничений, налагаемых бюджетом и системой закупок, внедрение современных ударных мушкетов или нарезных казнозарядных затворных устройств не увеличило бы доступность оружия в полевых условиях. Еще одно ограничение на современное военное оружие для пехоты накладывалось природой тех, кто должен был им пользоваться, – крестьян-солдат. Обреченный вплоть до военной реформы 1874 года на 25 лет службы крестьянин-солдат XIX века и его семья, оставшаяся в деревне, считали эту повинность едва ли не худшим из возможных бедствий. Исследования жизни и службы крестьян-солдат, проведенные различными учеными, в первую очередь Джоном Бушнеллом [Bushnell 1985, esp. chap. 1], показывают, что обучить их использованию и обслуживанию сложного оружия было очень нелегко.

Многие обозреватели отмечали, что российские солдаты плохо умели пользоваться оружием и ухаживать за ним. Военный историк Федоров утверждал:

…естественно, что подобное отношение войск к своему вооружению могло существовать лишь в период малодействительного гладкоствольного оружия, с постепенным же введением в нашу армию в последние годы царствования Императора Николая I нарезных ружей, с введением штуцеров <…> стала очевидною настоятельная необходимость изменить отношение войск к своему оружию и распространить в них более правильные понятия о его сбережении и уходе – того требовала система нарезного оружия, более дорогого, но зато и более действительного и требовавшего большего попечения и заботы о себе [Федоров 1911: 119].

В своих книгах тот же автор приводил множество примеров некачественного и даже причиняющего вред ухода. Для тренировок по стрельбе солдаты использовали глиняные пули, повреждающие стволы. Винты часто были негодными, при их закручивании отвертками повреждались ложи и стволы. Пристрастие к парадному внешнему виду требовало, чтобы оружие было чистым и блестело, и поэтому солдаты не видели необходимости «пачкать» его жиром и маслом. От постоянной полировки снаружи стволы истончались, частая чистка приводила к растачиванию канала ствола, а от недостатка смазки приходили в негодность замки [Федоров 1904: 123–125]. Что еще хуже, солдат должен был платить за смазку из собственного кармана. Впрочем, эти недостатки отмечались не только в более поздних исторических трудах, но и в официальных документах того времени.

Таким образом, оружие, в устройстве которого не были строго соблюдены все законы <…> и притом приготовленное не так тщательно, как бы того требовать должно, поступало на руки к солдатам, незнакомым с правилами содержания оружия и не имеющим ни средств для смазки его, ни принадлежности, хорошо приспособленной; понятно, что при таких условиях оно портилось весьма часто, и требовало частых поправлений, а следовательно и частой отсылки в мастерскую [Яковлев 1859: 182]⁹¹.

Полковые оружейники справлялись с ремонтом оружия лишь немногим лучше самих солдат. По данным «Военного сборника», до Крымской войны оружейники, приписанные к полковому штату, учились своему ремеслу только в полку. До службы они были механиками, колесниками или плотниками, а не слесарями или мастерами по изготовлению прикладов. Понятно, что им в полку не хватало и надлежащей подготовки, и необходимых инструментов.

Вот эти-то искусные слесаря и плотники, нередко сооружавшие домашними средствами мебель и экипажи, прочную кухонную посуду, эти-то знаменитые маляры и колесники, чинившие оружие теми же долотами, молотками и пилами, которыми работали колеса и ковали лошадей, довели оружие наше до того состояния, в котором мы его видели еще весьма недавно [Яковлев 1859: 183].

Иностранные оружейники – по большей части это были не мастера, а всего лишь немецкие подмастерья, соблазненные перспективой высокой заработной платы в России, – как показывала практика, были ничуть не лучше доморощенных, хотя в народе ходили легенды о якобы почти сверхъестественных умениях иноземцев. Хотя распоряжение от 1855 года предусматривало, что работой в полковых ремонтных мастерских должен руководить штатный мастер-оружейник под общим надзором штабного офицера, ремонт, наряду с изготовлением оружия и его поставкой в армию, все так же оставался серьезной проблемой [Яковлев 1859: 185–186].

