Kitabı oxu: «Святые и разбойники неизведанного Тибета. Дневник экспедиции в Западный Тибет»

Джузеппе Туччи

1894–1984

Перевод с итальянского, вступительная статья и комментарии А.А. Малыгина

На первой странице обложки – фотография горы Кайлас из книги Snelling J. The Sacred Mountain. London, 1990;

на авантитуле – фотография из книги Gnoli R. Ricordo di Giuseppe Tucci. Roma, 1985.

© А. А. Малыгин, перевод на русский язык, комментарии, вступительная статья, 2003

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Джузеппе Туччи

Имя Туччи известно в России лишь узкому кругу ориенталистов. Ни один труд неутомимого исследователя Гималаев и Тибета до сих пор не был переведен на русский язык [1]. Между тем, Джузеппе Туччи является одним из величайших ученых-востоковедов, оставившим колоссальный научный вклад во многих отраслях этой достаточно молодой ветви познания в системе европейской науки.

Джузеппе Туччи родился 5 июня 1894 г. в Мачерате, небольшом городке центральной Италии. Необычайно рано проявив интерес к восточным языкам, уже в 13 лет он начал изучать санскрит и иврит, а немного позже и персидский язык. Едва достигнув семнадцати лет, молодой ученый в 1911 г. публикует свое первое исследование, посвященное мачератским надписям на латинском языке [2]. В скором времени, однако, первоначальный интерес к Древней Греции и Риму замещается живым устремлением к Востоку. Ученый вспоминает: «Постепенно я вошел в лабиринт ориентализма, захватывающего и необычайно ясного для меня, поскольку, всё более осваиваясь среди рукописных творений и прозрений Азии, я начинал нащупывать новые ответы на сомнения, которые меня охватывали… Философская тонкость Индии и Китая, логические построения некоторых систем… привлекали меня, как манифестации мира, казавшегося на первый взгляд весьма далеким от нашего, но открывавшегося чрезвычайно близким в своей духовной и человеческой ипостаси, как только были познаны символы, посредством которых он выражался» [3].

Изучение санскрита и китайского языка в Университете Рима было прервано Первой мировой войной. Джузеппе Туччи провел на фронте три года и демобилизовался в чине лейтенанта в 1919 г. Однако и на фронте молодой ученый был погружен в древнеиндийские тексты, о чем свидетельствует один из ближайших учеников востоковеда, Раньеро Ньоли, вспоминая «зачитанные и полные пометок страницы» Раджатарангини Калханы в издании Стейна, над которой Туччи работал даже в окопах [4].

Окончив университет в 1919 г. и став специалистом по санскриту, китайскому и древнеперсидскому языкам, ученый публикует свои первые востоковедные монографии – «Историю древней китайской философии», «Этапы истории индийского материализма» (работа над которой была начата еще до войны) и «Апологию даосизма» [5].

В 1925 г. Туччи отправляется в Индию, где в течение пяти лет преподает итальянский и китайский языки в университетах Шанти-никетана и Калькутты. Свободно владевший многими восточными языками, человек кипучей и неуемной энергии, Туччи завязывает контакты в самых различных слоях индийского общества. Он знакомится с лучшими представителями интеллигенции: Махатмой Ганди, М. Икбалом, Р. Тагором, Дж. Неру… «Жить сегодня на Востоке всего лишь как обычный ученый, погружаясь только в древние тексты или ограничиваясь исключительно филологическими исследованиями, – писал Джузеппе Туччи в 1931 г., по возвращении в Италию, – означало бы подвергнуться риску ложной оценки развития и основных черт мышления и психологии народов, которые хотя и весьма отличны от нас, имеют за своими плечами историю и культуру высочайшего уровня. Жить на Востоке должно означать, скорее, вступление в контакт со всеми формами жизни, со всеми многообразными способами мышления, со всеми традиционными верованиями – одним словом, быть в состоянии понять без предубеждения те многоликие, а временами и внешне противоречивые проявления восточной цивилизации, слишком часто преувеличенно приукрашенные, в других случаях несправедливо презираемые, почти всегда неправильно понятые» [6].

Глубокий интерес, проявляемый к религиям и философским системам Востока, особенно в их эзотерической, обычно закрытой для европейцев форме, приподнимает перед востоковедом завесу, скрывающую тайные практики тантристских ритуалов Бенгалии, позволяет изучать наглухо закрытые для посторонних храмы, открывает тщательно хранимые библиотеки, содержащие бесценные санскритские рукописи на пальмовых листьях. Путевые дневники и регулярно публиковавшиеся в итальянских периодических изданиях статьи Туччи поражают особой, чрезвычайно редко устанавливавшейся в прошлом между европейцем и азиатом, атмосферой взаимного искреннего доверия, которой была пронизана вся его многолетняя деятельность на Востоке. Вспоминая о своих поездках по Ассаму, ученый писал: «В Гаухати… я решил посетить знаменитый храм Камакья, известный особыми тантрическими ритуалами. Бесполезными оказались рекомендации, полученные от некоторых индийских друзей, и даже когда они решили лично проводить меня туда, врата храма не открылись передо мной. Я совершил еще одну попытку, в одиночку, и, начав разговор на санскрите о религиозных и философских проблемах с панда – хранителями храма, после трех часов самого настоящего экзамена был не только введен в Святая Святых, но и получил возможность осмотреть многочисленные манускрипты, которые ревниво сохраняются в храме как священнослужителями, так и мирянами. То же самое повторилось и в Непале. Как раз именно этой симпатии со стороны местной интеллигенции я и обязан столь большому объему привезенного мною научного материала» [там же, р. 587–588].

В самом деле, несмотря на подлинную ауру святости, окружавшую древние рукописи и книги на Востоке, в связи с чем обладатели манускриптов крайне неохотно расставались с ними даже за большие деньги, ученый всегда возвращался из своих путешествий с настоящими библиотеками. Достаточно отметить, что уже из первой непальской экспедиции 1929 г. (Непал был тогда закрыт для иностранцев) он привез 91 рукопись!

В Индии окончательно определяется главный исследовательский интерес ученого к буддизму. Начиная с 1925 г. появляется цикл его трудов по буддийской философии, среди которых важно отметить монографии «Буддизм», «Буддийские тексты по логике до Дигнаги из китайских источников», «О некоторых аспектах доктрин Майтрейянатхи и Асанги» [7].

Всё более углубленное изучение буддизма направляет внимание востоковеда к труднодоступной и закрытой для европейцев «Стране Снегов» – Тибету. Именно там, после разрушения тюрками в XII в. буддийских монастырей Викрамашилы, Одантапури и Наланды, изгнанное из Индии учение нашло свое прибежище от преследований фанатичных мусульман, благодаря подвижнической деятельности индийских пандитов. Именно в тибетских монастырях хранятся, как священные реликвии, навсегда утраченные в Индии санскритские рукописи.

В 1928 г. Туччи переводит с китайского и тибетского языков обратно на санскрит некоторые из важнейших древних трактатов по буддийской логике, оригиналы которых были утрачены [8]. В том же году он организует свою первую экспедицию в Тибет, полем деятельности которой стал район Ладакха. За ней в 1929 г. последовала вторая – в закрытый тогда для иностранцев Непал. Всего в период с 1928 по 1956 гг. Туччи совершил 14 больших и малых экспедиций в различные области Тибета и Непала. Ученый вынашивал планы и более обширного путешествия в Центральную Азию, так в 1929 г. он писал великому русскому буддологу Ф.И. Щербатскому: «Если бы не мое здоровье, то я вернулся бы в Италию “сухопутным путем”: через Симлу – Сатледж, Ладакх, Нубру, Кашгар и далее – туда, где у меня была бы возможность встретиться с вами. Однако я не уверен, что сейчас в состоянии проделать столь трудное путешествие» [9]. Этим планам исследователя так и не суждено было осуществиться.

