Kitabı oxu: «Константинополь и Проливы. Борьба Российской империи за столицу Турции, владение Босфором и Дарданеллами в Первой мировой войне. Том I»

Name: Константинополь и Проливы. Борьба Российской империи за столицу Турции, владение Босфором и Дарданеллами в Первой мировой войне. Том I
ISBN: 978-5-227-10682-7

Şrift:

Предисловие

Вопрос о Константинополе и Проливах неразрывно связан, по выражению бывшего министра иностранных дел Сазонова, с целым рядом сложных политических проблем, и этим объясняется богатство и разнообразие материала, использованного для данного издания. В частности, вопрос о Константинополе и Проливах исторически связан с предыдущим разделом Европейской Турции, ознаменовавшим собой (вместе с аннексией Боснии и Герцеговины, а также захватом африканских провинций Турции Италией) мировой кризис 1911–1914 гг., который представляет все признаки единства и неразрывности Восточного вопроса в его последней фазе на протяжении этого периода. Полная невозможность понимания событий и отношений, освещаемых публикуемыми здесь документами, вне связи с политической обстановкой балканского кризиса 1911–1913 гг. заставляет нас предпослать документальной части характеристику – насколько возможно обстоятельную и документированную – этой обстановки.

Наконец, по основному своему признаку настоящая работа охватывает последний период продолжительной исторической эпохи, за начало которой обычно принимается историческая дата подписания Берлинского трактата.

Необходимо иметь в виду, что к нашему собранию дипломатических документов, освещающему политические отношения и вопросы, документы военного характера могли быть привлечены лишь в той мере, в какой они входят в переписку политического содержания и значения. Историческое исследование вопроса о Константинополе и Проливах с военно-стратегической точки зрения не входило в нашу задачу и представляет предмет самостоятельной работы для специалистов этого дела. Результаты этой работы были бы, однако, в высшей степени полезны при оценке общей политики царского правительства в отношении Проливов, и такая работа явилась бы ценным дополнением к настоящему изданию.

В основу настоящего издания Общим архивом НКИД положены три дела (досье) архива Министерства иностранных дел, объединяющие документы о соглашении, заключенном между Россией, Францией и Англией по вопросу о Константинополе и Проливах 19 февраля ⁄ 4 марта 1915 г., а также особое – четвертое – дело «Константинополь 1916–1917 гг.». С внешней стороны эти дела представляют собой кожаные папки с заголовком, проставленным в министерстве: «Константинополь и Проливы», 1915 г. (А, В, С) и 1916–1917 гг. Дела 1915 г. распадаются на ряд особых папок, объединенных общностью содержания по определенному, более детальному вопросу. Всего этих папок 32, со следующими заголовками:

1) «Предположения о способах завладения нашего Проливами»,

2) «Предположения Куропаткина в отношении Проливов», 3) «Наши пожелания в отношении Проливов», 4) «Отношение Англии к вопросу о Проливах» (до февраля 1915 г.), 5) «Соглашение между Россией, Францией и Англией о судьбе Константинополя и Проливов», 6) «Проект сообщения Италии соглашения о Константинополе и Проливах», 7) «Проект сообщения Японии соглашения о Константинополе и Проливах», 8) «Переговоры с Джемалем в связи с соглашением о Константинополе и Проливах», 9) «Наши военные действия против Проливов», 10) «Предложение купить два бразильских броненосца для отправления их в Средиземное море», 11) «Предположение об отправке нашего отряда в Дарданеллы», 12) «Присоединение „Аскольда“ к союзной эскадре, действующей против Дарданелл», 13) «Военные действия союзников против Дарданелл и Константинополя», 14) «Проекты занятия и управления Константинополем и выделение нейтральных зон на случай военных действий», 15) «Проникновение германцев в Проливы и судьба Проливов», 16) «Отношение Италии к вопросу о Проливах», 17) «Отношение Ватикана к вопросу о Проливах», 18) «Отношение Румынии к вопросу о Проливах», 19) «Отношение Болгарии к вопросу о Проливах», 20) «Бургас как база русского флота», 21) «Отношение Греции к вопросу о Проливах, вопрос об Имбросе и Тенедосе», 22) «Вопрос о выступлении Греции в связи с операциями против Проливов», 23) «Отношение Сербии к вопросу о Проливах», 24) «Возможность заключения перемирия или мира с Турцией», 25) «Положение в Турции», 26) «Сведения о турецких военных и морских силах в связи с операциями против Проливов», 27) «Финансовые вопросы в Турции в связи с военными действиями против Проливов», 28) «Действия нашего флота против Зунгулдака», 29) «Varia», 30) Записка А.В. Немитца «Предварительные соображения константинопольской операции», 31) Записка Н.А. Базили «О целях наших на Проливах», 32) «Черновые заметки». В папке «Константинополь 1916–1917 гг.», не имеющей внутренних подразделений, выделено одно только небольшое дело: «Проект босфорской экспедиции 1917 г.», остальная часть папки охватывает документы по вопросу о сообщении Италии соглашения о Константинополе и Проливах, об опубликовании этого соглашения и о решении константинопольского вопроса в период Временного правительства.

При ближайшем рассмотрении папок, составленных в Министерстве иностранных дел, выяснилось, однако, что дела эти были подобраны далеко не полно, так как многие документы, имеющие существеннейшее значение для восстановления истории вопроса и на которые нередко имеются ссылки в самом деле, отсутствуют в министерском подборе. Вследствие этого Общим архивом НКИД были предприняты дополнительные розыски, и с этой целью использованы следующие дела архива Министерства иностранных дел:

1) особые дела «Италия» за 1915 и 1916 гг.; 2) особые дела «Россия и союзники» 1914–1917 гг.; 3) особые дела «Мир» 1914–1917 гг.; 4) переписка Министерства иностранных дел со Ставкой Верховного главнокомандующего за 1914–1917 гг.; 5) «Секретный архив министра» за 1914, 1915 и 1916–1917 гг.; 6) собрание дешифрантов (dossiers speciaux) из Англии, Франции, Германии, Румынии, Соединенных Штатов Америки, Италии и Японии за 1914–1916 гг.; 7) донесения из Токио за 1914–1917 гг.; 8) подборы входящих и исходящих телеграмм Министерства иностранных дел 1914–1917 гг. (Общий архив НКИД). В результате этих изысканий были значительно пополнены все дела как чисто политического характера, так и касающиеся операций, предпринятых державами Согласия на Проливах, поскольку последние входили в круг ведения Министерства иностранных дел.

Кроме того, были составлены следующие новые дела: 1) отношение Соединенных Штатов Америки к междусоюзническим соглашениям, 2) вопрос о Константинополе в переговорах А.Д. Протопопова с Варбургом, 3) вопрос о Константинополе и Проливах в связи с франко-русским соглашением о восточных границах Франции и западных России и 4) вопрос о Константинополе и Проливах в связи с попытками Германии заключить сепаратный мир с Россией.

Вместе с тем Общий архив НКИД нашел возможным опустить некоторые дела, включенные в состав министерских папок, как имеющие исключительно военный характер.

В первый том настоящего издания вошли документы: 1) о подготовке и заключении соглашения о Константинополе и Проливах, 2) об отношении держав, дружественных Тройственному согласию, – Сербии, Италии, Румынии, Японии, Соединенных Штатов Америки, – к вопросу о Константинополе и Проливах, 3) о переговорах А.Д. Протопопова с Варбургом, в которых затрагивался вопрос о Константинополе и которые, по-видимому, послужили одним из поводов к переговорам об опубликовании соглашения, 4) о переговорах между державами Согласия об опубликовании соглашения о Константинополе и Проливах, 5) о подтверждении этого соглашения в связи с франко-русским соглашением 1917 г., 6) о решении константинопольского вопроса при Временном правительстве. Для этого были использованы министерские папки 1915 г., обозначенные выше под № 4, 5, 6, 7, 16, 17, 18 и 23, а также дело «Константинополь 1916–1917 гг.», причем папки № 6, 16 и 17, с одной стороны, и № 14 и 27 – с другой, были соединены в одно дело. Папка № 3, дополненная записками Н.А. Базили и А.В. Немитца (№ 30 и 31), а также письмами из Ставки, составила отдельное дело, озаглавленное в нашем издании: «Соображения царского правительства по вопросу о Константинополе и Проливах».

Таким образом, в первый том настоящего издания вошли документы, характеризующие отношение держав антигерманской коалиции к вопросу о Константинополе и Проливах, а также касающиеся заключения, опубликования и подтверждения соглашения по этому вопросу.

Во второй том включены документы: 1) о политической обстановке военных действий в Проливах, 2) о переговорах между союзниками относительно будущего управления Константинополем,

3) о переговорах с Германией и Турцией относительно заключения перемирия или сепаратного мира, 4) о привлечении Греции на сторону держав Согласия, в связи с операциями против Проливов, и об отношении ее к вопросу о Константинополе, 5) об отношении Болгарии к вопросу о Проливах и 6) о переговорах относительно использования русскими войсками, в качестве базы, Бургаса. Для этого были использованы министерские папки за 1915 г. № 1, 2, 9, 11, 14, 19, 20, 21, 22, 24, 25, 27, а также папка «Проект босфорской экспедиции 1917 г.».

Некоторые документы, вошедшие в настоящий сборник, появились уже в других изданиях НКИД («Сборники дипломатических документов из архива Министерства иностранных дел», Пг., 1917–1918, «Европейские державы и Греция», М., 1922, «Раздел Азиатской Турции», М., 1924), а также в «Известиях» и в «Правде» за 1917 г., но, как неразрывно связанные с публикуемыми здесь материалами, приводятся нами в этом издании. В каждом отдельном случае в примечании нами указывается, где был опубликован данный документ.

Вопрос о проливах и о Константинополе в международной политике в 1908–1917 гг

I. Вопрос о Проливах в 1908–1911 гг

Документы российского Министерства иностранных дел, имеющие отношение к вопросу о Проливах и о Константинополе за время мировой войны, делятся на две неравные группы, сообразно делению всего периода участия России в мировой войне: от ее начала до вступления Турции в войну и от вступления ее в войну до крушения русской империалистической политики, армии и государственности. Первая, небольшая группа поражает неподготовленного читателя неожиданностью и своеобразием главной темы; в основе ее мы находим вопрос о гарантии неприкосновенности территории Турции, взамен ее нейтралитета, – гарантии, предлагаемой тем самым царским правительством, о стремлении которого к захвату Босфора, к овладению Проливами, к «водружению креста на Святой Софии» и т. д. многое известно уже из опубликованных до сих пор архивных документов и мемуаров различных государственных деятелей. Читатель может прийти в совершенное недоумение: неужели это верно? Неужели с первых дней мировой войны петроградское правительство не только забыло об «исторических задачах России», о «заветах царственных предков» Николая II, о «ключах к дверям собственного дома», о Царьграде и Святой Софии, – но положительным образом взялось за ликвидацию всех этих «вековых чаяний и стремлений русского народа», путем закрепления и обеспечения неприкосновенности всех владений Турции? И каким же образом турецкое правительство, которому предоставлялась возможность – только за отказ от риска и бремени участия в войне – получить гарантии территориальной неприкосновенности и целости, предпочло броситься в пучину бедствий и смертельных опасностей, в войну против Англии, Франции и России, не будучи даже готовым к войне, хотя бы в пределах своих сил и средств?

