Kitabı oxu: «Переживая горе»

Name: Переживая горе
Author: Джулия Самюэль
ISBN: 978-5-4461-1324-8

Şrift:

* * *

«Очень проникновенная книга выдающейся писательницы. Самюэль делится историями своих пациентов с удивительной психологической глубиной. Эта книга важна для каждого, кто пережил утрату или утешал скорбящего друга».
Хелен Филдинг, автор книги-бестселлера
«Дневник Бриджит Джонс»

«Каждое слово в этой книге пронизано опытом и самоотдачей Самюэль».
Daily Mail

«Неоценимая книга. Автор проникает в самую суть горя, показывая, как простое действие, например помощь с готовкой для скорбящего человека, может все изменить».
Sunday Express

«Самюэль создала потрясающее произведение. Настолько шокирующий текст оказался отлично написанной книгой. Это не может не впечатлять».
Oldie

«Блестящая книга!»
Мариэлла Фрострап

«Какая замечательная книга! Умная, чуткая, сдержанная, забавная и одновременно научная – настоящий шедевр».
Раввин Джулия Ньюбергер

Эта книга посвящается Майклу, Наташе, Эмили, Софи и Бенджамину.
С огромной любовью

Нет любви без боли. Но лишь любовь способна исцелить ту боль, которую она вызывает.
Отец Жулио Ланcелойчи

Введение

Энни, моя первая пациентка, жила на верхнем этаже многоэтажного дома в Лондоне рядом с Хэрроу-роуд. Ей было около семидесяти, и она страдала после смерти своей дочери Трэйси, погибшей в автокатастрофе в канун Рождества. С тех пор прошло 25 лет, но я до сих пор помню сигаретный дым и жар от электрического камина в комнате Энни, смешанный с ее безутешной печалью. В то время я работала волонтером местной службы по поддержке людей, потерявших близких. До знакомства с Энни я прошла всего десять вечерних тренингов. Я чувствовала себя некомпетентной и боялась ее горя. Но также я испытывала легкое волнение, потому что поняла, чем мне хотелось заниматься до конца жизни.

Энни помогла мне осознать то, что позже помогло сотням моих пациентов: мы должны уважать и понимать процесс переживания горя, а также признать его необходимость. С горем нельзя бороться, как предполагает традиционная модель выздоровления. Мы, люди, естественным образом пытаемся избежать страданий, но вопреки всем инстинктам, для исцеления нужно позволить себе почувствовать боль. Мы должны найти способ поддержать себя, а не пытаться сбежать от боли. Энни не могла поверить в смерть своей дочери: она блокировала эту правду с помощью алкоголя, ругалась с членами семьи и друзьями, которые пытались выдернуть ее из состояния горя. Эта боль протекала сама по себе и в итоге вынудила Энни примириться с реальностью, в которой ее любимая дочь была мертва.

Тема смерти является табу в обществе, и люди неправильно понимают последствия смерти, то есть горе. Мы спокойно говорим о сексе или собственных неудачах, готовы признаться в наших главных недостатках, но замолкаем, когда речь заходит о смерти. Она кажется настолько пугающей, даже далекой, что многие из нас не знают, как о ней говорить. Это молчание означает неведение, мешающее отреагировать на свое или чужое горе. Нам проще, когда скорбящий человек не показывает свои чувства, и мы говорим, какой он «молодец», что остается «таким сильным». Мы придумали язык, с помощью которого пытаемся отрицать смерть: эвфемизмы вроде «покинул», «потеря», «ушел в лучший мир». Несмотря на это, суровая правда такова: мы, члены одного общества, плохо подготовлены к смерти. Мы уверены, что нам помогут медицинские технологии (а если и нет, поможет хотя бы немного сила воли). Но в итоге мы сталкиваемся с ощущением беспомощности и понимаем, что у нас нет контроля над смертью.

Ежедневно, ожидаемо и внезапно, умирают тысячи людей. Лишь в одной Англии ежегодно фиксируется 500 тысяч смертей. В среднем каждая смерть влияет на жизнь не менее пяти человек. Это означает, что миллионы людей пострадают от шокирующей новости. Они навсегда запомнят, где они были, когда узнали, что умер их родитель, брат, сестра, друг или ребенок. Это навсегда изменит их жизнь и отношение к себе. То, насколько успешно люди справятся с горем, в свою очередь повлияет на их родственников и друзей.

Наша боль незаметна: это невидимая рана, размер которой зависит от того, насколько сильна любовь к умершему человеку. Возможно, мы скорбим по внезапно умершему или по тому, чья смерть была ожидаемой. После смерти близкого человека окружающий мир не изменился. Но когда мы смотрим в зеркало, то видим, как изменились сами. Мы смотрим на свои фотографии и поражаемся прежней невинной улыбке. Смерть – главный разоблачитель: она обнажает скрытые разногласия и тайны. Мы понимаем, насколько важен был для нас умерший человек. Тем не менее окружающие не всегда видят сложность произошедшего или глубину нашей боли.

Я постоянно вижу, что людям вроде Энни, целым семьям, а порой и поколениям вредит не боль от горя, а то, что они делают, чтобы избежать этой боли. Столкновение с болью требует работы на физическом и эмоциональном уровне. Эту работу не выполнить в одиночку. Любовь других поможет вынести утрату. При поддержке близких мы проявим усилия, чтобы преодолеть боль, продолжить жить без умершего человека – и осмелиться снова поверить в жизнь.

В моей профессии имеется немало хорошо зарекомендовавших себя практических стратегий, а также психологических открытий, которые помогут каждому скорбящему. Как психолог я видела, как эти знания помогали избегать худших последствий плохой поддержки. Исследования показывают, что 15 % людей обращаются к психиатру из-за неразрешенного чувства горя. Страх, который связан со смертью и горем, в большей степени возникает из-за нехватки знаний. Цель этой книги – понять этот страх и обрести уверенность. Я хочу, чтобы люди поняли: горе – это процесс, над которым нужно работать. По своему опыту я знаю, что переживание горя – это работа, причем очень тяжелая. Но выполнив эту работу, мы сможем исцелиться. Естественный процесс переживания горя можно поддержать так, чтобы помочь себе успешно жить. Я надеюсь, эта книга сыграет важную роль в вашей жизни и станет источником необходимой поддержки.

На ее страницах вы найдете исследования чувства горя, основанные на опыте реальных людей. Хотя они сгруппированы в соответствии с отношениями человека с умершим (например, утрата спутника, родителя, брата или сестры, ребенка), каждое из них уникально. Эти истории показывают, что мы должны понять, что происходит внутри нас. Мы должны научиться признавать свои чувства и мотивы – узнать себя получше. Это необходимо, если мы собираемся адаптироваться к новой реальности после утраты. Горе не накатывает мелкими волнами. Мы не можем забыть о нем или отойти в сторону. Это индивидуальный процесс со своей динамикой, и мы должны понять, как справиться со страхом и болью, а также привыкнуть к новой версии себя, нашей «новой нормальности». Тот факт, что большинство людей так или иначе находят способ вынести невыносимое, говорит о нашей удивительной способности развиваться и умении перестраивать жизнь.

Хотя истории, описанные в этой книге, взяты из моих рабочих отношений с каждым человеком, основное внимание уделяется их горю, а не терапии. Они показывают, что выслушать человека так же важно, как и говорить с ним. Ни в коем случае нельзя недооценивать силу человека, которого полностью выслушали. Умение слушать не стоит считать прерогативой лишь профессиональных психологов. Мы все способны слушать. Мы удивимся, узнав, сколько всего нам расскажут наши друзья и какими полезными для них мы можем быть, если просто выслушаем.

На моих сеансах пациенты исследуют свои прошлые представления о жизни и восприятие мира. Они пробуют описать то, о чем, возможно, никогда не говорили раньше. Изучают свободу, когда им не нужно больше защищать окружающих от своей глубочайшей боли, худших страхов или мыслей. Делятся своими тревогами и опасениями. Им становится легче, и зачастую они восстанавливают связь с собой. Мои пациенты изучают разные версии себя, которые могут бороться друг с другом, или тихий голос, который критикует каждое действие. Они получают возможность понять, что действительно происходит за их внутренней броней, которая защищала их в прошлом, но теперь только мешает. Они полностью раскрываются и принимают части своего «я», которые, например, похожи на их умершего родителя, будь то поведение, которое они ненавидели или которому подражали. Когда человек исследует свои извращенные чувства, которые тихо скручивали его в узел, распутывает этот узел и затем понимает правду, то боль его горя утихает.

Раздел «Размышления» в конце каждой главы содержит мои мысли о том, как справиться с утратой, а также интересные факты по темам, которые были затронуты в историях. Статистика, показывающая, сколько людей страдает от горя, должна рассеять неверные представления об этом. Я также рекомендую прочитать разделы книги, не связанные с вашим опытом напрямую, чтобы понять общие процессы, которые мы проживаем после смерти близкого человека. Возможно, вас поразит наше сходство с тем, кто скорбит по другой причине.

Поскольку наше отношение к горю встроено в нашу культуру, я добавила краткое описание того, как менялось отношение к смерти с викторианской эпохи. Безусловно, некоторые практики прошлых времен стоит перенять. Глава о смерти друзей содержит мои выводы о важности дружбы. Не могу не подчеркнуть значимость друзей в процессе поддержки скорбящего человека, хотя порой они могут лишь мешать. В последней главе вы узнаете, как помочь себе, задействовав столпы силы.

Мне бы хотелось, чтобы читатели обращались к этой книге, когда возникнет необходимость. Я хочу, чтобы люди поняли свое горе или горе их близких. Я надеюсь, что с помощью этой книги друзья и родственники убедят скорбящего человека, что жизнь можно перестроить, а доверие к жизни – восстановить. Возможно, мы утратим надежду и все равно будем изредка чувствовать боль утраты. Но глубокое понимание самих себя со временем сделает нас лучше.

Понимание горя

Что такое горе?

Горе – это эмоциональная реакция на утрату, в данном случае на смерть человека. Оплакивание позволяет нам адаптироваться к новой реальности. Как показывает эта книга, переживание горя – это очень личный, противоречивый, хаотичный и непредсказуемый внутренний процесс. Если мы хотим справиться с ним, нам нужно понять главный парадокс: мы должны принять реальность, в которую отказываемся верить.

Это вынуждает нас осознать собственную смертность, которую мы всегда отрицали (зачастую делали это путем создания порядка). Нам казалось, что если в нашей жизни порядок, значит, она предсказуемая, а самое главное – контролируемая. Смерть лишает нас этого контроля. Окончательная власть над нами принадлежит ей, и мы не можем смириться с этим фактом.

Чтобы пережить горе, нужно перетерпеть боль утраты и перестать бороться или блокировать ее. Для этого необходима поддержка – любовь и забота членов семьи и друзей. Кроме того, нужно понять сам процесс.

Процесс переживания горя

Люди постоянно говорят о процессе переживания горя, который происходит не только внутри человека, но и снаружи. Зачастую его изображают в виде айсберга: наши слова, выражение лица – словом, то, что находится над поверхностью, – представляют собой лишь треть всех чувств. Скрытый от посторонних глаз процесс отражает борьбу между болью утраты и нашим инстинктом выживания. Мы постоянно переходим от чувства утраты к восстановлению и наоборот. Печаль, слезы, страдания, мысли об умершем человеке чередуются с повседневными делами, работой, надеждами на будущее и кратковременным забыванием о горе. Со временем мы все больше привыкаем к реальности смерти. При этом мы становимся чуть более эмоционально открытыми и полностью возвращаемся к жизни. Процесс переживания горя – одновременно осознанный и неосознанный – поначалу интенсивен, но со временем слабеет, ведь мы учимся управлять своим горем.