В 1930 г. ученый возвращается в Италию, где ему было присвоено звание академика Национальной Академии деи Линчеи, и занимает кафедру китайского языка и литературы Восточного института Неаполя.

Одной из основных заслуг Туччи, принесших ему непререкаемую славу крупнейшего исследователя Страны Снегов, явилось тщательное, детальное описание памятников материальной культуры и искусства древнего и современного Тибета, в подавляющем большинстве своем теперь утраченных, фотографическое запечатление которых, осуществленное во время экспедиций, остается зачастую единственным сохранившимся документальным свидетельством о них. Не менее значительным был вклад, внесенный ученым в географическое исследование этого труднодоступного региона, в особенности в изучение его весьма запутанной топонимики и этнографии. По сей день историко-географические исследования ориенталиста служат путеводной нитью для организации археологических и искусствоведческих экспедиций в Тибет [10]. Именно Туччи стоит у истоков страноведческого исследования Тибета, одним из первых представив в своих многочисленных публикациях целостную картину экономической, политической, культурной и религиозной жизни Тибетского нагорья. Сам ученый дал такую характеристику одной из своих экспедиций, которая применима и ко всем остальным его путешествиям: «Мои исследования этого года, как и предыдущих лет, преследовали преимущественно археологические и исторические цели. Фотодокументация и собранный научный материал таковы, что позволяют провести полное и исчерпывающее исследование политической и религиозной истории, а также истории искусства не только пересеченных областей, но и в целом большей части Тибета. В изучение индийской цивилизации, которая была постоянной вдохновительницей тибетской культуры, большой вклад внесут сотни санскритских рукописей, открытых в древних библиотеках монастырей. Наблюдения, проведенные в ходе экспедиции, над обычаями и традициями местных жителей, состоянием дорог края, путевыми маршрутами, исправление ошибок на географических картах, опубликованных Индийской Топографической службой, обогатят наши географические познания о Центральном Тибете» [11].

Часть научных результатов довоенных экспедиций в Тибет отражена в фундаментальном труде «Индо-Тибетика», семь томов которого были изданы Национальной Академией деи Линчеи в период с 1932 по 1941 гг. [12]. Однако публикация остальных материалов, в частности, результатов экспедиции 1935 года в регион Кайласа, не состоялась из-за вступления Италии во Вторую мировую войну [13].

В самый разгар экспедиционной деятельности, в 1932 г., Джузеппе Туччи становится ординарным профессором Римского университета, где занимает кафедру религии и философии Индии и Дальнего Востока. Имея критическое отношение к университетской системе своего времени, которую он считал «плохо слаженным нагромождением традиций XIX века» [4, р. 21], Туччи вынашивает и реализует совместно с Джованни Джентиле [14] идею создания гибкого, более адаптированного к научно-исследовательской деятельности института, призванного объединять и координировать многообразную и разностороннюю деятельность итальянских организаций на Среднем и Дальнем Востоке по всем научно-культурным аспектам – археологическому, филологическому, искусствоведческому, историческому и т. д. В 1933 г. в Риме был организован Институт по Среднему и Дальнему Востоку (ИсМЕО) [15], президентом которого до своей смерти в 1944 г. являлся Джованни Джентиле, а с 1947 по 1978 гг. – Джузеппе Туччи. Этот крупнейший в Италии институт востоковедных исследований становится с 50-х годов одним из наиболее известных международных центров по изучению Азии. Его библиотека обладает богатейшим собранием восточных рукописей, ядро которого составляет переданная Институту в 1959 г. огромная личная коллекция Джузеппе Туччи (более 20000 томов). Там же хранится и ценнейший архив документов и фотографий всех азиатских экспедиций ученого.

Продолжительная пауза, наступившая в кипучей деятельности исследователя по причине войны, ни в коей мере не прервала творческую активность ученого. В 1948 г. он отправляется из Сиккима в свою последнюю экспедицию в Тибет, в ходе которой достигает Лхасы. Слава Туччи в Тибете была столь велика, что несмотря на практически полный запрет на въезд иностранцев в Тибет, в результате которого трем его итальянским спутникам было отказано в посещении Лхасы, он получил персональное разрешение тибетского правительства. В официальном ответе на запрос ученого о получении виз для участников экспедиции было сказано: «Вам разрешен въезд в Тибет на три месяца, так как Вы являетесь буддистом» [16]. Действительно, итальянский востоковед пользовался редким для европейца уважением в Стране Снегов. Так, например, он получил в дар лично от Далай-ламы XIV двадцатишеститомное каноническое собрание свода древнеиндийских тантр «Rbying ma’i rgyud», оригиналы которых были утрачены в Индии, и сохранились лишь в переводах на тибетский язык. «Этот свод чрезвычайно редок. В Лхасе существует всего лишь два экземпляра, в Потале, – пишет ученый. – Я должен также добавить, что книги не дарят иностранцам; каждая книга представляет собой глагол самого Будды, она священна, как его слово, и поэтому ее место на алтарях… именно в качестве изображения, осененного навеки присутствием Господа. Еще никогда не случалось того, чтобы книги религиозного содержания были подарены в столь значительной и торжественной обстановке одному из иностранцев. Это явилось для меня словно посвящением со стороны высших духовных властей Тибета, признанием трудов, осуществленных мной в течение десятилетий, персональная благодарность исследователю буддизма, восемь раз перевалившего в благоговении Гималаи» [там же, p. 97].

После почти двухмесячного пребывания в Лхасе и ее окрестностях Туччи нанял три тибетские лодки, сделанные из шкур яков, и спустился с этой мини-флотилией по реке Гьичу до Брахмапутры. Далее он проплыл вниз по Брахмапутре до Самъе, откуда предпринял наземное путешествие в долину реки Ярлунг, где определил местонахождение и описал гробницы древних тибетских царей. Результаты этих выдающихся исследований включены в научную монографию [17], вышедшую в 1950 г. одновременно с литературно-философской обработкой дневника экспедиции «В Лхасу и далее». Это путешествие стало последней европейской экспедицией в Тибет, а Туччи (наряду с Х. Ричардсоном, покинувшим Лхасу в 1950 г.) – одним из последних европейских тибетологов, побывавших в Лхасе до присоединения Тибета к Китаю.

В течение одного 1949 года выходит пять крупных монографий, важнейшей из которых безусловно является самое знаменитое произведение востоковеда – «Тибетские рукописные свитки», роскошно изданный двухтомник с отдельным томом таблиц-иллюстраций [18]. Это произведение синтезировало в себе огромный иконографический, исторический, литературный и философский материал, скрепленный впервые осуществленными переводами многих исторических и религиозных тибетских текстов. «"Тибетские рукописные свитки", – пишет итальянский тибетолог Рамон Пратс, – являются самой настоящей энциклопедией древней тибетской культуры и искусства. Этот труд представляет собой фундаментальный этап в развитии тибетологии и без сомнения является наиболее важной книгой, посвященной Тибету, вплоть до сего дня» [19].

Среди других работ, увидевших свет в 1949 г., особое место занимает перевод на итальянский язык знаменитой «Тибетской книги мертвых» [20] – первый перевод на европейский язык, осуществленный западным ученым самостоятельно (английский вариант перевода, вышедший в 1927 г в Лондоне под редакцией УЙ. Эванс-Венца, был сделан сиккимским ламой Кази Дава-Самдупом). В том же 1949 г. увидел свет выдающийся труд Туччи – «Теория и практика Мандалы» [21].

В 1950 г. в Риме при решающем участии Туччи под эгидой ИсМЕО начинает издаваться Восточная Римская Серия [22], в рамках которой публикуются важнейшие, преимущественно философские, тексты на восточных языках, а также исследования по истории, искусству и литературе Востока. В том же году под непосредственным руководством Туччи начинает выходить востоковедный журнал «Восток и Запад» (East and West). И наконец, всё в том же 1950 г. увидели свет первые тома задуманной ученым серии «Новый Рамузио» (Nuovo Ramusio), названной так в честь знаменитого венецианского географа эпохи Возрождения [23]. Среди впервые опубликованных в этой серии текстов итальянских путешественников по Востоку особо следует отметить семь томов фундаментальной монографии, посвященной итальянским капуцинам и иезуитам – иссследователям Тибета начала XVIII в. [24].