Критики новых винтовок и револьверов часто ссылались на трудности в их обслуживании и ремонте. В учебнике по артиллерии 1859 года утверждалось, что сложность ремонта револьвера обесценивает его военные преимущества, и рекомендовалось использовать новое оружие очень экономно. Другие отмечали, что малейшее повреждение сводит на нет самое главное качество винтовки – меткость стрельбы. Даже кавалерийские офицеры якобы не заботились о револьверах должным образом, а сложный ремонт не всегда можно было выполнить в полковых ремонтных мастерских. Исходя из всего этого, Оружейная комиссия Военного министерства в начале 1860-х годов рекомендовала вооружать младших кавалерийских офицеров менее сложными нарезными пистолетами, а не револьверами⁹².

Оружие, тактика и обучение

Тактическая доктрина России была сформирована исходя из состояния людских и материальных ресурсов страны в XVIII и начале XIX века. Людские ресурсы считались важнее материальных, а военное искусство и «сила духа» – важнее умозрительной или научной тактической системы. Основной наступательной тактикой являлась массовая штыковая атака сомкнутым строем под прикрытием артиллерии и ударная атака кавалерии; основными боевыми добродетелями, обеспечивающими штыковую и кавалерийскую атаки, считались доблесть, слепое послушание и стойкость. Господствовало мнение, что ружейный огонь подрывает храбрость солдат. Такова в очень общих чертах тактическая доктрина России вплоть до середины XIX века и даже позже⁹³. Она мало чем отличалась от тактических доктрин других значимых в военном отношении европейских стран, однако хорошо сочеталась с менталитетом не особо надежного солдата-крестьянина, бюджетными ограничениями, остаточным принципом в приложении к закупкам оружия, отсталостью в системах вооружений и невниманием к обслуживанию и ремонту оружия.

Для нашего исследования важнее, что в докрымскую эпоху недооценка эффекта стрелкового огня оставалась характерной для русской военной мысли. Часто цитировался афоризм А. В. Суворова: «Пуля – дура, а штык – молодец». Барон Н. В. Медем и полковник Ф. Ф. Горемыкин, профессор тактики Санкт-Петербургской военной академии, утверждали, что мушкетный огонь неэффективен с расстояний более 150 ярдов, что одного огня из стрелкового оружия для преодоления противника недостаточно и что сокрушить его можно только штыковой атакой. Массированный стрелковый огонь отнюдь не отодвигал «холодную сталь» на вторые роли и требовал еще большего укрепления «силы духа». Генерал Н. Н. Муравьев полагал, что казнозарядные мушкеты, потворствуя предполагаемой склонности солдата стрелять как можно больше,

сделают совершенно противное тому, что надобно (ибо и ныне уже пехота наша без меры и надобности стреляет), что привычку сию надобно бы извести в войсках, а не усиливать оружием, дающим способ к сему; что у нас с сим ружьем войска перестанут драться, а не достанет никогда патронов [Муравьев-Карский 1894: 149].

Этот и подобные аргументы, выдвигавшиеся в Николаевскую эпоху, ни в коем случае не следует считать заблуждениями. Технология огнестрельного оружия в первой половине XIX века находилась в зачаточном состоянии. Стрелковое оружие было крайне ненадежным, особенно в боевых условиях. Дальность стрельбы русских гладкоствольных мушкетов не превышала 300 ярдов. По словам Федорова,

при тех невысоких баллистических качествах, которыми отличалось наше гладкоствольное оружие во время Крымской кампании, при его незначительной меткости, дальности и скорости стрельбы вполне естественно, что войска наши, воспитанные еще на заветах Суворова, не обращали серьезного внимания на стрельбу с дальних дистанций и смотрели на свое оружие как на «машину для приемов», придавая притом штыку первостепенное значение [Федоров 1904: 123].

Однако такие аргументы сохранялись даже в эпоху реформ, в обстановке быстрого совершенствования технологий огнестрельного оружия.

