Kitabı oxu: «Скрытая жизнь братьев и сестер. Угрозы и травмы»

Name: Скрытая жизнь братьев и сестер. Угрозы и травмы
Author: Джулиет Митчелл
ISBN: 978-5-89353-603-4

Джулиет Митчелл

Şrift:

Juliet Mitchell

SIBLINGS

Sex and Violence

Polity

Издание осуществено при содействии Общества психоаналитической психотерапии (ОПП)

Перевод с английского

Натэла Ханелия, Виктор Белопольский

This edition is published by arrangement with Polity Press Ltd., Cambridge

Предисловие

Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. Они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг друга в духе братства.
Всеобщая декларации прав человека ООН (от 1948 года), статья 1

Недавний анализ показал, что ценности мужского братства не распространяются на женщин, в частности, им не отведено места в идеале братства, который характеризует общественный договор, существующий в современных западных обществах. Братство считается одним из патриархальных явлений. Моя собственная точка зрения заключается в том, что, хотя такое положение дел и является одним из проявлений мужского доминирования, существует еще один важный аспект – присвоение «братства» патриархатом иллюстрирует то, что все оказывается подчинено вертикальному вектору понимания, тогда как горизонтальная плоскость полностью игнорируется. Я пришла к мысли, что такая «вертикализация» может быть основным способом, посредством которого идеологии братства (включая сексизм) получают возможность действовать незаметно.

Впервые я осознала важность темы сиблингов в ходе своей работы по исследованию истерии, которая потом была издана под названием «Безумцы и медузы: Возвращение истерии и влияние сиблинговых отношений на жизнь человека» (Mitchell, 2000a). С тех пор я отмечаю, что тема братьев и сестер вызывает бесконечное число вопросов и является материалом для дальнейшего анализа. Я, конечно, осведомлена о том, что значит быть одним-единственным ребенком. Хотя ситуация может измениться, я уверена, что до сих пор в мировой истории превалировала ситуация, когда каждый имел или же ожидал, что у него будет сестра или брат, и это важно в психическом и социальном плане. В некотором смысле сверстники заменяют братьев и сестер. Все всегда, конечно же, знали о том, что братья и сестры играют важную роль, но установление связи между сиблингами и фактическими или потенциальными патологиями, глубинными основаниями нашей любви и жизни, ненависти и смерти открывает богатую почву для исследований.

Настоящая книга является чем-то вроде второй точки моего маршрута (книга «Безумцы и медузы» была в этом смысле первой), к которой меня как психоаналитика привел мой клинический материал. Из этой точки расходится большое количество тропок, и все они ведут в различные места, каждое из которых относится к какой-либо дисциплине, изучающей человеческое общество посредством наблюдения, «тестирования», создания художественных произведений или любым другим способом. То, что я прибегаю к различным источникам, от случаев из жизни до нейропсихиатрии, а также к политическим и гендерным исследованиям, романам, фильмам, антропологическим данным и др., не является следствием моей приверженности как ученого к междисциплинарности, а просто отражает тот факт, что, по моему мнению, нам нужно использовать все возможные средства, чтобы увидеть полную картину и понять исследуемый объект. Размышления и суждения, представленные в этой книге, возникли, в частности, в ходе живого обмена клиническим опытом, поэтому они открыты для обсуждения, их можно подтвердить, дополнить или опровергнуть – любая реакция привнесет что-то в эту область, которая требует от нас, чтобы мы посмотрели на нее по-иному. Хочется надеяться, что эта данная книга станет частью этого диалога.

В диалоге, который состоялся в 1920-х годах и действительно приобрел известность, поскольку перерос в жаркую дискуссию, антрополог Бронислав Малиновский утверждал, что разрешения и запреты могут быть более значимыми для отношений между сестрами и братьями, чем для отношений между родителями и детьми. Эрнест Джонс, ведущий психоаналитик, был категорически с этим не согласен. Джонс придерживается мнения о фундаментальном значении тотемов и табу для человеческой культуры в целом применительно к инцесту в отношениях между ребенком и матерью и желания убить в отношениях между ребенком и отцом (так называемый эдипов комплекс). Спор не был разрешен, но общая тенденция во всех социальных науках заключалась в том, чтобы отдавать предпочтение вертикальным отношениям ребенка с родителем; а с 1920-х годов прежде всего отношениям ребенка с его матерью. Насколько этот акцент может быть этноцентричным, в какой степени такой анализ может служить идеологической установке, игнорирующей то, что всем известно, а именно важность сиблингов? Недавно в маленькой деревне на юге Франции, которую я хорошо знаю, моя подруга, обсуждавшая со мной своих маленьких дочерей, сказала следующее: «Конечно, в долгосрочной перспективе они гораздо важнее друг для друга, чем я для них, в конце концов, они будут знать друг друга всю свою жизнь».

Игнорирование сиблингов, как это ни парадоксально, отчасти связано с тем повышенным вниманием, которое мы уделяем детству как формирующему этапу человеческого опыта, забывая при этом об этапе взрослости. Эта тенденция, как я полагаю, берет свое начало в западном мире в XVII веке (Aries, 1962); после этого она набирает обороты, достигая пика сначала в XIX, а затем в XX веке. Однако те, кто изучает детей, конечно же, являются взрослыми, и это находит свое отражение в том, что вертикальные отношения родитель – ребенок переносятся на процесс исследования. Это в высшей степени справедливо в отношении психоанализа, который в качестве основного метода прибегает к исследованию «переноса» чувств ребенка к родителям на личность взрослого психотерапевта. Акцент Малиновского на сиблингах стал пониматься как утверждение о важности роли брата матери. Иными словами, исходная проблема стала рассматриваться в «вертикальной плоскости», а вопросы, лежащие в горизонтальной плоскости, остались вне поля зрения.

Рис. 1. Лукас Кранах Старший. «Саксонские принцессы Сибилла, Эмилия и Сидония» (1535). Музей истории искусств, Вена

По словам Малиновского, восемьдесят лет назад детско-родительские отношения жителей островов Тробриан можно было охарактеризовать как любовные, не содержащие даже намека на сексуализацию как с точки зрения влечения со стороны ребенка, так и совращения со стороны родителей. Запретной территорией для них были отношения между братом и сестрой:

Прежде всего, дети полностью предоставлены сами себе в своих любовных делах. Не только нет вмешательства со стороны родителей, но редко, если вообще когда-то случается, что мужчина или женщина проявляют извращенный сексуальный интерес к детям… человек, который играет с ребенком в игру сексуального характера, будет выглядеть нелепым и отвратительным… С раннего возраста… единоутробные братья и сестры должны быть отделены друг от друга, в соответствии со строгим табу, которое запрещает интимные отношения между ними (Malinowski, 1927, р. 57)¹.

Жесткие запреты на любовь между сиблингами усваиваются детьми уже в очень раннем возрасте и, по-видимому, формируют те психические состояния, которые так хорошо описаны в психоанализе в отношении родителей – следствием запрета становится вытеснение, из-за чего возникающие желания оказываются исключительно бессознательными. В то же время аффективные связи с родителями и табуированные отношения между братьями и сестрами социально поддерживаются таким образованием, которое Малиновский называет «детской республикой». Дети образуют социальные группы (брат и сестра не могут находиться в одной группе), в рамках которых дети познают новое, исследуют сексуальную сферу, получают опыт социальной организации, контролируют жестокость посредством игр. Все это происходит без участия взрослых.

Чтение работы Малиновского наводит на некоторые мысли. Приведенный в ней материал подтверждает предположение, которое будет обсуждаться в главе 5, что сексуальность следует отделять от репродуктивности. Кроме того, возникает вопрос, почему мы делаем такой акцент на биологических родителях. Джонс утверждал, что, признавая социального, а не биологического отца, тробрианцы жили в состоянии отрицания. Малиновский ответил, что открытая сексуальная игра детей не приводила к размножению, поэтому для тробрианцев естественно не связывать сексуальность и размножение, если только это не задавалось определенным семейным статусом, вследствие чего большее значение придается социальному, а не биологическому отцовству. Это наводит на мысль о том, что мы принимаем важность биологического отцовства как должное. Мне кажется, что взгляд с позиции социального родства дает возможность по-другому посмотреть на биологическое родительство.

Нам не следует увязать в дебатах о социальном и биологическом отцовстве – обе эти формы возникают в определенных социально-исторических условиях. Я предполагаю, что широко поддерживаемое утверждение об исключительной важности «естественного» отцовства на самом деле является характерной чертой западного общества, которое организовано вокруг идей «свободы, равенства и братства», то есть так называемого «людского братства». Фрейд определенно считал, что интеллектуальный скачок, необходимый для принятия роли биологического отца без материальных доказательств реализации родительской функции, как в случае материнства, представляет собой единственное величайшее достижение человеческого прогресса. Однако не только тробрианцам не было нужды в таком скачке. Нам нужно посмотреть на проблему по-другому: когда и почему биологический родитель стал настолько важным для нас? История знает разные примеры: до Второй мировой войны роль биологической матери не считалась важной как среди представителей бедного рабочего класса, так и среди высшего сословия. Одно из первых разногласий между нынешней королевой Англии и ее невесткой Дианой возникло из-за того, что королева выразила свой протест относительно желания Дианы, чтобы Уильям, ее маленький сын, сопровождал свою мать во время ее поездки в Австралию.

Один важный момент для так называемого скачка к утверждению абстрактной идеи, что биологический отец является единственно возможным отцом, относится к дебатам, имевшим место в конце XVII века (глава 9). Не то чтобы биологический родитель являлся принципиальным пунктом противоречия между сторонниками патриархата и теоретиками общественного договора, скорее имел место интерес к рассмотрению позиции родителя в рамках спорных концепций семьи. Для сторонников патриархата, прежде всего для сэра Роберта Филмера, отец был единственным родителем в семье и, следовательно, в обществе – одно было микрокосмом второго. (До XVIII века мать считалась всего лишь средством вынашивания семени отца – см.: Hufton, 1995.) Мое первоначальное знакомство с работами теоретиков общественного договора позволяет предположить, что для разделения частного и общественного принципиальное значение имело помещение понятия биологического родителя в центр категории «частного». Вместо того чтобы считать природу основой общества (точка зрения сторонников патриархата), «природно-биологическое» приравнивается к частной сфере, находящейся внутри, но отдельно от государства. «Природа» – одно из таких ключевых слов, которое знаменует изменение понятия: природные связи являются базовыми, но в то же время они могут быть незаконными, если принадлежность к этой природе не была социализирована. Когда шекспировский Глостер сравнивает своего «законного Эдгара» со своим незаконнорожденным «природным» сыном Эдмундом и говорит: «Я вынужден признать себя его отцом»², – он как будто указывает на новое значение, которое придается биологии в рамках закона.

Не только Фрейд, но и Энгельс, и практически все с начала Нового времени утверждали, что первостепенное значение биологического отцовства объясняется необходимостью знать, что жена является матерью ребенка. Превосходство биологического родства может быть решающим идеологическим постулатом общественного договора – он берет свое начало от «естественного состояния», когда женщины были вне политического устройства. В рамках теории общественного договора биологическое отцовство и материнство – это проявление природы в обществе как неприкасаемого, фундаментального, неизменного анклава. Таким образом, непризнание его важности, утверждает Джонс, будет означать опору на иллюзорное отрицание. Джонс прав с точки зрения Запада, но не с точки зрения общества, в котором внимание уделяется биологической близости сестер и братьев и социальному смыслу отцовства, как если бы социальное отцовство и биологическое сиблинговое родство, с одной стороны, а социальное сиблинговое родство и биологическое отцовство, с другой, образовывали такие согласованные пары. Если родительство воспринимается как биологический конструкт в обществах, в значительной степени основанных на теории общественного договора, биологические отношения братьев и сестер не выступают структурным элементом в социальной организации, а первостепенная важность отдается социальному братству. Из-за такой недооценки значимости биологического сиблингового родства мы упустили из виду широту распространения и важное значение насилия, совершаемого в отношениях между братьями и сестрами (Cawson et al., 2000; см. также главу 3), которое было бы не только совершенно ужасным, но и совершенно очевидным для тробрианцев.

Тем не менее мы, возможно ненамеренно, создали латеральные (горизонтальные) группы сверстников, признавших табу, которое налагается на отношения биологически родных братьев и сестер. Мы учреждаем школы, в которых дети делятся по возрастам, поэтому братья и сестры редко оказываются в одном классе и, следовательно, в одной группе сверстников. Школы, таким образом, функционируют наподобие того, что Малиновский назвал «республикой тробрианских детей». Однако существует все то же основное различие: мы сохраняем наши вертикальные структуры с помощью учителей, занимающих место родителей.

Итак, по-видимому, наша концентрация на ребенке, берущая начало в XVII веке, является именно такой структурой: взрослый человек смотрит на ребенка сверху вниз, а соответствующий аналитический подход рассматривает ребенка в контексте взрослых, от которых он зависит или вынужден быть зависимым. Это, по крайней мере, отчасти объясняет тот факт, почему сиблингам, даже просто как детям не уделялось достаточного внимания – они неявно присутствуют в общей картине, но выходят на свет только вместе со взрослыми. Считается, что в западных обществах сиблинговый инцест происходит из-за недостаточной родительской заботы и контроля. Это так, хотя возвеличивание социальных, политических и экономических аспектов идеала братства предполагало уменьшение значения кровных родственных связей между сиблингами. Убийство братом своей сестры за измену в мусульманской семье или изнасилование братом младшего сиблинга в обедневшей семье матери-одиночки рассматриваются как сходные случаи. На самом деле они похожи только в том, что происходят вне рамок западного общественного договора. По существу, они, однако, разные. Первый пример относится к социальному порядку, основанному на кровных отношениях, тогда как второй возникает из-за того, что западная система не отводит кровным отношениям соответствующего места и не понимает их значимости. Таким образом, рост насилия и жестокости в детстве происходит не только вследствие ослабления родительских или других вертикальных полномочий по уходу и контролю, а также и из-за того, что биологическому сиблинговому родству не отведено соответствующего места в социальном устройстве государства, основанного на абстрактных идеалах социального братства. Это, конечно, не оправдывает убийство сестры, совершившей измену: я просто привожу пример из другой социальной системы, чтобы проиллюстрировать, что западное изумление другими практиками демонстрирует не просто нашу «инаковость», а скорее внутренний отказ от социализации кровного сиблингового родства под западным знаменем «свободы, равенства и братства». Опора на социально дарованную власть природных родителей в частной сфере (и их заместителей в социальной сфере, как если бы эти заместители были также природными) обеспечивает господство социального братства как идеала, в то время как бесчинства природного братства могут оставаться незамеченными (или осуждаются как результат отсутствия вертикальной власти), потому что ему не отводится должного социального места.