Нельзя не упомянуть и еще один из издательских проектов Джузеппе Туччи – энциклопедию «Цивилизации Востока» на итальянском языке [25], в которой были представлены философия, история, литература, искусство и наука Азии. Авторами разделов выступили крупнейшие авторитеты мировой востоковедной мысли.

Закрытие Тибета не остановило исследовательскую работу ученого в Гималайском регионе. Начиная с 1952 г., его деятельность перемещается в Непал. Полем действия первой послевоенной непальской экспедиции стала долина реки Кали Гандаки, а затем лежащий на северном склоне Главного Гималайского хребта регион Мустанга – область, по языку и культуре принадлежащая тибетской цивилизации, в то время совершенно неизученная. Результаты экспедиции получили свою литературную обработку в книге «Среди джунглей и пагод» [26]. Следующая экспедиция в Непал, состоявшаяся в 1954 г., проходила в бассейне верхнего течения реки Карнали, в долинах к северу и западу от селения Джумла. Она внесла значительный вклад в изучение истории Непала и привела к открытию столицы древнего царства Кхаса, управлявшегося тибетской династией Малла [27]. Полученные результаты были изложены в монографии «Предварительный отчет о двух научных экспедициях в Непал» [28].

С 1956 г. ученый полностью меняет направление своих исследований, начиная археологические изыскания в долине реки Сват, протекающей в Предгималаях на севере Пакистана [29]. Еще в 30-е годы Туччи высказал гипотезу о тождестве региона Свата с древней Уддианой – родиной знаменитого индийского апостола буддизма в Тибете Падмасамбхавы (VIII в. н. э.). Через Сват проходили легионы Александра Македонского, этот край был сердцем древней Гандхары, и, наконец, в средние века он стал местом паломничества тибетских буддистов. Останки бесчисленных ступ и монастырей рассеяны по всему региону, и именно из этих мест происходит значительная часть предметов гандхарского искусства. Раскопки были начаты в районе населенных пунктов Мингора и Буткара, являвшихся соответственно древней столицей края и основным центром паломничества буддистов. Продолжавшиеся в течение шести лет, они привели к открытию гигантской ступы, окруженной рядом меньших ступ. Были найдены тысячи скульптур. Затем археологические изыскания проводились в Удеграме – древней Оре, захваченной, согласно Арриану, Александром Македонским. Раскопки в области Свата ведутся по сей день.

В 1962 г. ученый организует раскопки в иранской провинции Систан, в результате которых в Шахр-е Сухта было открыто древнее городище IV тыс. до н. э. Затем последовали археологические изыскания в Афганистане.

Наряду с археологической деятельностью ученый продолжал свои исследования в области философии и религии Востока. В 1957 г. вышла в свет его «История индийской философии» [30], с 1956 по 1971 гг. – «Малые буддийские тексты» в трех частях, представляющие собой собрание различных буддийских философских трактатов, среди которых произведения Нагарджуны и Камалашилы, привезенные востоковедом из тибетских странствий [31]. «Тибет в течение многих лет был самой большой любовью моей жизни и остается ею до сих пор, – писал Туччи в 1963 г., уже после полного закрытия Тибета для европейских исследователей. – Любовь эта не ослабевает, становясь всё более сильной по мере того, как ее становится всё сложнее удовлетворить… 18000 км, пройденных пешком в одной из наиболее притягательных стран мира, где человек, побежденный беспредельным пространством и безмолвием, повсюду воображает и предполагает присутствие невидимых божественных сил» [3, p. 18]. Любимому Тибету посвящены книги: «Тибет – Страна Снегов» [32], монография «Тибет», вышедшая в серии «Мировая археология» [33], и «Религии Тибета» [34]. В 1971 г. был издан текст тибетской исторической хроники XVI в. «Красные анналы» с переводом отдельных частей на английский язык [35].

Последним из значительных научных произведений ученого стала монография «О Свате. Дарды и связанные с ними проблемы» [36], посвященная древней индоарийской народности – дардам, живущим в верховьях Инда и говорящим на одном из архаичных индоевропейских языков.

Прикованный к постели после автомобильной аварии в Афганистане, ученый продолжал работать и сохранял ясность сознания до самой смерти, наступившей 5 апреля 1984 г. В траурном объявлении из всех академических титулов и многочисленных международных премий, полученных Туччи, была упомянута, по его воле, лишь индийская премия имени Дж. Неру «За развитие взаимопонимания между народами».

В истории науки Джузеппе Туччи остался прежде всего исследователем буддизма и тибетологом. «Его вклад в тибетологические исследования, – отмечает Рамон Пратс, – является путеводной вехой, которая знаменует собой начало тибетологии как полностью сформировавшейся академической дисциплины» [19, p. 307].

Вся жизнь итальянского востоковеда была посвящена идее единения Евразии, которую он понимал как многогранное и взаимообо-гащающее сотрудничество Востока и Запада на ниве подлинной культуры. На склоне лет, в 1977 г., ученый писал: «Европа и ее историки допустили грандиозную ошибку, разделив Азию и Европу как отдельные континеты, в то время как в действительности необходимо говорить о едином континете Евразии, столь едином в своих частях, что нет сколько-нибудь существенного явления в одной из них, которое не имело бы последствия в другой… На его землях, по таинственной привилегии или же удивительной игре случая, человек возвел наиболее возвышенную архитектонику мысли, воплотил наиболее благородные фантазии искусства, соткал сложную ткань науки, то есть создал сокровища, являющиеся сегодня достоянием всего человечества…» [4, p. 9].

Титаническая деятельность Джузеппе Туччи, продолжавшаяся около 70 лет, не может не вызывать восхищения и изумления. Многогранность затронутых им проблем и исследованных областей науки, неутомимая первопроходческая деятельность в одном из наиболее труднодоступных и суровых регионов планеты, разнообразие методов исследований, уникальное знание многих восточных языков, редчайшие качества общественного деятеля и преподавателя, создавшего собственную школу востоковедных исследований в Италии, – все это заставляет вспомнить легендарные фигуры итальянского Возрождения.

А.А. Малыгин

Примечания

1. В 1996 г. появился перевод двух небольших глав из фундаментального труда Дж. Туччи «Тибетские рукописные свитки», сделанный Е. Огневой и вошедший в издание: Гумилев Л.Н. Древний Тибет. М., 1996.

2. Inscriptiones in agro Maceratensi nuper repertae neque iam vulgatae // Mitteilungen des k. deutschen archaologischen Instituts, Romische Abteilung, XXVI, 284–287.

3. Tucci G. La via dello Swat. Roma: Newton Compton, 1978. P. 17–18.

4. Gnoli R. Ricordo di Giuseppe Tucci. Roma, 1985. P. 12.

5. Storia della filosofia cinese antica. Bologna, 1922; Linee di una storia del materialismo indiano. Roma, Reale Accademia Nazionale dei Lincei, 1923; Apologia del Taoismo. Roma, 1924.

6. Tucci G. La spedizione scientifica Tucci nell’India. Illustrazione Italiana. Ottobre, 1931. P. 586.

7. Tucci G.: Il Buddhismo. Foligno, 1926; Pre-Dinnaga Buddhist texts on logic from Chinese sources (Gaekwad Oriental Series, 49). Baroda: Oriental Institute, 1929; On some aspects of the docrines of Maitreya[natha] and Asanga. (Calcutta University Readership Lectures). Calcutta: Calcutta University, 1930.

8. Были переведены, например, такие трактаты, как «Tarkasastra» и «Upayahrdaya». См.: Gnoli R. L’India nell’opera di Giuseppe Tucci // Giuseppe Tucci. Nel centenario della nascita. Conferenze IsMEO. Roma, 1995. P. 25.