Парадокс горя

Парадокс горя заключается в том, что именно умение жить со своей болью позволяет нам исцелиться. Борьба с чувством горя не предполагает погружения в него. Это скорее преодоление боли, которая зачастую обрушивается на нас, словно буря, а затем отдых от нее (помогают разные способы отвлечься, дела, которые нас успокаивают). Когда мы перемещаемся от одного полюса к другому, то адаптируемся к неприятной реальности, в которой нашего любимого человека больше нет.

Суть горя заключается в том, что смерть вынуждает нас столкнуться с реальностью, которую мы отвергаем. Чтобы отгородить себя от этого неразрешимого конфликта, мы часто используем привычные схемы поведения, но они могут работать как нам на благо, так и против нас.

Боль инициирует перемены. Эту концепцию сложно понять, но мы знаем: если все идет по плану и мы довольны жизнью, у нас не будет стимула что-то менять. Но если в повседневной жизни мы страдаем от интенсивных чувств (дискомфорт, скука, гнев, тревога или страх), рано или поздно мы спросим себя: что идет не так? У нас проблемы в отношениях или на работе? Что нужно изменить, чтобы вновь почувствовать радость и счастье? Когда умирает близкий человек, мы сталкиваемся с необходимостью перемен. Наша боль усиливается и вынуждает нас адаптироваться к новому внутреннему и внешнему миру.

Зачастую нам больше всего вредит поведение, которое помогает избегать боли. В раннем возрасте мы вырабатываем особое поведение, которое защищает нас от эмоциональной боли. Оно становится нашим автоматическим способом преодоления сложностей. Но такое стандартное поведение помогает не всем. Разговор с другом, когда нас что-то тревожит, – пример позитивного поведения. Попытки заглушить боль алкоголем – пример негативного поведения. Наша задача – разделять их и искать новые схемы поведения, которые укрепят нашу способность терпеть и выражать свою боль.

Нам кажется, что умерший человек жив, даже если мы знаем, что это не так. Мы мысленно представляем его живым. Мы думаем, одиноко ли ему, холодно ли, страшно ли… Мы мысленно разговариваем с ним и просим направлять в жизни. Мы ищем его глазами на улице, восстанавливаем с ним связь, слушая его любимую музыку или нюхая его одежду. Умерший человек живет внутри нас, но в то же время в окружающем мире его нет. Нам может казаться, что отношения продолжаются, хотя мы знаем, что ничто не изменится. Когда мы не признаем этого или отрицаем это, то рискуем запутаться или потерять внутреннее равновесие. Но если мы поймем эту реальность, то испытаем облегчение.

Мы должны научиться чередовать чувства отпускания и удержания. Такие ритуалы, как похороны или посещение могилы, формируют чувство отпускания. Это признание того факта, что человек умер и его больше нет в мире. Многие думают, что должны полностью забыть умершего человека, и позднее испытывают чувство вины. Им кажется, будто они бросили его. Однако отношения с ним продолжаются, пусть и в абсолютно другой форме.

Смерть крадет будущее, которого мы ждали и в которое мы верили, но она не может отнять у нас отношения. Связь с умершим человеком сохраняется благодаря воспоминаниям, и это, пожалуй, самый ценный дар, который только можно получить. Воспоминания становятся частью нас и нашими проводниками в жизни.

Возможно, мы хотим снова стать счастливыми и знаем, что это правильно и справедливо. Но при этом мы испытываем чувство вины, потому что счастье кажется нам чем-то неправильным. Зачастую между разумом и сердцем возникает конфликт, например мы понимаем, что произошла ужасная автокатастрофа, но в глубине души нам кажется, что мы что-то сделали не так. Между разумом и сердцем может происходить борьба, оставляющая нас опустошенными и обессиленными. Эти противоположности должны найти способ сосуществования. Если мы поймем, что должны принять и то и другое, нам станет гораздо легче.

Общество одобряет, когда скорбящий человек ведет себя храбро и продолжает жить, и не одобряет, когда он сдается и отказывается бороться. Как ни парадоксально, наибольшие опасения должны вызывать люди, которые слишком быстро преодолели свое чувство горя, например, с помощью самолечения. Как члены одного общества мы должны поддерживать здоровое чувство горя и помогать людям понять, что каждый движется в своем темпе.

Наша культура пропитана убеждением, что можно «починить» почти все, а если нельзя, значит, нужно «выбросить» вещь или чувство и начать все заново. Горе опровергает это убеждение: его нужно преодолевать, а не избегать. Оно вынуждает нас принять тот факт, что некоторые вещи в этом мире не исправить.

Когда умирает спутник

Любовь нарушает привычный уклад нашей жизни, меняет планы и ведет к политическим заговорам. Ей поклоняются и ее порицают, ее ждут и ее боятся. Мы идем на огромные риски, когда вступаем в любовные отношения, и на еще бо́льшие, когда сторонимся их. Так или иначе, мы должны найти способ жить с любовью.
Колин Мюррей-Паркс

Кейтлин

Я с любопытством ждала Кейтлин на прием. Какая она, какова ее история? С лестницы послышался энергичный голос с легким ирландским акцентом. Когда она вошла в кабинет, я увидела высокую улыбающуюся женщину с рыжими кудрявыми волосами и голубыми глазами. Ей было около пятидесяти, и она уверенно направилась ко мне, остановившись на секунду, чтобы поправить смявшийся коврик.

Кейтлин говорила быстро и забавно размахивала руками. Я не сразу распознала хрупкость за ее уверенной внешностью. У нее была непростая история. Ее мужу Дэвиду, с которым она жила 10 лет (вместе они были почти 20 лет), поставили смертельный диагноз «рак печени». В свое последнее посещение больницы Кейтлин заставила врачей признаться, сколько осталось жить ее мужу. Оказалось, от 8 до 18 месяцев. Дэвид предпочел знать как можно меньше, но сама Кейтлин нуждалась в более подробной информации. Ее дерзкая сторона личности уверенно говорила: «Мы в одной лодке, и я должна знать, с чем столкнулась» (хотя Кейтлин плакала, пока рассказывала мне об этом). Между ними были сложные отношения, на которые повлияла его алкогольная зависимость, но Кейтлин все равно любила Дэвида.

Больше всего она беспокоилась за детей – девятилетнюю Китти и шестилетнего Джоби. Она не сказала им о том, что их отец умирал. Кейтлин испытывала огромный страх, который исходил от нее волнами: страх неизвестного, страх выживания, страх того, справятся ли она и дети, страх из-за денег, страх за детей и, конечно, страх из-за смерти Дэвида. Кейтлин была в полной растерянности. Она хотела защитить детей, ведь они были такими маленькими. Она уже врала им, пытаясь скрыть алкогольную зависимость Дэвида. Теперь Кейтлин боялась, что он умрет неожиданно и у нее не будет времени подготовить детей к этой печальной новости. Я спросила у нее, что, по ее мнению, знали дети. Она ответила, что ничего. Я сомневалась в этом. Дети умны: они сразу же понимают, что что-то идет не так, даже если не знают, что именно. Так и вышло. Позже Кейтлин повторила слова детей: «Папочка стал поменьше».

Я спросила, будет ли Дэвид участвовать в этом разговоре, и Кейтлин сразу же сказала, что нет. Мы решили, что она должна в первую очередь спросить у детей, что они знали о болезни папы. Со временем ей придется рассказать им правду – не разом, а мелкими порциями. Кейтлин должна отвечать на вопросы детей точно и правдиво. Если дети чего-то не знают, они додумают сами, и их выдумки могут быть страшнее правды. Если сказать им правду, они поверят маме. Правда станет основой поддержки, которая понадобится им в сложное и пугающее время после смерти отца.

На последующих сеансах Кейтлин сказала, что сообщила детям о надвигающейся смерти Дэвида. Вот как она объяснила это им: «Папочка очень болен. Врачи обычно помогают людям, но папа очень, очень болен, и врачи не могут ему помочь». Сначала дети не плакали, но Кейтлин расплакалась сама, и дети следом за ней. Она показала им, что плакать – это нормально, и лучше делать это вместе. У детей было много вопросов. Папа умрет? Они тоже умрут? Кейтлин старалась быть честной и мягкой. Она сказала им: «Папа умрет, когда его тело перестанет работать. Мы не знаем точно, когда это произойдет. Но я обещаю, что скажу правду». Затем их обычная семейная жизнь продолжилась – чаепития, купание, обмен историями с дополнительной порцией объятий, которые успокаивали детей. Тот душераздирающий разговор был не единственным за последующие недели, но Кейтлин храбро справилась с ним.

Я была уверена, что смогу выстроить отношения с Кейтлин. Она была похожа на заведенный мотор и нуждалась в доверии, чтобы замедлиться и почувствовать себя в безопасности. Безопасность была ключевым словом, которое регулярно повторялось на наших сеансах. Кейтлин нуждалась в надежном человеке, который бы внимательно выслушал ее и спокойно воспринял ее историю. Человеке, который бы дал ей психологические инструменты, чтобы она могла управлять своими страхами. Кейтлин любила мужа и одновременно ненавидела за все, что он сделал для семьи. Она описывала его алкогольную зависимость как «разбрызгивание яда на всю нашу семью». При этом она чувствовала, что его смерть сломает их.

Тревога и волнения всегда сопровождали Кейтлин. Она влетала в мой кабинет и начинала тараторить. Казалось, чем быстрее она говорила, тем дальше она могла отодвинуть боль. Она словно прыгала по горячим углям. Кейтлин почти не знала, как успокоиться в порыве тревоги, и это лишь усиливало ее стресс. Она часто рассказывала о своей матери, с которой часто виделась и которую очень любила. Но вскоре я поняла, что мать была довольно эксцентричной. Она, как и Дэвид, страдала алкогольной зависимостью, а это означало, что Кейтлин не могла доверять ей. Кейтлин поделилась со мной детскими воспоминаниями. Когда ей было 10 лет, мама часто забирала ее со школы с опозданием. Кейтлин приходилось прятаться за автобусной остановкой. Она сгорала от стыда и чувствовала себя очень одинокой. Это чувство никогда не покидало ее. Воспоминания Кейтлин объясняли ее мировоззрение. В любой стрессовой ситуации Кейтлин думала, что останется одна. Слова «стыд» и «страх» часто звучали на наших сеансах. Но Кейтлин любила свою мать и колебалась между теплыми чувствами к ней и болезненным гневом. Мне показалось, что она придерживалась детского «магического мышления» и надеялась, что ее любовь будет контролировать периоды запоя ее матери. Кейтлин не соглашалась с моей трактовкой. Она верила, что если будет вести себя хорошо, то и мать будет вести себя хорошо. Раз ее мать напивалась, всему виной была Кейтлин. Разумеется, Кейтлин считала себя испорченной.

Эту проблему вызвала трагедия, произошедшая, когда Кейтлин было семнадцать. Ее любимый отец лишился рассудка и повесился в лесу рядом с домом. Его смерть вызвала глубокую депрессию. Кейтлин сказала, что после смерти отца она словно «носила пузырек цианида» в желудке. По ее словам, отец был «отличным человеком» и она его очень любила. Пока она говорила, я чувствовала нарастающее головокружение: история была слишком тяжелой. Я сказала Кейтлин об этом, и она расплакалась. Что-то в моих словах позволило ей признать груз ее истории. Шок после смерти отца жил с ней десятилетиями. Наши сеансы позволяли Кейтлин прикасаться к нему, но ненадолго. Мне казалось, что горе обожгло ее изнутри. Несмотря на то что оно было вызвано скорой утратой мужа, я посчитала, что время разбираться с этими ранами еще не настало. Это бы пошатнуло ее равновесие в тот момент, когда она должна была оставаться сильной (перед смертью Дэвида и массой негативных последствий).