Аналогичным образом из-за нашей зацикленности на вертикальных отношениях мы считаем, что именно родители и их заместители должны ограничивать насилие над детьми. Мы также утверждаем, что насилие в первую очередь направлено против авторитетной фигуры, обладающей властью, – матери, отца или учителя. И все же, конечно, и в школах, и в детских республиках на островах Южного моря мальчики дерутся друг с другом, а девочки от них не отстают. Я полагаю, что мы упустили из виду угрозу, исходящую от нового ребенка, который занимает наше место, или от старшего сиблинга, который был на этом месте до нашего рождения. Это приводит к идентификации с серьезным травматическим чувством несуществования, которое будет «разрешено» в борьбе за власть: психическое уничтожение создает условия для желания уничтожить того, кто несет за это ответственность. Здесь разыгрывается противостояние: сильный-слабый; большой-маленький; мальчик-девочка; бледнее-тем-нее. Во взрослых войнах мы побеждаем, убиваем и насилуем наших сверстников. Однако, по иронии судьбы, именно в обществах, основанных на общественном договоре братства, эта деятельность не контролируется в горизонтальной плоскости. Наш воображаемый социальный индивид принимает во внимание только вертикальную власть. Наш образ островной южноморской республики детей запечатлен в романе «Повелитель мух» – беспредел и убийства среди мальчиков.

За идеалом братства, который существует в рамках общественного договора при отсутствии горизонтального контроля, стоит тиранический брат. Горизонтальный взгляд меняет пространство анализа. Никто в здравом уме не мог бы поверить, что построению великой империи будет хотя бы в малейшей степени способствовать уничтожение разрозненного народа, называемого «евреями», но почему же так много людей посчитали это возможным? Почему хулиган на игровой площадке получает поддержку, когда нападает на безвинную жертву? Жертва не олицетворяет собой скрытую уязвимость тирана, как это обычно понимают, а скорее являет собой травмирующее искоренение самого его существа, которое может быть восстановлено только за счет маниакальной грандиозности – место есть только для меня. Приверженцы тирана/ хулигана тоже оказываются «ненаполненными собой», разделяя с пустым, но грандиозным тираном/хулиганом ощущение искоренения себя – в них индуцируется травма. В маниакальном возбуждении тиранической риторики исчезает индивидуальность личности и суждения, пока все не станут единым целым. «Изначальное событие», когда реальный или воображаемый сиблинг занимает мое место, когда другой оказывается на моем месте, воспроизводится бесконечное количество раз, если оно не разрешено. Жертвы, которые подвергаются издевательствам, воспринимаются как те, кто старается занять место тирана/хулигана. Другие поддерживают это безумное видение, потому что в них тоже может отзываться эта «универсальная» травма смещения/замены.

Отчаянная грандиозность, присущая Я тирана, и видения империи содержат в себе как сексуальность, так и жестокость, которые маскируют любовь к себе и необходимость сохранять ее в момент грозящей опасности. Однако, как выяснили дети, только правильная социальная организация сиблингов и сверстников может противостоять непрекращающемуся отыгрыванию тираном/хулиганом неразрешенной травмы, связанной с повторяющимся проживанием момента своего уничтожения. Такая организация предполагает сестринство и братство, где есть место для равенства, достоинства и права. Взгляд на сиблингов означает новый взгляд на секс и жестокость. Если мы поместим в поле нашего зрения сиблингов, то та картина, которую мы привыкли видеть, существенно изменится.

Глава 1
Сиблинги и психоанализ: обзор

В наше время странно говорить об особом значении сиблингов. Во всем мире темпы прироста населения снижаются; на Западе эти показатели в основном ниже уровня замещения поколений¹. Китай, в котором проживает более одной пятой мирового населения, предпринимает усилия для активного внедрения семейной политики «один ребенок»³, добившись значительных успехов в городских центрах. Много ли братьев и сестер будет в будущем (и будут ли они вообще)?

Тем не менее в этой книге утверждается, что сиблинги необходимы для любой социальной структуры и важны в психическом смысле для всех социальных отношений, включая отношения родителей и детей. Интернализированные социальные отношения формируют психическую структуру личности. В частности, высказывается мнение, что сиблинги были практически исключены из поля внимания. Наше понимание психических и социальных отношений основывалось на вертикальном взаимодействии: восходящих и нисходящих линиях между предками, родителями и детьми. На протяжении большей части ХХ века модель строилась вокруг отношений между младенцем и матерью; до этого в фокусе были отношения ребенка и отца. Теперь мы приходим к пониманию того, что обеспокоенность сексуальными и насильственными действиями со стороны родителей (особенно со стороны отчимов) заслоняет те бесчинства, которые происходят в отношениях между сиблингами (Cawson et al., 2000). Почему мы не учли, что для описания любви и сексуальности, ненависти и войны, разворачивающихся в латеральных отношениях, нам нужна соответствующая теоретическая парадигма, с помощью которой мы могли бы анализировать, рассматривать эти отношения и искать пути влияния на них? У меня нет четкого ответа на этот вопрос, но я уверена, что нам необходима смена парадигмы, чтобы перейти от ситуации вертикального доминирования к взаимодействию горизонтальной и вертикальной плоскостей в социальном и психологическом контекстах. Почему только один набор отношений должен определять образ нашего мышления, почему только он должен преобладать повсеместно и во все времена? Даже если в мире будет меньше полнородных братьев и сестер, все равно будут существовать латеральные отношения, то есть те отношения, которые имеют место на горизонтальной оси, начиная с братьев и сестер и заканчивая сверстниками и свойственниками. В полигинных обществах, в социальных условиях с высокими показателями материнской смертности, разводов и повторных браков, а также в контексте полиаморных отношений можно говорить лишь об увеличении удельного веса неполнородных братьев и сестер, которые при этом не перестанут общаться между собой.

Можно и следует утверждать (Winnicott, 1958), что крайне важно, чтобы в раннем детстве мы прорабатывали проблемы социального взаимодействия, с которыми столкнемся в будущем, в отношениях с братьями и сестрами. Если нам не удастся преодолеть наше стремление к кровосмесительной связи или желание убить сиблинга, будем ли мы разыгрывать различные вариации на эти темы в более поздних латеральных отношениях со сверстниками и ровесниками в любви и на войне? Фрейд утверждал, что для того, чтобы жениться на своей женщине, мужчина должен в детстве понять, что он не может жениться на матери (эдипов комплекс)². Я полагаю также, что мужчине не менее важно знать, что он не может взять в жены свою родную сестру, чтобы иметь потом возможность жениться на психологической преемнице своей сестры (а не только своей матери). Но действительно ли мы вступаем в брак с кем-то, кто похож на нашу сестру или нашего брата? Было высказано предположение, что идеальная ситуация для успешных гетеросексуальных отношений возникает из сочетания детских запрещенных кровосмесительных желаний человека, направленных на кого-то, кто отдаленно похож на изначальный инфантильный объект любви, со взрослым влечением к тому, кто немного напоминает его самого. Нередко говорят: она вышла замуж за своего отца или он женился на своей матери, имея в виду, что брачный партнер имеет черты сходства с родительской фигурой. Можно ли тогда допустить, что мы заключаем браки с нашими братьями или сестрами? В литературе делается акцент на эдипальном желании убить отца, но кого мы преимущественно убиваем – отцов или братьев?

Как мы можем оценить относительную важность нашей вертикальной любви или ненависти к нашим родителям и наших горизонтальных эмоций, которые мы испытываем к нашим братьям и сестрам? На войне мы сражаемся бок о бок с нашими братьями, а не с отцами: братская любовь и ненависть по-видимому, лежит в основе того, кого мы можем и не можем убивать. Первая мировая война показала, что «братская» лояльность была необходима для успеха, и, как писал поэт Уилфред Оуэн, убитый враг также является братом. Все то, что происходит между братьями и сестрами – полнородными, неполнородными, сводными и даже нерожденными, но всегда ожидаемыми, потому что в детстве все боятся потерять занимаемую позицию в семье, – ложится в основу взаимодействия между товарищами по играм и сверстниками. В центре того, что Леви-Стросс называет «атомом родства» (Levi-Strauss, 1963), находятся братья и сестры; именно этот атом представляет для меня основной интерес в рамках этой книги. Влияние психоанализа с его акцентом на эдипальном и вертикальном вышло далеко за его пределы. Я хотела бы добавить латеральную ось к психоаналитической теоретической и клинической перспективе. Меня также интересует, как это соотносится с теориями группового поведения и социальной психологии в целом.

Недавно я разговаривала с группой клинических психологов и психотерапевтов о месте братьев и сестер в их работе. Я поделилась одной историей и задала вопрос: «Всемирная служба BBC сообщила, что южный индийский штат Керала объявил о расширении услуг по уходу за детьми и младенцами. Зачем они это сделали?». Лаская мой феминистический слух, все присутствующие в аудитории ответили, что это даст возможность большему количеству матерей выйти на работу. Таковым изначально было и мое собственное предположение. На самом деле таким образом в штате с невероятно высоким уровнем грамотности девочкам обеспечили возможность ходить в школу. Очевидно, уровень грамотности снижался, потому что сестры должны были оставаться дома, чтобы заботиться о младших братьях и сестрах. В очередной раз я была поражена нашей этноцентрической установкой, изолирующей братьев и сестер от детерминант, действующих в социальной истории и в психодинамике как отдельных людей, так и социальных групп. Подтверждением этой этноцентричности является тот шок, который переживает западное сознание, когда узнает о количестве возглавляемых детьми домохозяйств в пораженных СПИДом странах Африки к югу от Сахары.

Предположение заключается в следующем: признание важности отношений между сиблингами и всех сходных с ними латеральных отношений должно привести к смене парадигмы, что бросит вызов превалирующим в настоящее время вертикальным парадигмам. Матери и отцы, конечно, очень важны, но социальная жизнь определяется отношениями не только с ними, как считают наши западные теории. Ребенок рождается в мире, населенном не только родителями, но и сверстниками. Выходит ли наше мышление за бинарные рамки?

Существует вторая гипотеза, оформленная менее четко, чем первая, согласно ей, ситуация, в которой вертикальная парадигма доминирует и практически исключает другие, возникла в связи с тем, что социальная и индивидуальная психология изучалась с мужской точки зрения. Обращаясь к моей области исследований, то есть к психоанализу, я обнаружила, что многие теоретические понятия, объясняющие феминность, поразительным образом совпадают с теми понятиями, которые нам нужны, чтобы включить сиблингов в общую картину. В отношениях между братьями и сестрами приоритетными оказываются такие переживания, как страх аннигиляции, страх, свойственный девочкам, в отличие от мужского страха перед кастрацией. Они также включают в себя страх потери любви, который обычно ассоциируется с девочками; чрезмерный нарциссизм, который должен найти подтверждение в том, чтобы быть объектом, а не субъектом любви. Сиблинги и феминность имеют схожую судьбу: их обычно упускали из виду.

Психоанализ, как и все великие теории, следовал образцу, который предполагает, что нормальное приравнивается к мужскому. Из этого парадоксальным образом следует, что мужская психика считается чем-то само собой разумеющимся и остается невидимой. Современный феминистский вызов этой идеологии означает, что маскулинность становится объектом исследования. Изучение родных братьев и сестер и отношений между ними позволит обоим полам занять свое место в аналитической картине. Я полагаю, что фигуры брата и сестры находятся в основе таких почти забытых понятий, как эго-идеал – старший сиблинг идеализируется как тот, кем хотел бы быть младший, иногда это превращенная в противоположность ненависть к сопернику. Сиблинговые отношения могут иметь отношение к структуре, лежащей в основе гомосексуализма. Братья и сестры также помогают в решении постмодернистского вопроса относительно проблемы мышления эпохи Просвещения, согласно которому сходство приравнивается к маскулинному, а различие – к феминному. Постмодернистский феминизм был заинтересован в том, чтобы продемонстрировать, что такое единство, понимаемое как объединение «одного и того же», достигается только путем исключения того, чего оно не хочет впускать в себя как отличающееся. Мужское единство достигается ценой исключения женского как другого или отличающегося. Братья изгоняют из своей общности сестер, или феминность.

За этим утверждением в пользу структурирующей важности латеральной плоскости отношений можно увидеть переход от модернизма к постмодернизму и от казуальных к коррелятивным объяснениям. Если выстраивать связь сиблингов и отношений между маскулинным и феминным по оси одинаковости/различия, то роль феминизма (и возрастающей «схожести» мужских и женский ролей) может заключаться в том, чтобы способствовать усилению латеральности по сравнению с вертикальностью. Социальные изменения лежат в основе этого сдвига. Например, наследование происходит по вертикали, но эта практика, вероятно, идет на спад, и во Флориде пенсионеры клеят на автомобили наклейки: «Мы тратим ваше наследство», что указывает на новую тенденцию. Несмотря на рост бедности среди женщин, если они имеют оплачиваемую работу, то вполне могут обеспечить себя материально. На данном этапе эти мысли являются не более чем умозрительными направлениями для исследования, но, по-видимому, они заслуживают дальнейшего изучения, что предполагает снижение важности происхождения и повышение важности альянса.

Истерия и сиблинги

Последующие главы книги являются результатом длительного изучения истерии, преимущественно с точки зрения психоанализа³. Это исследование также было поддержано интересом феминисток второй волны к истерикам как к протофеминисткам (Cixous, 1981; Cleme, 1987; Gallop, 1982; Hunter, 1983; и др.) – женщинам, для которых истерия была единственной формой протеста, доступной при патриархате (Showalter, 1987, 1997). Вместо того чтобы изучать истерию феминисток, я давно интересуюсь мужской истерией. Наличие мужской истерии (наряду с анализом сновидений) позволило Фрейду развить психоанализ как теорию, основанную на наблюдении бессознательных процессов, которые являлись универсальным атрибутом психики и выражали себя главным образом при столкновении с социальными барьерами, затрудняющими проявление сексуальности. Совершенно очевидно, что все понимают, что не должны совершать инцест, но истерик в каждом из нас хочет сделать именно это, хочет сделать то, что не разрешено. Истерические симптомы, такие как истерическая слепота, усталость, неподвижность или определенные аспекты некоторых расстройств пищевого поведения, обнаруживают как тайные сексуальные желания, так и запрет на них, который истерик не желает признавать. В межкультурном и историческом контексте истерия ассоциировалась почти исключительно с женщинами. Мужская истерия (описанная Шарко во второй половине XIX века и проанализированная Фрейдом, который учился у него), продемонстрировала, что эти процессы не относятся к определенной популяции – ни к «дегенератам» (как обычно думали в XIX веке), ни к больным, ни к женщинам. Признание факта мужской истерии в конце XIX века позволило понять, что симптомы истерии являлись отражением большого числа обычных и универсальных процессов. Преувеличенный характер невротических проявлений показывает нам психопатологию обыденной жизни каждого.

Однако, когда была продемонстрирована универсальность бессознательных процессов, диагноз истерии претерпел изменения. Она перестала считаться болезнью, крайние проявления которой резко контрастируют с нормальностью; скорее она стала считаться аспектом личности, преимущественно женской. Примерно 70 % страдающих «истерическим расстройством личности» (согласно DSM-III) в Соединенных Штатах – женщины. Истерия стала аспектом или способом выражения женской идентичности. Мы бесконечно ходим по одному и тому же кругу, когда истерия становится синонимом женщины, а феминность – синонимом истерии.