9. Туччи Д. Письмо Ф.И. Щербатскому б.д. – ПФА РАН. Ф. 725, оп. 3, д. 222, л. 8об. Письмо на английском языке без даты; однако, принимая во внимание обсуждаемые в нем публикации, можно предположить, что год его написания – 1929.

10. Среди важнейших историко-географических исследований ориенталиста выделяются такие работы как «Морские и сухопутные странствия буддийского садху в XVI веке» (The sea and land travels of a Buddhist Sadhu in the sixteenth century // Indian Historical Quarterly, VII, 1931. P. 683702) и «Путешествия тибетских паломников в долину Свата» (Travels of Tibetan pilgrims in the Swat valley. Calcutta: The Greater India Society, 1940). Относительно современных экспедиций, предпринятых по следам путешествий Д.Туччи, см.: D. Klimburg-Salter. The 1989 expedition to the Western Himalayas and a retrospective view of the 1933 Tucci expedition. East and West. IsMEO. Vol. 40. № 1–4 (December, 1990). P. 145–171.

11. Nel Tibet centrale: relazione preliminare della spedizione 1939 // Tucci G. Opera Minora. Vol. II. Roma, 1971. P. 367.

12. Tucci G. Indo-Tibetica. Reale Accademia d’Italia, I–IV; 7 voll. Roma, 1932–1941.

13. Было осуществлено лишь издание путевого дневника экспедиции «Святые и разбойники неизведанного Тибета» (Santi e briganti nel Tibet ignoto. Milano: Hoepli, 1937), публикуемого нами ниже.

14. Джованни Джентиле (1875–1944), итальянский философ и общественный деятель.

15. L’Istituto per il Medio ed Estremo Oriente, сокращенно IsMEO (ИсМЕО), с 1996 г. 1’Istituto Italiano per 1’Africa e 1’Oriente.

16. Tucci G. A Lhasa e oltre. Roma, 1950. P. 17

17. Tucci G. The tombs of the Tibetan kings. (Serie Orientale Roma, I). Roma: IsMEO, 1950.

18. Tucci G. Tibetan Painted Scrolls. 2 voll. e un portafoglio. Roma, 1949 (Reprint. Kyoto, 1981).

19. Prats Ramon N. Giuseppe Tucci ed il Tibet // Le Marche e l’Oriente. Roma, 1995. P. 311–312

20. Tucci G. Il libro tibetano dei morti. Milano, 1949.

21. Tucci G. Teoria e pratica del Mandala. Roma, 1949.

22. Serie Orientale Roma. В настоящее время серия насчитывает более 80 томов.

23. Рамузио Джованни Баттиста (1485–1557), итальянский географ, историк и государственный деятель, перу которого принадлежит трехтомный труд «Плавания и путешествия».

24. Petech L. I missionari Italiani nel Tibet e nel Nepal. Parte I–VII. Nuovo Ramusio. 1950-54.

25. Le Civilta dell’Oriente. I–IV Roma, 1956–1962.

26. Tucci G. Tra giungle e pagode. Roma, 1953.

27. См.: Tucci G. Nepal. Alla scoperta dei Malla. Bari, 1960.

28. Tucci G. Preliminary report on two scientific expeditions in Nepal (Serie Orientale Roma. X, 1). Roma: IsMEO, 1956.

29. Река Сват является левым притоком реки Кабул, в свою очередь, являющейся правым притоком Инда.

30. Tucci G. Storia della filosofia indiana. Bari, 1957.

31. Tucci G. Minor Buddhist Texts. Parts I–III. (Serie Orientale Roma, IX, 1–2; XLIII). Roma: IsMEO, 1956; 1958; 1971.

32. Tucci G. Tibet, paese delle nevi. Novara, 1967; англ. и фр. переводы вышли в том же году.

33. Tucci G. Tibet. Geneve, 1970 (на ит., англ., фр. и нем. языках).

34. Tucci G. Die Religionen Tibets // Tucci G., Heissig W Die Religionen Tibets und der Mongolei. Stuttgart, 1970; 1973 – фр. изд.; 1976 – ит. изд.; 1980 – англ. изд.

35. Tucci G. Deb t’er dmar po gsar ma. Tibetan chronicles by bSod nams grags pa. Vol. I. (Serie Orientale Roma, XXIV). Roma: IsMEO, 1971.

36. Tucci G. On Swat. The Dards and connected problems // East and West. Vol. XXVII. P. 9–85, 94-103.

Предисловие

Я завершил предисловие к дневнику экспедиции 1933 года¹ пожеланием иметь возможность когда-нибудь вернуться в Западный Тибет, разведать области, еще ждущие своего изучения, и пересечь по новым маршрутам края, без сомнения, находящиеся в числе самых интересных во всей Азии.

Действительно, хотя в 1933 году я и смог основательно изучить Толинг² и Цапаранг, тем не менее понимал, что вся область Гуге [1] полна исчезающих останков своего славного прошлого: храмы, часовни, гробницы, частью уже совершенно разрушенные, частью обреченные на ту же участь, тянутся пустынной массой вдоль заброшенных троп – безмолвные следы навсегда исчезнувших славы и могущества. Прежде чем разрушительное действие времени и отречение людей сотрут память о культуре, приговоренной к смерти, я полагал своим долгом ученого вернуться в эти труднодостижимые провинции, спасти от забвения, запечатлев на фотодокументах, самые значительные памятники и отправиться в район Манасаровара и Кайласа, то есть в одну из самых священных земель на всем Востоке. Когда бы это произошло, я мог бы сказать, что пятым, окончательным путешествием я завершил изучение этих окраинных провинций ламаизма, которые, гранича с Индией, служили проводником в культурном обмене между землей Будды и Страной Снегов и которые с 1928 года я исходил вдоль и поперек.

Зимой 1934–1935 гг. я занялся следующей экспедицией – дипломатической, финансовой подготовкой и материально-техническим обеспечением.³ За получением паспорта я обратился прямо к правительству Индии, которое, как всегда, было щедро на помощь и советы, и в начале весны пришло разрешение перевалить через гималайские цепи и пройти по тропам Западного Тибета. Выражаю правительству Индии свою благодарность за полученную мною поддержку. О превратностях и результатах путешествия в одну из самых негостеприимных и суровых азиатских стран подробно рассказано в этой книге, являющейся скромным дневником, в котором о каждом месте, где мы побывали, упоминаются лишь самые значительные вещи и который может служить путеводителем тем счастливым путешественникам, кому повезет пройти теми же тропами и дополнить мои исследования.

Западный Тибет и окрестности Кайласа и Манасаровара пока мало изучены даже с географической точки зрения: разного рода трудности препятствовали и препятствуют до сих пор изучению этих провинций, с незапамятных времен священных в традициях двух народов.

Свен Гедин в своем монументальном труде⁴ показал, как медленно прогрессировали географические знания о стране, которая еще двадцать-тридцать лет тому назад была для большинства землей загадок. Ученый в своих знаменитых работах описал речные системы, горные цепи и метеорологические условия, но ни он, ни другие не занимались творениями рук человеческих, в то время как они одни только и привлекали мое внимание; помимо созерцания неутешительного запустения настоящего, я вызвал к жизни на этот раз следы былого и задумал вырвать их из забвения и заброшенности, вверяя памяти фотографии и научного исследования.

Мои единичные предшественники сделали едва ли больше чем просто обозначили названия мест, которые они посетили. Я же относительно каждого населенного пункта, каждого гомпа – как называют тибетцы монастыри – и каждой руины указал то, что еще могло представлять интерес с точки зрения религиозной, исторической и художественной.