Кейтлин была самым молодым членом большой ирландской семьи. У нее было много близких друзей. Но с мужчинами отношения не складывались. Ей казалось, что они должны оценить ее и дать ей почувствовать себя любимой. Кейтлин считала, что ей нужно устраивать шоу ради них. Она ставила во главу угла приоритеты мужчины и игнорировала собственные, из-за чего в итоге чувствовала себя опустошенной и использованной. В этот период жизни ее одержимость мужчинами превратилась в одержимость Тимом. Кейтлин призналась, что любила Дэвида: он был добр к ней, выбрал ее из многих и стал отцом ее детей. Но из-за его алкогольной зависимости она перестала уважать его. Это разрушило доверие между ними и рассеяло чувства Кейтлин.

Тим был объектом ее желаний. При этом чуткая Кейтлин понимала, что он был совершенно неподходящим для нее. Тим работал маркетологом и был весьма привлекательным. Недавно он пережил второй развод, и теперь его финансы и эмоциональная жизнь были на грани краха: ему нужно было платить алименты на троих детей, а также аренду своей квартиры. Кейтлин знала, что он не в состоянии дать ей то, в чем она нуждалась, но ничто не могло повлиять на ее поведение. «Я словно ракета, – призналась она. – Постоянно жду сообщений от него, планирую наши встречи, вновь и вновь обдумываю, что сказать, чтобы он захотел меня». Кейтлин представляла, как он поймет, что «без ума от нее», и страстно признается ей в любви. Она постоянно прокручивала в голове два диалога: в ходе первого он признаётся ей в любви и она отвечает ему взаимностью, в ходе второго он говорит о своей любви, но она просит его оставить ее. Однако реальность была суровой. Во время встреч Тим был непредсказуем: иногда милым и соблазнительным, манящим к себе, а иногда пренебрежительным. Кейтлин волновалась: она нуждалась в нем, постоянно проверяла, не пришло ли новое сообщение от Тима, и не могла сосредоточиться в ожидании его сообщения. Когда сообщение приходило, она перечитывала и анализировала строчки, пытаясь извлечь смысл, которого зачастую не было. Разочаровавшись, она ждала следующего сообщения. Этот паттерн, в соответствии с которым Кейтлин отвергала Тима в надежде, что он побежит за ней, часто встречается в отношениях. Один человек просит оставить его в покое, что на самом деле означает: «Сражайся за меня, подойди ко мне, покажи, что ты меня хочешь». Такой тип поведения также часто встречается в отношениях между детьми и родителями.

Как католичка Кейтлин хотела стать такой, чтобы гордиться собой. Но при этом она не могла отказаться от потребности быть желанной. Тим словно магнит притягивал Кейтлин. Из-за него она чувствовала себя ребенком, который отчаянно желает материнского внимания. Своим переменчивым характером Тим напоминал ей мать. Из-за этого Кейтлин продолжала считать себя испорченной и недостойной любви. На сеансах Кейтлин говорила, опустив глаза в пол, а затем оглядывалась, проверяя, что я все еще рядом. Она боялась, что я начну ее осуждать. Позже она призналась, что именно на сеансах она наконец почувствовала, что кто-то увидел ее настоящую, такую, какая она есть. Она не слышала критики, и эта свобода от суждений укрепила наши отношения. В какой-то момент я предложила пройти тест, чтобы понять, как продвигается наша работа, и Кейтлин не выдержала. «Ты тоже собираешься бросить меня, как и все?» – воскликнула она и расплакалась. Она решила, что я собираюсь закончить наши сеансы. Я объяснила, что не могу принять решение об окончании сеансов самостоятельно. Мы обе должны решить, когда пора прощаться. Мне следовало дать ей понять, что я не собираюсь повторять паттерн, начатый ее отцом и мужем: внезапно исчезать из жизни. Эмоциональная броня, которой Кейтлин окружила себя еще в детстве, напоминала слой лака – непроницаемый и невидимый. Он мешал принимать и удерживать позитивные чувства, блокировал заботу, в которой она так нуждалась. Фактически Кейтлин отстранилась от настоящей искренней любви, хотя притворялась, что всегда стремилась к ней. В результате нашей работы она постепенно поверила в то, что ее любили.

Нельзя было игнорировать ее одержимость Тимом. В то же время я понимала, что она выступала в роли анестезии и ослабляла боль от скорой смерти Дэвида. Одержимость также помогала Кейтлин заглушать ее самоощущение. Драма с Тимом не должна была отвлекать меня от ее боязни остаться одной, из-за которой Кейтлин продолжала вредить себе. Если бы она смогла успокоить своего внутреннего испуганного ребенка вместо того, чтобы бросаться в слабые объятия Тима, она была бы в большей безопасности. Фактически мне нужно было научить ее заботиться о себе. Кейтлин сравнивала себя с пинтой «Гиннеса»: все видели только верхний слой пены, но самое главное находилось в темноте под ним. Мы смогли вместе заглянуть в эту «темноту». «Горе ударило по моей уверенности, – призналась Кейтлин. – Это как ездить по городу с пустым топливным баком. Все стало сложнее, чем обычно. Мне кажется, все мои действия обречены на провал. Я все время злюсь и не вижу этому конца». Мы обсуждали способы борьбы, например ежедневное выполнение несложных успокаивающих действий: покупка вкусной еды, приготовление семейного ужина. Все это помогало Кейтлин обрести контроль над собой.

Я поняла, что Дэвид не смог реализовать свой потенциал в профессиональном плане: потеря уверенности и алкоголизм подорвали его талант. Теперь из-за болезни он не мог работать. Радиотерапия ослабляла симптомы, но не могла продлить жизнь. В течение нескольких дней после процедуры Дэвид чувствовал себя очень уставшим, но затем ему становилось легче. Хотя Дэвид больше не пил, на фоне обезболивающего он вел себя так, словно пьян. У Кейтлин это вызывало не меньшую тревогу, чем его запои.

Кейтлин сообщила мне, что они не говорили о его смерти. Дэвид не хотел участвовать в наших сеансах. Он явно хотел прожить как можно дольше ради своих детей и вел себя так, словно все изменится к лучшему. Кейтлин часто говорила со слезами на глазах и гордостью в голосе, как храбро и стойко держится Дэвид, несмотря на ужасную болезнь. Он любил пошутить, и чувство юмора, которое изначально привлекло Кейтлин, теперь объединяло их на этом тяжелом пути. Дэвид говорил: «Слава богу, умираю я, а не ты. Это было бы настоящим КОШМАРОМ!» Одним из самых сложных моментов сложившейся ситуации была неопределенность, незнание, когда он умрет, а также понимание, что после его смерти жизнь Кейтлин лишь ухудшится.

Мы с Кейтлин продолжали видеться в течение 18 месяцев – до смерти Дэвида. Она одна содержала семью. Работа, забота о Дэвиде и детях легли на ее плечи. Добавьте сюда еще борьбу с ее собственным внутренним хаосом. Ей пришлось тяжко. Кейтлин постоянно беспокоилась и не видела выхода из ситуации, «только черный страх». Но в итоге она научилась жить с этим. Самая хрупкая часть личности Кейтлин всегда недооценивала ее стойкость: Кейтлин была гораздо сильнее, чем считала. Она понимала это на подсознательном уровне и отрицала, потому что не хотела сожалеть или испытывать чувство вины (ее базовые эмоции) после смерти Дэвида. Она пообещала себе относиться к Дэвиду с добротой, не злиться на него, как было в прошлом. Кейтлин преодолела сложности их отношений. Она купила масло с потрясающим ароматом и втирала его в руки и ступни Дэвида. Она гладила его по щеке, и их объятия были окутаны настоящей любовью.

В какие-то моменты Кейтлин приходила на сеанс разбитой и изливала все свои проблемы. В других ситуациях она могла лишь кричать на Дэвида и детей. Она вполне обоснованно гордилась тем, чего смогла достичь. Кейтлин часто не удавалось заснуть, что негативно сказывалось на ее самочувствии (бессонница часто возникает в тяжелых ситуациях). Мы вместе справились с этой проблемой.

Иногда Кейтлин ходила на вечеринки и безрассудно отдавалась незнакомцам, что позже вызывало угрызения совести. Часто гнев мешал ей заснуть. Ее гнев был «многоуровневым»: она злилась на алкоголизм Дэвида, на то, что это спровоцировало его болезнь. Злилась на себя за то, что выбрала его в качестве отца своих детей. Злилась на ситуацию в целом, которую она не могла изменить. Настроение Кейтлин постоянно менялось. Иногда она чувствовала, что может бороться, а иногда испытывала страх. Все это сопровождалось чувством ненависти к себе.

Кейтлин никогда не задумывалась, не завидовал ли ей Дэвид – ведь она будет жить. Обычно пары избегают таких сложных тем, не желая портить отношения. Реальность смерти и зависть, которая может возникнуть, вполне понятны, но люди отрицают их. Даже если умирающий человек не признается в своей зависти, скорее всего, он ее испытывает.

Здоровье Дэвида постепенно ухудшалось. Правда, в некоторые дни он был энергичным и участвовал в семейной жизни: играл с Джоби и Китти, встречался с друзьями. В другие дни он чувствовал себя слабым и почти все время лежал на диване. Дети бежали к нему, и он шутил, щекотал и обнимал их. Они вместе смотрели любимые телепрограммы, укутавшись в плед. Последняя фаза болезни наступила очень быстро. Хотя она была ожидаемой, Кейтлин все равно испытала потрясение. Дэвиду стало хуже, и он перестал вставать. Они вместе с врачом решили, что ему будет лучше в хосписе. Медсестры полюбили Дэвида за шутки и заботились о нем, а самое главное – следили, чтобы он не испытывал боль. Позже Кейтлин поделилась одним из самых прекрасных и мучительных воспоминаний, когда она прочитала сообщения Дэвида, которые он трясущейся рукой написал в книгах для своих детей.

Я очень хорошо помню день его смерти. Было по-весеннему тепло. Я взглянула на телефон и увидела сообщение: «Дэвид мирно скончался сегодня утром. Он держал меня за руку». Я позвонила Кейтлин и спросила, видели ли дети тело отца. Она сказала, что нет. Я предложила ей сделать фотографии (как бы странно это ни звучало), потому что позже они понадобятся ей и детям.

В ночь перед погребением Кейтлин позвонила мне из похоронного агентства. Она говорила тихо и медленно. Она сказала, что Дэвид выглядел умиротворенным. Кейтлин оставила прощальное письмо у него на груди, а дети положили в гроб по мягкой игрушке. Голос Кейтлин был спокойным и уверенным. Она поблагодарила меня за мои советы и сказала, что испытывала «гордость и чувство завершенности». Кроме того, она испытала неожиданное чувство облегчения. Сбылось ее самое большое опасение, и ее семья справилась с ним. В свою очередь я испытала гордость за Кейтлин и ее детей.

Зачастую все, что мы можем сделать, столкнувшись со смертью, – это проявлять изобретательность и оставаться живыми. Кейтлин была творцом, источником силы. Она направила свою энергию на похороны Дэвида и отдала дань уважения его жизни. Семья и многочисленные друзья продемонстрировали абсолютную любовь. Трагедия показала лучшие качества Кейтлин – ее глубокую привязанность и преданность Дэвиду и детям. Я могу лишь уважать и восхищаться этими ее удивительно мощными качествами.