Недостаточно было бы ответить на эти вопросы цитатами из русских военных изданий, подтверждавших post factum вынужденность вступления Турции в войну, и заявлениями турецких государственных деятелей; нашим ответом может быть лишь документированное изложение обстоятельств, форсировавших активное участие Турции в войне. Обстоятельства эти, в совокупности своей, обнимают долгий исторический период, ближайшим же образом эпоху с 1908 г. и непосредственно – балканский кризис 1912–1913 гг. Изложение их составляет предмет первой части нашей вводной работы; вторая часть посвящена характеристике документального материала настоящего издания.

Не случайно изложение это вводит нас в существо вопроса о возникновении войны 1914 г.: нить, которую мы держим в руках, – вопрос о Проливах, – как надежный путеводитель, ведет нас от одного открытия к другому и, наконец, приводит к заключению, что военно-политическая конъюнктура 1914 г. как для России, так и для других участников воины в существенных своих чертах была предрешена европейской дипломатией задолго – за годы – до момента, когда принимались фатальные решения.

Явственно отграниченной эпохой в истории внешней политики России является так называемое «возвращение России на Ближний Восток», после того как на путях ее закрылись двери на Востоке Среднем и Дальнем. Послевоенные соглашения с Японией и Англией закрепили status quo и мир на границах от Маньчжурии до Персии, в то время как положение на Ближнем Востоке, в непосредственной связи с общеевропейской конъюнктурой, наоборот, окончательно потеряло центр политического равновесия. «Золотые цепи», приковавшие Российскую империю к Франции, украсились цветами радужных надежд на осуществление заветных планов возвеличения Романовского дома, в союзе с исконным противником их – Англией. Угроза «крымской комбинации», которой еще во время Русско-японской войны Вильгельм держал в руках Николая, перестала существовать; наоборот, небывалое положение союзника «морских держав» сулило царскому правительству, после пережитых внутренних и внешних испытаний, триумфы внешние и одоление внутренних врагов.

В протоколе «Совещания 21 января 1908 г. о положении дел в Малоазиатской Турции и на Балканском полуострове»¹ излагается вступительная речь А.П. Извольского, освещающая общее международное положение следующим образом:

«Два года тому назад самым острым вопросом в области внешних дел было положение на Дальнем Востоке. Благодаря заключенным с Японией договорам по отдельным вопросам, подкрепленным общеполитическим соглашением, положение это значительно изменилось к лучшему. Соглашение с Англией окончательно закрепило таковой результат. В ряду аргументов, приводившихся министром иностранных дел в пользу заключения означенных политических сделок, важное значение им придавалось всегда тому соображению, что Россия может оказаться в близком будущем лицом к лицу с серьезными осложнениями на Ближнем Востоке. Мнением гофмейстера Извольского всегда было, что, если на Дальнем Востоке неблагоприятный для нас оборот событий в значительной степени может быть предотвращен нашими собственными усилиями, то на Ближнем Востоке события зависят не от нас… Здесь могут в любой момент совершиться такие события, которые предотвратить не в нашей воле. Исторические задачи России на турецком Востоке и традиции нашего прошлого поставят ее, в случае таких осложнений, в особенно затруднительное положение. Оставаясь безучастной к ним, она рискует разом потерять плоды вековых усилий, утратить роль великой державы и занять положение государства второстепенного значения, голос которого не слышен…

Предшественник гофмейстера Извольского, граф Ламздорф, держался в отношении балканских дел охранительной политики: он стремился сдерживать Болгарию и вместе с тем поддерживал соглашение с Австрией²; такая политика носит чисто отрицательный характер, она неспособна привести к благоприятному, с точки зрения русских исторических интересов, разрешению балканских вопросов, но зато имеет одно преимущество – способствует замораживанию этих вопросов. Во всяком случае, это не политика серьезных успехов на пути к основным целям, нами преследуемым.

За последнее время этой политике нанесен серьезный удар. Австро-Венгрия не скрывает более своих партикулярных эгоистических стремлений…³ С другой стороны, серьезное затруднение встретилось ныне на пути осуществления македонских реформ…

Выход из этого трудного положения найти не легко. Его можно бы, при известных условиях, искать в тесном сближении с Англией. Английский посол в С.-Петербурге уже намекал в беседах с гофмейстером Извольским на такую политическую комбинацию, указывая на общность интересов обеих держав в делах Ближнего Востока.

На самом деле легко было бы скомбинировать совместные военного характера мероприятия двух государств в Турции. Министр иностранных дел не может не признать, что подобная политика представляет перспективу весьма заманчивую, и он рекомендовал бы ее, при благоприятных условиях, как способную привести к блестящим результатам и содействовать осуществлению исторических целей России на Ближнем Востоке. Но такая политика способна была бы открыть снова турецкий вопрос в его целом…

Весьма важно заранее отдать себе отчет в том, какое положение может занять Россия в случае грядущих осложнений. Должна ли она отнестись к ним пассивно, сделать все, чтобы избежать затруднений и не быть вовлеченной в борьбу? На этом пути нельзя ждать успехов и правильного ограждения русских интересов. Заняв такую позицию, мы выйдем из будущего политического кризиса уменьшенными, не будем больше великой державой. Или, быть может, мы не находимся ныне в таком положении, чтобы следовало, во что бы то ни стало, отказаться от активной политики?»

В заключение Извольский «готов согласиться с начальником Ген. штаба в том, что турецкие действия вдоль персидской границы представляют серьезные невыгоды для России, но должно заметить, что если мы, со своей стороны, предпримем какие-либо агрессивные действия на азиатской границе Турции, то это неминуемо повлечет за собой осложнения на Ближнем Востоке. Наши военные мероприятия истолкованы были бы на Балканском полуострове как сигнал к действиям».

Помощник военного министра генерал Поливанов заявил, что «армия наша не может считаться приведенной в порядок»; морской министр – что «Черноморский флот в настоящее время не готов к военным действиям» против Босфора, на необходимость которых указал начальник Генштаба; министр финансов – что война с Турцией из-за Персии была бы «осуждена народным самосознанием». После этого Извольский «считает долгом еще раз обратить внимание на необходимость выяснить, представляется ли возможным сойти с почвы строго охранительной политики, которой Россия придерживалась до сих пор и которая способна привести нас к весьма невыгодным результатам, или он может говорить с твердостью, подобающей министру иностранных дел великой державы, уверенному в возможности для нее решительно отстаивать свои интересы». На это последовал категорический ответ Столыпина, считавшего «долгом решительно заявить, что в настоящее время министр иностранных дел ни на какую поддержку для решительной политики рассчитывать не может. Новая мобилизация в России придала бы силы революции, из которой мы только что начинаем выходить… В такую минуту нельзя решаться на авантюры или даже активно проявлять инициативу в международных делах. Через несколько лет, когда мы достигнем полного успокоения, Россия снова заговорит прежним языком. Иная политика, кроме строго оборонительной, была бы в настоящее время бредом ненормального правительства, и она повлекла бы за собой опасность для династии. Статс-секретарь Столыпин считает поэтому долгом категорически заявить, что в настоящее время никакая мобилизация ни под каким видом невозможна», в случае же «серьезных осложнений на Балканах придется надеяться лишь на дипломатическое искусство министра иностранных дел; в руках его теперь рычаг без точки опоры, но России необходима передышка, после которой она укрепится и снова займет принадлежащий ей ранг великой державы».

Через неделю – 28 января того же года – состоялось заседание совета государственной обороны «по вопросу о подготовке к войне с Турцией», которое признало, что «вследствие крайнего расстройства материальной части в армии и неблагоприятного внутреннего состояния необходимо ныне избегать принятия таких агрессивных действий, которые могут вызвать политические осложнения» и что «основанием для возникновения войны могут служить только такие действия иностранной державы, которые нанесут существенный и очевидный для народного самосознания удар достоинству и чести России».

Трудность положения правительства заключалась в том, что, отказываясь от иной политики, кроме строго оборонительной, «как от бреда, опасного для династии», оно не только становилось под удары влиятельнейших националистических кружков, но и роняло и в более широких, великодердержавно-либеральных кругах тот же самый престиж династии. Таким образом, внутренняя слабость режима создала заколдованный круг – либо риск новой революции, либо дальнейшее падение престижа династии и правительства, – выход из которого сулился лишь в неопределенном будущем, после достижения «полного успокоения». Мысль, что это «полное успокоение» возможно лишь в связи с восстановлением обаяния романовской державы, разумеется, не была чужда и в то время правящим верхам; к ней явным образом склонялся, при постановке своего вопроса в государственном совещании, и министр иностранных дел. Однако решительно возобладало опасение военной неудачи и революции. Извольскому пришлось действовать рычагом «без точки опоры», рассчитывая при охране великодержавного престижа империи исключительно на свое дипломатическое искусство.

Положение это вскрылось с полной ясностью к осени того же 1908 г.

В то время как дипломатическая кампания Извольского в пользу открытия черноморских проливов для военных судов прибрежных черноморских государств кончилась полной неудачей⁴, Эренталь, использовав освещенное цитированными выше дебатами и резолюциями и известное ему во всех деталях состояние русского правительства, провел аннексию Боснии и Герцеговины явочным порядком, в качестве авансированного вознаграждения за несостоявшееся в действительности открытие Проливов. Это пресловутое «поражение Извольского» имело ближайшим своим последствием чрезвычайное возбуждение в русских – в особенности правых – общественных кругах. В Государственной думе, по свидетельству П. Милюкова⁵, «депутаты далеко опережали в своем националистическом азарте технически вышколенное, но, в сущности, тоже националистически настроенное ведомство иностранных дел. Началась усиленная «неославистская агитация». В письме к Нелидову (посол в Париже) Извольский 5 ноября 1908 г. действительно жалуется, что, с одной стороны, в Петербурге «вовсе не склонны из любви к Сербии вести войну», а с другой – задача ликвидации боснийского кризиса чрезвычайно затрудняется шумихой в петербургском обществе и прессе, провоцирующей Сербию и Черногорию на авантюры, в которых Россия не окажет им никакой материальной поддержки. Англия обещает России дипломатическую поддержку, но требует воздействия России на Сербию в умиротворяющем духе (сокращение компенсационных требований); французское правительство также готово поддержать предложение России созвать конференцию, но предупреждает меморандумом 13/26 февраля 1909 г., что требования Сербии ему кажутся неосуществимыми, и так как этот кризис не затрагивает жизненных интересов России, то оно просит русское правительство общими силами предотвратить опасность войны, которая была бы еще менее популярна во Франции. В марте дело дошло до открытых военных приготовлений в Сербии и в Австро-Венгрии. Англо-франко-русские переговоры ведут к совместному давлению на сербское правительство. Извольский 4/17 марта поручает русскому посланнику в Белграде уговорить сербское правительство, ввиду повышающихся с каждым неудовлетворительным ответом сербов требований австрийского правительства, признать аннексию, так как «сербский ответ, вынужденный принудительными мерами, даже если будет заключать категорический отказ от прав на Боснию и Герцеговину, не будет иметь решающего значения для будущей судьбы этих провинций»⁶. Решительное выступление Пурталеса в Петербурге в пользу Австрии вынуждает и русское правительство согласиться на формальную ликвидацию кризиса – отмену ст. 25 Берлинского трактата, и т. д.