Истерия сбросила с себя ярлык болезни, но в своей психоаналитической клинической работе я все еще могу наблюдать истерию как нечто большее, чем расстройство личности (или же как таковое). Истерия давно перестала быть распространенным диагнозом (Brenman, 1985), но в социальной и политической жизни существование и широта разговорного использования термина казались оправданными. Эти два фактора заставили меня взглянуть на проблему не только с исторической, но и этнографической точки зрения. Казалось, нет сомнений в том, что истерия всегда была универсальным феноменом: у всех нас могут быть истерические симптомы или истерические действия, а если такого рода проявления становятся образом жизни или эти симптомы сохраняются, этот человек может оказаться истериком. Тогда встает вопрос: почему истерия везде и всегда была связана с женщинами, хотя ей могут быть подвержены и мужчины?

Психоаналитическое объяснение того, что истерия была, так сказать, рефеминизирована после того, как было признано ее наличие у мужчин, связано с важностью доэдипальной привязанности девочек к матери. «Закон», исходящий от места Отца (Lacan, 1982a, b), устанавливает запрет на эдипальные желания ребенка по отношению к матери (любовь Эдипа к своей матери-жене Иокасте). Закон, который угрожает символической кастрацией (комплекс кастрации), запрещает фаллическую любовь к матери. В результате происходит дифференциация полов; и мальчик, и девочка подвергаются угрозе кастрации, если нарушается закон, но девочка никогда не займет место отца по отношению к заместителю матери. Вместо этого она должна изменить свою позицию: она должна встать как бы в положение матери и быть объектом любви для своего отца. Девочка должна отказаться от своей матери как объекта своей любви и вместо этого стать как она.

В «идеализированном» нормативном мире она затем пытается завоевать любовь своего отца, чтобы восполнить нарциссическую рану, связанную с отсутствующим фаллосом, который желает ее мать. Попирая закон, истерическая девочка настаивает на том, что у нее есть этот фаллос для ее матери (мужская позиция, фаллическая позиция истерика), и в то же время жалуется, что у нее его нет (женская позиция, пустое обаяние и постоянные жалобы истерика), и она должна получить его от отца.

Подобная классическая интерпретация получила новые акценты и была дополнена. Меня интересовал тот факт, что, если склонность к истерии признается «универсальной» (или «трансверсальной» – присутствующей повсеместно, но в различных формах), что общего у ее различных проявлений? Истерия всегда и слишком велика, и недостаточна – она располагается между грандиозностью и психическим коллапсом. Как это проявление согласуется с психоаналитической интерпретацией? Я предполагаю, что истерик – мужчина или женщина – драматизирует предполагаемую фаллическую позицию и в то же время считает, что у него или нее удалили пенис, что, в свою очередь, означает, что у него или у нее ничего нет. Таким образом, женщина-истерик кажется одновременно чрезвычайно мощной и ужасно «пустой». Она не только интроецирует фаллическую потенцию, как будто полагая, что это был настоящий пенис, она также чувствует себя опустошенной, потому что, не потеряв ничего, не имеет внутренней репрезентации этого. Несмотря на то, что она выглядит фаллической, она колеблется между «пустой» маскулинной позицией по отношению к своей матери и пустой феминной позицией по отношению к отцу; «пустой», потому что она не интернализировала «потерянную» мать и не приняла «потерянный» фаллос. Ее тяга к обоим является навязчивой и непрестанной. В обоих аспектах ситуации она демонстрирует, что не усвоила символический закон: она считает (как и многие, кто читает психоаналитические теории), что фаллос, настоящий или отсутствующий, представляет собой реальный пенис. Таким образом, она бесконечно соблазняет, как будто таким образом она получит настоящий пенис. На карту также поставлен вопрос нарциссической любви (любви к себе) и так называемой «объектной любви» (любви к другому). Я вернусь к этому вопросу, так как считаю, что его невозможно понять без рассмотрения сиблинговых отношений. Объяснение всех этих проявлений истерии требует внимательного изучения сиблингов. Но другой фактор – признание мужской истерии – также ставит под сомнение, что истерия может быть объяснена с точки зрения вертикальных межпоколенческих связей.

Мужская истерия казалась маловероятной с точки зрения здравого смысла. Западное название этого заболевания происходит от греческого слова «матка», и многие врачи XIX века возражали против мужской истерии именно по этим причинам. Однако это не имеет отношения к психической жизни: мужчины воображают, что у них есть матки и что у них нет пенисов. Мужчина-истерик, верящий в свою способность зачать, выносить и родить, пребывает в заблуждении. Следовательно, в мужской истерии может быть психотический элемент, который, в свою очередь, влечет за собой то, что истерику считают «более серьезной». Но вера в то, что у него есть матка или нет пениса, также помещает мужскую истерику в женскую позицию, и именно тогда мужчина начинает осознавать себя истериком. Отвержение мужской истерии произошло одновременно с отказом от феминности. Из этого складывается странное уравнение: мужская истерия является женской, поэтому ее маскулинность исключается; феминность становится болезнью. В 1920-х годах британский психоаналитик Джоан Ривьер описала историю болезни пациентки, чья феминность (или «женственность») была маскарадом (Riviere, [1929]⁴). Несколько десятилетий спустя Жак Лакан писал, что феминность сама по себе является маскарадом (Lacan, 1982a, b). Маскировка имеет решающее значение для истерии, но следует отличать ситуации, когда вы «надеваете» феминность и когда женственность сама по себе является модной одеждой.

Истерик должен наряжаться: чувствуя себя опустошенным, он нуждается в одежде, чтобы обеспечить свое существование, но, если он выберет женственность, оставаясь при этом предметом желания, эта женственность будет использовать все тело, как если бы тело было фаллосом, и феминность, таким образом, сама по себе будет фаллической. Если в качестве маскарадного костюма он выберет маскулинность, его фаллическое позерство будет выглядеть не менее недостоверным из-за того, что это выставляет напоказ мужчина. Однако во всех этих эдипальных случаях истерии важное значение отводится бессознательной сексуальности, возникающей из-за неспособности полностью подавить кровосмесительные эдипальные желания. Здесь возникает ключевой вопрос, имеющий непосредственное отношение к рассматриваемой нами теме сиблингов. Тем не менее в определениях истерии есть и второе направление, которое, как я считаю, также указывает на то, что мы должны принимать во внимание братьев и сестер. Речь идет о важности травмы. Со времен Шарко травма считалась решающей в этиологии мужской истерии; поскольку истерия оказалась рефеминизирована, травмирующий элемент был в значительной степени забыт.

Когда Жан-Мартен Шарко объявил о распространенности мужской истерии в своей огромной государственной клинике Сальпетриер в Париже, он добавил новое измерение в этиологию. Он утверждал, что в случаях мужской истерии, с которыми он имел дело, не было ничего женоподобного; мужчины реагировали неорганическими физическими симптомами (то есть истерическими симптомами) на некоторую травму – несчастный случай на работе или в поезде, драку на улице и т. д. Схожесть симптомов, которые демонстрировали мужчины – жертвы Первой мировой войны, не имевшие реальных травм, с симптомами классической женской истерии подтвердили эту возможность. Однако связь между травмой и истерией остается не проясненной (Herman, 1992) и сама по себе является предметом для исследования. Но мое намерение иное. Коротко говоря, я утверждаю, что между травматическим неврозом (как стали называть военную истерию) и истерией разница существует, но эта разница не сводится к отсутствию или наличию травмы. Обычно отмечается различие в том, что травма в случае травматического невроза является реальной и действительной, а в случае истерии скорее имеет место фантазия о травме. Я смотрю на эту ситуацию по-другому. В обоих случаях имеет место травма. При травматическом неврозе травма находится в настоящем, при истерии – в прошлом. В случае истерии забытая травма прошлого постоянно воссоздается через отыгрывание, действительно имеет место драматизация кризисных ситуаций. Незначительные препятствия, стоящие на пути для получения того, чего кто-то хочет, рассматриваются как травмирующие, но когда-то в раннем детстве эти препятствия были на самом деле травмирующими для истерика.

Что такое травма? В самом общем виде травма представляет собой прорыв защитного барьера насильственным (физическим или психическим) способом, опыт проживания которого не может быть проработан и интегрирован: в психике или в теле, или в том и другом сразу пробивается брешь, оставляя после себя отрытую рану или пустоту внутри. Чем со временем заполняется эта пустота, образованная в результате травмы? Имитация присутствия или объекта, который образовал эту дыру в теле или психике, имеет решающее значение. Если, например, в фантазии человек убивает отца, а потом становится мертвым отцом, кажется, он пытается заполнить этот пробел. Истерия определенно включает подражание, имитацию ряда психических и телесных состояний. Таким образом, она, подобно хамелеону, принимает цвет в соответствии с преобладающим окрасом окружающей среды, проявляясь, например, как расстройство пищевого поведения в «худощавой» культуре богатого ожирением мира или как «железнодорожный позвоночник», когда железные дороги только появились и вызывали страх⁵. Истерия в данном случае вызывает преувеличение нормального: истерическое подражание настолько точно, что нет разделения между тем, чего нет, и тем, кем человек стал, чтобы быть уверенным, что это все еще есть.

Подражание это, хоть и принимает разные формы, неслучайно. Его смысл связан с опытом и личной историей человека. Применительно к теме отношений братьев и сестер я хочу посмотреть не на индивидуальные ситуации, а на общую картину. Во все времена и в разных местах одним из наиболее заметных истерических подражаний является подражание смерти в ее различных обличьях (King, 1993). Хотя известно, что в крайних случаях истерики совершают самоубийство, общая истерическая тенденция притворяться мертвым понималась только как воплощение желания. Хотя психоанализ привлек внимание к прорыву табуированной сексуальности при истерии, он ограничился только случайными наблюдениями относительно осуществления травмы в имитации смерти (Freud, [1928]). В стремлении провести разграничительную черту между истерией и травматическим неврозом психоанализ не интегрировал это измерение в свой теоретический корпус. В случае травмы, впоследствии воображаемой или разыгранной как смерть, Эго, или Я, или субъективная позиция, уничтожаются. Сиблинги могут помочь объяснить и это.

В истории Эдипа объединяются истерическая сексуальность и опыт переживания травмы. Прежде чем жениться на своей матери, Эдип невольно убивает своего отца. Он совершил это во взрослом возрасте, а в детстве его оставили на склоне горы (по указанию отца), чтобы он умер и, таким образом, избежал бы своей судьбы и не убил бы своего отца. В этой истории травма умышленного детоубийства, кажется, привела к последующей инцестуозной сексуальности. Но если это так, то эта травма определенно относится к доэдипальному периоду: опасная ситуация, в которой оказывается ребенок Эдип, символизирует беспомощность новорожденного, когда рядом с ним нет никого, кто мог бы позаботиться о нем. Убийство отца – это реакция на желание отца убить сына. Тем не менее смерть отца устраняет препятствие для кровосмесительной связи с матерью – того, чего отец, вероятно, боялся в первую очередь.

В доминирующей психоаналитической теории наличие сиблинга, существующего или будущего, важно, потому что это указывает на то, что у матери есть сексуальные отношения с отцом. Согласно не получившей признания модели ядерной семьи, это один и тот же отец. Если вместо этого мы думаем о полигинных родственных группах, то становится ясно, что родной брат или родная сестра преисполнены сексуальностью не только ввиду своего положения в семье, будучи ребенком тех же родителей, но и независимо от них, сами по себе. В частности, появление или ожидание сиблинга объединяет сексуальность и травму, что так ярко проявляется в истерии. Вспомним, что сексуальность следует понимать не как генитальность, а как многогранную или «полиморфную» либидинальную любовь, любовь, которая может быть направлена на различные объекты и выражаться в различных чувствах, это то, что малыш чувствует к новому ребенку, или то, что младенец чувствует к старшему сиблингу. Но обожаемый сиблинг, вызывает не только любовь, но и ненависть, так как он занял место другого ребенка, который это место уже больше не сможет вернуть, или старшего брата либо сестры. Сиблинг угрожает уникальности субъекта. Экстаз любви к кому-то, похожему на тебя, переживается одновременно с травмой уничтожения тем, кто занял твое место. Я полагаю, что если любовь/ненависть к тому, кто занял твое место, не будет преодолена, то на более позднем этапе истерия будет проявляться в регрессе к таким проявлениям ребенка, оказавшегося в опасном положении. Страдающие от истерического расстройства личности характеризуются как действующие неуместно соблазнительным или провокационным образом, эмоционально поверхностные, склонные к драматизированию и вспышкам гнева, использующие свое тело для привлечения внимания и легко поддающиеся внушению. Эти качества можно наблюдать у любого малыша, который подвергается стрессовому воздействию, как мне кажется, они возникают в ответ на травму сиблингового смещения.

Психология групп и сиблинги

В психической жизни человека неизменно участвует кто-то еще как модель, как объект, как помощник, как противник.
(Freud, [1921], p. 69)

Если человек не может быть другом для своих друзей, он не может быть врагом для своих врагов.
(Bion, [1948], p. 88)

Психоанализ предлагает не только наблюдения относительно важности горизонтальных отношений, но также, я полагаю, и перспективу для теоретического осмысления их относительной автономии. Тема сиблингов получила освещение в самых ранних работах. Так, в работе «Психологии масс и анализ человеческого Я» (Freud, 1921) Фрейд пишет о том, как потребности в социальной справедливости проистекают из ситуации «в детской». Интенсивная ревность, соперничество и зависть между братьями и сестрами (а позже и школьниками) превращаются в требования равенства и справедливости. Для Фрейда с его патриархальным предубеждением все должны быть одинаково любимы отцом или его заместителем; никому не должно доставаться больше положенного, неравенство не должно быть ни законодательно закреплено, ни обусловлено правом первородства, ни гендерной принадлежностью, к чему я еще вернусь.

В последующих главах, где интерпретируются горизонталь и вертикаль, я предлагаю обсудить вопрос о том, что, прежде чем дети будут признаны своим отцом как равные в своей одинаковости, они должны быть признаны матерью как имеющие равные права на то, чтобы отличаться друг от друга. Это будет первое решающее вертикальное отношение для сиблингов. Я условно обозначила это термином «закон матери». Тем не менее существуют и независимые латеральные отношения, которые также необходимо изучить.

За последние двадцать лет различные области психологии развития уделяли внимание межсиблинговым отношениям (напр.: Boer, Dunn, 1992), демонстрируя богатство автономного взаимодействия между ними. Находит подтверждение представление о том, что метапсихология должна концептуализировать отношения между сиблингами как относительно независимые автономные структуры. Рассматривая их с позиций психоаналитического взгляда на группу, я бы сказала, что нам нужно начать с размышлений о формировании Эго и эго-идеала: кем я являюсь и кем я хотел бы быть.