Кейтлин любила Дэвида при жизни и очень скучала по нему, когда его не стало. «Он вовсе не был идеальным мужем, но он был МОИМ», – сказала она. Теперь Кейтлин осталась одна. Она грустила из-за опустевшей постели. Она зарывалась покрасневшим от рыданий лицом в его футболку, чтобы почувствовать его запах. Но в смерти Дэвида было что-то чистое и ясное. Между ним и Кейтлин не осталось сожалений. Они заботились друг о друге и о своих детях. Его болезнь с достоинством исправила все ошибки.

Боль накрыла Кейтлин спустя шесть недель после смерти Дэвида, когда оцепенение начало проходить. Она остро почувствовала утрату, и это ошеломило и опустошило ее. Она плакала. На одном из сеансов Кейтлин достала фотографию Дэвида, которую сделала после его смерти, и сказала: «Мертвым он казался спокойнее, выглядел округлым и бежевым». Она скучала по нему, потому что смогла отбросить «дурацкие моменты из прошлого»: «Как бы я хотела снова прижаться к его грязной шее, за которую так часто его ругала. Это очень меня успокаивало».

Иногда Кейтлин отрицала свою боль и срывалась, чем подвергала себя опасностям. Например, она ходила на вечеринки или ругалась с коллегами. Секс – естественный механизм выживания человека, и она решила воспользоваться им. Кейтлин лишилась интимной близости и теперь делала все, чтобы вернуть ее. Секс по своей сути связан с созданием жизни. Это противоположность смерти. Кейтлин не могла жить без секса, но редко получала удовольствие. Она часто чувствовала себя использованной. В отношениях с мужчинами она всегда стремилась давать, но в итоге оставалась неудовлетворенной. У Кейтлин был друг, дружба и секс с которым ее устраивали. Встречи с другом на бегу между работой и домом отражали то, что поколение моих родителей называло cinq à sept¹. Секс был приятным, отношения легкими, и это нравилось Кейтлин. Но в тени постоянно маячил Тим.

Он кормил ее обещаниями, которые ни к чему не вели. Он помог Кейтлин составить речь на похороны Дэвида. Она была благодарна ему за это, но Тим не мог дать ей желаемое внимание. Он лишь усугублял ситуацию.

Кейтлин применяла стратегии, которые, по ее опыту, хорошо работали. Она гуляла с детьми в парке, готовила вкусные блюда, слушала аудиомедитации перед сном, читала книги. Она приучила себя не оставлять телефон в спальне и перестала маниакально искать Тима. И самое главное – она регулярно виделась с друзьями, которые любили ее, смеялась и плакала вместе с ними.

Мы много говорили о Джоби и Китти. Они инстинктивно тянулись к братьям Дэвида, которые приходили поиграть с ними в футбол или забирали с собой на целый день. Дети скучали по объятиям Дэвида, и любая мелочь могла легко расстроить их и вызвать истерику. Кейтлин старалась не нарушать их привычный распорядок дня и правила поведения. Я сказала ей, что для детей нужно установить границы ради своей безопасности. По ночам они вместе зажигали «свечу папочки» и часто рассказывали забавную историю о нем. Кейтлин видела в детях Дэвида: «Джоби ведет себя как его папа, мимика и все такое». Она называла это «природой, воспитанием и Ницше». Она вспомнила, что ругала Дэвида за то, что он неправильно держал нож. Теперь Китти держала нож точь-в-точь как он, но Кейтлин не делала ей замечаний. Кейтлин просила Дэвида не класть жареное яйцо на тост, и когда теперь дети так делают, они весело говорят: «Так делал папочка». Эти моменты позже позволили им найти отца внутри себя. Моменты, состоящие из жареных яиц.

Иногда Кейтлин пугалась своей огромной любви к детям. Это напоминало ей о матери: «В одну минуту она была милой и приятной, а в другую впадала в ярость». Кейтлин живо помнила, как завтракала с матерью в родительской постели. Через минуту ее мать рвала и метала, крича о том, какой беспорядок у них в доме. «Я рыдала, у меня было красное от слез лицо, мне пришлось надеть все, что валялось на полу в доме, – вспоминала Кейтлин. – Она словно сошла с ума и извергала желчь. Я никогда так не поступлю». Это осознание останавливало волну гнева, способную спровоцировать жестокость. Кейтлин делала глубокий вдох или считала до десяти. Она просила детей уйти к себе в комнату, потому что ей нужно больше личного пространства ради их безопасности. Она придумала стратегии, которые позволили ей измениться и стать таким человеком, которым она хотела быть.

Мы обе признали, что она пришла в нормальное состояние примерно через 18 месяцев после смерти Дэвида. Кейтлин вернулась к повседневной жизни: стала лучше спать и иногда чувствовала себя счастливой. Увеличение перерывов между сеансами стало нашим общим решением. Мы решили посмотреть, как она справится с меньшим количеством сеансов. Кейтлин знала, что иногда будет «давать крен» – испытывать страх. Но она также понимала, что у нее все в порядке на работе, дети хорошо учились в школе, и она наконец-то отдалилась от Тима, хотя он все равно остался другом. У нее появился новый мужчина, пусть и не идеальный, но, по словам Кейтлин, «джентльмен». Он был добрым, надежным и сексуальным. Им было хорошо вместе.

Я сравниваю жизнь Кейтлин с мозаикой на римских виллах. Некоторые плитки потерты или поцарапаны, другие – полностью разбиты. Третьи нетронуты и составляют идеальную картинку. Способность Кейтлин давать и принимать любовь объединяет эти хрупкие, но драгоценные плитки. Смерть Дэвида разрушила часть мозаики, но благодаря щедрости и природному упорству Кейтлин рисунок по-прежнему ярко сияет во тьме.

Кейли

Кейли нервно улыбалась. Ей было чуть больше тридцати: слишком молодая, чтобы быть вдовой. Три месяца назад погиб ее давний спутник Митчелл, мужчина афрокарибского происхождения. Кейли улыбалась, но ее маленькие карие глаза придавали ей вид испуганного зверька. Я заметила капли пота на ее лбу под густой темной челкой. Она нервничала. Я не могла понять, как эта девушка могла быть мамой двухлетнего сына, теперь оставшегося без отца. Внешность Кейли не соответствовала ее внутренней хрупкости. Она была довольно крупной и часто приходила на сеансы в спортивных штанах и черном топе. Я видела, что она боялась меня. Кейли с трудом подбирала слова и говорила, задыхаясь. Потрясение из-за смерти Митчелла все еще жило в каждом ее вдохе. Передо мной стояла дилемма. Кейли травмировал вид ее любимого мужчины после смерти, поэтому мне не хотелось заставлять ее говорить: в терапии молчание имеет огромное значение. В то же время я чувствовала, что «терапевтическое молчание», когда психолог молча ждет, пока пациент заговорит, казалось Кейли наказанием. Мы обсудили, когда она сможет поделиться со мной своей историей. Я подчеркнула, что торопиться не нужно и что если она зайдет в тупик, я помогу ей во время сеанса. Мы могли говорить по очереди, чтобы Кейли сама решала, сколько ей говорить каждый раз. Это помогло бы ей почувствовать контроль над ситуацией и ослабило страх. В итоге она избежала бы потрясения.

Горе нанесло Кейли огромный урон. Она не спала, ее постоянно тошнило, и она не могла есть. Я должна была помочь ей успокоиться и избавиться от физических симптомов. Мы начали с упражнения на расслабление. Затем я попросила ее описать свой день, чтобы мы начали прорабатывать систему, которая бы снизила ее тревогу. Хотя поначалу ей было сложно, спустя несколько сеансов ее дрожь заметно ослабла, и она смогла начать рассказ.

По-прежнему запинаясь, Кейли пыталась подобрать слова, словно она потеряла их в темном закоулке. Она часто повторяла, что не справится сама и что она живет в страхе. Ее слова переходили в завывания боли. Я повторяла за ней каждое сказанное ею слово. Мне хотелось, чтобы она поняла, что ее слышат и слушают (я часто использую технику отражения, потому что с ее помощью человек чувствует, что его полностью понимают). Я сидела рядом с Кейли, ощущала ее страх. Конечно, я не могла «починить» ее, но я могла хотя бы быть рядом. Я хотела, чтобы она знала, что ее слов достаточно, что они важны и что она ни в коем случае не должна умалять их смысл. Наша работа медленно продвигалась на протяжении многих месяцев.

Митчелл погиб в дождливый ноябрьский день. Кейли познакомилась с ним в торговом центре, где они оба работали. В день несчастного случая они закончили пораньше и разошлись у выхода из центра: Митчелл всегда ездил домой на велосипеде, Кейли добиралась на метро. Она забрала их сына Дэрела из детского сада, и они радостно побежали домой. Тот факт, что Кейли была счастлива, когда Митчел уже был мертв, позже очень беспокоил ее. Она поговорила по телефону со своим братом Питом и начала волноваться, только когда поняла, что Митчелл запаздывает. Она решила, что бояться глупо, хотя у нее была разумная причина волноваться: Митчелл не отвечал на ее звонки, а он всегда брал трубку, когда она звонила. Спустя четыре часа к ней домой пришли двое полицейских, которые сообщили, что Митчелл погиб. Кейли помнила лишь то, что закричала. Ее брат Пит немедленно приехал к ней. Он был бледным, как мел. Вместе с маленьким Дэрелом они отправились в больницу.

Митчелл был накрыт простыней. Кейли мельком посмотрела на него и подумала: «Это не Митчелл. Слишком тихий и спокойный». Она увидела его ужасные травмы – и с ней случилась истерика. Однако вместе с братом Кейли приходила к нему ежедневно в течение недели. «Я не могла видеть его таким, но не могла и не видеть», – сказала она мне.

Смерть Митчелла слишком потрясла Кейли: она не могла думать о практических вопросах. Она знала, что будет расследование и что по юридическим причинам проведут вскрытие. Ее ужасала даже мысль о вскрытии: Митчелл казался Кейли таким живым, что она боялась, что ему будет больно. Мы обсудили, должна ли она снова прийти к нему после вскрытия, но Кейли сказала: «Я попрощалась с ним и не смогу сделать это вновь. Я не уверена, что в этот раз смогу выйти». Затем мы поговорили, должен ли Дэрел видеть отца. Я сказала, что даже маленькие дети при должной подготовке способны вынести вид мертвого человека, но Кейли решила, что сын слишком мал.

Началось расследование: были собраны показания свидетелей, и Кейли могла обсудить их с полицией. Она не могла даже думать о том, что произошло с Митчеллом, но незнание тоже угнетало. В конце концов члены семьи Митчелла настояли, чтобы Кейли отправилась с ними в полицию. Они узнали, что в тот день Митчелл подъезжал к небольшому транспортному кольцу. Он ехал слишком быстро и врезался в дорожный знак, из-за чего отлетел назад. Полученные травмы оказались смертельными. Спустя несколько недель Кейли вместе с братом пришла на место гибели Митчелла. Они увидели цветы и ленты, которые люди оставили в знак памяти. Это был ужасный день: Кейли представила картину аварии Митчелла. Она не могла унять дрожь, пока рассказывала мне об этом. Ей удалось подавить худшие фантазии, чтобы мы начали работать с фактами, связанными с катастрофой.

Семья Митчелла организовала похороны. Для Кейли они прошли как в тумане. Она лишь помнила, что на похороны пришли коллеги, друзья и множество незнакомых людей. Все говорили ей одно и то же: «Соболезную твоей утрате» и «Ты очень храбрая». Но Кейли не чувствовала себя храброй: она словно оцепенела. Разум говорил ей, что Митчелл мертв, но она не могла в это поверить.