С этого момента определился поворот в парижских настроениях: 19 марта ⁄ 1 апреля 1909 г. Нелидов уведомлял Извольского, что французское общественное мнение «благодарно Вам» (Извольскому) за жертву, избавившую Европу от войны, но французское министерство иностранных дел неприятно поражено тем, что русское правительство не обусловило этой жертвы согласием других держав и не настаивало на англо-франко-русских требованиях в пользу Сербии. Германия и Австрия празднуют легкую победу. «Вследствие этого общественное мнение Франции, а также и Англии, требует дальнейшего сближения между Россией, Францией и Англией, сообща действовавших уже в австро-сербском конфликте», – с целью «планомерного развития сил» и «восстановления политического равновесия, нарушенного в пользу Германии и Австрии». От России требуется восстановление ее военных сил, тогда Германии и Австрии будет прегражден общими силами держав Антанты путь к Средиземному морю и к австрийскому преобладанию на Балканах. 19 марта ⁄ 1 апреля русский посол в Париже писал Извольскому еще определеннее: во французскую прессу проникли резкие обвинения французского правительства в том, что оно своим поведением заставило Россию капитулировать перед Германией и Австрией; французский посол в Берлине Жюль Камбон обратил внимание Пишона на то, что решительность Германии и Австрии объясняется их уверенностью не только в слабости России, но и в том, что Англия и Франция, в случае войны, не выступили бы на ее защиту; Камбон требовал военной демонстрации, которая убедила бы Германию и Австрию в противном; кроме того, он протестовал против заявления одного из английских министров, что из-за Сербии Англия воевать не намерена. Действительно, если из Франции уже сделаны распоряжения о военных передвижениях на восточной границе и о приготовлениях к мобилизации, то в Лондоне этому «очень рады» и, в свою очередь, согласились с Парижем о сосредоточении англофранцузской эскадры у о. Мальты, помимо других специальных мер британского адмиралтейства. «Но в то же время, – пишет российский посол в Париже, – телеграфные агентства оповестили всю Европу о тайном заседании Совета министров в Царском Селе, в котором министр финансов, торговли и военный указали, что Россия не в состоянии воевать». Это публичное доказательство нашего полного бессилия произвело на наших друзей подавляющее впечатление. Парижский и лондонский кабинеты вывели отсюда заключение, что Россия, Франция и Англия должны более чем когда-либо сблизиться и одновременно усиленно вооружаться, чтобы убедить противника в своей способности добиться уважения к себе и к своим требованиям. «Только таким путем, – заключает посол, – возможно восстановить нарушенное в пользу Тройственного союза европейское равновесие, и только таким путем Россия может вернуть себе временно утраченное ее влияние на балканские государства; наконец, только таким путем Россия сможет осуществить свою великую, предуказанную провидением историческую миссию!»

Русская дипломатия в это время переходила уже на новые рельсы: к систематической подготовке лиги балканских государств. «Поражение Извольского» и триумф Эренталя повлекли за собой столь энергичное сотрудничество англо-франко-русской дипломатии, что политика русского министра иностранных дел, не имевшая «точки опоры» в самой России, получила ее в Париже и в Лондоне. В октябре 1909 г. состоялось русско-итальянское соглашение при свидании Николая II и Виктора-Эммануила и их министров, Извольского и Титтони⁷, в Раккониджи. Итальянский империализм, требовавший «компенсаций» для себя во время боснийского кризиса, готовился к нападению на турецкие владения в Северной Африке: он заручился ранее доброжелательным нейтралитетом Франции и Англии, теперь он стремился заручиться особым соглашением и с Петербургом. Это соглашение и состоялось в Раккониджи: русское правительство предоставляло Италии свободу действий против Турции в Северной Африке, итальянское же обязалось благожелательствовать русским интересам в вопросе о Проливах (п. 5 соглашения). В то же время началась тайная работа по организации союза балканских государств, перед которыми открывалась, таким образом, возможность «компенсаций» за австрийскую аннексию – также в турецких областях. Начатая еще при Извольском, работа эта продолжается с особенной энергией при Сазонове. В отношении Сербии беспокоиться было нечего: все расчеты и надежды руководителей ее внешней политики опирались на помощь России, Франции и Англии. Почти три года энергичных усилий русской дипломатии понадобилось для того, чтобы Болгария согласилась принять участие в этой новой комбинации. Лишь 30 марта 1912 г. Сазонов мог наконец сообщить послам в Париже и в Лондоне, что болгаро-сербский союзный договор заключен и что таким образом Россия обеспечена от распространения влияния какой-либо иной великой державы на Балканах. Значение этого договора лучше всего было охарактеризовано Пуанкаре, когда он в Петербурге ознакомился с его содержанием, словами: «rinstrument de la guerre».

Этому предшествовала вторая фаза переговоров Извольского об открытии Проливов для русских военных судов. В первой, как известно, попытка эта была пресечена Грэем, безапелляционно доказавшим, что никакие соглашения с центральными империями (переговоры в Бухлау) не подвинут ни на шаг к осуществлению русских пожеланий в этом вопросе. Одновременно с отрицательным ответом Извольскому⁸ английское правительство предупредило даже Порту об агрессивных замыслах России, потребовало усиления оборонительных средств на Босфоре и послало британскую эскадру в турецкие воды.

Ввиду этого вполне понятно, что петербургское правительство «разочаровалось» в своих надеждах на Лондон и Париж и в феврале 1910 г. объявило о достижении полного согласия с Австрией по балканским делам – со стороны Австрии было сделано все для этого, – а в ноябре 1910 г. поразило своих друзей в Лондоне и Париже потсдамским свиданием. То, что Пуанкаре лишь по приезде в Петербург узнал содержание болгаро-сербского договора, показывает, что русская дипломатия не спешила раскрывать свои карты перед союзниками. По поводу свидания Николая II с президентом Французской республики в Шербуре (3 августа 1909 г.) бельгийский поверенный в делах в Париже писал, что «прекрасные дни франко-русского союза миновали… ничего не осталось от былого воодушевления… Об этом союзе говорят как о чем-то приятном, на что вряд ли можно, в случае надобности, рассчитывать». Извольский уехал в Париж постом, и место его занял Сазонов, начавший деятельность свою с потсдамского свидания и поэтому с большой симпатией встреченный правящими берлинскими кругами.

Открытие Италией военных действий против Турции заставляет русское правительство вернуться к вопросу о Проливах. 19 сентября ст. стиля 1911 г. русский посол в Константинополе Чарыков получает из Петербурга предписание, «пользуясь обстоятельствами итало-турецкой войны и франко-германских переговоров о Марокко», попытаться добиться у нового турецкого правительства некоторых уступок, в частности допущения прохода русских военных судов через Проливы. Прием, оказанный турками этому предложению, заставил русское Министерство иностранных дел снова бить отбой. 2 декабря Чарыков получил из Петербурга телеграмму: «Так как переданные Вами Ассим-бею (турецкий министр иностранных дел) пункты преждевременно огласились не по нашей вине, считаем невозможным вести переговоры в рамках сообщенных Вами туркам текстов». (Чарыков указывал на возможность получения Турцией гарантии европейских владений (Македонии) против балканских государств.) 6 декабря официоз турецкого министерства иностранных дел («Ени-газет») заявлял: «Ни одно турецкое правительство и ни один турок ни на один момент не допустят мысли, что Османская империя может дойти до положения русского вассала… Мы можем заявить османскому народу, что Порта откажется исполнить русские пожелания».

Английская точка зрения была высказана помощником статс-секретаря Никольсоном французскому послу в Лондоне Камбону, передавшему ее русскому послу графу Бенкендорфу: «По его убеждению (сообщение Бенкендорфа от 23 октября н. ст.), мнение Англии то же, что и в 1908 г., и нынешний момент (война Италии с Турцией) неудобен для возбуждения вопроса о Проливах». Грэй подтвердил, что «в мирное время проход русских судов возможен при согласии Турции, но в военное время, если замешана Россия, нельзя ставить другую воюющую державу в несправедливо невыгоднее положение»⁹.

От Франции русское правительство требовало, взамен своего «доброжелательного отношения к переговорам ее с Германией о Марокко», «отказаться от оппозиции или вмешательства в такие вопросы, где Франция менее заинтересована, мы же имеем существенные интересы, а именно – Проливы и Маньчжурия» (письмо Сазонова Извольскому в Париж 22 сентября 1911 г.). Из любезных ответов французского правительства Извольский вынес впечатление (письмо его 13 октября 1911 г.), что «по вопросу о Проливах Франция желает идти заодно с Англией». И действительно, 4 января 1912 г. французский министр иностранных дел де Сельв вручил Извольскому письмо, в котором говорилось, что он счастлив подтвердить заявление французского правительства, сделанное в 1908 г., а именно: «Французское правительство по-прежнему готово обменяться взглядами по этому вопросу с русским правительством, если бы новые обстоятельства вызвали необходимость рассмотрения вопроса о Проливах».

В Риме дело ограничилось разговором о «закреплении Италией принятых ею на себя в Раккониджи обязательств».

Германское правительство энергичнейшим образом поддержало в Константинополе решимость младотурок, а в Берлине, стараясь сохранить потсдамскую дружбу, любезно сообщило русскому послу, что «ни в какой мере не возражает против наших соглашений с Турцией по поводу Проливов» (сообщение Остен-Сакена от 10 ноября).

Австро-венгерский посол в Константинополе Паллавичини неосторожно сказал Чарыкову, что «венский кабинет уже высказал свое принципиальное согласие на свободное прохождение русских военных судов через Проливы (в 1908 г.)», но затем Эренталь заявил русскому послу в Вене, что Паллавичини высказал свой личный взгляд, он же, Эренталь, «готов дружественно обсудить этот вопрос, хотя и не считает себя связанным обещаниями 1908 г.», а 10 ноября того же 1911 года австро-венгерский посол в Петербурге сообщил, что его правительство признает «специальные интересы» России в Проливах, но при этом оговорил необходимость найти формулу, обеспечивающую Австрию от нападения русского флота.

Официальный ответ турецкого правительства русскому послу 8 декабря гласил: «Османское правительство, в согласии с договорами, заключенными до 1871 г. и подтвержденными Берлинским конгрессом, не может допустить исключительное прохождение русского флота через Проливы во время мира, как и во время войны, и объявляет, что все права на Проливы принадлежат исключительно османской нации и ее суверену для защиты неприкосновенности [османской] территории».

Неловкость положения Сазонов мог смягчить лишь заявлением, сделанным им в тот же день сотруднику Temps, что русское правительство не предпринимало никаких официальных выступлений по вопросу о Проливах, что переговоры Чарыкова с турецким министром иностранных дел имели теоретический и частный характер и что Чарыков вышел за пределы данных ему инструкций.

Таким образом, русское правительство, пытаясь добиться изменения положения в Проливах при помощи Австрии (Бухлау), потерпело поражение; пытаясь опереться на Париж и Лондон, но не оплатив авансом их поддержки в этом вопросе, потерпело второе поражение и, наконец, пытаясь опереться на балканские государства и использовать посредничество между ними и Турцией, потерпело третье по счету поражение. «Рычаг» неизменно скользил и срывался в вопросе о Проливах. Но он работал превосходно там, где дело шло о создании общей антантофильской ориентации, и в первую очередь при создании балканской «конфедерации». Здесь единственным условием успеха было то, чтобы направить острие этого «военного инструмента» если не исключительно, то, во всяком случае, главнейшим образом против Австро-Венгрии, а следовательно, и союзной с ней Германии. Этому условию отвечал неизменный отказ Петербурга продолжить австро-русское соглашение 1897 г.¹⁰или заключить новый договор, который гарантировал бы Австро-Венгрию от угрозы сформирования балканской лиги. «Первым триумфом русской политики, – писал совершенно справедливо с австрийской точки зрения граф Андраши, – было то, что ей удалось создать под русским протекторатом балканский союз – в первую очередь против Турции, во вторую, когда понадобится, против нас. Этот балканский союз был полнейшим поражением нашей политики; он вытеснял нас с Балкан»¹¹.