Склонность человека к неврозам частично зависит от разделения человеческой психики. Важнейшее из них – разделение на Эго и эго-идеал. Сложно представить, чтобы другие млекопитающие также интенсивно ощущали проблему того, кем они являются, не говоря уже о том, чтобы ощущать, что это отличается от того, кем они хотели бы быть, от их идеала. Для людей этот идеал может быть интернализацией кого-то, к чьему статусу (как реальному, так и надуманному) стремится субъект (Эго). Но возможен и вариант, когда это жесткий критик Эго под маской угрызений совести. Согласно классическому теоретическому объяснению, этот идеал формируется под влиянием реальной отцовской фигуры. Ребенок усваивает (интернализирует) его одобрение или цензуру так, что психическая репрезентация отца становится аспектом собственной личности субъекта. Это почти наверняка так. Но не может ли быть так, что в качестве такого образца выступает другой ребенок – героический или критикующий старший (или другой) сиблинг? Для большинства из нас, когда наша совесть критикует нас, заставляя нас чувствовать себя хуже, голос, который мы слышим, напоминает насмешки не взрослых, а других детей. Действительно, ребенок в латентном периоде (между пятью и десятью или одиннадцатью годами) нередко деинтернализует эти голоса и слышит их, как будто они снова звучат во внешнем мире, исходя из уст его сверстников. Это разные «театральные» партии, а не расщепление и дезагрегация, наблюдаемые при шизофрении. Но это сходство указывает на то, что при формировании и разрушении эго-идеала имеет место не эдипальное «овнутрение» отца, а интернализация сиблингов и сверстников. Патологические варианты имеют тенденцию быть более психотическими, чем невротическими, поскольку именно при психозе происходит фрагментация Эго. Невротик искажает реальность, а психотик не имеет с ней дела. Мы наблюдаем распавшееся Эго в снах, которые считаются психотическими переживаниями каждого человека.

Если мы перенесем это наблюдение относительно распада и психоза в групповую психологию, мы сможем приблизиться к пониманию бредовых аспектов, к которым, к счастью или к несчастью, склонны группы. Другая сторона распада – ложное единство. В соответствии с групповой иллюзией, такой как общая религия, все индивидуальные Эго рассматриваются так, будто они являются частью единого Эго. Это может стать групповым заблуждением, согласно которому одна группа может быть уверена в том, что она является единым целом, выступающим против других. Например, первоначальная объединенная группа полагает, что другая группа меньшинств уничтожит большинство или посредством интенсивного размножения станет большинством. Если в основе этого континуума от нормальной иллюзии единства к патологическому заблуждению лежат латеральные отношения, то одна из причин, почему теории групповой психологии не продвинулись дальше определенной точки, может быть связана с тем, что, во-первых, братья и сестры были исключены из поля внимания, во-вторых, потому что проводится сравнение с индивидуальным неврозом, когда на самом деле именно психоз является более подходящей сферой исследования. Невроз не подразумевает распада или иллюзорного единства Эго.

Вернемся к тому, что, возможно, эго-идеал ребенка формируется не столько под влиянием эдипального отца, сколько под влиянием сверстника. Кажется, еще недостаточно изучен тот очевидный факт, что младенец испытывает восторг при виде другого ребенка. Маленький ребенок ерзает от радости, наблюдая за проделками старшего ребенка. Ребенок в автобусе оживляется при виде другого ребенка: знает ли он, что он похож на него, и если да, то как? Этот экстаз младенца, когда он наблюдает за взрослым или другим ребенком, будет иметь важное отношение к патологической маниакальности при маниакально-депрессивных состояниях. Мания и депрессия являются групповыми явлениями – наивысшие точки групповых переживаний могут быть чрезмерными, а их последствия меланхоличными. Маниакально-депрессивное состояние понимается как зависимость от вертикальной (в данном случае материнской) оси. Но если мы обратимся к нормальному переживанию радости и печали, то его интенсивность у ребенка будет, по крайней мере, одинаковой как при взаимодействии с другим ребенком, так и при взаимодействии с родителями. Причем в первом случае интенсивность будет возрастать после того, как ребенку исполнится год. Конечно, ребенок приходит в восторг от взгляда своей матери или от способности трясти своей собственной погремушкой, но двигательная активность другого ребенка очаровывает его и вызывает большой прилив радости.

Фрейд подчеркнул, что большинство из нас любит детей и животных, которые кажутся нам особенно самодостаточными, таких как кошки, поскольку в их целостности мы находим нарциссизм, с которым мы можем идентифицироваться, и посредством этой идентификации мы можем восстановить свою целостность в воображении. Если это так, то критика, высказанная Рене Жираром (Girard, 1978) в отношении фрейдовского постулата о первичном нарциссизме, как мне кажется, открывает определенные возможности. Жирар использует сочинения Марселя Пруста для развития своей мысли о том, что мы не попадаем в этот мир, обладая нарциссической целостностью (точка зрения Фрейда), которая постепенно сокращается, когда мы начинаем любить других, от которых мы зависим. Напротив, наши новорожденные Я «пусты» и заполняются посредством миметической идентификации с другими, как со старшими детьми, так и с родителями, которые кажутся целостными. Затем младенец развивает свое собственное нарциссическое Эго из этих первичных идентификаций с другими детьми, особенно с братьями и сестрами.

Классический психоанализ, однако, описывает новорожденного как находящегося в состоянии «первичного нарциссизма». Необходимо дать пояснение этому, если мы хотим разобраться во влиянии сиблингов и сверстников. Первичный нарциссизм означает переживание «единства» со своим окружением, сначала в утробе, а затем с матерью. Однако в этом нарциссизме Эго отсутствует или развито слабо. Оно будет развиваться через первичную идентификацию. В значительной степени такие идентификации будут миметическими, хотя собственное тело ребенка, его потребности и побуждения будут отвергать мимесис и придавать ему индивидуальность, создавая таким образом матрицу взаимообмена, интерсубъективности и взаимности. Появляющийся на почве первичного так называемый «вторичный нарциссизм», свойственный Эго, которое не столько развивается (хотя и будет развиваться), сколько колеблется между присутствием и отсутствием – ощущением полноты и пустоты. Мелани Кляйн объясняет это в контексте процессов расщепления и проекции хороших и плохих реакций на мать. Тем не менее вклад братьев и сестер в качестве других у материнской груди кажется решающим.

То, что индивид с самого начала является социальным существом, – на мой взгляд, аксиома. Тем не менее я думаю, что наличие социальной природы может также означать и то, что индивид становится самим собой в группе, которая даже в случае нуклеарной семьи будет вовлекать других детей, по крайней мере, во время визитов к врачу, на улице или в автобусе. Понятие «ребенок» будет меняться как в историческом, так и в межкультурном отношении, однако мы, как представляется, всегда полагаем, что оно, прежде всего, обозначает того, кто отличается от взрослого (в частности, от родителя). Хотя такое понимание верно, оно, может быть, чрезмерно ориентировано на взрослых. Младенец становится ребенком, не только узнавая, что он не является родителем (комплекс Эдипа и комплекс кастрации в рамках психоаналитической теории), но также в более позитивном контексте через подражание своим сиблингам и другим детям и через взаимодействие с ними. В тех случаях, когда первичным идентификациям с родителями наносится травма (вы думаете, что вы похожи на своих родителей или одного из ваших родителей, но это не так, по крайней мере, пока), первичная идентификация с группой сверстников является положительной, она не подлежит отрицанию, а стимулирует процесс дифференциации: вы похожи на других, но вы от них отличаетесь. Это означает, что в более позднем возрасте идентификация со сверстниками может быть полной или может предполагать разнообразие – группы иногда выступают как однородные конструкты, а иногда распадаются на отдельные части. Это также означает, что любовь и ненависть, соперничество, ревность и зависть являются социальными и могут быть специфическими латеральными явлениями, приобретенными в группе.

В детской поликлинике мы можем наблюдать, как младенцев охватывает беспокойство, когда они видят, что другого младенца рядом кормят и что он получает удовольствие. Он уже распознает это удовольствие и хочет его для себя. Это свидетельствует не только о зависти ребенка к груди (Klein, 2000), но и о его ревности к другому ребенку. Социальная справедливость подразумевает, что либо оба ребенка будут иметь одинаковый доступ к груди, либо ни один. Этот порядок устанавливается не только взрослым, он выражается в горизонтальной ревности и стремлении схватить игрушки; это означает, что ребенок будет пытаться ползти быстрее, чем тот, что находится рядом, но он также начнет передавать предметы туда-сюда. Моя дочь блестяще ползала в шесть месяцев не потому, что она была подающей надежды будущей олимпийской чемпионкой, не потому, что кто-то ее научил, а потому, что мы жили с девятимесячным ребенком, и двое этих детей научились играть вместе, ползая взад и вперед по коротким лестничным пролетам.

Считается, что групповая психология, как и истерия, произрастает из вертикальной парадигмы. Но в самом исходном тексте есть момент, который при должном прочтении может указывать на горизонтальное измерение. В книге «Психология масс и анализ человеческого Я» (Freud, 1921) Фрейд ссылается на миф, который он переосмыслил на основе своего клинического опыта, чтобы объяснить групповое историческое, наследственное или филогенетическое прошлое человечества. Речь идет о его более ранней работе «Тотем и табу» (1913), в которой он приводит пример, как банда братьев убивает первородного отца, который до того момента держал всех женщин только для себя. Затем братья должны были установить свои собственные законы и запреты, иначе снова наступит хаос. Однако один человек становится выше братских договоренностей. История причудлива, но мы можем использовать ее (чего не сделал Фрейд), чтобы указать на проблему, которая возникает, если мы понимаем все только в рамках вертикальной парадигмы. Это связано с вопросом об эго-идеале, который обсуждался ранее и который открывает возможную горизонтальную перспективу. Человек, ставящий себя выше братства, является героем, согласно гипотезе Фрейда о происхождении человечества: именно он рассказывает историю убийства отца – этот поэт представляет собой Эго или субъект истории; он один из смелых братьев, и его делают богом.

«Лживость мифа завершается обожествлением героя. Обожествленный герой был, возможно, прежде Бога-отца, являясь предшественником праотца, являющегося в качестве божества. Хронологически прогрессия божеств была бы тогда следующей: Богиня-Мать – Герой – Бог-Отец» (Freud, [1921], p. 137). Другими словами, психическая последовательность значимых людей выглядит следующим образом: мать, потом братья и сестры, затем отец.

Фрейд утверждает, что архетипический поэт, рассказывающий, скажем, эпическую историю происхождения расы, сам является первым героем; именно он утверждает, что убийство первородного отца не было делом рук группы братьев, а было совершено самим поэтом в одиночку. Это «ложь». История рассказывает об этом одиночном героическом подвиге в эпосе, а затем все остальные братья отождествляют себя с поэтом-героем. Поэт рассказывает свою историю о совершении отчаянно храброго поступка и тем самым ставит себя, героического революционного убийцу, на место отца. Таким образом, если Фрейд вместе с некоторыми антропологами XIX века постулирует первенство матриарха, тогда убивают не отца, а торжествующего старшего брата. Может быть (как это часто бывает в западных мифологиях), поэт-герой-отцеубийца является любимым младшим сыном матери, а не старшим сыном. Если это так, то для рожденного вторым первенец, то есть его собственный старший брат, может стать примером для подражания. Будучи обожаемым младшим сыном, он также может захотеть стать тем, кто первым удовлетворит желание своей матери иметь сына.

С точки зрения Фрейда, этот первый сын олицетворяет то, чем не обладает мать, – фаллос. Если это так, то поэт-герой идентифицируется в первую очередь со старшим братом, а не с отцом. Например, в случае пациентов из числа британских этнических меньшинств, среди которых принято иметь большое количество братьев и сестер, младший сын часто является «профессионалом» (потому что, когда работают старшие братья и сестры, есть средства дать ему образование), но тем не менее любимый младший сын чувствует себя исключенным из дома: его отправили в мир иного социального класса, и он завидует старшему сыну, который занимает то место, которое в западном обществе считается местом отца, место главы семьи. Младший хочет быть старшим. То, что в основе героического эго-идеала лежат сиблинговые отношения, кажется вероятным не только для этого конкретного примера. В любом случае другие братья отождествляют себя с одним братом как своим героическим эгоидеалом.

В работах Фрейда понятие эго-идеала стало частью концепции Супер-Эго. Последнее развивается как интернализация авторитета фигуры отца. Следует возродить понятие эгоидеала, поскольку оно не тождественно понятию Супер-Эго. Особое значение здесь имеет то, что, вытеснив это понятие, мы утратили понятие «героического Я», о котором говорил Фрейд в контексте групповой психологии и которое недавно было изучено в связи с конкретными клиническими наблюдениями. Экстраполируя свои наблюдения на нескольких пациентов, но имея в виду одного из них, Рикардо Стайнер предполагает, что художник использует своих предшественников (других художников) в качестве внутренних моделей (Steiner, 1999). Что, с моей точки зрения, интересно в этом утверждении, так это то, что эти модели – хотя давно умершие и похороненные – представляются в его воображении в том же возрасте, что и он сам. Другими словами, эти художественные предки «помещены» в горизонтальную плоскость. Однако, прежде чем пациент Стайнера смог посмотреть на эти модели как на источники творчества, а не как на конкурентов или тех, кому можно подражать, он должен был научиться отличать себя от этих художников прошлого: он должен был обнаружить, что они в целом такие же, как и он (все были художниками), но каждый индивидуален. Прежде чем он смог это сделать, он представлял, что они такие же, как и он, и единственный способ, который он мог придумать для того, чтобы развиваться как художник, – это уничтожить всех тех соперников, которые угрожали его уникальности. Из-за этого смертоносного соперничества он хотел избавить мир от всех великих мастеров.

Это сразу наводит на мысль не о предложенной мной сиблинговой модели, а о вертикали: «великие мастера» – это отцы. Однако это желание заставило пациента Стайнера вспомнить о том времени, когда ему удалось убрать буквально все произведения своих товарищей с одной выставки, так что экспонировалась только его собственная работа. Стайнер является кляйнианским аналитиком и потому признает важность креативного разрешения так называемой «депрессивной позиции». Человек испытывает раскаяние за воображаемое завистливое разрушение творческого потенциала матери (синоним воспроизводства) и художественными усилиями пытается восстановить ущерб, который, как считается, был причинен. Подчеркивая важность героического Я, Стайнер указывает на то, что человек думает, будто это он убил других детей своей матери и теперь хочет их оживить, продолжая творческую традицию, которую представляют предшественники. Особенно важно, на мой взгляд, то, что эти дети являются самостоятельными братьями и сестрами.

Стайнер отмечает, что связанная с матерью депрессивная позиция по Кляйн – это младенческая позиция; в подростковом возрасте депрессивная позиция повторяется, но на этот раз героическим другим является не мать, а тот, с кем человек сначала конкурирует и которого потом триумфально убивает, а затем компенсационно воскрешает, чтобы можно было подражать ему в великой традиции. Если мы определим, насколько важным является этот промежуточный латентный период между младенчеством и пубертатом, проведенный в школе или в труде, для развития отношений со сверстниками, этот переход от ориентации на мать в младенчестве к сверстникам в период полового созревания будет иметь смысл. Я также считаю, что важность отношений между сиблингами и сверстниками для героических эго-идеалов и их противоположностей уже заложена в младенчестве.