Митчелл был первым молодым человеком Кейли, и она полагалась на него в принятии всех решений. Их взаимные чувства показали Кейли, чего ей не хватало в жизни до появления Митчелла. Митчелл был готов принимать ее любовь ровно в том объеме, в котором Кейли была готова делиться ею. Она никогда не испытывала таких чувств до знакомства с ним. Митчелл знал все ее недостатки и лучшие качества. После его смерти Кейли почувствовала себя неполноценной: она оказалась в незнакомом месте без карты и компаса. Нарастающее отчаяние вызывало растерянность и неуверенность. Оказавшись в ее мире, я увидела горе, безнадежность и одиночество. Я чувствовала, как ее эмоции давят на меня. Возможно, Кейли испытывала их круглосуточно. Я почувствовала огромное уважение к ней за то, что она находила в себе силы вставать каждое утро, одеваться и кормить своего маленького сына. Я также поняла, почему в некоторые дни она не могла делать этого.

Кейли спросила, заметила ли я ее привычку одеваться в черное (конечно, заметила). Она хотела, чтобы я знала: она одевалась так из-за Митчелла. Она не могла заставить себя носить что-то разноцветное или делать макияж. Так Кейли показывала миру свое горе. Но она чувствовала, что мир не замечал этого, что всем было плевать. Мысленно похвалив себя за внимательность, я сказала, что сегодня многие люди хотели бы возродить традицию носить черное как знак выражения своей скорби. Я подумала, что Кейли согласилась с моими словами о траурной одежде, но она спросила: «Я глупая?» Кейли всегда смотрела на свои руки, когда говорила, а затем глядела на меня, словно желая проверить, не сказала ли она глупость.

Она не могла принимать решения самостоятельно. Кейли пыталась разобраться с арендными платежами за квартиру. «Я не справлюсь сама, – призналась она. – Я безнадежна и очень беспокоюсь из-за денег». Она начала пить по вечерам: «Я хочу водку с тоником на ужин. Мне неохота готовить». Когда я повторила ее слова, чтобы отразить ее боль, Кейли отпрянула от меня и села на свои ладони: она всегда так делала, когда боль становилась невыносимой. Я беспокоилась о ней и Дэреле. Я знала, что Кейли страшилась просить о помощи. Знала я и то, что ее друзья и родственники не хотели вмешиваться, хотя она очень нуждалась в них. Я видела, что Кейли все больше замыкалась в себе. «Я не хочу беспокоить свою семью, хотя мой брат постоянно рядом», – сказала она. К моему облегчению, она сообщила, что ее мать заботилась о Дэреле. Я представила свою дочь в таком же обезумевшем состоянии и поняла, какой стресс испытывала мать Кейли. Присматривая за Дэрелом, она оказывала дочери единственную возможную поддержку. Еще одним источником поддержки Кейли была работа: она трудилась три дня в неделю по несколько часов. Наверное, ей мало что удавалось сделать, но сам факт работы позволял передохнуть от тотального горя. К счастью, ее руководительница относилась к ее горю с пониманием. Я мысленно благодарила эту добрую женщину, которая оказалась более чуткой, чем многие.

Очень часто Кейли не хотела приходить на сеанс. Она не видела смысла в наших встречах. Когда она появлялась, то ее огромная печаль иногда переходила во вспышки ярости: «Я не могу спать без него. Я всегда прижималась к нему по ночам, а теперь там холодное пустое место… Без Митчелла моя жизнь потеряла смысл». Все же Кейли понимала, что должна взять себя в руки ради Дэрела. Она боялась за сына и постоянно представляла, что умрет и Дэрел найдет ее труп. Я чувствовала ее невыраженную ярость, молчаливую и беспощадную, заражавшую все остальные чувства. Из ярости рождался огромный страх в те моменты, когда Кейли чувствовала беспомощность. Она пыталась бороться, но страх переходил в легко воспламеняющуюся ярость. В итоге Кейли рвала подушки и топила свой гнев в алкоголе. Со временем она поняла, что ей становилось легче после того, как она поплачет. Однажды она два дня подряд сидела дома и рыдала, после чего ей стало легче. Она гордилась тем, что обошлась без бутылки. Меня порадовало, что Кейли позволила слезам выполнить свою функцию: облегчить накопившуюся печаль.

Кейли ненавидела непредсказуемость своих эмоций и то, как боль делала ее чувства «уязвимыми и маленькими». «У меня в груди большая черная штука, которая душит меня». Мне захотелось узнать, не было ли другой эмоциональной раны, о которой я не знала. Защитные механизмы, сформировавшиеся в раннем возрасте, заключали ее эмоции в ловушку и ослабляли их. Она боролась с чем-то, выключая эмоции, чтобы отгородиться от мира. Мне хотелось понять, какие условия могли сформировать такие железные защитные механизмы, но я знала, что время касаться этой темы еще не пришло. Тем не менее Кейли говорила со мной и в ходе беседы познавала себя: этот механизм работал.

Наша работа медленно продвигалась, хотя Кейли не могла довериться мне полностью: ей все еще было страшно. Она стыдилась своих глубоких чувств и боялась, что я могу навредить ей. Она поражалась своему решению приходить на сеанс каждую неделю. По ее словам, это не было похоже на нее. Но именно тогда, когда я решила, что Кейли сформировала механизмы борьбы, она слетела с катушек. Она похудела, твердила, что хочет «исчезнуть». Она казалось более хрупкой, чем когда-либо. «Я чувствую себя одинокой и потерянной, – призналась она. – Я пью каждый вечер». Алкоголь временно блокировал ее страх, но потом лишь усиливал его.

Однажды утром я пришла на работу и обнаружила Кей-ли сидящей на полу в коридоре рядом с моим офисом. Она вся сжалась в комок и рыдала. Она проплакала весь сеанс и продолжала повторять: «Я не вижу смысла жить. Я хочу убить себя». Кейли почти не смотрела мне в глаза, и я начала волноваться, пытаясь подобрать такие слова, чтобы она восприняла их. Через полчаса Кейли спросила: «Можно мне уйти?» Мне хотелось крикнуть: «Нет!», но я сказала лишь: «Мне бы очень хотелось, чтобы ты осталась, чтобы мы нашли способ помочь тебе. Но если ты хочешь, то, разумеется, можешь идти». Она ушла.

Я запаниковала. Я действительно боялась, что она может покончить с собой. Я сразу же позвонила своему начальнику, и мы разработали план: в первую очередь нужно было узнать, с кем находился Дэрел. Я решила, что на нашем следующем сеансе, который должен состояться через неделю, я сосредоточусь на совместной работе, чтобы обеспечить ее безопасность. Я должна была задать ключевые вопросы: «У тебя появлялись суицидальные мысли?», «Насколько нам нужно переживать из-за этого?», «Как ты думаешь, нужно ли обратиться за медицинской помощью ради твоей безопасности?» Я успокоилась, как только проработала систему, которая бы позволила конструктивно взаимодействовать с Кейли. Но когда я не дозвонилась до нее, то занервничала. Обычно она отвечала, а если не могла говорить, то отправляла сообщение. Я позвонила ей на следующий день, но Кейли снова не ответила. Моя тревога усилилась. Я позвонила ей снова в понедельник, и к моему огромному облегчению, Кейли взяла трубку. Я сказала ей, что беспокоилась о ней и Дэ-реле после нашего последнего сеанса. Она призналась, что в пятницу выпила слишком много, но позвонила другу, и он отвез ее в больницу. Ей промыли желудок и отпустили на следующий день. Ее родители присматривали за Дэрелом всю неделю, видя, в каком она стрессе. Однако они понятия не имели, что Кейли может так далеко зайти и выпить слишком много. Меня обеспокоил тот факт, что в больнице ее не отправили к психиатру и не провели осмотр. Мы договорились встретиться в среду.

К счастью, у меня был Кит – спокойный и «сверхпрочный» преподаватель по кикбоксингу, с которым мы встречались по средам. Он наносил сильный удар, но мой удар был еще сильнее. Я выкрикивала ругательства, и это всегда смешило его. Я должна была выплеснуть свой страх и напряжение. Удовольствие от ощущения силы в моем теле приносило огромное облегчение, словно я начисто промыла свои искореженные внутренности.

Кейли пришла в среду. Она была одета в серое и выглядела напряженной. Я призналась ей в своем беспокойстве и выразила сожаление из-за ее боли. Я была рада, что с ней все в порядке. Я снова спросила о Дэреле. Кейли рассказала, что он по-прежнему оставался с ее родителями, которые заботились о нем. Мы вместе попытались разобраться, почему она много выпила. «Я всегда легко привыкала к еде, алкоголю, лекарствам, – сказала она. – Это останавливает боль». Кейли пояснила, что не хотела умирать. Передозировка была способом унять боль. «Я не могла этого вынести… – продолжила она. – Я пытаюсь представить жизнь без Митчелла. Моя голова как будто под водой, я выныриваю, чтобы сделать вдох. Это так приятно, свежий воздух в легких, но потом я думаю о мертвом Митчелле, и меня снова затягивает под воду».

Мне хотелось, чтобы Кейли понимала, что я окажу любую возможную поддержку, но усилия должны быть совместными. Мы должны работать вместе, чтобы обеспечить ее безопасность. Я хотела, чтобы Кейли знала: я заботилась о ней, но не несла ответственности за ее жизнь. У меня была профессиональная ответственность, и я стремилась оказать максимально возможную поддержку. Но я не отвечала и не могла отвечать за ее действия и решения. Я спросила, сможем ли мы проработать согласие о не-суициде и добавить номера экстренных служб в телефон, чтобы она могла легко получить помощь в случае необходимости. Мое сердце выпрыгивало из груди: я все еще беспокоилась о ней. Я поинтересовалась у Кейли, возникали ли у нее с тех пор суицидальные мысли. Она отвела глаза и сказала, что боялась снова «впасть в это состояние». Я сообщила ей о своей тревоге за нее и спросила: «Что еще нам нужно сделать, чтобы защитить тебя и Дэрела?» Кейли согласилась обратиться к врачу, которому я позвонила во время нашего сеанса. Она решила остаться с Дэрелом у ее родителей, пока кризис не пройдет. Она нуждалась в материнской поддержке: в тяжелых ситуациях она превращалась в ребенка и не чувствовала себя достаточно взрослой, чтобы позаботиться о себе. Кейли пообещала, что свяжется со мной, если у нее снова появятся суицидальные мысли. Я сказала, что, возможно, отвечу не сразу, но она может быть уверена в том, что я отвечу, как только смогу. На прощание мы обнялись, и она прошептала: «Держите меня за руку». Я пообещала ей, что всегда буду рядом.

Позже я узнала, что в тот день Кейли сходила к врачу. Он выписал ей лекарства и попросил приходить к нему еженедельно в течение месяца. Он также договорился встретиться со мной, чтобы обсудить совместную помощь.

Следующие несколько недель были нестабильными. Должно было пройти время, чтобы лекарства подействовали. Кейли то разрешала себе чувствовать себя хорошо, то запрещала, проживала то хорошие, то плохие дни. Разрешение на хорошие чувства было важным шагом, потому что раньше Кейли не позволяла себе отдохнуть от страданий: ей казалось, что так она предаст свою любовь к Митчеллу. Я узнала больше о ее отношениях с родителями. Они любили ее, но не знали, как достучаться до нее. Из-за этого Кейли ощущала себя «незнакомкой». Ее родители демонстрировали свою привязанность к ней и Дэрелу после смерти Митчелла. На самом деле Кейли ни за что бы не справилась без них. Проблема была не в том, что они скрывали свою любовь к ней. Скорее они не могли выразить свои чувства вслух и выражали любовь поступками. Но для таких чувствительных людей, как Кейли, этого недостаточно. Она впервые в жизни поняла, что ее чувства были хрупкими, потому что отец не ценил и не наслаждался открыто любовью дочери. Ее спасителем стал брат Пит: она могла быть открытой с ним и дать волю эмоциям.