Надеюсь, что вскоре за дневником последуют и научные труды [3]. Таким образом научные работники получат сведения о некоторых памятниках, затерянных в гималайских долинах, куда были перенесены, во всем великолепии их света и цвета, художественные традиции южной Индии. Никто, насколько мне известно, до сего дня не говорил о Мангнанге, который по своим фрескам XI века вполне может быть сравним с храмами Аджанты или Эллоры.

Мои исследования были тщательными и кропотливыми, но я не претендую на то, что мною сказано последнее слово о такой обширной, труднодоступной и такой богатой памятниками прошлого области. Вероятно, тот, у кого было бы в распоряжении больше времени, извлек бы на свет новые сокровища в краях, которые вот-вот поглотит пустыня.

Над грудами обломков, в стороне от изменчивого течения дел человеческих бдит в чистейшем сверкании своих ледников Кайлас – вечный символ Бога. Если духовные ценности не будут попраны также и на Востоке, безлюдье священной горы будет и дальше принимать в свою бесконечную тишь аскетов и садху, паломников и верующих, жаждущих очиститься и вновь слиться со Всеединым.

Хотел бы добавить, что эти мои путевые заметки являются не только исследованием прошлого, открытием исчезнувших цивилизаций, реконструкцией дел давно минувших дней, но также, а может быть, прежде всего документами культур, находящихся в процессе изменения и, возможно, угасания. Когда Тибет, по своему свободному выбору или в силу назревающих вокруг исторических перемен, будет вынужден жить в новых экономических и социальных условиях, когда его монастыри станут менее посещаемы, современные пути сообщения приблизят друг к другу не только отдельные провинции страны, но и Крышу Мира, и соседние ей страны, для тибетской культуры возникнет опасность видоизмениться, стать другой, затуманиться в некоторых своих формах, забыть о своем эзотеризме. Упраздните монашеские организации, откройте школы и больницы, замените созерцательную жизнь активной, вырвите тибетца из его уединения, и вы увидите, как мало-помалу этот духовный мир даст трещину; это, конечно, случится не за несколько лет, а на протяжении нескольких поколений. Религия тибетцев выживет, нет сомнения, но над интенсивностью чувства и воображения возобладает теоретическое книжное знание, всё более слабым или менее вдохновляющим будет голос учителя, ламы, и всё более ощутимыми толчки от превратностей общественной жизни. Потому во время моих путешествий, кроме того что я обращал внимание на документы прошлого, я хотел, насколько мне это удавалось, лично пережить опыт этих людей.

Остановки в монастырях, порой затягивающиеся не на один день, переходы бок о бок с паломниками и странствующими монахами обогатили человеческим опытом эти путешествия – это был прямой и вдохновляющий контакт с людьми, живущими в другом измерении. Один нобелевский лауреат несколько дней назад написал, что человек на семьдесят пять процентов – это разум; духовные или мистические устремления получили двадцать пять процентов. Полагаю, мы не должны слишком гордиться тем, что принадлежим к роду homo sapiens; sapiens это не то же самое, что мудрый; я намекаю на науку и на разум, который есть компьютер и, как все компьютеры, безличен, холоден, бесчувствен, – человек, напротив, это прежде всего волнующееся море иррационального, откуда возникают неожиданные фантазии и образы, где он вновь обретает себя самого и обнимает бесконечное, не только обнимает, но овладевает им в состояниях экзальтации и сублимации, возводящих нас к медитации, блаженству или мучениям, которые приводят к постижению Пустоты-Полноты, заключающей покой. В конце концов, и в науке прогнозы, открытия редко рождаются из расчета и рационального рассуждения; наука сама развивается и идет вперед благодаря неожиданным вспышкам интуиции, а когда интуиция нарушает кристальную ясность науки, весь академический мир, традиция кричат о ереси. Нет, я вовсе не держусь за свою рациональную часть, которая может все доказать: самым безупречным силлогизмом доказывается как бытие, так и небытие Бога. Но всё равно остается тайна, и не как предел, а как обладание, как солнце нашего божественного одиночества. Во время экспедиции 1935 года я захотел сам принять участие в утонченных богослужениях, потрясающих всё наше существо, рождающих робкую изумленную надежду, и получил посвящение от настоятеля монастыря школы сакья. Так родилось двойственное название этой книги: интерес ученого не дает отрешиться от науки, тем не менее я пытался путешествовать не только по земле, но и среди волнующих несметных сокровищ, таящихся в глубине нас.

Однако об этом блаженстве нельзя вести речь: это сокровища, которые хранятся в глубине души, и чем больше говоришь о них, тем больше они тускнеют.

Алмора
24 мая – 6 июня

Лето, всегда знойное в этих землях, необычайно жестоко: газеты приводят на первых полосах устрашающую хронику пожаров, облучений и прочих бедствий, причиненных жарой с ее непременным кортежем болезней и эпидемий. Великая Матерь, почитаемая всеми индусами от края и до края Индостана, торжествует в своей самой ужасной ипостаси. Будучи неразрывным синтезом жизни и смерти, чередующихся, словно шаги ее космического танца, в ритме которого из ничего воздвигаются и в ничто рассыпаются миры, она угрожает самим устрашающим присутствием имени своего: не Дурга, но Кали. Земля иссыхает, всё костенеет, как будто от дыхания смерти; похожий на скелеты скот безнадежно ищет чахлую траву среди высохшего кустарника.

Поезд кажется раскаленной клеткой. Безумно несемся по волнам зноя, сдержать которые не могут ни вентиляторы, включенные на полную мощность, ни ночь без малейшего дуновения ветра. В Катхгодаме, у подножия гряды холмов, которыми заканчиваются Предгималаи, конечная станция. Мы погрузили наши ящики на большой грузовик и через 6 часов, по дороге, которая то идет над обрывом, то спускается на дно долин, прибыли в Алмору.

Алмора находится на высоте около 1600 метров над уровнем моря, однако с равнины поднимается раскаленный воздух: с 11 утра до 4 пополудни духота невыносима и дышится с трудом – всё погружается в болезненную сонливость. Тем не менее, это место целебное: сюда посылают больных туберкулезом. Базары полны обычными дешевыми безделушками японского и немецкого производства. Люди ленивы, медлительны, грязны, но хорошие земледельцы. Окружающие холмы напоминают гигантские ступени, нарезанные естественным образом на параллельные террасы. Сама природа помогает работе человека: на существование хватает, что еще нужно. Климат убивает любую другую активность. Однако из местных племен набирают солдат, которые, по словам офицеров, отлично проявляют себя. Они служат в специальных полках, именуемых по общему названию края Кумаонскими. Этническое сродство и смешение сближает их с гуркхами, на которых они очень походят, к тому же Непал близок, и суверенитет над Алморой он потерял лишь после войны 1815 года [4].

Люди, встречающиеся на базаре, почти все местные: не хватает разноголосицы наречий и разнообразия типов, которые делают столь живописными базары других приграничных округов, таких как Симла, Султанпур и Дарджилинг. Тибет близок, всего в 13–14 переходах отсюда, однако не видно ни единого тибетца. Тибетцы не переносят столь жаркий климат и ежедневные подъемы и спуски по дорогам, палимым солнцем с безжалостной яростью.

Дни наполнены работой. К нам уже присоединился глава каравана Келиль, сопровождавший нас в экспедиции 1933 года, и через несколько дней должны прибыть еще слуги из Кашмира: повар и носильщик. В Гарбьянге, то есть уже у самой границы с Тибетом, купим коней и яков. Сейчас вьючные животные не нужны: в некоторых местах дорога пролегает над пропастью, так что с трудом осмеливаются пройти даже люди. Мы отправимся с большой группой носильщиков, которые будут сопровождать нас до Гарбьянга. Далее я хочу иметь караван полностью в своем распоряжении, а не нанятый поденно, как это было в предыдущих экспедициях. Имея собственный транспорт, мы будем более свободны в передвижениях. Нанимать караван – значит зависеть от прихотей и часто, в крае, где невозможно найти снабжение, от вымогательств местного населения, что заставляет придерживаться в той или иной степени фиксированного маршрута.