Невроз, психоз, нарциссические пограничные расстройства, психопатия и сиблинги

Исторические условия, в которых развивались психиатрия, различные формы клинической психологии и психоанализ способствовали сосредоточению внимания на вертикальной оси. На этом фоне ярко проступали религия и медицина. Упадок религии и последующее вытеснению ее психологией отражает это историческое состояние, когда на смену души (религия) пришла память (психология) (Hacking, 1995; Shepherd, 2000). В размышлениях об упадке религии не говорится, что западные религии являются патриархальными. Но если психология заменила религию, то это была патриархальная религия. Медицинская модель, которая используется в этих направлениях психологии, также представляет собой патриархальную вертикальную модель. Тем не менее, хотя религия и медицинские модели, на которых базируется психология, были патриархальными, идеология материнства также становилась все более заметной. В конце XIX века в Англии произошел расцвет «нравственного материнства», когда жены из господствующих средних классов удерживались дома для того, чтобы они могли заботиться о своих мужьях, но в особенности о детях (Seccombe, 1993). Рост значимости матери сопровождал происходивший в течение следующего столетия переход от государственного к частному патриархату (Walby, 1986), что означало повышение изолированности семьи от более широкой государственной системы.

Психоаналитическая теория развивалась в этих рамках. Практика психоанализа перекликается с приватизацией индивидуальной психики, поскольку фокус смещался с патри-и фаллоцентрических схем Фрейда и его ранних последователей на «материнский психоанализ» (Sayers, 1991) и обратно (Lacan, 1982a, b). Во всех случаях описание неврозов базируется на вертикальной структуре. Контекст, в котором формируется эта теория, представляет собой терапевтический кабинет, где воспроизводится семья. Тем не менее латеральные отношения выходят за рамки этого частного ограниченного пространства, так как они существуют в более широком социальном окружении улиц, школ и рабочих мест, привнося эти внешние пространства и их богатое содержание в семью.

Классический психоанализ утверждает, что может работать с неврозом, потому что пациент/анализируемый сохранил связь с реальностью, даже если она в значительной степени находится в его воображении. Он «переносит» значимые отношения своего детства на терапевта и переживает радости и горести этого периода. У психотика контакт с реальностью разорван. Пространство, лежащее между неврозом и психозом, приобретало все большее значение в течение ХХ века. Оно обозначалось по-разному – как область нарциссических расстройств или пограничных состояний, имеющих невротическое и психотическое измерение. В эту срединную зону я хочу по ряду причин поместить и психопатию. Психопатия – это психиатрический термин, который описывает навязчиво асоциального и аморального человека. Психопатия окружает нас, но в целом она избежала психоаналитического взгляда⁴. Тем не менее ее изучение важно для понимания групповых практик, и я считаю, что именно в контексте психопатии необходимо говорить о сиблингах.

Хотя некоторые психоаналитические пациенты и, следовательно, отдельные случаи попадают в категорию психопатии, психоанализ в целом работает с неврозом, психозом и более широким спектром пограничных состояний. Все три типа расстройств подразумевают определенные социальные отношения. Невротик сохраняет отношения с реальностью, и это подтверждается тем фактом, что он все еще любит других; у психотика таких отношений нет; пациенты, находящиеся между этими двумя полюсами, не то чтобы живут без любви, но любовь у них только для себя, а по отношению к другим, которые обычно воспринимаются ими как версии или аспекты их самих, она непостоянна или искусственна. Я полагаю, что введение латеральной парадигмы позволяет переосмыслить классический невроз. Я уверена, что истерия и одержимость – это не только неврозы; более вероятно, что существуют психотические, пограничные и невротические истерические и обсессивные состояния (Libbrecht, 1995). Добавление сиблингового измерения позволит расширить понимание параноидных психозов и шизофрении. Паранойя тесно связана с сиблинговой ревностью, тогда как шизофрения связана с расстройством мышления, которое характеризуется неразрешимой латеральной любовью и ненавистью и вопросом «Кто я?». Мое же мнение состоит в том, что психопатия – это основная территория сиблинговых и аналогичных горизонтальных отношений. Психопатия – это неизведанное «пограничье».

Невротическая любовь считается такой формой любви, когда происходит смещение переживаний, связанных с до сих пор желаемыми объектами младенческой любви (родителями), на другие объекты. Психотическая любовь характеризуется отрицанием или отказом от них. В случае пограничных и эквивалентных им состояний до них невозможно «дотянуться» из-за слишком большой доли нарциссизма. Мне кажется, что если мы посмотрим на пограничных пациентов, движущихся по горизонтальной оси между нарциссизмом и привязанностью к объекту, мы получим более точную картину. Пограничные пациенты не уверены в том, кто они, и все остальные мешают их существованию, если они не ассимилированы с ними. Таким образом, пограничные пациенты или личности еще не вошли в эдипальную фазу, продолжая находиться под влиянием преимущественно горизонтальных, а не вертикальных проблем. Частично они делают своих родителей равными себе, но они также используют свое место среди сверстников, чтобы поддержать эту модель: все, так сказать, дети. Психопатия обитает на пограничных территориях:

С точки зрения поведения психопаты стоят у черты… Рубежи и границы. превосходно подходят для отработки компульсивного антиобщественного поведения; они сверкают блеском личной свободы; для них не существуют «контрольно-пропускные пункты» и запрещенные дороги, принятые в обществе, для них нет никаких ограничений ни в физическом, ни в психологическом смысле (Lindner, 1945, p. 11–12).

Чтобы стать королем замка, психопат должен жить в выровненном мире. Фрейд и его последователи утверждают, что ребенок сначала ненавидит появившегося сиблинга, а затем понимает, что он должен любить его, потому что отец любит его. Я думаю, что это может быть одним из аспектов проблемы, но не самым важным. Важность детской сплоченности становится еще понятнее, если посмотреть на основные психические механизмы на самых ранних этапах их развития. Для Фрейда «обращение в противоположность» является наиболее примитивным из всех психических механизмов; он действует так, что любовь к родителям превращается в ненависть, и наоборот. Для кляйнианцев этот процесс любви/ ненависти с поразительной очевидностью проявляется в колебании отношения к материнской груди как к доступной (хорошей/любимой) и отсутствующей (плохой/ненавистной). Тем не менее обращение в противоположность является важной чертой взаимодействия детей. Это, очевидно: объятия, которые мгновенно превращаются в удары, и наоборот. Часто трудно сказать, душат ли дети друг друга или обнимаются, и из детской игры это переходит в групповое поведение – друзья становятся врагами, соседи становятся чужаками, и наоборот, с молниеносной скоростью.

Расщепление, проекция и интроекция – все эти процессы характеризуют как психопатологическую пограничную личность, так и нормальные взаимодействия со сверстниками. И Эго, и объект делятся на хорошие и плохие, и, в отличие от невротических процессов, в норме амбивалентность принимается редко: у кого-то есть лучшие друзья, и он сам считает себя милашкой; кто-то ненавидит труса, которым сам боится стать, хочет обладать и быть тем, чем обладает и кем является самый популярный ребенок. Чего в данном случае не хватает в качестве доминирующей психической защиты, так это невротического процесса вытеснения в самом строгом смысле этого слова. Вытеснение позволяет детям подавлять свои неприемлемые желания по отношению друг к другу, иногда по воле авторитетных фигур, иногда в виде группового ответа друг другу. Однако механизм того, как желания становятся антисоциальными, а не просто запрещенными нормами культуры, когда оказывается, что в любви и на войне все средства хороши, требует прояснения.

Недостаточное присутствие процессов вытеснения в случае пограничных состояний означает, что в этих условиях преобладают другие механизмы защиты; в свою очередь, это показывает путь, которым могут быть интернализованы латеральные процессы. Инцест между сиблингами является табуированным, но вместо того, чтобы быть вытесненным и, следовательно, стать бессознательным желанием, которое может вернуться только в замаскированной форме в виде психопатических симптомов, снов или в психопатологии повседневной жизни, оно превращается в предсознательную, смутно вспоминаемую возможность, метафорически запрещенную матерью, которой легко поддаться в отсутствие родителей. Утверждается, что причиной инцеста и насилия между сиблингами является отсутствие родительской заботы. Я думаю, что это этноцентричный взгляд. Поскольку западные дети, как считается, находятся под присмотром опекающей пары или воспитываются при постоянным внимании родителей, эти правила и нормы будут для них внешними. Если ребенку уделяется меньше внимания, социальные требования к поведению сверстников могут быть более итернализованы. Эпический фильм Висконти «Рокко и его братья» (1960) иллюстрирует это. Братья, приехавшие в Милан с юга, оказываются зажаты между двумя культурами. Рокко встречается с Надей, бывшей девушкой его брата Симона. Симон нападает на него, но Рокко утверждает, что он не может бороться с братом. Симон отвечает, что он должен был подумать об этом, прежде чем он завязал отношения с Надей. На юге Рокко знал бы это; правило было бы интернализовано, но для современного Милана это не так.

В то время эдипальные желания по отношению к матери так сильно вытеснены, что никто не вспоминает о них, многие помнят возбуждение, которое вызывали их братья или сестры. Это желание, разделяющее предсознательное и сознательное, превращается в игру. На войне, и половая распущенность среди сверстников, и изнасилование женщин своего возраста, принадлежащих к стороне противника, свидетельствует о регрессе к повсеместной сексуальности детских отношений в раннем возрасте.

Сестры и братья: половые и гендерные различия

Определяющим в психологическом смысле этапом взаимодействия между сиблингами является, на мой взгляд, тот период, когда процесс обнаружения сходств и различий между ними достигает своего пика: мой старший брат (моя старшая сестра) похож (похожа) на меня (у нас общие родители или один родитель), но он (она) также отличается от меня: старше, младше; девочка или мальчик. Поскольку эта стадия является нарциссической и фаллической, сходство выражается в терминах «одинаковости» гениталий, то есть клитор и пенис, как и попы, считаются одинаковыми для проникающей игры. Дети, как и некоторые высшие млекопитающие, устраивают толкотню и свару, веселясь и исследуя при этом свое и чужое тело. До тех пор, пока картина не становится для них более понятной, братья и сестры (и сверстники) ведут себя так же, как если бы каждый обладал равной разрушительной силой и равным могуществом – убивать или быть убитым. И мальчики, и девочки полагают, что могут размножаться партеногенетически, то есть самостоятельно производить на свет ребенка, который будет точной копией их самих. Позже, в подростковом возрасте, если имеет место сиблинговый инцест, факт гетеросексуального размножения оказывается шокирующим – это, как я думаю, не является неотъемлемым аспектом сексуального желания, направленного на сиблинга, а скорее связано с межпоколенческими сексуальными фантазиями. Сиблинговая сексуальность – это секс без размножения. Анальное проникновение во взрослом возрасте при гетеросексуальном контакте, вероятно, является самым надежным методом контрацепции в мировой истории.

Конечно, в некоторых культурах связь между братьями и сестрами не запрещена, а скорее поощряется в целях укрепления династии или соблюдения групповых интересов (Hopkins, 1980). В других случаях, когда отец не известен наверняка, присутствует большое опасение, что может произойти кровосмесительная связь. Некоторые мифы рассказывают о том, что люди произошли от двух гетеросексуальных близнецов. Тот факт, что сиблинговый инцест может как допускаться (в ряде случаев), так и запрещаться (обычно), позволяет провести параллель с психической репрезентацией инцеста – он, скорее, ближе к предсознательному-сознательному, чем к бессознательному процессу.

Если это так, то возникают два разных, но связанных между собой вопроса. Во-первых, психоанализ направлен на понимание бессознательных процессов; если табу на сиблингин-цест является скорее предсознательным, а не бессознательным, могут ли психоаналитическое клиническое виденье и основанные на нем теории быть полезны для лучшего понимания специфики латеральных взаимодействий, как психических, так и социальных? Во-вторых, чем в целом отличаются сестры от братьев? Почти сознательное сексуальное желание, направленное на сиблинга, соизмеримо или даже превосходит по силе предсознательные смертоубийственные тенденции, возникающие в отношениях между братьями и сестрами и впоследствии между сверстниками. Если они подавляются, а не вытесняются, возможно, психоанализ мало что может здесь предложить. На самом деле, я считаю, что это ключевой аспект, который кажется настолько запрещенным, что его необходимо вытеснять, – все зависит от того, кто именно попадает в категорию сиблинга, и эти принципы классификации будут зависеть от конкретной культуры. В иудео-христианской традиции братья, рожденные от одних и тех же родителей, не могут убивать друг друга, хотя при определенных обстоятельствах они должны убивать своих сестер, например, если они вступили в добрачные или внебрачные сексуальные отношения:

О, мерзок грех мой, к небу он смердит;
На нем старейшее из всех проклятий —
Братоубийство!

(У Шекспир. «Гамлет», акт III⁶)

Смерть оказывается гораздо ближе, когда сексуальность находится под запретом: нельзя вступать в половые отношения с тем, с кем вас связывают сиблинговые или частично сиблинговые отношения. С такой проблемой столкнулся Генрих VIII, вступив в брак с Екатериной Арагонской, вдовой своего покойного старшего брата. В «Гамлете» такое преступление совершает Клавдий, взяв в жены Гертруду, вдову своего брата, Гамлета Старшего, которого он убил⁵.

Обращаясь к мифологии, Фрейд всегда считал, что табу на секс с сестрами связано с фундаментальным запретом на инцест с матерями. В подзаголовке я использовала термин «гендерные», для обозначения того, что развивается из горизонтального комплекса, в отличие от понятия «половые различия», связанного с вертикальным эдиповым комплексом. Это различие сопряжено с понятием влечения. Влечение (которое не следует понимать как животный инстинкт) – это стремление к чему-то, что отсутствует или может отсутствовать, следовательно, это что-то может быть представлено (то, что присутствует, не нужно представлять, то есть «ставить перед собой» в воображении). Разрешение эдипова комплекса посредством символизации кастрационной угрозы связано с тем, что мальчики и девочки в равной степени, но по-разному приходят к пониманию половых различий, обусловленных отсутствием фаллоса у представителей одной из групп. Можно вообразить, что фаллос отсутствует у всех, потому что он определенно отсутствует у женщин. Я утверждаю, что символизация латеральных сходств и различий не зависит от отсутствия полового органа. Конечно, девочки и мальчики замечают и действительно акцентируют внимание на любых генитальных различиях, но, похоже, возможное отсутствие не является слишком травмирующим. Имеет место конкуренция в процессе мочеиспускания – дальность для мальчиков, количество для девочек; существует так называемый «нарциссизм» незначительных различий. Но разница в гениталиях становится существенной только с развитием генитальных и репродуктивных возможностей в подростковом возрасте; между пенисом и клитором существуют незначительные различия.