«Турбулентность» Кейли была заразительной: я чувствовала себя взволнованной, и мне было все сложнее сохранять эмоциональную стабильность. Я предложила Кейли носить какой-нибудь маленький предмет в кармане, который бы имел абстрактный терапевтический смысл. Кейли понравилась эта идея. Я подарила ей кварц, блестящий камень, который помещался в ладони. Мы договорились, что она будет носить его в кармане. Гораздо позже она рассказала мне, что регулярно доставала камень и крутила в руках, ощущая его связь с нашими сеансами. В психологии такие вещи называются переходными объектами, и в ее случае тактика сработала.

Кейли начала посещать собрания анонимных алкоголиков, нашла наставника и заинтересовалась философией «на все воля Божья». Она училась отказываться от своей воли, чтобы выздороветь. Хотя Кейли была слишком застенчивой и могла лишь называть свое имя на собраниях, она слушала выступления людей в группе, и это помогло ей прислушаться к себе.

Мы поговорили о ее кризисе, о том, как она едва не умерла и как это напугало нас обеих. Мы хотели понять, можно ли было распознать тревожные признаки раньше: как Кейли могла себя защитить? Она сказала: «Я давно чувствовала, как накапливается внутреннее потрясение». Я спросила: «Могла ли ты раньше предупредить меня? Почувствуешь ли ты этот момент в будущем?» Она пообещала сразу же сообщить мне.

Мы поняли, что из-за потрясения внутренний голос Кей-ли «сводил с ума». В ее сердце Митчелл был жив, хотя Кейли отчетливо понимала, что он умер. Гнев из-за того, что он оставил ее, захватил ее целиком. Где-то внутри Кейли чувствовала, что если достаточно разозлиться, достаточно сильно ударить, достаточно громко закричать, Митчелл вернется. Когда ей становилось немного лучше, эти мысли ввергали ее в отчаяние, потому что она снова понимала, что Митчелл не вернется. Кейли будто вновь и вновь переживала утрату. Жизнь без него казалась ей «абсолютно черной», и в такие моменты она отказывалась от еды, друзей, работы, заботы о сыне – всего, что было частью жизни любой здоровой женщины.

Я поняла, что Кейли с рождения была очень чувствительной. Она словно родилась без кожи. Именно это и эмоциональная закрытость родителей делали ее уязвимой перед жизненными трудностями. В каком-то смысле Митчелл выступал в роли защитного слоя кожи, в котором она так нуждалась. Теперь его не было, и Кейли чувствовала себя еще более беспомощной. То, что многим людям казалось досадной оплошностью, например, когда ты забываешь взять кредитную карту перед походом в магазин, Кейли воспринимала как катастрофу. Она стыдилась и ругала себя, и на восстановление уходили дни.

Наша совместная работа продвигалась медленно. Кейли было сложно восстановить веру в жизнь. Иногда она делала вид, что ей все равно, и включала режим «к черту жизнь». Но на самом деле она уже чувствовала себя по-другому. Она боялась, что если перестанет страдать, то образ Митчелла внутри нее исчезнет. Она перечитывала его сообщения, целовала его фотографию, показывая, как сильно она скучала по нему. Мы обе испытали облегчение, когда поняли, как адаптироваться к утрате, как принять жизнь со всеми сложностями и противоречиями. Кейли поняла, что не обязана возвращаться к прежнему состоянию или испытывать блаженное счастье. Она могла и злиться, и грустить, могла разрешать себе веселиться с Дэрелом. Она могла свободно переключаться от гнева к счастью, словно прыгая в лужу и выпрыгивая из нее.

Спустя несколько месяцев Кейли чувствовала себя спокойнее, перестала пить, ходила на работу и начала формировать «хорошие привычки». Разработанное нами терапевтическое лечение состояло из двух пробежек, двух сеансов медитации и одной записи в дневнике каждую неделю. Со временем комбинация бега, медитации и ведение дневника настолько снизила ее тревожную депрессию, что Кейли отказалась от лекарств (исследование этой комбинации подтвердило ее эффективность. Теперь она стала нормативом Национального института здоровья и клинического совершенствования Великобритании). Ее подруга, работавшая в полиции (одна из немногих ее подруг, о которых я узнала), рассказала ей об акрониме ПНФСЭ («Просто на фиг сделай это»), чем очень ее развеселила. Это стало своеобразным пинком под зад: Кейли поставила изображение с этими буквами в качестве заставки на телефон.

В то время я узнала о мистере Вули, ее учителе математики и недостающем звене истории. Мы вместе изучили корни ее мантры «Я глупая». Кейли вспомнила себя в девятилетнем возрасте и нехотя поделилась историей. Она покраснела от стыда, вспоминая учителя. Мистер Вули часто вызывал ее к доске и задавал вопрос. Каким бы легким ни был вопрос, Кейли не могла ответить (не потому, что была недостаточно умной, а потому, что такой метод полностью сбивал ее с толку). «Я стояла, потеряв дар речи, – рассказала она. – Он ждал. Казалось, проходила тысяча лет. Затем он с криками отправлял меня за парту. Это случалось постоянно». Это повлияло бы на любого ребенка, не говоря уже о чувствительной Кейли, которая не знала, как справиться с подобной ситуацией. Ее мама жаловалась на учителя, но в администрации школы ничего не предприняли. Теперь последствия унизительных методов мистера Вули вступили в действие. Узнав об этом, я пришла в ярость. Чувство унижения не покидало Кейли в повседневной жизни: любой контакт с человеком мог заставить ее почувствовать себя глупой, как было тогда, на уроках мистера Вули. Кейли верила, что слова «я глупая» были выбиты у нее на лбу. Ей приходилось преодолевать страх, чтобы вымолвить хоть слово. Наша обоюдная ненависть к мистеру Вули, которого мы переименовали в мистера Козла, стала важной частью наших отношений.

Подходил к концу второй год нашей совместной работы. Кейли перешла на новую фазу жизни и испытывала некоторое замешательство. Она знала, что не могла повернуть время вспять, но ей по-прежнему было тяжело общаться с людьми в повседневной жизни. Ей бы хотелось объединить прошлое и настоящее. На одном сеансе Кейли подняла голову и спросила, словно обращаясь к Митчеллу: «Ты простишь меня, если я продолжу жить?» Мы обсудили ее веру в то, что она могла связаться с Митчеллом в любой момент – он жил внутри нее. Кейли решила, что не должна прекращать любить его теперь, когда он умер. Но ей нужно было полностью признать, что его больше нет. Реальность смерти Митчелла до сих пор потрясала ее, причем неожиданно. Кейли сделала глубокий вдох и прошептала: «Недавно мне пришлось заполнять анкету, где нужно было вписать родственников. Я не знала, кого вписать… Я не “близкий человек” для других людей». Я заметила, что она перестала носить черное и теперь выбирала цветную, пусть и не яркую одежду. Это было частью ее новой реальности, которая медленно подталкивала ее к новому будущему. Пусть Кейли и не планировала такое будущее, она по-прежнему могла жить в нем.

Кейли призналась, что ей хотелось навести порядок в своих чувствах. Ей хотелось, чтобы ее эмоции были организованными, как носки в ящике. Но жизнь была хаотичной, суровой и непредсказуемой. Кейли не выносила отсутствия контроля. К тому же она скорбела по той версии себя, которая жила с Митчеллом. Когда он стал частью ее жизни и полюбил ее, Кейли изменилась. «Я была словно больше внутри и чувствовала себя счастливой, очень счастливой, – сказала она. – Я никогда не буду такой счастливой вновь». Мы признали, что она никогда не будет прежней, но она могла успешно стать другой версией себя.

Однажды Кейли меня удивила. Она захотела поговорить о том, что делать с прахом Митчелла. Урна стояла у ее постели два года. Родители Митчелла хотели развеять прах в парке, где он играл в футбол. Поскольку Кейли проводила много времени с Митчеллом в этом парке, она была не против. Отчасти ей не хотелось отпускать его, а отчасти казалось, что это правильное решение. Мы долго обсуждали это, Кейли не могла определиться. Через несколько недель она объявила о своем решении: прах будет развеян. Семья выбрала дату и пригласила близких друзей Митчелла.

Мы обсудили, как сказать об этом Дэрелу. Теперь Кейли знала, что должна говорить сыну правду. Дэрел всегда был любопытным. Кейли решила поднять тему и затем позволить сыну задавать вопросы. Кейли сказала: «Знаешь, когда папа умер, его тело перестало работать. Он ничего не чувствовал, его сердце перестало биться. Мы поместили его тело в специальную металлическую коробку, которая стала очень горячей, и жар сжег его тело. У нас остался прах – маленькие кусочки костей. Мы его сохранили и теперь хотим развеять в особенном месте». Это звучало немного грубо, но Дэрел, как и многие дети, не испытывал такого отвращения к смерти, как взрослые. Он задал кучу вопросов: насколько горячо было папе, почему это место было особенным. В итоге все закончилась тем, что Кейли рассказала ему забавные истории о папе. Церемония была простой. Отец Митчелла развеял прах: Кейли не смогла заставить себя сделать это. Затем они немного постояли в молчании и спели госпел. Все плакали, смеялись, пели. Кейли приняла правильное решение.

Кейли успешно работала в торговом центре, но на новой должности. Это пробудило в ней ту часть личности, которая не была привязана к Митчеллу. Иногда она ходила в кафе. Хотя ей предлагали встречаться другие мужчины, она не чувствовала себя готовой к новым отношениям. Встречи анонимных алкоголиков стали важной частью ее жизни. Кейли начала выступать на них, познакомилась с новыми людьми и стала более уверенной в себе. Теперь по одному приветствию я видела, что ее жизнь изменилась…

Ей по-прежнему было больно, но теперь у нее появились внутренние инструменты для успокоения. Кейли говорила: «Я не могла вставать по утрам, не видя его лица, но теперь, если сосредоточусь, я вижу его улыбку, и это помогает мне». Она была такой нежной и милой женщиной, что я не представляла ее одной. «Мне бы хотелось, чтобы ты снова почувствовала себя любимой», – сказала я на одном из сеансов. Кейли улыбнулась – немного радостно, а не нервно, как на нашей первой встрече. Она сказала, что по-прежнему безумно любит Митчелла. Ей не хотелось «предавать его». Я услышала ее твердое «нет» и подумала, что эта часть ее жизни могла остановиться навсегда. Возможно, она никогда не полюбит другого человека, но я надеялась, что рано или поздно это произойдет. Ее отдушиной стал общительный и жизнерадостный Дэрел, которому теперь исполнилось четыре года.

Казалось, с каждым сеансом темы для разговора исчезали. Жизнь Кейли становилась насыщеннее, а сама она – счастливее. Конечно, Кейли не назвала бы себя счастливой, но она стала энергичнее, начала гордиться собой, ведь она преодолела то, что могло ее убить. Позже, общаясь с коллегой, Кейли рассмеялась так, как не смеялась годами. «Я почти плакала от смеха», – поделилась она. Маленькая забитая девочка в ней перестала бояться, и ей больше не нужно было держать меня за руку.