В ожидании думаем о распределении багажа, его размещении в ящиках и подготовке груза для наших носильщиков. В течение 6 месяцев, то есть на протяжении пути не менее чем в 1800 километров, мы будем находиться в стране, где сможем найти для караванщиков лишь ячменную муку, минеральную соль и баранину; сами же мы должны будем довольствоваться запасами, привезенными из Италии.

Алмора расположена к востоку от округа Кумаон, на покрытых лесом склонах той части Гималаев, которую с незапамятных времен набожные индусы считают одним из самых священных мест на земле. Кедарнатх, Бадринатх, Ганготри, далее, через границу, – озеро Манасаровар, голубое, как бирюза, и еще далее – Кайлас, устремляющий в небеса девственный блеск своих ледников, – веками притягивают к себе толпы молящихся пилигримов. Суровость климата, трудности пути, оползни, лавины и сели уменьшают их ряды, но волна верующих поднимается. Смерть во время паломничества – как вход на небо и завершение того мучительного путешествия, которым является жизнь. Индиец, еще остающийся верным традициям своей расы, не желает завоевывать собственное существование в той титанической борьбе, которой охвачены мы: истина для него не в науке, но в личном опыте. Он не склонен устремляться ко внешнему, но, скорее, сойти в глубину своего духа, чтобы найти там блаженство и почувствовать себя единым со Всем. Природа, являющаяся для нас реальностью, которую необходимо подчинить нашей власти, для него словно пустой мираж.

Здесь, на склонах Гималаев, среди лесов и вод, у священных рек, нетронутых ледников, находятся скиты отшельников, в которых достойно сохраняются тысячелетние духовные традиции Индии: учитель и немногие ученики, стремящиеся овладеть на собственном опыте высшим знанием древней мудрости. Жизнь для них – сосредоточение и размышление. Жизненный водоворот, волнующий нас, людей Запада, и ведущий нас яростно в ужасающее ничто, не оставляя времени на размышления о смысле собственной жизни, неведом этим отшельникам. Таинственная связь соединяет учителя с учениками: даже в наше время не редкость, когда молодые люди во цвете лет, охваченные мистической тоской, оставляют учебу и семью, отказываются от жизненных надежд и соблазнов, отправляясь в леса и скиты в поисках гуру, как они называют учителя, с которым их связывает сокровенная карма. Найдя гуру, они познают в его учении освобождающее откровение и исчезают затем в пустыне и одиночестве, устремляясь к завоеванию всё более высоких духовных планов. Индиец не склонен к миссионерству: садху не проповедуют, они углубляют и совершенствуют собственную духовную природу. Знание и благодать не являются товаром для первого встречного: каждый должен почувствовать по ним тоску и жажду и в одиночку, повинуясь мощному внутреннему импульсу, начать трудное восхождение. И если его устремление оказывается сильным, а не просто чередой порывов, угасающих при первых же препятствиях, тогда гуру может вмешаться.

Рамакришна великолепно сказал об этом: «Когда пылает огонь, бабочки слетаются неизвестно откуда, падают в него и умирают. Огонь не зазывает бабочек к такой участи. Точно так же и учение совершенного человека. Он не зазывает других, но тысячи людей приходят к нему неизвестно откуда, по собственной воле, жаждущие внимать его учению».

Таким образом, здесь множество ашрамов: как раз рядом с Алморой я посетил ашрам последователей Рамакришны. Вдохновляясь примером Вивекананды и посвятив себя земледелию, врачеванию и просвещению народа, они приобрели, особенно в некоторых провинциях, как например в Бенгалии, заметное влияние в обществе. Здесь они медитируют. В Майявати, к северу от Алморы, на гималайских склонах процветает другой ашрам той же школы; в нем подвизаются многие европейцы, полностью отрекшиеся от западного образа жизни. В 15 милях от Алморы находится ашрам, принадлежащий школе Чайтаньи – Святого Франциска Индии. Учитель – женщина. Среди уединившихся там аскетов – двое англичан, один из которых был протестантским миссионером, другой – банкиром.

Когда мы отдыхали на веранде бунгало, прибыл паломник с Запада, не ищущий забвения после жизненного кораблекрушения, но один из тех, кто глубоко прочувствовал очарование Азии: не как влечение интеллекта, но как мощное устремление к реализации внутреннего опыта. Это хорошо известный писатель, который популяризировал в Европе некоторые из самых выдающихся книг тибетской мистики. После своего пребывания в одном из известных ашрамов Южной Индии он двигается через Алмору в другие ашрамы в постоянных поисках нового духовного опыта. Живет по-индийски: не ест мяса, сам готовит себе пищу – молоко и рис. Нет никакого сомнения, что перед нами искреннее устремление, которое заслуживает нашего полного уважения. Такое спокойствие духа не завоёвывается в одно мгновение, ему должны предшествовать мучительные жертвы, борения и внутренние, скрытые от чужих глаз, но от этого не менее тяжелые муки, почти молитвенное приуготовление к той внутренней благодати, которая позволяет нам смотреть прямо в глаза самой великой из мистерий – мистерии смерти.

И в то же время, в современной Индии, среди молодых поколений, увлеченных западной культурой, а также определенным течением западной политической мысли, которое в европейской цивилизации представляет собой элемент наименее жизненный и, я бы сказал, наименее благородный, многие смеются над духовностью собственной нации; они хотели бы навсегда вынести приговор религиозным традициям, еще живущим в народе, не зная, однако, чем заменить их. Об этом я думал во время разговора с четой индусов, с ног до головы напичканных большевистскими идеями, приехавших сюда навестить одного из родственников, заключенного по политическим мотивам в тюрьму Алморы.

Все мы сидели на веранде бунгало. С одной стороны – мой друг американец, приехавший в паломничество по Азии, с трепетом приближающийся к ее тысячелетней мудрости и стремящийся в нее погрузиться, почти растворяясь в ней в мистическом упоении; с другой – молодой индиец, мало знакомый с западным образом жизни и практически совсем не знакомый с духовным содержанием традиций своей родины, отрицающий духовные накопления собственной расы. Да чем была бы вся эта немыслимая толпа людей, кишащая среди одного из самых неблагоприятных климатов планеты, где жить чаще всего означает страдать, если бы она не подогревалась внутренней духовностью, которая всегда была ее силой и защитой!

Наше отправление назначено на 6 июня – было непросто определиться с датой. Люди, идущие со мной, хотят быть уверены в том, что долгое, рискованное и полное неизвестностей путешествие начнется в благоприятный день. Четверг не очень благоприятен, однако люди совсем перепугались, когда в одном из календарей прочли, что четверг, 6 июня, падает на третий день новой луны. «Самая несчастливая дата! – говорили мне. – Невозможно выбрать такую!» Я должен был доказать им с помощью других, более точных календарей, что мы оставляем Алмору в пятый, а не в третий день новой луны, и таким образом рассеял их страхи: сейчас люди довольны и спокойны, сосредоточившись на подготовке неминуемого отправления. Но если бы мне не удалось убедить их, я охотно поменял бы дату. В таких экспедициях успех почти всегда зависит от внутреннего состояния людей – отправиться полностью спокойными и уверенными в благих предзнаменованиях означает уже владеть хорошим запасом психической энергии и взаимного доверия, которые являются лучшим залогом успеха.

Гарбьянг
21-24 июня

Путь, которым мы следовали, чтобы подойти к вратам Западного Тибета и к его наиболее священным местам, – наиболее короткий, нет сомнения. Я бы не сказал, однако, что наименее трудный, по крайней мере, в этот сезон, – мы в разгаре индийского лета, еще не смягченного муссонами.