Дезавуирование, а затем и уход Чарыкова не могли исчерпать вопроса. 23 ноября 1911 г. Италия объявила о своем намерении блокировать Дарданеллы, а в апреле 1912 г. Проливы были фактически закрыты Турцией¹². Петербургская дипломатия потребовала в Париже и в Лондоне содействия для открытия Проливов. Завязалась очень оживленная переписка, но результатом ее было французское предложение созвать конференцию для ликвидации итало-турецкой войны. Раньше, чем оно осуществилось, Турция открыла вновь Проливы и заключила мир с Италией. В этой переписке особый интерес представляет письмо Извольского Сазонову 26 апреля ⁄ 9 мая 1912 г., в котором первый пишет, что Пуанкаре, между прочим, заметил: «Если русская точка зрения на обязанность Турции держать и в мирное, и военное время Проливы открытыми для торговых судов возобладает, то это приведет в конце концов к формальной нейтрализации Проливов, тем более что это отвечает общей тенденции современного международного права, – обстоятельство это мы, по его мнению, должны иметь в виду, чтобы впоследствии не впасть в противоречие с нашими собственными политическими интересами и стремлениями»¹³.

II. Кризис 1912–1913 гг

Между тем балканский военный механизм пришел в движение, и русской дипломатии пришлось пожать первые плоды своего первого триумфа; под аккомпанемент восторженных приветствий в Вене и в Берлине победоносные болгарские войска двинулись на чаталджинские позиции – последнюю линию укреплений на пути к Константинополю. Официозная венская печать призывала Болгарию идти до конца, утверждая, что никто не может помешать ей занять Константинополь и что «общественное мнение Австро-Венгрии желает болгарам символа полной победы над турками: занятия их войсками Константинополя». Берлинская пресса также приветствовала предстоящее вступление Фердинанда в храм Св. Софии; по словам профессора Шимана, «немцы были больше болгарами, чем сами болгары». В то же время Радко-Дмитриев послан был в Петербург для обреченных на полный неуспех переговоров с русским правительством о константинопольских возможностях.

И в Вене, и в Берлине строились расчеты – в значительной мере это было результатом поездки Фердинанда (с болгаро-сербским военным договором в кармане) летом 1912 г. в Вену и в Берлин с целью попытаться мирным путем ликвидировать турецкие владения в Европе, – на то, что болгарская гегемония на Балканах направляет весь балканский «военный механизм» против первоначальных строителей его, то есть против России. Профессор Veit Valentin в своей работе, написанной на основании архивных документов берлинского министерства иностранных дел, держится этого весьма субъективного взгляда и теперь. «Болгарскому королю, – говорит он, – удалось отвести направленное против Австрии острие балканской комбинации в сторону сербских и великодержавно-русских вожделений, а так как болгарское общественное мнение шумно требовало войны и освобождения македонских братьев, то он завершил 19 июня 1912 г. союз с Сербией военным соглашением, заключивши в июле и в августе, одновременно с Сербией, военную конвенцию с Грецией и Черногорией против Турции. Как мало панслависты и даже официальная Россия участвовали в этом последнем обороте дела, доказывает факт, что Россия советовала Сербии, непосредственно перед началом войны, оставить Болгарию за бортом. Балканский союз был в его последнем фактическом осуществлении делом короля Фердинанда Болгарского, и потому он, в сущности, был ориентирован еще больше, чем против Турции, против России. Ведь ликвидация Европейской Турции без русской гегемонии и преобладания в Константинополе была бы ударом по основным стремлениям русского великодержавия. И Россия посчиталась за это с Болгарией»¹⁴.

Конъюнктура 1912 г. представляет столь существенное значение с точки зрения событий 1914 г., что на ней приходится остановиться, – тем более что она более затемнена, чем разъяснена официальными документальными изданиями и основанными на них работами. Пример поразительного искажения исторической действительности мы находим в упомянутой работе профессора Валентина. «Активно заинтересованным на Балканах державам, – говорит он¹⁵, – России, Австро-Венгрии и Италии, противостояла группа неактивно-заинтересованных – Германии, Англии и Франции. Германия соединилась с державами Сердечного согласия в общем желании сохранить европейский мир и локализовать борьбу на Балканах. Произошло сближение между Германией и Французской республикой. Они согласились между собой в том, чтобы действовать на своих союзников, Россию и Австро-Венгрию, в одинаковом смысле. Пуанкаре лично взял на себя инициативу сохранения мира и status quo».

Книга профессора Валентина издана в 1921 г., и, очевидно, ему не были известны результаты архивных работ, опубликованные в 1922 г. в Москве; и если он предвосхитил точку зрения, руководившую составителями французской «Желтой книги» о балканских делах 1912–1913 гг., то слова его кажутся сознательной иронией при сопоставлении с русскими документами.

В конце июля 1912 г. Пуанкаре (председатель совета министров и министр иностранных дел) был в Петербурге. Всеподданнейший доклад Сазонова от 4/17 августа 1912 г. о совещаниях с ним отмечает: 1) успешное завершение переговоров между начальниками французского и русского морских генштабов, заключение¹⁶ и утверждение морской конвенции, 2) требование Пуанкаре о выполнении пожелания французского генштаба об удвоении колеи на стратегических линиях, ведущих к западной границе, 3) сообщение Пуанкаре об ультрасекретном устном соглашении между английским и французским правительствами, «в силу которого Англия выразила готовность оказать Франции, в случае нападения со стороны Германии, помощь как морскими, так и сухопутными силами, – на суше Англия обещала поддержать Францию посылкой стотысячного отряда на бельгийскую границу для отражения ожидаемого французским генштабом вторжения германской армии во Францию через Бельгию»¹⁷; при этом Пуанкаре «затронул вопрос о возможном согласовании действий военно-морских сил России и Англии» и просил договориться об этом во время предстоявшей поездки в Англию Сазонова с английскими министрами; 4) по поводу болгаросербского соглашения Пуанкаре выразил опасение, ввиду его наступательного характера и возможности «ежеминутных» осложнений на Балканах; «при этом г. Пуанкаре счел своим долгом отметить, что французское общественное мнение не позволит правительству республики решиться на военные действия из-за чисто балканских вопросов, если Германия останется безучастной и не вызовет по собственному почину применения casus foederis, в каковом случае мы, разумеется, могли бы рассчитывать на полное и точное выполнение Францией связывающих ее по отношению к нам обязательств». В ответ на это Сазонов «со своей стороны сказал, что… мы также не могли бы оправдать перед русским общественным мнением нашего активного участия в военных действиях, вызванных какими-нибудь внеевропейскими, колониальными вопросами до тех пор, пока жизненные интересы Франции в Европе останутся незатронутыми». Доклад этот заканчивается панегириком Пуанкаре, как «верному и надежному другу», обладающему «недюжинным государственным умом и непреклонной волей»; «в случае наступления критического момента в международных отношениях было бы весьма желательно, чтобы во главе правительства нашей союзницы стоял если не сам г. Пуанкаре, то лицо, обладающее столь же решительным характером и чуждое боязни ответственности, как нынешний французский первый министр»¹⁸.

30 августа (12 сентября) Извольский частным и весьма доверительным письмом из Парижа сообщает Сазонову о своих переговорах с Пуанкаре после возвращения последнего из Петербурга. Пуанкаре несколько встревожен известиями из балканских столиц, где происходит «борьба военных элементов (желающих, ради спасения своего существования, использовать во что бы то ни стало настоящую конъюнктуру) против радикалов и антимилитаристов»… «Пуанкаре считает, что болгаро-сербское соглашение действует разжигающим образом как на болгар, так и на сербов», но, если, «вследствие заявления России, Болгария не будет в состоянии попользовать настоящие обстоятельства в свою пользу, – это нанесет тяжкий удар влиянию и престижу России в Болгарии, а также идее о дружеской и согласной политике балканских государств под эгидою России; преемники Гешова, стамбуловисты или радослависты, сейчас же разорвут соглашение с Сербией и вернутся к прежней системе колебаний между Россией и Австрией и заискивания перед Веной. Далее г. Пуанкаре сказал мне, что, по имеющимся у него сведениям, в случае воинственного выступления Сербии Австро-Венгрия ни в каком случае не двинется в Санджак, а по ходу дела направит свои действия на Белград; это, конечно, не может остаться безразличным для России и приведет, вероятно, ко всеобщей войне». Затем Пуанкаре повторил сказанное Сазонову о выполнении союзных обязательств в случае выступления Германии и добавил, что, «ввиду критического положения на Балканах, высшие органы французского военного управления с усиленным вниманием изучают все могущие произойти военные случайности, и ему известно, что сведущие и ответственные лица весьма оптимистически смотрят на шансы России и Франции в случае общего соглашения; оптимистический взгляд этот основан, между прочим, на оценке той диверсии, которую произведут соединенные силы балканских государств (за исключением Румынии), оттянув соответствующую часть австро-венгерских военных сил».

В Петербурге, несомненно, колебались между внушениями из Парижа – отстаивать престиж и влияние России на Балканах – и столыпинской заповедью осторожности. Премьер Коковцов, как человек деловой, не чувствовал склонности к «бреду», от которого предостерегал Столыпин. Пока Николай II охотился в Спале с Николаем Николаевичем и другими воинственными генералами, настроение повышалось; когда же император вернулся в Царское Село и ознакомился с внутренним положением, произошел резкий поворот: предложенная мобилизация против Австрии была отменена, и послушный Сазонов совершенно разошелся с глубоко разочарованным Извольским¹⁹.

Пребывание в Англии (беседы с королем, Грэем и Бонаром Лоу в Балморале) дало Сазонову формальное подтверждение существования англо-французского соглашения о военных действиях на море и на континенте; кроме того, Грэй, «не колеблясь, заявил, что, если бы наступили предусматриваемые мною обстоятельства, Англия употребила бы все усилия, чтобы нанести самый чувствительный удар германскому морскому могуществу», король же «раздраженно воскликнул», что в случае столкновения англичане уничтожат не только германский военный флот, но и «пустят ко дну всякое немецкое торговое судно, которое попадется им в руки». Но, по впечатлениям от своих переговоров с Англией, Сазонов докладывал царю, что Англия не хочет навлечь на себя недовольство мусульман (в Индии) и ослаблять положение англофильского турецкого правительства (Киамиль-паши), а потому нельзя рассчитывать на содействие Англии, если бы потребовалось «энергичное давление на Турцию». В отношении Франции у него составилось во время пребывания в Париже представление, что там боятся и того, что балканские события могут втянуть в войну Францию, и убытков в связи с опасностью, угрожающей французским капиталам на Балканском полуострове, и потому французское правительство напряженно стремится к мирному исходу возникших столкновений. В Берлине он убедился, что так же точно и Германия боится быть втянутой в войну и потому готова на все, чтобы локализовать войну на Балканах, если ее нельзя предотвратить; однако здесь Сазонову пришлось выслушать сожаление канцлера и министра иностранных дел по поводу посещения Николаем Николаевичем французских пограничных крепостей и частичной мобилизации в Варшавском военном округе. Тем не менее доклад свой Сазонов заканчивает словами, что «наши отношения с Германией продолжают сохранять по существу тот оттенок искреннего расположения, который вашему императорскому величеству благоугодно было закрепить личным свиданием с императором Вильгельмом в июле сего года»²⁰.