Стивен

Стивен был 62-летним высоким полным мужчиной – выдающимся профессором биологии. Он с трудом поднялся по лестнице в мой кабинет: я заметила, что он раскраснелся и тяжело дышал. На нем был прекрасно скроенный пиджак из твида и безупречные замшевые туфли, демонстрирующие его чувство стиля.

Стивен не хотел обращаться к психологу и вряд ли верил, что психолог сможет помочь ему. Но семья считала, что он нуждался в помощи. Его сестра беспокоилась, что он слишком много работал, ел и пил. Этот разрушительный цикл помогал Стивену заморозить шок и боль после недавней смерти супруги. Его сестра позвонила мне и спросила, приму ли я его. Я сказала, что Стивен сам должен обратиться ко мне. Он записался на пробный сеанс, на котором поведал свою историю.

Его супруга Дженни погибла в автокатастрофе шесть месяцев назад. Возвращаясь домой из супермаркета, она потеряла управление и влетела в стену. Если бы авария произошла в 30 метрах от этого места, она бы выжила. Повседневная случайная смерть. Дженни страдала остеопорозом, и от столкновения ее хрупкие кости переломались.

Стивен был на работе, когда ему позвонили из больницы и сообщили об аварии. Когда он приехал, его отвели в маленькую сырую комнатку и сказали, что Дженни умерла.

Затем его отвели в комнату, где находилось тело Дженни, но Стивен не смог заставить себя подойти к ней. Он так и остался стоять на пороге.

Я вздрогнула, подумав о жестокости жизни: человека может убить самое простое домашнее поручение. Стивен говорил тихо, тяжело дышал между предложениями и не смотрел на меня. Он говорил от третьего лица, словно наблюдатель, смотрящий на знакомого человека. Меня заинтересовало, всегда ли он был таким отстраненным. Казалось, Стивена можно было назвать человеком, у которого на лбу написано: «Я просто хочу жить спокойно».

«Сообщить об этом мальчикам было худшим делом в моей жизни, – признался Стивен. – Я все еще слышу крик Энди. Так кричит зверь». Я могла представить его ужас. Его сыновья провели с ним пару недель после похорон, но когда они уехали, Стивен начал прикладываться к бутылке после работы. «На работе я будто в тумане», – сказал он. Работа немного отвлекала его, но по выходным, без тумана, который скрывал его ужас, Стивен налегал на еду и алкоголь. Он рассказывал мне об этом, глядя на ковер. Возможно, он боялся, что я буду его осуждать, поэтому избегал прямого взгляда. Я чувствовала, что причинами его поведения были одиночество и страх, и сказала, что лучше заглушить свой страх, чем причинять себе вред. Стивен кивнул: очевидно, он был согласен хотя бы с некоторыми моими словами.

Сидя напротив него, я испытывала сильные эмоции. Мне казалось, что моя способность чувствовать и выражать чувства могла ошеломить его. Меня немного тревожила его академическая образованность. Я знала, что сама всегда боялась показаться необразованной. Мне нужно было вести себя осторожнее, чтобы не оттолкнуть Стивена от себя. Но чувство страха так и не покидало меня, и дистанция между нами не сокращалась. Я усердно работала, задавала много вопросов, а это всегда было знаком, что что-то идет не так.

На наших первых сеансах я хотела узнать об отношениях Стивена и Дженни. Какой она была? По чему больше всего он скучал? Узнав об этом, я надеялась, что помогу Стивену связаться с супругой через воспоминания. Стивен рассказал, что жена была очень красивой. Когда они познакомились, им обоим было чуть больше 20 лет. Они встречались много лет. Дженни хотела создать семью с ним, но он не чувствовал себя готовым к браку.

Когда Стивен рассказал об этом, то как будто впервые осознал проблему своих долгих отношений: Дженни обижалась на него из-за того, что они упускают время. Стивену понадобилось слишком много времени, чтобы жениться на ней, и слишком много времени, чтобы решиться родить детей.

Когда я поняла, что как женщина сочувствую его жене, я заставила себя встать на сторону Стивена. Он явно испытывал неоднозначные чувства, но они брали начало в его желании вести себя «логично и оставаться в безопасности». Стивен хотел заработать достаточно денег, чтобы содержать семью. Но у них возникли проблемы с зачатием второго сына, и Дженни винила его в этом.

В какой-то степени Стивен испытал облегчение, когда Дженни не стало. Теперь, когда он возвращался домой, ему не нужно было говорить с ней. Она постоянно критиковала его за лишний вес, набранный за годы, и физически отстранилась от него за последние 10 лет. Стивен всегда чувствовал, что был не очень хорош для нее, что она разочарована в нем и ей с ним скучно. Стивен винил себя, но очень скучал по всей семье. Дженни занималась их бытом и была центром семейной жизни: устраивала праздники, дни рождения, планировала мероприятия на выходные. Когда он вспоминал это время, я чувствовала, как в нем взрывались эмоции, несмотря на попытки подавить их. Я тихо сказала, что ему, должно быть, очень больно. Однако Стивен пока не был готов говорить об этом. Он резко выдохнул и сменил тему. Я видела, как его кулаки сжались, и представила его шестилетним мальчишкой, который впивался ногтями в ладошки. Я не могла доводить его до такого состояния, потому что тогда бы он лишь укрепил свои защитные механизмы. Все же я замечала эти перемены в нем. Чем более уязвимым чувствовал себя Стивен, тем сильнее проявлялся «устрашающий профессор».

У Стивена было два сына: 18-летний Джордж учился в университете, 24-летний Энди работал в технологической компании и жил с друзьями. Я расспросила Стивена об их душевном состоянии и получила ответ: «У мальчиков все хорошо, даже отлично». Иногда они приезжали домой на выходные. Когда Дженни не стало, они ходили на матчи с участием любимой команды, вместе обедали и разговаривали – обо всем, кроме матери. Их семья привыкла избегать любых сложностей. Стивен поделился любимой фразой его семьи: «Лишние разговоры лишь вредят делу». Я спросила, что произошло бы, если бы они завели разговор о Дженни. Стивен покраснел, в его глазах блеснули слезы. «Если мы начнем грустить, то не остановимся», – прошептал он. Он показал свое уязвимое «я», и это позволило нам обоим понять, почему он вынужден блокировать боль. Я почувствовала, что мое отношение к Стивену теплеет, и поняла, что он был человеком своего времени: многие мужчины его поколения не могут выражать свои чувства и поэтому не понимают их. Некоторые даже не осознают, что испытывают грусть. Я предложила Стивену прогуляться с сыновьями и поговорить как одна семья. Это легче, чем говорить сидя: при ходьбе меньше зрительного контакта. К тому же совместные прогулки приносят эмоциональное облегчение. Я предложила ему начать так: «Я помню, как мама…» Стивен согласился, что эта идея была полезной. Он мог представить, как говорит это, пока они идут в бар. В этот момент он словно переосмыслил понятие семьи. Позже Стивен сообщил мне, что поговорил с сыновьями. Этот метод сработал, и он собирался использовать его вновь.

В начале каждого сеанса Стивен довольно долго восстанавливал дыхание после подъема по лестнице. Чуть больше времени уходило на то, чтобы осознать свое присутствие на сеансе. Стивен по-прежнему заглушал сложные чувства. Я все еще плохо понимала этот защитный механизм. Я знала его историю, но по-прежнему не понимала его внутренний мир. Я могла лишь догадываться, какую печаль, растерянность, гнев, бессилие и опустошенность испытывал Стивен. Его неоднозначное отношение к жене отражалось в неоднозначном отношении к нашим сеансам. Стивен не мог ходить регулярно – ему требовалось гибкое расписание. По сравнению с другими психологами я спокойно отношусь к свободному графику посещения.

Все же я поинтересовалась у него, не пытается ли он таким образом избегать меня. Стивен постарался сменить тему. «Нет-нет, просто из-за работы, – бросил он. – Не думайте об этом».

Мне хотелось понять, по-прежнему ли он работает целыми днями, а потом много ест и пьет по выходным. Но я не хотела стыдить его, словно мама шестилетнего ребенка, контролирующая его поведение. По моим предположениям, Стивен застрял в ловушке своего поведения. Чтобы сократить дистанцию между нами, мне нужно было найти общий для нас опыт и признать, что Стивен напоминал меня в более ранний период моей жизни. Тогда я была довольно замкнутой и жесткой. Такое поведение полезно, но подходит не для всех ситуаций. Например, необходимо переключиться в другое эмоциональное состояние, если человек хочет развивать близкие отношения. Я спросила у Стивена, как он преодолевал трудности в детстве. Он рассказал мне, что родом с севера страны, хотя говорил без северного акцента. Его семья относилась к рабочему классу. Мать, ирландка по происхождению и верующая католичка, была властной женщиной. Отец, уроженец Ньюкасла, работал строителем. Он был хорошим человеком – заботливым, спокойным, но любящим выпить. Обычно в таком окружении мужчины всегда прячутся за броней, чтобы закрыть свои чувства, особенно в отношениях с женщинами. Чем больше я узнавала, тем больше проникалась сочувствием к Стивену, могла оценить его ум и увидеть ранимость. Его защитная броня не помешала мне сделать это.

Родители Стивена пережили Вторую мировую войну и верили, что детей баловать нельзя. Он почувствовал себя свободнее в школьные годы, когда обнаружил свои способности. У Стивена было мало друзей, но он много учился и очень хорошо сдал экзамены. Учеба вдохновляла его и до сих пор оставалась главным источником удовольствия. Он мог днями изучать научные статьи, следуя за идеей к ее логическому заключению. Стивен не очень любил преподавать, но иногда его приятно удивляли умные студенты. Я наблюдала за Стивеном, пока он рассказывал о предмете, который преподавал в университете. Наконец, я поняла, что именно упустила: его эмоциональное «я» оставалось на работе. Стивен жил работой.

Стивен не знал, как подобраться к своему эмоциональному «я», и не хотел этого делать. Я понимала по его взгляду, что сама идея вызывала у него тревогу. Когда я попросила его закрыть глаза, сделать вдох и сосредоточиться на мысленном изображении, он ничего не увидел. Да и не собирался делать этого. Я почувствовала себя идиоткой из-за того, что вообще предложила такое упражнение. Стивен не понимал мои методы, так же как я не понимала его область знаний – биологию.

Главной отдушиной Стивена был футбол. Он много играл в детстве и добился неплохих результатов. Теперь того таланта не было, но походы на матчи стали его еженедельной формой терапии. Стивен вкладывал такую любовь в этот вид спорта, которую и не думал вкладывать в другие сферы жизни. Когда он рассказывал мне о своей любимой команде, на его щеках появился румянец. Стивен дрожащим голосом описал конкретную игру. Тогда я впервые смогла так глубоко заглянуть ему в душу. Футбол связывал его с сыновьями и вызывал трогательное чувство единства и близости.

На одном из сеансов Стивен рассказал: «Мне предложили высокооплачиваемую работу в Америке, но меня не интересует проект, а деньги ничего не значат. Я хотел бы купить время, но это невозможно». Его слова показались мне глубокими. Я сказала об этом, и он улыбнулся, осмысленно посмотрев на меня. Смерть Дженни определенно развеяла его иллюзию, что умирают лишь другие люди. Теперь Стивен осознавал свою смертность и впервые задумался о смысле жизни. «Я не хочу терять ни секунды своего времени, – заявил он, а затем процитировал Гёте: – “Я собираюсь смело окунуться в гущу жизни”».