Быстрые и длинные переходы невозможны. Это было бы безумием – не выдержали бы носильщики. Мы наняли сорок одного носильщика, которые несут на своих плечах, попеременно, весь наш груз – 35 килограммов каждый. Груз закреплен на спине и уравновешен ремнем на лбу – носильщики смещают центр тяжести на шею. Полуголые, молчаливые, мокрые от пота, смирившиеся, они шагают часами; худые, изнуренные, истощенные, идут они вперед с покорностью осужденных. В чем же причина этих мук, как не в дурных деяниях, совершенных в предыдущих жизнях в течение цепи существований, простирающейся в вечности? Страдания есть неизбежное искупление греха.

В 5 утра мы уже в пути; к тому же, отдыхать невозможно – так светло и так оглушительны заросли: только начинает светать, как мириады птиц и насекомых сливают воедино свой щебет, пение и стрекот. Ничто не наполнено такой насыщенной жизнью и так не назойливо, как джунгли. Самое позднее в 11 необходимо делать привал, зной не позволяет двигаться дальше. Бхаричина, Каннеричина, Ганаи, Беринаг, Тхал – всё те же мучительные переходы. Но человек создан для страдания и забвения.

По мере того как мы продвигались, в нас нарастало ощущение изолированности; пояс зарослей, джунглей и знойных долин, как нам казалось, отрезал нас от остального мира. Словно Великая китайская стена воздвиглась чудесным образом за нами.

Возвращение к миру – впереди, на севере, через перевалы, плоскогорья и заснеженные вершины, где воздух прозрачен и небо чисто.

В Дидихате – первая гроза. Воздух сделался еще более тяжел, и всё застыло угрожающе неподвижно, как будто природа сосредоточилась, прежде чем прийти в дикое неистовство. Затем буря начала свирепствовать с яростью катаклизма. Индия всегда далека от соразмерности и равновесия – это страна крайностей, беспорядочное нагромождение джунглей. Но как только пронесся вихрь, и туман, скрадывавший всё время небо, исчез, в разрывах облаков перед нами впервые предстали Гималаи. Слева от нас Нандадеви (около 7800 метров) блистает на солнце своими пирамидальными пиками, сияющими, словно Острова Блаженных, плывущие по небу. Так начинаются первые беспорядочные налеты муссона, который поднимается с равнины и обрушивается на цепь Гималаев, разбиваясь об их гигантские вершины.

В Балвакоте и Дхарчуле зной достиг своего апогея. Ни деревца. Самые тяжелые часы мы провели полунагими у берегов потока под тенью моста. Распрыскиваем у палаток и кроватей немного лизоформа, чтобы оградиться от змей и скорпионов. Я в полной мере оценил слова, сказанные Шеррингом⁵ о своем товарище и знаменитом исследователе Гималаев Лонгстаффе [5], который, пересекая эти места, часто был на грани потери сознания от жары.

В Кхела уже дышится легче – 2500 метров высоты. Почти на границе Тибета видим растущими вместе банан и грецкий орех. Горы становятся всё выше, а долины всё уже. Калиганга с безумной яростью и громовым рокотом несется в глубоком и узком ущелье. Справа от нас, на выстрел пращи, на другом берегу реки зеленеют буйные и неизведанные джунгли Непала.

Население медленно меняется: в Дхарчуле начинают встречаться бхотия – смешанные племена приграничья с монголоидными чертами лица. Религия не буддийская и не индуистская: преобладают анимистические культы той и другой. В сходстве верований бхотия с религией бонпо, которая в Тибете предшествовала буддизму и родилась именно в Западном Тибете, можно быть практически уверенным. Вишну и Шива постепенно замещаются другими богами: духами Габла и духами Чапла, почитаемыми как божества, живущие в деревьях.

Начиная с Сусу, рядом с каждой деревней зеленеет небольшая священная роща. С дерева, в котором обитает божество, ниспадают ленты тканей. Наверху, где ствол начинает ветвиться, сплетение бараньих рогов и кровавый след, спускающийся к земле, свидетельствуют о жертвоприношениях, периодически совершаемых в честь божества. Жертва должна быть принесена именно на дереве. Еще выше бронзовый колокольчик, в который звонят во время отправления ритуала. Никаких изображений. Пережитки древнейших культов, истоки которых теряются во тьме веков.

В Сусу мы должны были поставить палатки прямо на солнце – наше присутствие осквернило бы священное место. Возможно, духи не любят людей другой расы. В этом же селении мне впервые предоставилась возможность говорить по-тибетски. У племени бхотия свой собственный диалект, однако местные торговцы часто посещают Тибет, и, как во всех зонах приграничья, они двуязычны. Всё в том же Сусу мы впервые вынуждены были одеть меховую одежду: сильный снегопад сошел на близлежащие вершины, и температура быстро понизилась. Мы уже близко от гималайских гигантов: зной первых дней не более чем воспоминание.

Женщины занимаются самыми тяжелыми полевыми работами; мужчины пашут, прядут и болтают. Все одеты в куртки грубой шерсти. Женщины носят большие массивные серебряные или коралловые ожерелья и длинные серебряные броши-подвески, которые прикалывают к груди. Поведения же весьма свободного. Своим обликом и формами часто привлекательны, однако быстро стареют: в 30 лет уже расплываются и покрываются морщинами.

Дорога – ежедневные подъемы и спуски. Паломнический путь, упражнения в покаянии и умерщвлении плоти. Все мирские мысли исчезают. Жизнь среди столь величественной природы словно уносит ощущение собственной личности: наше «я» сливается со всем окружающим. Кажется, что ты находишься во власти ужасающих сил, могущих уничтожить тебя в любой момент. Шива, без сомнения, бог гор – здесь слышится поступь его танца. Неистовая Калиганга пробивает себе путь сквозь отвесные скалы. Дорога извивается над безднами и под нависающими утесами, часто оборачиваясь гигантскими ступенями, которые измученные люди завоевывают уступ за уступом.

Женщина из народности бхотия

В Мальпе разбиваем лагерь на небольшой площадке, спрятавшейся среди изрезанных и горбатых отвесных утесов, вся – скалы и скатившиеся сверху камни. Тусклый вечерний свет луны расписывает стены нашего колодца странными тенями. Становится ясно, почему наши спутники населяют горы неведомым и пугающим сонмом духов и демонов.

В Будхи жизнь начинается вновь; на громоздящихся одно над другим в виде параллельных террас полях сверкает золото ячменя. Поля готовы к жатве, чтобы быть засеянными вновь и принести второй урожай до наступления осенних холодов. Патхвари, или наместник Гарбьянга, вышел нам навстречу с двумя празднично убранными мулами; на седлах – великолепные китайские ковры. Наместник подносит нам бутыль шьераба, ячменного пива, достоинства которого мы весьма оценили еще в предыдущей экспедиции. Герси дистиллирует напиток с помощью своего перегонного аппарата, извлекая из него особый вид водки, непревзойденный тонизирующий напиток, помогающий при переходе перевалов и восхождениях, которые сменяют друг друга нескончаемой чередой. Именно поэтому мои запасы крепких напитков столь невелики; необходимо как можно чаще использовать местные продукты.

21-го прибыли в Гарбьянг, после пятнадцатидневного перехода, пройдя 200 километров. Холодно. Нам попадаются первые снежники и тибетские шатры; десятки тысяч овец преграждают дорогу.

Со стороны непальского берега Калиганги Намчунг устремляет в небо свои пики и ледяные гребни, превосходящие 7000 метров; поодаль, сквозь грозовые облака, виднеется цепь Биас Рикхи. Жители селения – бхотия и тибетские торговцы – столпились вдоль дорог, встречая и приветствуя нас. Из ветвей, цветов и лент красной ткани приготовлена арка, под которой по традиции должны пройти уважаемые гости. Нам навстречу идет Нандарам, самый богатый и влиятельный торговец по обоим склонам этой части Гималаев: базары Таклакота и Дарчина – в его руках. На нем внушительный белый тюрбан, большая шерстяная куртка – что-то среднее между горцем и разбойником; однако он умен и энергичен. Любой ценой хочет заполучить нас в свой дом, самый красивый дом в селении, с дверьми и окнами, покрытыми искусной резьбой. На наше счастье, он угощает нас европейским, а не тибетским чаем. Мускатный виноград, чанг, миндаль и многие другие яства разложены на приготовленном в нашу честь столе. Мы с Герси сидим на европейских стульях; хозяин, по-восточному сложив ноги, расположился на разложенных китайских коврах. Высота стульев соответствует достоинству гостей.