Можно было бы согласиться с классической точкой зрения, что половое отличие девочки от мальчика состоит в том, что у нее, как и у ее матери, отсутствует фаллос, но для этого девочки и мальчики должны также принять другое отличие – тот факт, что в детстве они не могут рожать детей. Этот подход позволяет только разграничить поколения, в том числе посредством процесса идентификации с однополым родителем, принадлежащим к другому поколению, однако не способен обосновать гендерные различия в горизонтальной плоскости. Тот факт, что репродуктивный аспект сексуальности девочек и мальчиков является партеногенетическим, означает, что нет никакой потери или отсутствия, поскольку каждый ребенок воображает, что может родить ребенка самостоятельно, и гетеросексуальность не имеет значения. Половое размножение означает, что каждый пол предлагает то, чего нет у другого пола. В случае сиблинговой сексуальности это не так. Если мы возьмем «отсутствие» в качестве отличительной характеристики репрезентации влечения, то существует ли тогда репрезентация сексуального влечения в связи с сиблинговым объектом?

Рис. 2. «Старейшее из всех проклятий – братоубийство!». Питер Пауль Рубенс. «Каин убивает Авеля» (1608–1609). Институт искусства Курто, Лондон

Ранее я говорила, что зачатие, произошедшее в результате инцеста между братьями и сестрами в подростковом возрасте, вызывает у них сильнейший шок. Работает ли здесь механизм психотического отрицания самой возможности произвести на свет потомство или же партеногенетическая фантазия исключает какую-либо идею о половом размножении? Другими словами, дифференцированы ли психически брат и сестра по половому признаку? В этой реакции сиблингов на зачатие есть нечто, совпадающее с другой реакцией: истерик, а иногда и родители, у которых появился первенец, «не знают», что родившийся ребенок – это его или ее ребенок. Кроме того, истеричные мужчины часто испытывают проблемы с тем, чтобы быть отцами, а истеричные женщины могут рожать одного ребенка за другим, подобно героине фильма «Пожиратель тыкв», не ощущая при этом, что один ребенок отличается от другого. Я считаю, что у этих, по-видимому, разных явлений есть общий корень. Во всех этих случаях ребенок ментально является для своего родителя копией, подобной клону. Фантазии о клонировании уберегают от знания того, что, давая жизнь ребенку, они сами являются смертными.

Помимо этой очевидной истины, важно, чтобы мать, признавая неизбежность рождения ребенка после зачатия (даже если случается выкидыш, мать делает аборт или ребенок умирает), также принимала бы и великую неизбежности смерти. Знание того, что этот ребенок – мой ребенок, означает также признание, что я, как его родитель, умру. Именно это знание о собственной индивидуальной смерти дает понимание того, что род продолжает жить благодаря появлению ребенка. Возможно, что те немногие социальные группы, в которых поддерживаются близкородственные связи между братьями и сестрами, бессознательно избегают знания о смерти. Предполагается, что посредством сиблинговой эндогамии находящиеся под угрозой социальные группы обеспечивают свое будущее, а также устанавливают необходимые различия между братьями и сестрами, но, вероятно, они также психологически отрицают, что могут когда-либо вымереть, потому что подобное клонирование или репликация является формой бессмертия.

В «Царе Эдипе» Софокла Эдип единственный раз упоминает, что он является братом своих собственных детей, когда говорит о своих руках, которые вырвали его глаза после того, как он обнаружил, что совершил инцест с матерью-женой Иокастой⁷. Это можно рассматривать как акт самокастрации, но насилие связано с братско-сестринскими отношениями. У Дональда Винникотта, самого доброго из психоаналитиков, занимавшихся вопросами материнства, было две старшие сестры. У сестер была кукла по имени Рози, которую они делили. Поскольку семья Дональда была прогрессивной, у него была своя собственная кукла Лили. Однажды нежный маленький мальчик разбил голову Рози. Я полагаю, что сиблинговая сексуальность связана с насилием и что табуируются именно эти отношения, о чем свидетельствует насилие Эдипа над самим собой.

Поскольку я утверждаю, что абсолютные половые различия, необходимые для размножения, являются вертикальным эдипальным конструктом, я использую слово «гендер», чтобы обозначить разницу между девочкой и мальчиком, которая возникает вдоль горизонтальной оси. Я беру определение или, точнее, диапазон значений понятия «гендер» у историка Джоан Скотт: «[Понятие] „гендер“ указывает на целую систему отношений, которая может включать в себя [биологический] пол, но не определяется непосредственно полом и не обуславливает сексуальность» (Scott, 1996a, p. 156). Имея это в виду, я провожу разделительную черту между гендерными и половыми различиями, так как последние, в отличие от первых, напрямую определяются полом. Если комплекс кастрации указывает на половые различия, которых «требует» половое размножение, то гендерные различия указывают на латеральные различия между девочками и мальчиками, которые включают сексуальность, но не ограничиваются ею.

Я полагаю, что задача, стоящая перед братьями и сестрами в связи с различением гендеров, заключается, в частности, в том, чтобы понять, что каждый из них иной и не является нарциссической копией другого. Латентный период отмечен гомосексуальными тенденциями среди сверстников, и бисексуальные возможности каждого гендера исследуются до того, как период полового созревания начинает требовать половых различий. Таким образом, гендерные различия между женщиной и мужчиной не являются характерным признаком сексуального влечения, репрезентация которого зависит от самого главного отсутствия (как половые различия зависят от отсутствия фаллоса), а именно: и мальчики, и девочки должны «утратить» представление о возможности родить копии самих себя – это «отсутствие», которое должно быть репрезентировано и у тех, и у других; в этом они отличаются не друг от друга, а от своей матери. Отсюда не следует, что не существует сиблинговой сексуальности и запрета на нее. Это означает, что этот запрет не подразумевает половых различий. Какова же природа латерального табу на сексуальные отношения и что оно за собой влечет? Как я уже говорила, оно связано с насилием.

Сиблинговая сексуальность и влечение к смерти

На мой взгляд, тема смерти так же фундаментальна для фрейдовского психоанализа, как и тема сексуальности. Я даже считаю, что последнему отводилась более заметная роль преимущественно для того, чтобы скрыть первое.
(Pontalis, 1981)

Креон:
– Пусть Антигона помолится тому, кому она поклоняется, – смерти.
Софокл. «Антигона»

Он любит ее от макушки до кончиков пальцев.
(Замечание матери касательно отношений двухлетнего ребенка с новорожденной сестрой)

Пьеса Софокла «Антигона», хронологически последняя, но первая по времени написания из трех пьес, относящихся к фиванскому циклу, самой известной из которых стал «Царь Эдип». Большинство интерпретаций видят в Антигоне воплощение семейных ценностей, которые противопоставляются ценностям государства. Я полагаю, что такая трактовка недооценивает важность концепции смерти и ее центральной роли в этой пьесе и, следовательно, в трилогии.

Два брата Антигоны, Полиник и Этеокл, вели войну друг с другом, поскольку каждый из них претендовал на право наследования трона города Фивы, где правил их отец – царь Эдип и откуда он был изгнан после обнаружения инцеста. Правителем является их дядя (брат их матери и родной дядя их отца) Креонт; Креонт видит Этеокла своим преемником. Полиник и Этеокл убивают друг друга. Креонт оплакивает и хоронит Этеокла со всеми почестями, но оставляет тело Полиника незахороненным. Антигона настаивает на том, что оба брата должны быть удостоены похоронного ритуала, и нарушает запрет Креонта, хороня и оплакивая Полиника. Креонт заключает ее в тюрьму и отдает тайный приказ убить ее⁸. Сын Креонта, Гемон, жених Антигоны, обнаруживает ее тело в тот момент, когда Креонт, смягчившись, собирается освободить и спасти ее. Гемон убивает себя. Его мать (жена Креона), узнав о смерти сына, также кончает с собой. «Царь Эдип» – это пьеса о сексуальности и о воспроизведении потомства; «Антигона» – о смерти.

Убийство сыновьями Эдипа друг друга – это наказание за его инцест. Только Антигона знает о важности смерти – в прологе пьесы она утверждает: однажды ей придется умереть. Она также знает, что смерть должно уважать, а умерших надо оплакивать.

Поскольку каждый из сиблингов воплощает опасность уничтожения другого, братья и сестры хотят убить друг друга. Это убийство запрещено и должно быть превращено в агрессивную игру и здоровое соперничество. Однако, как может совершиться подобный переход, помимо явного запрета на насилие? Зачем подчиняться этому правилу? Почему на войне оно не учитывается? Согласно психоаналитической теории комплекса кастрации, эта угроза становится значимой для маленького ребенка только тогда, когда через свою мать он осознает, что существует группа людей, у которых нет фаллоса.

Согласно Фрейду, в бессознательном нет репрезентации смерти – нечто, что является ничем, не может быть репрезентировано. В теории Фрейда кастрация – отсутствующий фаллос – означает смерть. Наличие сиблингов вносит свои коррективы. Какой была бы репрезентация смерти, если представить, что детям запрещают убивать своих братьев и сестер? Если мы будем иметь в виду Антигону, то, похоже, нужно знать, что с точки зрения жизни смерть неизбежна и абсолютна. Смерть действительно имеет власть. Маленький ребенок не знает этого: если застрелить товарища по играм, он встает через две минуты. Или эта игра помогает принять невыносимое знание о смерти? Я полагаю, что ребенок начинает узнавать о смерти и понимать, что не следует убивать своего брата, потому что даже существование этого брата переживалось прежде всего как смерть его собственного Я. Ребенок, который стал известным благодаря Дональду Винникотту как «Пигля», служит иллюстрацией сказанному:

Мать: У нее появилась младшая сестра (которой сейчас семь месяцев), когда ей был год и девять месяцев, что, я считаю, было слишком рано для нее. Вероятно, сам этот факт и наша тревога по этому поводу привели к большим переменам в ней.
Она легко впадает в скуку и подавленное состояние, чего раньше не наблюдалось, и внезапно становится очень обеспокоена своими отношениями с окружающими и особенно своей идентичностью. Острый дистресс и явная ревность к сестре длились недолго, хотя дистресс был очень острым. Теперь оба ребенка находят друг друга очень забавными.
Я не буду вдаваться в детали, а просто расскажу вам о фантазиях, которые заставляют ее звать нас до поздней ночи (Winnicott, 1978, p. 6; курсив мой. – Дж. М.).

Чувство потерянности сохраняется в истерических состояниях и представляет собой травму, которая может проигрываться каждый раз, когда умирает близкий человек. В последнем случае, особенно если умерший является сверстником, часто происходит мгновенная подражательная идентификация с покойным, прежде чем осознается его статус как «другого». Только процесс горевания делает мертвого человека другим, отличным от скорбящего. Данн и ее коллеги заметили, что взаимодействие между братьями и сестрами является основным фактором, способствующим дифференциации себя и других. Но я бы сказала, что до того, как это произойдет, нужно оплакать себя. Ребенок проживает опыт того, что другой сиблинг как будто бы приходит на его место и убивает его. Первая реакция на это – убить первым, что и делают оба брата Антигоны, убивая друг друга. Таким образом, решающий недостаток в данном случае – это не отсутствующий фаллос (комплекс кастрации), а потеря своего Я⁶.

Что позволяет ребенку трансформировать чувство собственной смерти в процесс оплакивания своего уникального Я, чтобы оно могло быть возрождено как одно среди других, как часть единой последовательности? Во-первых, я думаю, что это не может быть достигнуто раз и навсегда; этот процесс должен повторяться неоднократно в течение всей жизни. О достижении такого состояния свидетельствует тот момент, когда аналитические пациенты, да в принципе и другие пациенты, и все люди в целом ощущают огромное облегчение, которое приносит понимание ужасающей судьбы: мы «обычные»; в душе мы такие же, как и все, а все такие же, как мы.

Малыш, кажется, отчасти верит, что ребенок, который вот-вот родится, – это еще одна версия его самого. Когда он действительно рождается, это новое существо становится «тем самым ребенком». Пигля, которая была ребенком, теперь «никто». Желание убить того, кто своим существованием уничтожает его или ее, переходит в любовь, которая также присутствовала в процессе ожидания другого себя. Лицо малыша, который «до смерти любит» новорожденного, выражает одновременно и убийственные желания, и обожание. Этот психический механизм «обращения в противоположность» можно обнаружить также, когда любовь приходит на смену ненависти, когда влечение к жизни прорывается, чтобы смягчить влечение к смерти. Это позволяет смещенному, уничтоженному ребенку любить сиблинга и в то же время постепенно восстанавливать свое Я.

Секс и смерть в контексте сиблинговых отношений неразрывно связаны. Нарциссическая любовь к «другому как к самому себе» сменяется желанием убить, как только приходит понимание, что не может быть другого Я, но, если убийству оказывается сопротивление, любовь возвращается в новой форме. Можно оплакать свое уникальное Я, и именно здесь ощущается потеря, от которой зависят репрезентации всех прочих влечений. Нарциссическая любовь к себе является формой отзеркаливания; новая самооценка, которая зависит от утраты грандиозного, уникального Я, получает репрезентацию – символическую версию собственной субъектности. Запрещается убивать того, кого вам следует любить, – безопасность вашей собственной жизни обеспечивается соблюдением этого табу: возлюби себя как ближнего своего. Секс в контексте сиблингов – это жизнь и смерть, а не половые различия, хотя гендерные роли при этом могут быть разные.

«Гендерные различия» по латеральной оси и «половые различия» по вертикальной сойдутся в одной точке в подростковом возрасте, когда на повестке дня впервые окажется фертильность. И девочки, и мальчики вновь испытают желание убить сиблинга. Однако это может стать идеальным имаго выжившего сверстника или сверстников, которые действительно поднимаются после того, как вы застрелили их, – это основа героического Я: человек восстанавливает свой нарциссизм, помещая его в выжившего сверстника. В отличие от своей сестры Исмены, которая смиряется и соглашается с отсутствием уважения к смерти, Антигона воплощает героический идеал. Для этого ей пришлось отказаться от брака и материнства. Ни для девочек, ни для мальчиков героическое Я не включает размножения, то есть становления матерью и отцом. «Мысленно оглядываться на матерей»⁹ (Вирджиния Вулф), как и учиться быть отцом, является задачей вертикальной ассимиляции. Вторичное табу на инцест с родным братом или сестрой устанавливается в подростковом возрасте в силу того, что каждый из них является потенциальным родителем. По этой причине, помимо прочего, подростковый возраст является периодом расцвета гомосексуализма, так как такой контакт позволяет избежать появления детей, а также сформировать свои компании и крепкие дружеские отношения.