3 октября Сазонова посетил австро-венгерский посол граф Тури, заявивший, что, «даже если бы события привели к увеличению Болгарии до размеров, намеченных Сан-Стефанским договором²¹, Австрия могла бы отнестись к этому вполне спокойно», то есть не потребовала бы для себя территориальной компенсации на Балканском полуострове. Сазонов ответил на это вопросом: «А как бы отнеслась Австро-Венгрия к увеличению Сербии?» – «Австрия, – ответил посол, – никоим образом не могла бы допустить, чтобы ей был перерезан путь в Салоники, а потому она не могла бы примириться с расширением Сербии до моря». Посол пояснил, что для австрийской торговли с Востоком необходим выход к Эгейскому морю: «Никакое правительство не устояло бы против общественного мнения, если бы оно отказалось от этой цели…»²²

4 октября н. ст. Пуанкаре, по соглашению с Сазоновым (находившимся в Париже), разослал текст предложения о коллективном обращении держав к балканским странам и Турции с указанием, что державы «энергично осуждают всякую меру, угрожающую нарушением мира» и что, если война все же вспыхнет, «они не согласятся в результате конфликта ни на какое изменение нынешнего территориального status quo на Балканах», но «возьмут в свои руки в интересах христианских народностей осуществление реформ в Европейской Турции, причем реформы эти не нанесут никакого ущерба целости территории Османской империи». В тот же день Нератов (управляющий Министерства иностранных дел в отсутствие Сазонова) предписал послу в Константинополе Гирсу «сделать энергичное представление Порте» по поводу «вызывающего образа действий Порты» по отношению к балканским государствам; Турция, как он пояснял, не желает покончить миром пограничный инцидент с Черногорией, закрыла на своей границе провоз военного груза Сербии и наложила эмбарго на греческие суда, «нагруженные хлебом из русских портов»²³.

Англия не присоединилась к этому обращению, и Пуанкаре – Сазонов предложили, что это обращение с редакционными смягчениями по отношению к Турции будет сделано Австрией и Россией от имени всех держав (телеграмма Сазонова из Парижа от 6 октября н. ст.). В новой редакции говорилось о недопущении в результате войны изменения «территориального status quo в Европейской Турции». Англия все же медлила присоединиться к этому шагу даже и в такой форме. Мотивы ее воздержания указаны в цитированной выше записке Сазонова; это обещание сохранения территориальной целости явно неубедительно ни для кого и менее всего для Турции. В действительности, как мы увидим, за этим обещанием скрывалась забота не допустить увеличения турецкой территории в случае победы Турции над союзниками, и легкость, с которой общая формулировка «status quo territorial actuel dans les Balkans» была заменена формулой «status quo territorial dans la Turquie d’Europe», не могла ввести в соблазн ни правительства Киамиль-паши, ни его лондонских покровителей, ни, с другой стороны, воинственные балканские правительства. Единственной целью предложений Пуанкаре – Сазонова было стремление сохранить в своих руках контроль над дальнейшими событиями; отсюда и последующее предложение Пуанкаре о созыве международной конференции для посредничества и для ликвидации войны, если она начнется, – конференции, которая даже в случае победы Турции даст все необходимые гарантии блоку держав Антанты (при еще не заключенном в этот момент мире между Италией и Турцией). Мысль Сазонова вскрывается следующим обстоятельством: ввиду начала военных действий Пуанкаре 15 октября поручил послам Франции предложить правительствам, при которых они аккредитованы, формулу о коллективном посредничестве («в удобный момент», – прибавил Грэй) и созыве конференции; пункт четвертый этой формулы гласил: «Державы соглашаются между собой не предпринимать ничего такого, что противоречило бы суверенитету султана и целости Османской империи». Сазонов телеграфирует в ответ на это предложение Извольскому: «Пока идет война, конференция не может рассчитывать на должный успех», а потому он против созыва конференции в случае, если посредничество не удастся, но он, во всяком случае, считает «предпочтительным в настоящее время исключить пока четвертый пункт, содержащий повторение о суверенитете султана». Пуанкаре этот пункт все же сохранил, сославшись на желание лондонского кабинета. Тогда в Петербурге выдвигают новое возражение: «О реформах упоминается лишь как о предмете суждения, а по поводу неприкосновенности территории устанавливается принцип», – «в последующих переговорах придется обратить необходимое внимание на правильную установку обоих принципов, если их сохранение будет признано нужным» (Нератов Извольскому, 19 октября н. ст.).

В то же время берлинский кабинет, тщательно избегая даже слова «реформы», заменял его всюду выражением «улучшение администрации», и Пуанкаре считал, что исключение четвертого пункта «внушит державам подозрение на наш счет и поведет к отдельному выступлению Австрии и Германии», хотя, конечно, «если Вы потребуете исключения четвертого пункта, – телеграфировал Извольский Сазонову, – Пуанкаре должен будет на это согласиться». В одном из интереснейших документов «Желтой книги о Балканских делах»²⁴, в письме наблюдательного и умного Жюля Камбона из Берлина к Пуанкаре, отмечается, что берлинская дипломатия ждет, в связи с балканской войной, расхождения между «мусульманской» Англией и православной Россией. Единственный пункт общности интересов между ними – обеспечение свободной торговли через Проливы. Компромиссная сазоновская политика до поры до времени может удовлетворять англичан, но, во-первых, Сазонову и Извольскому противостоят крайние панславистские элементы (Гартвиг в Белграде сказал Пашичу, что сазоновская политика – не русская политика, и, если турки победят славян, русский народ сметет все на своем пути), а во-вторых, как заметил Кидерлен (германский министр иностранных дел), «если болгары дойдут до Сан-Стефано, у русских и англичан не найдется общего языка». В Берлине допускают возможность полной перегруппировки держав, в связи с этим вероятным разрывом и столь же вероятным сближением с Австрией (оно уже наметилось в отношении «четырех пунктов» Пуанкаре). Основную задачу французской дипломатии Жюль Камбон видит поэтому в предотвращении разрыва между Англией и Россией через посредничество между Австрией и Россией, в чем Франции обеспечено сотрудничество Германии, так как в положении последних двух стран много общего. Здесь ключ к «умиротворяющей» политике Р. Пуанкаре.

Но если двойственность характерна для русской дипломатии того времени, то, как мы увидим, в этом отношении дипломатия французская также подпадала под влияние внутренне противоречивой обстановки. Жюль Камбон был, конечно, строже к Гартвигу, чем к Милльерану, и – к Извольскому, чем к Пуанкаре.

Берлинский кабинет был уверен в готовности французского действительно охранить целость Турции в случае полного ее поражения и добивался совместного с Англией и Австрией определения пределов удовлетворения балканских союзников; Россия должна была быть лишь уведомлена о приступе к такому обсуждению²⁵.

Тем временем Извольский, «денно и нощно обдумывая различные могущие наступить случайности»²⁶, пришел к выводу, что:

решительная победа балканских государств «сразу выдвинула бы во весь его исторический рост вопрос о борьбе славянства не только с исламом, но и с германизмом», и «в этом случае вряд ли можно уповать на какие-либо паллиативные сродства и следует готовиться к великой и решительной общеевропейской войне;

решительная победа Турции «наложит на нас нравственную обязанность прийти на помощь славянским государствам». Извольский предлагал (Сазонову и Пуанкаре одновременно) в этом случае мобилизацию и «осложнения» на кавказской границе, под предлогом, что там война сохранит местный, никого не задевающий характер;

наконец, затяжной и неопределенный ход войны вызовет посредничество держав, но, вероятно, будет сопровождаться какими-либо беспорядками в Турции, на случай чего следует подготовиться к коллективной демонстрации держав, то есть к десанту в Босфоре, – старая, укоренившаяся с 1896 г., мысль: все наши государственные люди в оппозиции приписывали себе честь провала ее, и все они вновь преподносили ее, когда требовалось «положительное творчество». Даже Витте согрешил этим перед смертью.

25 октября в Берлине сильное волнение по случаю решительной победы болгар. В Вене настроение еще выше, – с этой стороны в Берлине ждут шагов, могущих вовлечь в конфликт Германию. Между тем в Париже, «под влиянием последних событий, – как телеграфирует Сазонову Извольский 28 октября, – замечается серьезный поворот умов в пользу балканских государств и русской точки зрения. Даже биржа, сочувствовавшая вначале Турции, встречает теперь победы этих государств повышательным движением».

Минута действительно «психологическая»: Пуанкаре делает публичное заявление о верности Франции союзу с Россией и окольным путем дает в печать сведение о берлинском предложении и об отказе от него Франции, а в то же время предостерегает Сазонова, что Кидерлен стремится к изолированию России²⁷, и «для избежания этой угрозы» русское правительство «должно просить нас немедленно предложить державам посредничество»; если же Сазонов не решится публично формулировать эту просьбу, французское правительство охотно возьмет на себя инициативу с сохранением тайны предварительного соглашения²⁸.

Грэй телеграфирует английскому послу в Берлине: «Я разделяю взгляд германского правительства на необходимость державам вообще и Франции, Англии и Германии в частности держаться в контакте». «Что касается самого германского предложения, то мой английский коллега, – телеграфирует Ж. Камбон Пуанкаре 29 октября, – продолжает относиться к нему благоприятно… Сэр Эд. Гошен не далек от мысли, что статс-секретарь, которого он считает русофилом, полагает, что петербургское правительство не отвечает настроению русского народа и что следует предложить петербургскому правительству компромиссный выход, на котором сошлись бы державы, но который общественное мнение в России не приняло бы от своего собственного правительства».

Мы видим, таким образом, сущность «умиротворяющей» политики Пуанкаре: Англия и Россия так далеко разошлись уже, что для сохранения Антанты ему с величайшим трудом приходится лавировать между Лондоном и Петербургом, откуда пробуют предложить программу посредничества одновременно во всех столицах, то есть без особого предварительного соглашения с Францией, что приводит Пуанкаре почти в отчаяние. Программа намечает: в интересах охраны безопасности Константинополя (от болгар) сохранение оборонительной зоны под действительным суверенитетом султана, от устья Марицы, включая Адрианополь, к Черному морю; вся остальная часть Европейской Турции должна быть поделена между балканскими союзниками полюбовно, – по крайней мере, русское правительство готово отстаивать максимум возможного в этих пределах. Сообщая об этом русским представителям в европейских и балканских центрах, Сазонов поясняет: «Только быстрое и единодушное согласие держав на эти условия может предотвратить опасность занятия Константинополя союзниками и связанных с этим общеевропейских осложнений… Нельзя упускать из виду (при образовании автономной Албании) необходимость удовлетворить стремление Сербии к выходу к Адриатическому морю. Между Болгарией и Румынией должно быть полюбовно проведено исправление границы, чтобы дать последней справедливое удовлетворение за ее лояльный образ действий во время войны»²⁹. Пуанкаре, констатируя отказ от status quo, старается объединить правительства великих держав на общей декларации собственной незаинтересованности, как основе безотлагательного посредничества. Того же хочет Сазонов, опасаясь стремления Австрии к территориальной компенсации, в ущерб Сербии, разумеется. Тем же «очень озабочен сэр Эд. Грэй» и сам Пуанкаре, ввиду чего последний предлагает Грэю и Сазонову немедленно поднять вопрос о посредничестве на условиях: 1) коллективного выступления держав, 2) сохранения полностью суверенитета султана в Константинополе и окрестностях, 3) «изменения национального, политического и административного статута в прочих частях Европейской Турции по областям, на началах беспристрастного уравновешения интересов всех затронутых государств», 4) на конференцию будут приглашены все воюющие государства и Румыния.

В Берлине поняли, по свидетельству Титтони, что выступление Пуанкаре с формулой незаинтересованности исходит от держав Тройственного союза. Австрия заявила, что она против посредничества до тех пор, пока нет просьбы о нем ни от кого из воюющих.