Стивен приходил ко мне нерегулярно, и примерно через десять сеансов удивил меня, сказав, что начал встречаться с женщиной из Южной Америки. Они нашли друг друга на сайте знакомств. Я была удивлена, что он мог познакомиться с кем-то в Интернете: я не ожидала от него такого поведения. Я знала по результатам исследований, что мужчины быстрее возвращаются к жизни и находят замену умершим женам. При этом женщины скорбят дольше. Но меня всегда шокирует разница в мужской и женской реакции. Стивен до сих пор горевал по своей жене, с которой прожил 27 лет. С момента ее смерти прошло меньше года. И вот он уже завел новые отношения. Очевидно, Стивен сам был впечатлен. Он выглядел более радостным и энергичным.

Я поняла, что поддалась своим предубеждениям, и немного злилась из-за одной и той же истории, услышанной много раз: мужчины заменяют, женщины скорбят.

Но я была рада за Стивена. Я осознала, что фактически он давно страдал от одиночества – долгие годы до смерти жены. У него не было близкого физического контакта с ней более десяти лет, а то, что было, скорее напоминало машинальные действия. Не имело значения, какими долгими будут новые отношения. Та женщина физически и эмоционально разожгла в Стивене новую жизнь. Теперь у него появилась надежда, которой никогда не было. Такую близость может создать только секс, когда животные инстинкты подавляют рациональный разум. Благодаря этой женщине Стивен соединился с более молодой версией себя и, надеюсь, почувствовал себя свободным. Теперь он был полон возможностей. Я не раз видела, на что способны любовные отношения. Люди, которые прятались за броней, ярко вспыхивали, снова почувствовав себя любимыми.

Я так и не узнала, что произошло со Стивеном, потому что он перестал ходить ко мне. Иногда я думаю об этом высоком полном умном мужчине, которого зажигали скорее идеи, чем люди.

Размышления

Многие из нас мечтают найти спутника на всю жизнь и вместе жить в радости и печали. Любовь всегда сопряжена с рисками. Для поддержания любви нужно, чтобы человек верил в себя и своего спутника. Но когда два человека сходятся – женятся или начинают жить вместе, – они редко думают о смерти.

Мало что причиняет такую боль, как смерть спутника. Это смерть текущей жизни пары и их мечты о будущем. Это разрушение взаимного набора обстоятельств: печальное событие может повлиять на дружеские отношения, статус и зачастую финансовое положение. Многие люди не видят жизни без своего спутника. Они боятся, что после его смерти их жизнь остановится. Это вызывает эмоциональные и физические страдания, подрывает стабильность их мира. Один из самых болезненных аспектов утраты спутника заключается в том, что человек остается единственным родителем своих детей.

Кейтлин, Кейли и Стивен пережили смерть своих спутников, но на этом их сходство заканчивается. Реакция каждого из них полностью индивидуальна. На нее повлияла комбинация многочисленных факторов: роль сыграли не только их генотип, тип личности и события, повлекшие смерть, но и события их жизни, их убеждения и ожидания, которые сформировались после смерти близкого человека. Их отношения со спутником серьезно повлияли на силу их горя, но поддержка помогла пережить смерть любимого человека.

Статистика и мировоззрение: различия между мужчинами и женщинами

Ко мне как к психологу обращалось гораздо больше женщин, чем мужчин, переживших смерть своего спутника. Это не совсем точно отражает актуальную статистику. В 2014 году в Англии и Уэльсе насчитывалось 3,5 миллиона вдов и вдовцов (около 7 % всего населения). Из них 48 % были мужчинами, 52 %, соответственно, женщинами. Женщины, потерявшие супруга, склонны обращаться за социальной поддержкой, в то время как мужчины больше полагаются на собственные ресурсы для выживания.

Важно отметить, что психологическая помощь не является единственной формой поддержки. Общение с друзьями, ведение дневника, рисование: что бы человек ни выбрал, самое главное – найти способ выразить свое горе.

Различия в отношении к горю в зависимости от возраста

Поколение, родившееся до 1960-х годов, не обращается к психологу после смерти партнера. Этих людей учили полагаться на себя и расценивать любые психологические проблемы как слабость.

Интересно, что когда человек умирает в пожилом возрасте, мужчины старше 80 лет страдают от утраты гораздо сильнее. Им нужно больше времени на восстановление, чем женщинам схожего возраста. Я полагаю, что в последующее десятилетие исследования покажут, что мужчины, которым сейчас 20–40 лет, будут чаще обращаться за психологической помощью, став старше. Я уже вижу это: ко мне все чаще обращаются молодые мужчины.

Различия в проявлении горя в зависимости от того, как наступает смерть: внезапно или после долгой жизни

По статистике, большинство умерших спутников прожили долгую жизнь. Несмотря на огромную печаль, оставшийся партнер, скорее всего, признает, что это не трагедия, потому что человек прожил нормальную долгую жизнь. Он даже может испытать облегчение, когда его спутник умирает после продолжительной болезни, особенно если он испытывал боль. Смерть положила конец его страданиям. Человек также может испытывать облегчение, потому что с него снимаются обязанность опекуна и все ограничения личной свободы.

Когда умирает более молодой человек, чувство горя у его партнера может быть интенсивнее. Он оплакивает не только смерть близкого человека, но их возможное совместное будущее. Если смерть была внезапной, уровень стресса возрастает. Даже среди пожилых пар внезапная смерть может вызвать интенсивное чувство утраты.

Физическое воздействие горя

К сожалению, у скорбящих людей возрастает риск заболеваний сердечно-сосудистой системы по сравнению с остальным населением (они с шестикратной вероятностью столкнутся с патологией сердечно-сосудистой системы, чем в среднем по стране). Это в прямом смысле подтверждает фразу о «разбитом сердце».

Недавние исследования показали, что оставшийся партнер умрет в период от первых трех месяцев до первых нескольких лет после кончины спутника с вероятностью 66 %. Последние разработки клеточной химии и физиологии подтверждают этот вывод: когда у скорбящего человека брали живые клетки, они работали не так эффективно, как клетки, взятые у человека, не потерявшего своих близких.

Скорбящие мужчины

По своему опыту я знаю, что мужчины в возрасте 55 лет и старше очень неохотно обращаются за помощью. Этим они оказывают себе медвежью услугу. Исследование показывает, что если мужчины не признают свою обиду, гнев и растерянность, они с большей вероятностью пострадают от психических и физических заболеваний, а позже впадут в более глубокую депрессию. В первые два года после смерти спутника уровень смертности среди мужчин выше, чем среди женщин. В последнем отчете о психическом здоровье описываются сложности, с которыми сталкиваются пожилые мужчины, обращаясь за психологической поддержкой, и предлагаются различные методы решения этих проблем.

Как отмечалось в истории Стивена, мужчины склонны начинать новые отношения в течение года после смерти супруги. Если этого не происходит, вдовцы, скорбящие в течение трех лет и больше, становятся более озлобленными, чем до утраты супруги.

Важность социальной поддержки

Социальная связь и эмоциональная поддержка положительно влияют на мужчин и женщин. Склонность женщин к открытости и самовыражению является важным фактором выздоровления. Как правило, у них больше друзей, и это дает им психологическое преимущество. Мужчины не получают необходимую поддержку, потому что не обращаются к друзьям за помощью.

Мужчины обычно зарабатывают гораздо больше женщин. Таким образом, женщины оказываются в более тяжелой финансовой ситуации после смерти супруга. Иногда они вынуждены переезжать в другой город, что негативно влияет на школьную жизнь их детей и дружеские контакты. Или им приходится искать работу, что порой очень сложно; матери-одиночки вынуждены много трудиться и воспитывать ребенка.

Наркотики и алкоголь

Скорбящие люди часто начинают злоупотреблять алкоголем и наркотиками в попытке заглушить боль. Мы знаем, что это плохо, но все равно не можем избавиться от привычки. Возможно, мы не совсем понимаем, что сам по себе алкоголь является депрессантом. К тому же когда мы скорбим, мы особенно уязвимы перед наркотической зависимостью: наши привычные защитные механизмы уже не справляются. Наркотики и алкоголь не лечат депрессию, а лишь усугубляют ее. Люди, страдающие тревогой и депрессией, с повышенной вероятностью столкнутся с алкогольной зависимостью. Треть жителей Великобритании, страдающих депрессией, также имеют наркотическую и/или алкогольную зависимость. Зачастую именно это не позволяет им побороть чувство утраты.

Сложно провести различие между выпивающим человеком и человеком с алкогольной зависимостью, но отношение к алкоголю (или наркотикам) обычно показывает разницу. Человек с алкогольной или наркотической зависимостью не может отказаться от алкоголя или наркотиков. Он принимает их, потому что ему кажется, что он не может жить без них. Наркотики или алкоголь управляют им. Выпивающий человек может регулярно пить и выработать алкогольную зависимость, но все еще верить, что он контролирует ситуацию. Зависимость часто передается от родителей к детям. К тому же человек может быть генетически предрасположен к ней, а некоторые полагают, что большое значение играет тип личности. Но, скорее всего, на передачу зависимости из поколения в поколение влияет среда: дети наблюдают за родителями и начинают верить, что прием алкоголя или наркотиков является доступным способом решения проблем.

Независимо от причины злоупотребления наркотики и алкоголь повышают риски в жизни скорбящего человека и, как следствие, его детей, порой даже последующих поколений. Зависимость мешает людям принять реальную ситуацию. Именно нежелание принять реальность мешает преодолеть чувство горя и прожить полноценную жизнь.

Секс и отношения

Потребность Кейтлин и Стивена в сексе была здоровой биологической реакцией на смерть близкого человека. Сам по себе секс содержит скрытое желание создания новой жизни. Скорбящие люди часто пытаются развеять тоску с помощью секса. Он также может помочь тем, кто чувствует себя одиноким. Люди часто стремятся к интимной близости, когда хрупкость их внутреннего мира рискует навредить психике.

Крайним проявлением сексуального влечения выступает безрассудное поведение. Люди могут заниматься сексом, чтобы перестать испытывать вообще любые чувства. Либо из-за того, что жизнь теперь кажется опасной, они хотят проверить эту опасность на себе. Другая крайность – полный отказ от секса. Я работала с такими людьми. Они могут испытывать физическое истощение или винить себя за то, что испытывают хоть малейшее удовольствие. Некоторым даже кажется, что умерший человек наблюдает за ними. Из-за этого они не могут вступить в новые отношения.

Для тех, кто начинает новые отношения, самая главная сложность связана с их детьми. Новые отношения неизбежно повлияют на детей независимо от их возраста. Успех будет зависеть от того, как произойдут эти перемены в жизни родителя. Я часто видела, как подростки и даже взрослые дети отказываются принимать нового спутника их родителя. Одна 21-летняя девушка поделилась со мной своими проблемами: «Я хочу, чтобы папа был счастлив, и мне нравится Сара, но мне кажется, что он изменяет маме. Меня БЕСИТ, что она спит в постели мамы, находится в спальне мамы, и мне хочется кричать, когда она готовит на кухне». Девушка выражала свое неодобрение так: уходила в свою комнату и не выходила до тех пор, пока новая пассия его отца не уходила из дома. В таких условиях родитель должен проявить понимание, терпение и настойчивость. Он не должен поддаваться гневу, если ребенок хочет, чтобы родитель не заводил отношений в память об умершем супруге. Вы можете попробовать сказать: «Я встречаюсь с Джиллиан, и ты не можешь мешать нашим отношениям. Но я понимаю, что это расстраивает тебя. Давай подумаем, что могло бы помочь. Например, мы могли бы проводить больше времени вместе. Давай придумаем, что мы могли бы делать вместе с Джиллиан…»

1.Буквальный перевод с французского – «с пяти до семи». Обычно так называют социальную жизнь в промежуток после окончания рабочего дня до возвращения домой.

Pulsuz fraqment bitdi.