Психоанализ, сиблинги и гендерные различия

Психоаналитическая теория хорошо иллюстрирует собственный тезис: репрезентировано может быть только то, что отсутствует; то, что присутствует, не может быть репрезентировано и, следовательно, не может быть видно. Дидье Анзье, один из самых интересных биографов Фрейда, показал, что Фрейд мог видеть патриархальные структуры высокого модернизма, когда они исчезали (Anzieu, 1986). Последующее отождествление психоанализа с патриархальной позицией, особенно в эго-психологии, привело к завуалированности его собственной фаллоцентрической позиции. То же самое можно сказать и о матриархальных предпосылках теории объектных отношений. Психическое значение матери получило признание, когда оно отсутствовало в психоаналитической теории. Как только оно было утверждено, оно было обозначено и, таким образом, было признано существующим, так что больше не могло быть объектом репрезентации и последующего анализа: аналитик находился в той позиции, в которой действовал «закон матери», так что этот закон был невидим.

Классический психоанализ начинается со взрослого. Психоанализ, в котором преобладает материнство, вырос из интереса к пациентам-детям и повлиял на другие направления психологии развития, делающие упор на детстве, которые, в свою очередь, оказали влияние на него. Пациенты/стажеры/реальные дети были «братьями и сестрами», и, поскольку эта роль, присутствовала, она не была доступна для анализа. Когда имеет место сиблинговый перенос, то есть когда пациент и аналитик оказываются в латеральной плоскости, то, как правило, такой перенос возвращают в вертикальные эдипальные модели. Ранняя работа Мелани Кляйн, в которой ярко представлены сиблинги, является тому примером. Представители группового психоанализа, который развился в условиях военного времени, осознали, что им не хватало именно этого латерального измерения (Brown, 1998; Holmes, 1980; Hopper, 2000). Антигона, игра братьев и сестер – это драма военного времени (как и драма Жана Ануя, впервые поставленная в 1944 году).

Возможно, теперь мы можем увидеть разницу между сексуальностью (латеральная плоскость) и репродукцией (вертикальная плоскость), потому что в гегемонистских социальных группах западного белого мира размножение не является неизбежным следствием сексуальности, прежде всего потому, что уровень рождаемости резко идет на спад. «Гендер» как концепция возникает в этом контексте для описания различий, которые не зависят от репродуктивной функции. Выход за пределы гендерных границ, решение «гендерной проблемы» (Butler, 1999), гендерные преобразования – все это возможно, если на карту не поставлено половое размножение. Родные братья и сестры находятся на службе постмодернизма с его фокусом на одинаковости и различии, на «настоящем», а не на «прошедшем времени». Братья и сестры не размножаются, но они могут быть нежными, проявлять заботу и ласку. Социальные группы, не сформированные вокруг очевидной бинарной идеи размножения, зависят от контроля насилия, вызванного травмой угрозы репликации; решающее значение имеет репрезентация идеи последовательной смены партнеров. Жизнь и смерть, секс и убийство, механизмы «обращения в противоположность» и расщепление любви и ненависти – все это выражения психической репрезентации сиблинговых латеральных отношений, поскольку в своих крайних проявлениях именно эти механизмы и эти латеральные образы составляют пограничную патологию.

Глава 2
Была ли у Эдипа сестра?

Когда я впервые подумала о психоанализе и потерянных им братьях и сестрах, среди всевозможных вопросов я задала себе такой: а была ли у Эдипа сестра? Мои друзья, коллеги и знакомые не смогли ответить на этот вопрос, и их настолько это раздражало, что я решила с легким сердцем прекратить дальнейшие расспросы и начать с ответа. Да, у Эдипа была сестра, у него были две сестры: Исмена и Антигона, его дочери. (У него также были два брата, его сыновья.) Тем не менее в пьесе Софокла «Царь Эдип»¹ только один раз упоминается этот сиблинговый аспект хаоса, который был порожден преступным инцестом, совершенным Эдипом с матерью. Мы находим это упоминание, когда Антигона и Исмена входят в комнату, где стоит ослепивший себя Эдип:

Эдип:
О дети, где вы? Подойдите…
Так… Троньте руки… брата, – он виною,
Что видите блиставшие когда-то
Глаза его… такими… лик отца,
Который, и не видя и не зная,
Вас породил… от матери своей¹⁰.

Насколько нам известно, Эдип был единственным ребенком Иокасты и Лая, поэтому дети Эдипа – его единственные братья и сестры, точнее, единоутробные братья и сестры, так как они рождены от одной матери, но отцы у них с Эдипом разные. Преступная связь Эдипа со своей матерью спутывает поколения, но как в пьесе, так и в эдиповом комплексе, который представляет собой центральную парадигму психоанализа, ось отношений между сыном и матерью затмевает и почти полностью стирает латеральное измерение. Мы забываем, что Эдип и его дети приходятся друг другу братьями и сестрами. Я хочу использовать это как метафору для того, что мне представляется вытеснением значимости латерального измерения, измерения сиблингов и их преемников, сверстников, золовок, деверей, шуринов и своячениц (братья и сестры мужа и жены), которое характерно для психоаналитического понимания структуры психической жизни. Тем не менее я хочу подвергнуть эту позицию сомнению: правда ли что в оригинальной пьесе Софокла акцент делается исключительно на вертикальных межпоколенческих отношениях или же тема братьев и сестер, как мне кажется, не звучит из-за того, что в Фивах того времени психическое различие между матерями и сестрами и, соответственно, между отцами и сыновьями было менее очевидным?

Понимание того, что сиблинговые отношения совершенно упускаются из виду, пришло ко мне после того, как я много лет ломала голову над феноменом истерии. Истерия была широко представлена в моей клинической практике, но при этом упоминания о ней в диагностической и теоретической литературе конца ХХ века практически отсутствовали. Кажется, здесь есть что-то схожее, некоторая аналогия; очевидно, что и сиблинги, и истерия, присутствуют в определенные моменты времени, но остаются незамеченными, тогда как в другое время их присутствие активно замечают, но ничего с этим не делают. В рамках психоанализа истерия рассматривается как отыгрывание на телесном уровне (через тревогу, фобии или соматические конверсионные симптомы) эдипальных кровосмесительных желаний, которые были неадекватно вытеснены. Другими словами, истерия понимается только в рамках вертикальной парадигмы. Хотя я время от времени буду ссылаться на истерию, она служит для меня лишь справочным материалом. Я хочу развить некоторые идеи о роли братьев и сестер, которые высказала ранее в работе «Безумцы и медузы: Возвращение истерии и влияние сиблинговых отношений на состояние человека» (Mitchell, 2000а). Я планирую посмотреть на это с двух сторон: с одной стороны, проанализировать возможные последствия, к которым привело игнорирование сиблингов в рамках психоаналитической теории; с другой – использовать психоаналитическую теорию, чтобы продвинуть понимание значимости братьев и сестер за пределы психоанализа – в те области, в которых важность братьев и сестер также игнорировалась.

Таким образом, я сосредоточусь на проблеме сиблингов в контексте психоаналитической теории, но мои вопросы возникали также в процессе моего «дилетантского» чтения работ социальной и гуманитарной направленности, прежде всего по антропологии и английской литературе. Это значит, что отправной точкой следует считать выросшую на базе клинической практики и соответствующей теории твердую убежденность в том, что существуют бессознательные процессы, что они очень важны и при этом организованы и выражены иначе, чем сознательные процессы. Ключевые бессознательные процессы запускаются в младенчестве и при переходе от младенчества к детству. Именно в этот ранний период, о котором мы естественным образом забываем, мы усваиваем смысл и значение человеческой социальной жизни. Согласно психоаналитической теории, сексуальное желание наталкивается на запрет, и, как следствие, его репрезентация подвергается вытеснению. Вытеснение в некоторой степени «терпит неудачу», и незаконное желание возвращается в такой форме, в которой его невозможно узнать: оно не может быть выражено непосредственно, поэтому оно скрыто в невротических симптомах, снах, психопатологии повседневной жизни, в шутках. Все это различные проявления того, что стало бессознательным вследствие вытеснения, но затем частично прорвалось из бессознательного, хотя его значение остается неизвестным до тех пор, пока оно не оказывается расшифрованным. Данная теория подчеркивает важность младенческого сексуального желания и, следовательно, периода младенчества в контексте культурных табу и процессов обучения: как человеческое существо становится человеком, обладающим разумом, языком, духом, социальными отношениями и т. д.? Эти постулаты психоанализа, конечно, получили распространение в других дисциплинах и широко проникли в культуру, вызывая как несогласие, так и одобрение.

Хотя запреты на убийство сиблинга и кровосмесительные отношения с братьями и сестрами могут не иметь такой силы, как в случае детско-родительских отношений, они все-таки достаточно важны и, таким образом, являются частью процесса развития социальности и вносят свой отдельный вклад в конструирование бессознательных процессов. Они не подпадают под вертикальные табу. Другими словами, сиблинговые отношения важны не только для сознательных, но и для бессознательных процессов. Таким образом, очень важно, чтобы они были включены в психоаналитическую теорию и практику и во все прочие области, которые оказались под ее влиянием. Братья и сестры, как и то, что я называю латеральными отношениями, имеют важное значение и в социальном, и в психологическом плане.

Важность роли братьев и сестер была отмечена специалистами в области психологии развития и групповыми терапевтами. Даже в рамках психоанализа тема сиблингов звучит в отдельных наблюдениях и размышлениях (Colonna, Newman, 1983; Holmes, 1980; Hopper, 2000; Oberndorf, 1928; Volkan, Ast, 1997). Моя точка зрения отличается от этих чрезвычайно ценных, но спорадических и не интегрированных в общую теорию наблюдений. Хотя проблематика отношений между братьями и сестрами традиционно рассматривается в контексте эдипова комплекса, я пришла к выводу, что, несмотря на взаимосвязь вертикальной и латеральной осей, каждое из измерений обладает относительной автономией. Насилие и инцест в отношениях между братьями и сестрами отличается от таковых в детско-родительских отношениях. Запрет в случае сиблинговых отношений не так силен, и позже я назову возможную причину, почему это табу более слабое, но в любом случае этот запрет существует. В большинстве культур некоторые ключевые запреты интернализируются, а репрезентации желаний вытесняются, так что они становятся бессознательными. Если, как я утверждаю, вертикальная и латеральная плоскости качественно и структурно различаются, то эти разные желания – активные или подавленные – проявляются по-разному.

Предлагая сосредоточить внимание на сиблингах и их эквивалентах, я ввожу новое измерение для понимания сексуальности. Когда сиблинг приходит и занимает место, которое ранее принадлежало другому, это вызывает желание убить или быть убитым. В рамках вертикальной истории Эдипа также присутствует запрет на убийство, выраженный в невольном (то есть бессознательном) убийстве Эдипом его отца Лая. Повторюсь, этот запрет отличается от запретов, существующих в отношениях между братьями и сестрами. После Первой мировой войны Фрейд выдвинул гипотезу о влечении к смерти. Однако, как я упоминала в первой главе, он также утверждал, что в бессознательном не может быть никакой репрезентации смерти. Я считаю, что такая репрезентация имеет место, но мы не замечали ее, так как упустили из виду важность братьев и сестер. Если предположить на уровне теории, что убийственные тенденции в отношениях братьев и сестер имеют решающее психическое значение, то это позволяет по-новому взглянуть на неоднозначную гипотезу о влечении к смерти и, возможно, выработать новое ее понимание. Меня больше интересует психическая роль «смерти», чем поиск аргументов «за» или «против» вызывающего споры понятия влечения к уничтожению.

Убийство своего отца и секс с собственной матерью – это два взаимосвязанных, но разных события: ты хочешь убить одного и заняться сексом с другим. Насилие и сексуальность в отношениях между братьями и сестрами по своей сути гораздо ближе друг к другу, и важно, что и действия, и эмоции, связанные с сексом и желанием убить, направлены на одного и того же человека. Эта близость секса и насилия между братьями и сестрами влияет на обе части уравнения. Существует фундаментальное желание убить брата или сестру. Оно также встречает запрет: нельзя убивать своего брата Авеля; вместо этого вы должны любить своего брата (ближнего), как самого себя. Насилие должно быть превращено в любовь, и возможность любви уже заложена в той любви, которую человек испытывает к себе, что в психоаналитической терминологии называется нарциссизмом. Как нарциссизм превращается в любовь к другому, то есть в объектную любовь? Мне кажется, что амбивалентность по отношению к братьям и сестрам является неотъемлемой частью этой трансформации. Что же это за насилие, которое рождается одновременно с любовью?

Перед суровостью эдипального и кастрацонного комплексов мы предстаем сексуально полиморфными; нет ли «полиморфной перверсии» и в том, что мы, будучи детьми, испытываем желание убить? Вытеснение, то есть помещение желания убить и запрета на убийство в бессознательное, терпит неудачу, и насилие в отношениях братьев и сестер или их заместителей проявляется в полную силу. Война является формой «развытеснения». Запрет на убийство и самоубийство означает, что это желание (или, точнее, его репрезентация) также должно быть в определенной степени вытеснено и стать бессознательным. Здесь, как и в случае детско-родительской сексуальности, существует также альтернативный путь сублимации, преобразующий влечение в другие культурно приемлемые формы, такие как конкуренция и дружеское соперничество. Когда механизм вытеснения или сублимации убийственного желания терпит неудачу, или тогда, когда вытеснение или сублимация не выполняют своей задачи в случае инфантильной сексуальности, то это может принять форму, которую я буду называть насилием-извращением и которая психически структурирована как сексуальное извращение. Сексуальное извращение – это сбой в работе механизма вытеснения. В младенчестве мы все считаемся сексуально «полиморфно извращенными». Как вид мы почти так же беспорядочны в насилии, как и в сексуальной сфере.

Я предполагаю, что любовь к сиблингу как к самому себе не является ни формой нарциссизма, ни объектной любовью. Это нарциссизм, мутировавший под влиянием преодоленной ненависти. В этой более общей структуре специфических отношений братьев и сестер, которые проделывают путь от желания убить к любви и, следовательно, к последующим любовным отношениям и/или сексуальности, присутствует еще один тезис, согласно которому сексуальная сиблинговая любовь принципиально отличается от эдипальной/родительской любви, и это имеет огромное значение для деторождения. Рассмотрение этих аспектов с сиблинговой позиции позволяет дать объяснение ряду наблюдений и открывает новое измерение в психоаналитической теории.

Всегда утверждалось, по крайней мере, в психоаналитической теории, что ненависть предшествует любви, и этому есть ряд объяснений. Здесь я буду использовать наше понимание того, что «истерики влюбляются в то, что ненавидят» (Фрейд). Другими словами, ненависть в истерии первична. Поскольку у всех нас есть скрытая или потенциальная истерия, примат ненависти к брату или сестре может помочь объяснить «истерическое» сексуальное насилие. Важные проявления ненависти не получили достаточного объяснения. Например, педиатр и психоаналитик Дональд Винникотт (неявно споря с понятием Мелани Кляйн о врожденной зависти и деструктивности, проявляющейся в том, что ребенок в фантазии нападает на мать) подчеркивал, что опыт его работы, идущий вразрез с наблюдениями Кляйн, убедил его в том, что ненависть матери к ребенку предшествует ненависти ребенка к матери. Винникотт, однако, не задавался вопросом, откуда взялась ненависть матери, если она сама не испытывала ненависти в детстве или в раннем возрасте². Однако он отметил одну особенность, которую никогда не связывал со своими размышлениями о природе ненависти матери.