«Я, как сэр Эд. Грэй, очень озабочен по поводу истинных намерений венского кабинета, – телеграфировал 2 ноября Пуанкаре временному заместителю Поля Камбона в Лондон, – по-моему, необходимо было бы английскому правительству, как и нам, заявить, что мы воспротивимся всякому территориальному увеличению какой-либо великой державы… Всякое территориальное увеличение нарушило бы общее равновесие». Пуанкаре, как и Сазонов, согласен на экономические и торговые гарантии в пользу Австрии. 3 ноября турецкий министр иностранных дел обратился к французскому послу в Константинополе Бомпару с заявлением о желательности посредничества великих держав. «Порта, – поясняет Бомпар, – рассчитывает только на державы для предотвращения вступления болгар в Константинополь». Одновременно Турция обратилась с тем же предложением и к другим державам.

4 ноября французский посол в Вене Дюмэн снова настойчиво убеждает графа Берхтольда (министра иностранных дел), что все великие державы должны установить свою территориальную незаинтересованность. «Мне не удалось сломить сопротивление, – сообщает он Пуанкаре, – которое опирается на единодушное настроение этой страны». Нота, врученная Ж. Камбону в этот день в Берлине, также умалчивала о территориальной незаинтересованности, но зато редакцией своей прямо противопоставляла державы Антанты державам Тройственного союза.

Здесь наступает критический момент, вскрывающий наконец всю сложную игру взаимоотношений держав, но прежде, чем перейти к нему, необходимо уяснить политику других участников этой игры.

Еще 21 октября Бенкендорф сообщил Сазонову о происходящей с Грэем перемене, отражающейся пока еще, впрочем, в интимнейших, почти частных, разговорах. Русская патриотическая пресса нападала на Грэя за его политику «обструкции» в Турции против России. Грэй уверил Бенкендорфа, что никакие трудности в Турции не повлияют на его политику – даже опасение раздражить мусульманский мир, – и что он желает лишь, взамен жертв в Турции, уступок в Персии. Однако на следующий день Бенкендорф отмечает, что к положению халифа в Константинополе Грэй сохраняет прежнее отношение; затем Грэй очень много и горячо говорит о реформах даже и в случае победы турок; что же касается территориального status quo, то изменение его в пользу турок Грэй, конечно, тоже исключает. «В обратном же смысле он высказывается менее определенно. Это все, что я могу сказать»³⁰. Заслуживает здесь особенного внимания замечание Грэя, касающееся неприкосновенности турецкой территории и турецкого суверенитета: «Так много форм турецкого суверенитета уже изобреталось, что легко на этот счет столковаться». Дилемма в Лондоне, по определению Бенкендорфа, такова: заботливость о халифе в пределах, несовместимых с англо-русским согласием, или же сохранение этого согласия и, следовательно, Антанты в целом с минимальной заботой о халифе, то есть лишь с оставлением последнего в Константинополе.

Лично и весьма доверительно русский посол уведомлял – тоже 21 октября – своего министра, что к программе, намеченной Пуанкаре, в Лондоне относятся более чем скептически: «пунктам» Пуанкаре Бенкендорф противополагает «лондонские пункты», о которых Сазонов переспрашивает, формулированы ли они самим Бенкендорфом или англичанами (по-видимому, Бенкендорф и сам в этом не мог разобраться). Это: сохранение полностью за Турцией Константинополя с его округом; сохранение номинального турецкого суверенитета в остальных провинциях Европейской Турции, с введением в них радикальных реформ под общим контролем и гарантией держав; никаких территориальных изменений в пользу воюющих…

Бенкендорф чрезвычайно ценит и это отношение Грэя к русским пожеланиям («минимальная забота о халифе»), поясняя, что положение Грэя затрудняется борьбой, происходящей «в его собственной партии», и тем, что «дело султана пользуется здесь еще сильными симпатиями», ввиду чего «эволюция Грэя доказывает его мужество». В итоге – Грэй, «если только султан останется в Константинополе, согласится на все, при условии сохранения мира, то есть примет всякое решение, приемлемое для нас и для Австрии». К планам послед – ней распространиться на Балканы в Лондоне относятся, конечно, отрицательно и считают (Бенкендорф говорит это от себя), что «известные реформы отрежут дорогу Австрии более, чем великосербское королевство». Никольсон внушает наконец через Бенкендорфа, что «было бы лучше всего, если бы Россия прежде, чем разошлет свои предложения другим державам, сначала договорилась с Австрией», – иначе говоря, если бы Россия «самоизолировалась» от своих французских и английских друзей. На это Сазонов в тот же день отвечает, что «общее выступление только России и Австрии, даже если бы оно произведено было от имени всех других держав, ни в коем случае не может состояться», так как «мы рассчитываем на возможно более тесное сотрудничество с Францией, Англией и Италией». В Петербурге опасались явно занятия австрийцами Ново-Базарского санджака и втайне – соглашения между Австрией и Сербией. Только теперь, по инициативе Пуанкаре, поднимается вопрос о сообщении Грэю сербоболгарского договора, с целью доказать, что Россия связана определенными обязательствами. Но надо сделать это так, чтобы убедить английское правительство в отсутствии желания со стороны России вызвать балканскую войну. Отправленная для этой цели Сазоновым инструкция Бенкендорфу³¹ представляет типичнейший образчик дипломатической казуистики, рассчитанной, впрочем, не на доверчивость партнера, а на необходимость дать какие-нибудь объяснения.

Ближайшим образом дело шло в эти последние дни октября о выполнении следующей стратагемы: для того чтобы остановить болгар перед линией Чаталджи и заставить их признать предельной линией завоеваний линию Марицы (с Адрианополем в пользу Турции), русская дипломатия заявила в Софии, что Франция и Англия, озабоченные, в качестве кредиторов Турции, сохранением ее от анархии и полной гибели, не простят болгарам дальнейшего продвижения к Константинополю, даже если Россия станет на сторону болгар; одновременно русским послам в Лондоне и Париже было поручено добиваться соответствующих «дружественных, но серьезных представлений Франции и Англии в Софии и в Белграде» в такой, однако, форме, чтобы скрытой осталась согласованность этого выступления и, главное, русская инициатива.

Бенкендорф на это отвечает, что под впечатлением побед союзников в Лондоне пропал всякий интерес к делу Турции; он даже отказывается предсказать, какое впечатление произвело бы там занятие Константинополя болгарами³². Это значит, что в Лондоне, по знаменитому выражению Солсбери, вновь решили, что ставили ставку на «плохую лошадь», и, одновременно с Парижем, собрались перенести свои расчеты на новую силу, на столь блистательно дебютировавшие балканские государства. Поэтому 2 ноября Сазонов телеграфирует о согласии России на последние четыре пункта Пуанкаре, с небольшими редакционными изменениями, поясняя, что «общий интерес обеспечения Константинополя требует создания оборонительной зоны, которая должна быть подчинена действительному суверенитету султана», в известных уже границах с включением Адрианополя; «вся остальная часть Европейской Турции, по нашему мнению, должна быть по праву фактического завоевания разделена между союзниками, и в этом смысле мы готовы поддерживать максимум возможного»; ближайшая главная цель – предотвратить дружным вмешательством держав занятие союзниками Константинополя; в качестве второстепенного вопроса указывается возможность автономии Албании под султанским суверенитетом, но с предоставлением Сербии выхода к Адриатическому морю.

Но из Лондона идут ошеломляющие вести: когда Бенкендорф изложил сазоновскую программу, Грэй ответил, что «невозможно требовать от болгар остановки перед чаталджинской линией, так как эта жертва их дала бы туркам возможность собраться с силами и уничтожить прежние военные успехи», что «общественное мнение в Англии столь категорически высказывается в пользу Болгарии, что он не мог бы предъявить ей такое требование» и что ввиду последней решительной победы болгар настолько поздно говорить о нем, что, как он полагает, с этим согласится и Сазонов. Бенкендорф вынужден был отбросить всякие околичности и прямо заявить: вопрос о Константинополе имеет столь жизненное значение для самой России, что мнение Сазонова по этому пункту не может измениться. Доведя беседу до полной ясности, Грэй обещал подумать и сообщить свое решение позднее. На другой день Times опубликовала очень кстати личное мнение Маджарова, болгарского посланника, что болгары, заняв Константинополь, уйдут из него, как только будет подписан мир, а Грэй объяснил Маджарову, что болгарам надлежит считаться с русской точкой зрения на Константинополь и успокоить русское правительство как можно скорее, иначе у них не будет точки опоры в России против Румынии и Австрии.

Потеряв надежду на Лондон, Сазонов обращается к последнему средству: телеграммой от 4 ноября он поручает Извольскому доверительно сообщить Пуанкаре, что «занятие Константинополя балканскими союзниками поведет к одновременному появлению всего нашего Черноморского флота у турецкой столицы», а «для предотвращения великой опасности всеобщих европейских потрясений, связанных с этим шагом» необходимо, чтобы Франция пустила в ход все средства в Берлине и Вене. К этому Сазонов добавляет – для личного осведомления Извольского, – что русские военные власти изменили свой первоначальный взгляд и допускают возможность предоставления Адрианополя Болгарии.

В тот же день Грэй, по поводу занятых греками Эгейских островов, доверительно высказывает Бенкендорфу свой взгляд по вопросу о Проливах: Греция может сохранить эти острова только на определенных условиях; общий интерес заключается в том, чтобы второстепенная держава не могла по своему произволу закрывать Проливы; он признает, конечно, преобладающее значение русских интересов и с этой точки зрения готов принять участие в обсуждении этого вопроса. Через три дня, 7 ноября, он ставит точку над «i», – наименьшим злом он считает нейтрализацию или превращение Константинополя в вольный город, если не удастся сохранить турецкую власть над ним. Пуанкаре оценил значение этого проекта: по сообщению Извольского, он сильно встревожился, получив из Лондона это известие, ввиду возможности «серьезного разногласия между нами и Англией, особенно опасного накануне серьезной дипломатической борьбы против балканской политики Тройственного союза».

В то же время Пуанкаре получил информацию от австрийского посла о том, что Австрия «абсолютно не может допустить», чтобы Сербия получила выход к Адриатическому морю. Он узнал также, что по этому вопросу состоялось «окончательное соглашение между Германией, Австрией и Италией, которые окажут самое энергичное сопротивление требованию Сербии».

Общая программа балканских союзников состояла в следующем: 1) занятые ими области остаются под их общей властью (кондоминиум) впредь до раздела по общему соглашению, 2) всеми силами союзники будут бороться против выделения из захваченных ими областей автономной Албании или Македонии, 3) Македонию разделят между собою болгары, сербы и греки, Албанию – Черногория, Сербия и Греция, 4) Болгария претендовала (9 ноября) на всю Фракию до линии от устья Марицы до Люле-Бургас – Бунар-Хиссар на Черном море, с непременным включением Адрианополя и Киркилиссе, 5) Сербия – на Ново-Базарский санджак (кроме узкой полосы, отходящей к Черногории), всю Старую Сербию и Северную Албанию с побережьем от Медуа (Сан-Джиованни) до Самени или до Скумбии, по соглашению с Грецией, получавшей остальную часть Албании³³.

Австрийская программа, одобренная Германией и Италией, требовала: выделения независимой Албании и недопущения Сербии к Адриатическому побережью; удовлетворения «справедливых» пожеланий Румынии, король которой еще 13 октября сообщил австрийскому послу, что, в случае победы союзников над Турцией, Румыния захватит часть болгарской Добруджи, в чем и было ему обещано 31 октября содействие Австрии; железнодорожной концессии на линию от Боснии до Эгейского моря с превращением Салоник в порто-франко; торгового договора с Сербией и Черногорией.