Определенные особенности подготовки русской пехоты были прямым результатом доступности человеческих и материальных ресурсов и применяемых тактических принципов. Согласно Федорову,

в то время, как на Западе <…> главное внимание было обращено <…> на одиночное образование солдата, <…> у нас войска преимущественно обучались действию в массах. <…> Вместе со введением в войска нарезного оружия в европейских армиях было обращено громадное внимание на одиночное образование солдата, на развитие его ловкости, подвижности, на действия в рассыпном строю и на применение к местности, между тем как в русской армии, воспитанной на заветах Суворова, предпочитавшей силу удара в штыки меткой стрельбе с дальних дистанций, не придавалось еще столько значения одиночному обучению солдата и возможно скорейшему введению нарезного оружия [Федоров 1904: 9].

При Николае I строевая подготовка пехоты состояла в основном из демонстрации ружейных приемов и парадов – Джон Шелдон Кёртисс назвал эту обстановку «русской парадоманией». Полевой подготовки практически не существовало, и солдатам приходилось практиковаться в стрельбе из ружей во время отдыха [Curtiss 1965: 120–121].

Слабо развитое разделение труда в российском обществе в целом еще сильнее ограничивало время, отводимое на полевую и техническую подготовку. Армии приходилось выполнять много неквалифицированного труда, который в обществах с большим разделением труда мог быть передан гражданскому сектору. Полковая экономика, столь тщательно изученная Джоном Бушнеллом, отражала общество, из которого произошла. Согласно «Военному сборнику», каждый полк уделял непомерно много времени «экономическим» обязанностям – сельскому хозяйству, заготовке древесины и сена, строительству, – так что времени для овладения военно-техническими навыками солдатам не хватало [Bushnell 1985: 11–23; Яковлев 1859: 172–173].

Одна из причин, по которым в российской тактической доктрине пуля была «дурой», заключалась в том, что ее наличие побуждало солдат расходовать боеприпасы. По мере повышения скорости стрельбы во второй половине XIX века эта проблема становилась все серьезнее. Боязнь пустой траты солдатами дорогостоящих боеприпасов сказывалась в докрымскую эпоху на всей организации подготовки и снабжения армии, а руководящими принципами стали экономия и строгая отчетность в снабжении. Это еще сильнее сузило и без того ограниченные тактические преимущества, которые давала стрельба. В Николаевскую эпоху пороха и свинца, выделяемых на человека для зарядов, хватало лишь на десять патронов с пулей и 60 холостых патронов. Артиллерийские подразделения, которые выдавали порох и свинец, несли ответственность перед казной за превышение сумм. По словам одного американского официального лица,

от каждого солдата, которому выдают сорок патронов, требуют строгой отчетности, он несет за них личную ответственность и, если только не происходит настоящего столкновения с врагом, должен каждый вечер сдавать пустые гильзы оружейнику, который возвращает их ему утром перезаряженными, что непременно проверяет офицер [Norton 1882: 301]⁹⁴.

Стрелковая практика оставляла желать лучшего. Для учебных занятий вместо свинцовых пуль использовались глиняные, царапавшие стволы мушкетов. На тренировках и стрельбах пули применялись по несколько раз. (После Крымской войны выделять патроны для стрельбы стали более щедро: вместо трех патронов каждый солдат получал 50 для гладкоствольных ружей и 225 – для винтовок.) «Главная масса пехоты почти вовсе не умела стрелять, иначе как залпами холостыми патронами при какой-либо церемонии. В год на стрелка отпускалось 10 боевых патронов, да и те не расходовались на прицельные стрельбы» [Федоров 1938–1939,1: 5–6]⁹⁵. Неудивительно, что обучение русских солдат шло очень тяжело и что они особенно медленно обучались обращению с огнестрельным оружием; даже в первоклассных частях, скажем гвардейских и гренадерских, меткость ружейной и артиллерийской стрельбы была совершенно неудовлетворительной.