Он говорил о том, что сестры и братья могли бы любить друг друга, если бы у них сначала был доступ к достаточному количеству ненависти друг к другу. Тем не менее я думаю, что, прежде чем делать выводы о первичности ненависти или любови, нам необходимо уточнить, что имеется в виду под ненавистью и любовью.

Рис. 3. «Маленький ребенок любит, даже обожает сиблинга…». Две сестры (фотография публикуется с разрешения Клэр Коулман)

Амбивалентность является условием человеческих отношений. Но даже мысли об амбивалентности предполагают двойственность – любовь и ненависть. Язык, сама мысль, требует разделения. Жить в точке амбивалентности невозможно. В клинической работе каждый стакивается с такими моментами и переживает их. Обычно нам это кажется недопустимым, поскольку амбивалентность указывает на то, что в нашей любви есть доля негативных переживаний, и мы не хотим присваивать этот негатив. Но не это является проблемой. Проблема в том, что человек испытывает две совершенно противоположные эмоции одновременно, и это ощущение не жизнеспособно. Тем не менее это то, что испытывает каждый ребенок, и этот его опыт передается или воплощается посредством братьев и сестер. Маленький ребенок любит, даже обожает сиблинга, который уже существует, а также сиблинга, который может появиться в будущем, а может, и не любит. Это аффективное нарциссическое состояние, которое в дальнейшем может перерасти в любовь. Оно отсекает нарциссическую любовь. Однако именно ненависть ставит то, что мы можем назвать первой психической отметкой. Нарциссическая любовь к новому ребенку (или ребенку, который уже существует) сравнима с тем, что Майкл Балинт (1952) назвал «первичной любовью». «Первичная любовь» – это первое чувство ребенка к матери. Тем не менее мы можем видеть, что любовь ребенка к себе распространяется на тех, кого он буквально считает собой. К потенциальному уничтожению себя другим следует подойти интеллектуально: ситуация, когда кто-то встает на мое место, заставляет ум работать и эмоциональное состояние любви становится ментализированным. На вопрос своего отца, Карла Юнга, о том, что бы она сделала, если бы ее младший брат родился прямо в тот вечер, двухлетняя Агата не замедлила дать ответ: «Я убила бы его» (Farmer, 1999, p. 8). Агата уже провела какое-то время в размышлениях над этой проблемой.

Таким образом, сиблинговая сексуальность соседствует с желанием убить сиблинга. Однако сексуальная сиблинговая любовь существенно отличается от эдипальной или родительской любви. Все дети хотят рожать детей; у всех детей есть сексуальные чувства. Именно по отношению к родителям возникает желание воспроизводства, фантазии о рождении ребенка и сексуальное влечение (эдипов комплекс, Эдип и его мать Иокаста). Мы можем посмотреть на выбор Эдипа под несколько иным углом, отличным от традиционного толкования эдипова комплекса: полиморфически извращенная сексуальность ребенка должна идти под знаком любви к матери, чтобы репродуктивные фантазии сформировали случайность влечения. Отсутствие желаемой матери равносильно нежеланию матери или отца, отсутствию желания воспроизводиться в целом. Акцент делается на необходимости позитивного желания инцеста, а не на его запрете или трагедиях, связанных с его совершением: если мы не хотим нашей матери, мы не хотим быть родителями. Однако я полагаю, что у братьев и сестер есть сексуальные чувства, но отсутствуют репродуктивные фантазии.

Две характеристики истерии иллюстрируют эти различия. Одна из них – истерические роды, фантомные беременности и «неприемлемые» или социально санкционированные симпатические беременности у мужчин – все это примеры фантазий о партеногенетическом рождении (Mitchell, 2000a). Истерик, как и ребенок, считает, что он может родить детей самостоятельно. Когда отец спросил Маленького Ганса, откуда тот возьмет детей, которых, по его словам, он собирался родить, Маленький Ганс, первый ребенок в психоанализе, ответил: «Конечно, от себя». Если это неосознанно сохраняется в дальнейшей жизни, то потому, что эдипальное вытеснение не справилось со своей задачей. Однако это не всегда связано с угрозой кастрации, которая идет от отца, если ребенок настаивает на своем инцестуозном желании матери. Напротив, эта истерическая возможность возникает из-за отказа от того, что я упоминала ранее как «закон матери», который запрещает ребенку быть матерью, пока он ребенок.

Существует также другая распространенная характеристика истерии – невозможность или нежелание иметь детей, реальная или психологическая. Это оборотная сторона фантазий о партеногенетическом рождении. Фантомные роды и бездетность являются такими же характеристиками истерии, как колебания между ярко выраженной сексуальностью и сексуальной фригидностью. Истерия – это Дон Жуан; то, что Дон Жуан станет отцом, немыслимо; если ребенок все же появляется на свет, то родитель, какого бы пола он ни был, в психологическом смысле «не знает», что это его или ее ребенок. Один из моих пациентов вспоминал, как смотрел на своих красивых сыновей, сидя на другом конце обеденного стола, и не мог понять, какое отношение они имеют к нему, хотя они ему и нравились. «Откуда взялся этот ребенок?» – обычно спрашивает малыш после рождения сиблинга. Это недоумение повторяется и в более поздней жизни, когда таким же вопросом задаются родители. Фантазии о партеногенетическом рождении и психологическая бездетность – две стороны одной медали.

Проявления сиблинговой сексуальности варьируются от сексуальных отношений человека с кем-то, кто воспринимается похожим на него, до сексуальных отношений с кем-то, чье отличия от него нужно стереть. Это может быть неотъемлемой частью распространенной детской фантазии о воображаемом близнеце или о воображаемом сиблинге. Такие фантазии становятся утешением, подобно тому как это происходит с сиблингами-близнецами в удостоенном Букеровский премии романе Арундхати Рой «Бог мелочей» (Roy, 1997, сй. 2). На другом конце полюса располагается предтеча ярости, которая выражается в изнасилованиях в военное время. В этом случае сиблинг продолжает быть угрозой существованию другого сиблинга, так что убийство и сексуальность – это способы справиться с ситуацией, причем оба ведут к тяжелым последствиям для жертвы. Психоаналитической иллюстрацией этого является случай Вольфсманна¹¹ из практики Фрейда. Сексуальные посягательства старшей сестры Вольфсманна сделали маленького мальчика и будущего психоаналитического пациента совершенно безумным. Но как показывает отчет Национального общества по предотвращению жестокого обращения с детьми (NSPCC) (Caw-son et al., 2000), часто игнорируется тот факт, что причиной жесткого обращения в отношениях между сиблингами может быть психическое отклонение у ребенка.

Табу на кровосмесительную связь между сиблингами не обладает такой силой, как запрет на межпоколенческий инцест. Для большинства культур половой акт с матерью или даже с отцом является чем-то немыслимым, потому что репрезентация этого первичного желания не просто вытеснена, она разрушена. Такое уничтожение фантазии не относится к кровному сиблинговому инцесту. Детские сексуальные игры являются нормальными и одобряемыми до определенного момента. Многие терапевты говорят о распространенности сексуальных отношений между сиблингами в подростковом возрасте и отмечают, что зачастую это не сопровождается чувством вины или даже ощущением, что делается что-то неправильное. Тот факт, что это не вызывает обеспокоенности у пациента или клиента, отражается и в принижении терапевтом важности этой проблемы, что, на мой взгляд, неверно. Поскольку сиблинговые отношения не получили достойного места ни в теории, ни в терапии, когда с ними происходит что-то нехорошее, это обычно игнорируется в практической деятельности. Если бы было понимание, что они являются источником специфических бессознательных процессов, то это позволило бы увидеть и их патологические последствия. Сиблинговый инцест обычно связывают с недосмотром со стороны родителей. В результате внимание уделяется этому недосмотру, а не инцесту. По-видимому, только когда у сиблинга происходит зачатие и пациента обуревает страх и ужас перед чудовищным потомством, только тогда это начинает беспокоить и клинициста.

Таким образом, к сиблинговому инцесту не относятся серьезно, если не наступает беременность. Такое отношение повторяет детскую фантазию и кажется мне неверным. То, что происходило в действительности или в фантазии в прошлом ребенка, имеет решающее значение для будущего, где сиблинговые фантазии могут разыгрываться в браке, в партнерстве и в родительстве. Я думаю, что игнорирование темы сиблингов связано с непредставленностью функции размножения в сексуальных сиблинговых фантазиях: дети занимаются сексом, но не заводят детей. Половое размножение требует двух людей разного (так называемого «противоположного») пола; у сексуальности же такого условия нет. Братья и сестры не являются сексуальными «противоположностями», даже если они принадлежат к разным гендерам. В сознании взрослого четко определено: если нет возможности забеременеть, то нет и секса. Совершенно ясно, что игнорируя таким образом секс, мы упускаем нечто еще более важное – насилие, явное или скрытое.

Таким образом, существует латеральное сексуальное влечение, как гомосексуальное, так и гетеросексуальное. Я бы сказала, что различие между этими двумя понятиями – латеральная гомосексуальность и гетеросексуальность – несущественно. Оно анально-фаллическое и на более глубинном уровне независимое от пола; гениталии, которые используются в воображении либо одинаковы (анус), либо тождественны (клитор и пенис). Латеральная сексуальность отличается от вертикальных кровосмесительных желаний тем, что размножение не является частью фантазии. Это отличает ее от эдипальных фантазий, где, как ясно показывает история Эдипа, рождение детей от матери (или от отца) является ключевым компонентом влечения. В случае с Эдипом это влечение запускается и проблема формулируется очень четко: если бы у вас были дети от вашей матери, то они приходились бы вам братьями и сестрами. Мы вытесняем это знание, потому что оно относится к табу, поэтому никто не помнит, что у Эдипа есть сестра. Ребенок, рожденный от кровосмесительного союза между братом и сестрой, если он социально признан, как в эпоху Птолемеев, считается их ребенком, а не сиблингом; если же общество не одобряет его появления, то он представляется монстром.

Братья и сестры могут играть в родителей, но это вертикальная имитация, похожая на игру в пожарных или медсестер. Сексуальные желания детей, направленные друг на друга, скорее всего будут попадать под широко распространенную мастурбационную фантазию «ребенка – обычно сиблинга – быть избитым» (Freud, [1919], p. 179; см. главу 4).

Нерепродуктивная природа сиблинговых сексуальных фантазий отсылает к важности смертоносности любви. Что это за смертоносность, которая, как и кровосмешение, должна быть низведена до чего-то более умеренного, такого как конкуренция и соперничество, и таким образом утратить свою летальность? Мелани Кляйн указывает на зависть ребенка ко всему, что есть у матери и кем она является, и на его желание уничтожить ее (Klein, [1957]). Я предполагаю, что ненависть к сиблингу – это прежде всего ненависть, а не зависть. Она может принять форму зависти, и это завистливое соперничество может затем превратиться в подражание или конкуренцию. Но зависть, как и деструктивность ребенка по отношению к матери, не нужно «исправлять» (Мелани Кляйн подчеркивает репаративные фантазии ребенка), равно как и благодарность не выглядит ее обратной положительной стороной, как в отношениях с матерью. Зависть может быть преодолена, и на ее место может прийти благодарность, когда вы понимаете, что получили достаточно того, чего жаждали и чего вам не хватало. У ненависти нет такого способа разрешения, однако она может превратиться в любовь. Я считаю, что ненависть и насилие связаны не с завистью, а с травмой. Первые признаки жизни, психически уничтоженные травмирующим опытом, – это ярость и ненависть.

Чтобы травматическая реакция изжила саму себе, необходимо внести некоторые коррективы: нужно вовремя преодолеть переживание утраты дома в результате землетрясения или друга на поле битвы. Объект должен быть психически потерян, чтобы его можно было восстановить как внутренний образ – в этом и заключается процесс горевания. Но истерик, напротив, не может оплакивать потерю – его симптомы заново воспроизводят то, от чего нет возможности отказаться. Здесь мы имеем дело с крайней степенью выражения широко распространенной неспособности признавать, что прошлое осталось в прошлом. Если работа горя не выполняется, то имеет место так называемое «преследование», которое часто отмечается в межкультурных исследованиях истерии³: объект не утрачивается, чтобы затем быть репрезентированным и интернализированным, напротив, он сохраняется, как будто вовсе бы и не был утерян, оставаясь в таком состоянии навечно.

Если вкратце и схематично изложить гипотетическую историю, с помощью которой я хочу подчеркнуть важность желания убить брата или сестру, то она будет выглядеть следующим образом: поскольку к моменту рождения человеческий младенец не успевает достигнуть нужной степени зрелости и долгое время остается беспомощным, он всегда будет подвержен всякого рода травмам и стрессам вследствие переизбытка стимуляции, так как этого мира для него еще слишком много. Эта чрезмерная стимуляция, по строгой аналогии с физической травмой, прорывает защитные протопсихические слои и переживается как взрыв, уничтожение протосубъекта, разрыв в его существовании. Мы все можем представить этот опыт, вспомнив какое-то совершенно неожиданное и значительное шоковое переживание, которое вызвало ощущение, что мы находимся в черной дыре.

1.Работа Б. Малиновского переведена на русский язык и опубликована: Малиновский Б. Секс и вытеснение в обществе дикарей. М.: Высшая школа экономики, 2011. – Прим. пер.

2.Пер. Б. Л. Пастернака.

3.В ноябре 2015 года в Китае принят закон, официально отменяющий политику ограничения рождаемости, известную по принципу «одна семья – один ребенок». – Прим. пер.

4.В случаях, когда это представляется целесообразным, в квадратных скобках указаны даты первой публикации, чтобы обозначить время появления данной работы. Номера страниц, указанные в тексте, относятся при этом к более позднему изданию.

5.В XIX веке людям, выжившим при крушениях поездов, ставили диагноз «железнодорожный позвоночник», так как врачи полагали, что истерические состояния пациентов возникают из-за сдавливания позвоночника. – Прим. пер.

6.Пер. М. Л. Лозинского.

7
Речь идет о следующих строках:
«…О дети, где вы? Подойдите.Так. Троньте руки. брата, – он виною,Что видите блиставшие когда-тоГлаза его. такими. лик отца,Который, и не видя и не зная,Вас породил. от матери своей»(Софокл. «Царь Эдип». Пер. С. В. Шервинского). – Прим. пер.

[Закрыть]

8.Согласно сюжету трагедии Софокла, Креонт отдает приказ заточить Антигону в склепе, не желая проливать родственную кровь; Антигона покончила с собой. – Прим. пер.

9.Имеется в виду цитата из работы Вирджинии Вулф «Своя комната»: «Женщины в литературе всегда мысленно оглядываются на матерей». – Прим. пер.

10.Пер. С. В. Шервинского.

11.Сергей Панкеев, или «Человек-Волк». – Прим. пер.

Pulsuz fraqment bitdi.