Учитывая политическое положение, военные власти принимали свои меры. Прежде всего приходится отметить прославленный в германской прессе еще во время мировой войны русский секретный приказ по Варшавскому военному округу от 30 сентября (день мобилизации балканских союзников), начинавшийся словами: «В отмену всех прежних распоряжений по оперативной части, сообщаю Вам, по приказанию командующего войсками, следующие руководящие указания: по высочайшему повелению, объявление мобилизации является объявлением войны против Германии»³⁴. Германские и австрийские источники отмечают также пробную мобилизацию и даже остановку пассажирского движения на варшавско-венской железнодорожной линии. Австрийский генштаб, со своей стороны, объявил, что безопасность государства под угрозой. Официально известна фактическая мобилизация трех армейских корпусов 21 ноября в северо-восточной области империи и увеличение артиллерии. В то же время на юге войска были пополнены резервистами³⁵. В конце ноября во главе генштаба снова стал Конрад фон Гецендорф, убежденный сторонник «развертывания» военных сил³⁶.

Официальное издание французских дипломатических документов, как мы видели, удостоверяет «миролюбие» берлинского правительства. Вильгельм II, заявлявший тогда, что Австрия упустила в 1909 г. удобный случай подорвать великодержавную политику Сербии и укрепить свое государственное единство, – так как тогда Россия была не в состоянии воевать и политически и технически, – в это время, в 1912 г., считал Россию достаточно вооруженной, чтобы не было сомнения в ее готовности выступить совместно с Сербией, в случае прямого нападения на последнюю, а потому и не признавал возможным обречь на гибель германскую молодежь из-за какой-то албанской гавани. Это было высказано им эрцгерцогу Францу Фердинанду 22 ноября (то есть в тот самый день, когда произошел пресловутый обмен писем между Грэем и Камбоном, фиксировавший англо-французское – устное до тех пор – политическое и военное соглашение), в ответ на старания эрцгерцога убедить его в необходимости решительного образа действий против Сербии. Молва приписала ему слова: «Я вижу, ты хочешь сражаться моею саблей». Не противоречит этой позиции даже заявление Бетман-Гольвега 2 декабря в рейхстаге: союзники Германии, сказал он, должны сами добиваться удовлетворения своих требований (по поводу «албанской гавани»), если же они подвергнутся нападению, то мы вынуждены будем сражаться для сохранения нашего собственного положения в Европе, для защиты нашего собственного будущего и нашей собственной безопасности. Это открытое подтверждение перед всем миром того, что всем и без того было известно, во всяком случае, гораздо больше способствовало выяснению положения, чем тайные обещания и переговоры между Извольским, Грэем и Пуанкаре.

По сообщению от 5 декабря Ж. Луи, Петербург так именно и отнесся к этой речи: в этой речи, сказал ему Нератов, «нет ничего, чего нам раньше не говорили, Германия выступит на стороне Австрии, только если последняя подвергнется нападению»³⁷.

Отметим здесь фактор исключительной важности – основной элемент всеобщего недоверия и взаимной боязни – фатальный страх растерять союзников накануне решительных боев. Чем острее становилось положение руководящих в той и другой коалиции правительств, тем острее становилась их зависимость от своих союзников и спутников. Страх этот и должен был привести к войне из-за конфликта между более слабыми членами коалиций, которые и по большей уязвимости своей, и по расчету на помощь более сильного союзника, находились хронически в состоянии конфликтов, взаимных обид и ущемлений. Наконец, вопрос о боеспособности этих более слабых решался всецело в зависимости от непосредственного повода к войне, то есть свое ли дело они защищают или же дело своего покровителя. Вот почему Пуанкаре и Бетман-Гольвег убеждают, один тайно, другой явно – своих союзников в своей верности союзу, тогда как эти последние, сознавая свое подчиненное положение и значение, нервничают, требуя для себя всегда почти больше, чем сильный союзник может и хочет сделать для слабого. Но если слабый слишком нерешителен и осторожен, то положение меняется: сильный увлекает его в «активную» политику для сохранения коалиционной конъюнктуры.

4 ноября Пуанкаре обратился к Извольскому с письмом следующего содержания:

«Мой дорогой посол. Как я Вам давеча говорил, загадочное поведение Австрии беспокоит французское правительство не меньше, чем российское. В согласии с Советом министров я полагаю, что было бы благоразумно теперь же установить общую линию поведения на случай, если Австрия попыталась бы осуществить территориальные увеличения. Вы соблаговолили сказать мне, что возможность эта предусмотрена Вашим соглашением в Раккониджи и что Италия, так же как Россия, объявила о своем несогласии на территориальное увеличение какой бы то ни было великой державы на Балканах. Французское правительство считает также, что попытка в этом направлении открыла бы путь ко всяким осложнениям³⁸.

Я желал бы поэтому знать, – так же ли определенно (nettement), как мы, императорское правительство враждебно какому бы то ни было аннексированию османской территории великой державой и расположено ли оно обсудить с Францией, так же как с Англией, средства предотвратить эту опасность. Примите и проч… Раймонд Пуанкаре».

Для объяснения этого шага Пуанкаре французская «Желтая книга» дает в связи с ним лаконическое сообщение Девилля (французского посланника в Афинах). Этот злополучный дипломат, променявший посредственную социалистическую карьеру на неудавшуюся дипломатическую, получил назначение в Афины лишь потому, что назначению этому не придавалось никакого значения³⁹. Телеграмма его, датированная также 4 ноября, гласила: «Министр иностранных дел (греческий) поделился со мною своим впечатлением, что Германия изменила свою политику и не защищает более status quo на Балканах. По его мнению, эта позиция не имеет ничего общего с незаинтересованностью. Он подозревает, что Германия помышляет о какой-то операции в Малой Азии, под предлогом защиты христиан».

Дело, конечно, не в этой комической телеграмме. В своей книге о происхождении мировой войны Пуанкаре в объяснение несомненного поворота в своих действиях приводит двоякие данные: во-первых, он старается доказать, что он применял лишь a la lettre союзное соглашение с Россией, во-вторых, указывает факты, которые, может быть, и могли бы сослужить ему службу в этом случае, если бы они не относились к позднейшему времени. Один из них того же порядка, что афинское откровение Девилля. Это сообщение французского консула в Триесте, которое гласило, в передаче Пуанкаре, следующее (цитируем по русскому переводу книги Пуанкаре): «Остановка балканских союзников, сопротивление Адрианополя позволили Австрии подготовиться; она смогла произвести мобилизацию и найти необходимые денежные средства. Пассивность России, которая кажется неготовой и недостаточно сильной для военного выступления, мысль о том, что в этой пассивности повинна Франция, которая стремится помешать войне из боязни общеевропейского конфликта, поведение Англии, которую Австрия считает склонной отнестись благожелательно к ее претензиям, – все это ведет к тому, что Австрия становится все более требовательной»⁴⁰.

Два обстоятельства обращают на себя внимание: г. Шабрие, ген-консул в Триесте, открывает здесь глаза французскому министру иностранных дел на то, что, по-видимому, ускользнуло от внимания французского посла в Вене, не говоря уже о послах в других европейских центрах, не менее удобных для наблюдений за общеевропейской политикой, чем Триест; а затем, в официальном издании, во всех томах «Желтой книги» о балканских делах мы не находим этой столь важной для Р. Пуанкаре телеграммы, хотя г. Шабрие представлен там двумя краткими и скромными телеграммами, от 17 и 18 декабря, о военных предосторожностях на границе Ново-Базарского санджака и Черногории и о движениях военных судов. Но, помимо этого, в книге г. Пуанкаре сообщается и дата оставшегося только ему известным триестского сообщения: 18 декабря н. ст., то есть спустя 1 ½ месяца после письма его к Извольскому.

Данные другого порядка, приводимые в книге Пуанкаре, – возобновление Тройственного союза, опять-таки в декабре 1912 г., новая, значительно увеличенная военная программа Германии, запроектированная тоже в декабре и утвержденная военным советом лишь 1 января 1913 г. Очевидно, по сопоставлению дат, что и не эти факты повлияли на французское правительство в начале ноября.

Гр. Монтгелас, сотрудник Каутского по изданию германских документов о возникновении мировой войны, характеризует следующим образом интересующий нас момент: «Ясно обозначившаяся к концу октября победа балканских союзников привела к существенному повороту во французской политике. В то время как вначале в Париже старались предотвратить или, по крайней мере, локализовать конфликт, теперь там увидели, что победоносный балканский союз мог бы быть ценнейшим союзником против центральных держав. Французская политика, в противоположность своей позиции во время кризиса 1908–1909 гг., всецело плелась в хвосте России; она даже поддерживала желания русской военной партии и планы балканских государств иногда усерднее, чем петербургское правительство»⁴¹.

Мы полагаем, что документальные данные не подтверждают общей характеристики французской политики, сделанной Монтгеласом, который, при всей предвзятости своей, все же констатирует последней фразой, хотя и не укладывающийся в его концепцию, но неоспоримый факт.

Пуанкаре, конечно, утверждает прямо противоположное: «Франция проявляла с самого начала балканского кризиса беспристрастие и независимость суждений и никогда не шла слепо за русскими предложениями, делая, напротив, все, чтобы осуществить дружеское посредничество между Австрией и Россией». Затем он приводит две строчки – по его утверждению, из телеграммы, а на самом деле из письма от 7 ноября Извольского: «Если столкновение с Австрией повлечет за собой вооруженное вмешательство Германии, французское правительство заранее признает это за casus foederis и ни минуты не поколеблется выполнить лежащие на нем по отношению к России обязательства», – и добавляет: «Ничто не гарантирует нам правильность этих цитат (взятых из московского и зибертовского изданий), к которым я отношусь с большим недоверием», а через пять-шесть строк восклицает: «Как мог бы я ответить иначе?! – и заключает: – В то же самое время я советовал России умеренность и спокойствие»⁴².

Однако в этот момент если где-нибудь французский министр иностранных дел и председатель совета министров и проявлял умеренность и благоразумие, то лишь в Берлине: сообщая свой ответ на турецкую просьбу о вмешательстве, он отмечает, что ответ этот вполне отвечает настроению Кидерлена и что он одинакового мнения с последним и по вопросу о давлении на балканские правительства, и по поводу необходимости сохранять общеевропейский концерт.

Комментируя записку Пуанкаре, Извольский отмечает⁴³ выраженный в ней «совершенно новый взгляд Франции на вопрос о территориальном расширении Австрии за счет Балканского полуострова. Тогда как до сих пор Франция заявляла нам, что местные, так сказать – чисто балканские, события могут вызвать с ее стороны лишь дипломатические, а отнюдь не активные действия, ныне она как бы признает, что территориальный захват со стороны Австрии затрагивает общеевропейское равновесие, и потому и собственные интересы Франции. Я не преминул заметить г. Пуанкаре, что, предлагая обсудить, совместно с нами и Англией, способы предотвратить подобный захват, он этим самым ставит вопрос о практических последствиях предположенного им соглашения; из его ответа я мог заключить, что он вполне отдает себе отчет в том, что Франция может быть вовлечена на этой почве в военные действия. Покуда он, конечно, лишь предлагает этот вопрос на обсуждение, но в разговоре со мной г. Палеолог вполне признал, что предлагаемое соглашение может повести к тем или иным активным действиям. Мне кажется, что все вышеизложенное заслуживает с нашей стороны самого серьезного внимания и что мы не должны упустить этого случая закрепить новую точку зрения французского правительства на возможность расширения Австро-Венгрии за счет Балканского полуострова и подготовить почву для будущих совместных действий России, Франции и Англии, если, по ходу дальнейших событий, Австрия отступится от настоящих своих заявлений касательно отказа от территориальных компенсаций».