Джузеппе Туччи вместе с Нандарамом (в центре)

Начинаем беседу. Так как я не знаю родного диалекта Нанда-рама, мы пользуемся то тибетским, то хинди, – двумя языками, которыми мой собеседник владеет в совершенстве. Время от времени он вставляет в разговор кое-какие английские слова, но столь изувеченные, что мне не всегда удается их понять. В любом случае, в этих местах нет никого, кто знал бы регион Манасаровара и Кайласа лучше Нандарама. Он сопровождал почти всех знаменитых исследователей Гималаев: Ландора [6], Свена Гедина, Ратледжа [7], которые наделили его самыми высокими похвалами в аттестатах, демонстрируемых мне с величайшим благоговением. Необходимо любой ценой убедить его сопровождать меня и выступить нашим проводником: человек с его опытом бесценен для того, кто хочет пересечь страну, которая, как говорят, небезопасна. Он польщен моим предложением и, отклоняя благородным жестом любой намек на вознаграждение, безусловно соглашается возглавить руководство и организацию каравана до Девадзонга.

Гарбьянг – бедное селение, в котором есть школа и почтовое отделение, последнее по этой дороге, однако оно является важным торговым центром: здесь проходят караваны, которые из округа Алморы идут на ярмарки в Таклакот, Джанима и Гарток.

Вся эта торговля находится в руках сельской общины из верхней части долины Калиганги, известной под названием Патти Биас. Данная монополия, если и дает большую прибыль, однако обходится недешево, так как, чтобы заполучить от Тибета право торговли на тибетских ярмарках, деревни, во главе с Гарбьянгом, должны платить вместе с двумя другими селами, находящимися на непальской территории, почти 12 000 рупий в год деревом, мукой, деньгами, сахаром, углем и корзинами; индийские же деревни должны кроме того выплачивать около 700 рупий английскому правительству Поскольку, помимо всего этого, по мере приближения к Тибету дорога часто пролегает по непальской территории, упомянутые индийские деревни должны вносить плату местным властям. Раньше непальской таможне выплачивалась некая общая сумма; сейчас же в силе нечто вроде дорожного сбора, довольно существенного, учитывая высокую покупательную способность денег в Индии, особенно в удаленных провинциях. За каждую лошадь вносится 8 анн, за провоз 40 кг сахара – 8 анн, за овцу – 1 анна⁶.

Караваны, кроме вышеупомянутых товаров, ввозят из Индии ткани, преимущественно итальянского производства, изделия из алюминия и рис; вывозят же из Тибета минеральную соль, буру и, в особенности, шерсть, купленную по низким ценам на рынках Западного Тибета, которая продается затем с весомой прибылью на индийских базарах.

Небезынтересно отметить, как различные деревенские общины этого высокогорного уголка Индии разделили, по молчаливому соглашению, использование тибетских рынков: Гарбьянг и Биас сообща приобрели право на торговлю в Таклакоте, на правом берегу Мапчи; непальцы также спускаются в Таклакот, но разбивают лагерь на левом берегу той же реки; люди из округа Джохар могут делать остановку в Таклакоте, но не имеют права торговать – их рынок в Джанима. Наконец, торговцы из Нити отправляются в Толинг, Набру, но чаще всего – в Гарток.

К нам заходят индийские паломники – среди них есть один садху, который пересек Гималаи уже бог знает сколько раз и в совершенстве владеет санскритом, – они также на пути к Манасаровару и Кайласу. Есть среди паломников и пожилые, и молодые люди. Не любопытство, движущее путешественниками, привело их на путь, полный опасности; тысячи мелочей, которые мы наблюдаем и отмечаем, не существуют для них. Мы не уставая любуемся восхитительной чередой вершин и обледенелых пиков, останавливаемся в изумлении перед ущельем или водопадом. Они же смотрят лишь внутрь, в себя самих – вера ведет их. Таким образом семидесятилетние старики, привыкшие к жизни среди знойных равнин Индии, мгновенно превращаются в горцев и скалолазов, покоряя перевалы в жажде совершить на высотах полный риска обход вокруг Кайласа. Для тела не существует невозможного – восхождение ко священной горе, по индийской традиции, лишь вопрос внутренней чистоты. Тот, чей дух здрав и чист, может взойти на самую вершину. Все рассказывают о садху, которые на недоступных высотах живут в блаженном созерцании Шивы. Легенды и действительность сливаются; мир материи полностью растворяется в мире духа. Садху повествует мне, на своем свободно льющемся санскрите, о собственных видениях и экстазах с тем же убеждением и с той же обстоятельностью, с которыми мы излагаем какую-либо математическую теорему.

В несколько минут мы осмотрели всю деревню: самое большее 30 или 40 домов, одинаково грязных. Некоторые, самые старые из них, восхищают отличной работой по дереву. Преобладают растительные мотивы, имеющие большое сходство с уже найденными мною в верхнем Кунаваре во время экспедиции 1933 года и в районе Саранга в 1931 году Большое разнообразие изображений: от пальм до цветов лотоса, от «corrimi dietro»⁷ до меандров, нанесенных с таким богатством и изобилием, что практически не остается свободного места. Расположенные, как правило, симметрично, эти мотивы словно воспроизводят по прихоти рисунка буйство джунглей. Однако в деревянной резьбе Гарбьянга встречаются довольно часто и грубые человеческие фигуры, примитивные и схематичные, иногда нагие, иногда в одеждах, – возможно, изображения божеств, которых не просто идентифицировать и которые в глазах современных жителей селения потеряли какой-либо религиозный смысл, приобретя чисто орнаментальное значение. Украшенные резьбой окна свидетельствуют о влиянии непальского искусства.

Местные жители называют себя индуистами, не являясь ими на самом деле. Сохраняются всё те же анимистические культы, с которыми мы сталкиваемся, с тех пор как находимся на территории бхотия. Тибетский буддизм также не укоренился здесь. В центре деревни на полукруглой площадке стоят столбовидные камни, вертикально врытые в землю, высотою свыше двух метров, представляющие собой новые следы мегалитической религии, останки которой я не раз находил в сердце Гималаев; эти камни близко напоминают монументы Грабла в селении Поо в верхнем Кунаваре. Однако в то время как в Поо традиция сохраняется в песнях, которые я записал [8], здесь, под всё более сильным влиянием индуизма, кажется исчезнувшим любое напоминание о древних верованиях.

Вблизи нашего лагеря почва угрожает сорваться в долину Калиганги, предвещая оползень. Однако вместо заграждения построено три небольших храма, в которых обитает местное божество по имени Лланга. Без сомнения, она озаботится о собственной безопасности и не захочет угодить в реку, так что народ спокойно отдыхает. Храмы представляют собой низкие хижины сухой кладки, с широкой крышей, крытой каменными плитами; сверху и вокруг кучи бараньих рогов и волнующиеся на ветру многоцветные ленты. Внутри храма – бесформенные камни. Эти местные божества уже предвозвещают са-бдагов (sa bdag) Тибета: все они гении места, со своим особым именем и сферой влияния. Деревни, леса, мосты и вершины гор населены ими. Незадолго до прибытия в Гарбьянг, сразу после Будхи, мы встретили еще одного из них, по имени Конр. У него нет храма – его местожительство в лесу, однако ему отведено небольшое особое место для жертвоприношений. Ни следа алтаря, но лишь опора, с которой свешивается колокольчик, – в него звонят местные жители при проведении церемонии, а также прохожие: молитва без слов невидимому духу.