Ответ Извольского не дан в «Желтой книге»; вместо него фигурирует афинское сообщение г. Девилля. Ответил же Извольский так: «Г. Сазонов уполномочил меня сказать Вам, что так же точно, как Франция, Россия не может остаться равнодушной к территориальному увеличению Австрии на Балканском полуострове. Он с удовольствием констатирует, что, по мнению правительства республики, Франция, со своей стороны, не могла бы остаться безучастной в подобном случае. В этом смысле императорское правительство было бы вполне расположено обсудить, в согласии с парижским и лондонским кабинетами, общую линию поведения, которой пришлось бы при таких обстоятельствах держаться»⁴⁴.

Со своей стороны Сазонов, «придавая должное значение тем заявлениям, которые были сделаны Вам французским министром ин. дел», «вполне разделяет мнение о желательности закрепить новую точку зрения правительства республики на возможность расширения Австро-Венгрии за счет Балканского полуострова» и сообщает Извольскому, для передачи Пуанкаре, приведенный выше текст ответного письма. «Совокупность, – продолжает письмо свое Извольскому Сазонов, – имеющихся у нас данных позволяет надеяться, что, по крайней мере в настоящую минуту, Австрия едва ли стремится к новым земельным приращениям на Балканах. Тем не менее по ходу событий и в особенности ввиду спора с Сербией из-за выхода последней на Адриатическое побережье, Австро-Венгрия может решиться на захваты либо османской, либо даже сербской территории. На оба эти случая весьма важно было бы получить уверенность, что, в случае необходимого с нашей стороны вмешательства, Франция не останется безучастной. С другой стороны, так как… трудно предвидеть все могущие представиться случайности, способные потребовать от нас тех или иных действий для обеспечения наших жизненных интересов, я считал бы необходимым тщательно избегать в наших переговорах с иностранными кабинетами всего, что впоследствии могло бы оказаться для нас стеснительным. С этой точки зрения мне казалось бы желательным и в предполагаемом письменном обращении Вашем к г. Пуанкаре избегнуть слишком положительных заявлений, вроде тех, которые подсказываются словами французского министра «nettement hostile a toute annexion du territoire ottoman par une grande Puissance», так как это могло бы относиться и к России в области Проливов».

Таким образом, Сазонов (с царского одобрения или, может быть, внушения – этого мы не знаем) на новую постановку вопроса о Балканах и о casus foederis отвечает Извольскому успокоительно и даже не без опасения, что в этой новой постановке может оказаться ловушка для русского правительства, для планов его в отношении Проливов. Если здесь может возникнуть все же мысль, что «новая точка зрения» представила результат давления и победы русской дипломатии над последними попытками «независимости суждений» французского правительства, то такая мысль бесповоротно опровергается последующими переговорами, с которыми мы скоро познакомимся и которые вскрывают до конца европейскую дипломатическую конъюнктуру довоенного и военного (разумеем войну 1914 г.) периода.

После 4 ноября тон русской дипломатии, конечно, повышается: Бенкендорф уже 7 ноября спорит с Грэем о возможности удовлетворить экономические требования Австрии, указывая, что и они таят в себе угрозу поражения Сербии Австро-Венгрией; Сазонов ставит задачей послам – особенно в Риме – добиться согласия Австрии на выход Сербии к Адриатическому морю. Английское заявление о том, что Англия не станет воевать из-за «албанской гавани», остается как будто единственным препятствием к тому, чтобы это требование сделать ультимативным, но препятствием достаточно неустранимым; 18 ноября Бенкендорф телеграфирует Сазонову: «С точки зрения тяжких последствий, которые может повлечь за собою нынешнее положение, важнейший, может быть решающий, момент, поскольку дело идет об Англии, состоит в том, чтобы, несмотря на величайшее единомыслие в важнейших вопросах, избегать всего, что могло бы быть истолковано как сербская провокация, и чтобы наша поддержка состоялась только при соблюдении этого условия; таким образом мы оставили бы ответственность за агрессивную политику исключительно на Австрии. Тон Сербии и Черногории уже производит впечатление, что австрийское правительство держится спокойно, даже терпеливо. Этому обстоятельству я придаю величайшее значение»⁴⁵.

Днем раньше – 17 ноября – Извольский отправляет Сазонову телеграфный отчет о своей беседе с Пуанкаре совершенно иного значения и характера: «Во время разговора относительно ответа Франции на мои сообщения, касающиеся австро-сербского инцидента, г. Пуанкаре ответил мне, что для него было невозможно формулировать даже частным образом линию поведения Франции, в случае активной интервенции Австрии, прежде чем императорское (русское) правительство сообщит ему о своих собственных намерениях. России, сказал он мне, должна принадлежать инициатива в вопросе, в котором она больше других заинтересована; роль Франции – оказать ей наиболее действительную помощь; беря инициативу на себя, французское правительство рисковало бы занять позицию, не соответствующую намерениям своей союзницы… В общем, прибавил Пуанкаре, все это сводится к тому, что, если Россия будет воевать, Франция также вступит в войну; так как мы знаем, что в этом вопросе позади Австрии будет Германия»⁴⁶.

Опубликование этой телеграммы (№ 369), вероятно, и заставило главным образом Пуанкаре выступить с объяснениями в палате депутатов и распорядиться об издании «Желтой книги» о балканских делах. Этой телеграммой вызваны и указанные выше объяснения в книге его о происхождении мировой войны. К сожалению, объяснения эти лишены не только последовательности и ясности (одновременное отрицание достоверности изданий московского и зибертовского и утверждение, что иначе он не мог ответить Извольскому, оставаясь верным союзному договору), но и точности: он под видом телеграммы (№ 369) цитирует письмо Извольского от 12 сентября, употребляя очень странный оборот: Извольский телеграфировал Сазонову 12 сентября и 21 ноября 1912 г.», – между тем как Извольский цитируемую им фразу («Если конфликт с Австрией повлечет за собою вооруженное вмешательство Германии, французское правительство заранее признает это за casus foederis…» и т. д., см. Материалы. С. 275) сообщил в письме 12 сентября, а 21 ноября писал и телеграфировал совсем другое.

Обратимся к «Желтой книге».

В первом томе ее на с. 156 напечатана под № 263 телеграмма Пуанкаре от 19 ноября французскому послу в Петербурге (Ж. Луи), где речь идет именно о телеграмме Извольского от 17 ноября (№ 369): «Извольский вчера прочел мне телеграмму, которую он отправил в Петербург. Для того чтобы определить позицию Франции, он сказал, что Франция вступит в войну, если Россия будет воевать, так как мы знаем, что Германия стоит за Австрией. Я ему заметил, что эта формула слишком обща и что я сказал только, что Франция выполнит союзный договор и поддержит даже оружием Россию, если налицо будет casus foederis. Г. Извольский обещал мне внести поправку и большую точность. Я буду Вам весьма обязан, если Вы сами, при случае, определите нашу позицию в точном соответствии с договором»⁴⁷.

18 ноября и Извольский телеграфирует Сазонову (о чем умалчивают редакторы «Желтой книги», в своей ссылке упоминающие лишь первую телеграмму Извольского): «Во избежание всякого недоразумения и ввиду огромной важности вопроса я прочел мою телеграмму № 369 Пуанкаре, который с текстом ее совершенно согласен. Он просил лишь меня развить точнее мысль его в одном пункте, именно – относительно условий вступления Франции в войну. Само собою разумеется, сказал он, что Франция вступит в войну в том определенном случае, когда наступит предусмотренный союзом casus foederis, именно если Германия поддержит Австрию оружием против России».

И однако же это пояснение вовсе не отвечает содержанию франко-русского союзного договора, предусматривающего поддержку Германией нападения Австрии на Россию. В такой же редакции было сделано предупреждение итальянскому послу 20 ноября: «Если австро-сербский конфликт приведет к всеобщей войне, Россия может вполне рассчитывать на вооруженную помощь Франции»⁴⁸.

Дипломатическая работа Пуанкаре и Извольского (в качестве посла в Париже) так тесно связана и объединена, что для характеристики ее менее существенно, кто кого «переиграл» в этом случае, чем то, что «новая точка зрения Франции» приобрела, как мы видим, необычайно увлекательную силу. Увлекся ли и потом поправился Пуанкаре, или увлекся до непостижимых для столь опытного дипломата пределов Извольский – в обоих этих случаях проявляется крайняя степень возбуждения, которая не замедлит отразиться на общем положении и которая скоро обнаружится перед нами в еще более яркой форме.

В эти дни (около 20 ноября) Пуанкаре и Извольский заняты выяснением позиции Италии, ибо Титтони заявил, что, в силу договора с Австрией, Италия, в случае войны из-за «целости Албании» (то есть из-за предоставления «албанской гавани» Сербии), должна будет оказать Австрии военную поддержку; вопрос весьма далекий от академизма, так как, по словам Извольского, он сводился к «весьма серьезным изменениям в сфере дислокации (французских) войск» и изменению всего плана кампании, основанной именно на этом (итальянском) нейтралитете⁴⁹. В то же самое время Бенкендорф в Лондоне выяснял позицию Англии и формулировал ее так: вступление Англии в войну после военного выступления Австрии против Сербии зависит от двух условий: во-первых, война должна быть активным вмешательством Франции превращена во всеобщую и, во-вторых, ответственность за нападение должна лечь на противников; необходимым дополнением к этим двум условиям является «безусловное соблюдение принципа нашего бескорыстия».

«Этим принципом, – поясняет Бенкендорф (и это объяснение его действительно объясняет многое и существенное в последующую эпоху войны 1914 г.), – мы приобретаем влияние, которое в известном случае может стать решающим. Если мы выдвинем такие вопросы, как дарданелльский или малоазиатские, где затронуты интересы одной России, то мы, без сомнения, лишимся этого влияния. Совершенно так же, как и Вы, я признаю огромнейшую важность для нас участия Англии в случае войны, и, если с нашей стороны для этого требуется жертва, мы должны эту жертву принести»⁵⁰.

Таким образом, три условия вступления Англии в войну формулированы 20 ноября 1912 г. вполне отчетливо, в результате долгих и непрерывных обсуждений общего положения вещей между Грэем и Бенкендорфом. Это общее положение вещей не только воспроизводится в июле – августе 1914 г., но, как мы увидим, остается неизменным в течение всего этого периода, с осени 1912 г. до фактического начала общеевропейской войны.

Мы не можем здесь входить в историческое исследование «доктрины» и практики «бескорыстия» русского правительства на Ближнем Востоке; хорошо известно, однако, чем обусловливалось это вынужденное бескорыстие, при периодических попытках отступления от этой навязанной «традиции» в сторону осуществления «исторических задач», – попытках, все чаще оканчивавшихся либо дипломатическим, либо военным неуспехом. В той общеполитической конъюнктуре, которая создалась и развивалась под знаком Тройственного согласия и при которой осуществление «исторических задач» ставилось в зависимость от содействия главным образом Англии, – демонстрация «бескорыстия» была более чем когда-либо необходима для того, чтобы с наступлением общей войны и с осуществлением военно-союзнических отношений и обязательств открыто заявить и попытаться реализовать, на почве этих отношений и обязательств, «историческое стремление России».

Грэй и Пуанкаре предвидели и изъявляли готовность, при условии участия России в войне против Германии, вручить царскому правительству «ключи от его дома». Однако им приходилось бороться не только с социалистической оппозицией, но и с теми буржуазными партиями и группами, которые опасались убытков в связи с войной и видели в сговоре с русским правительством на этой почве возложение на себя военных тягостей и военного риска, с предоставлением, в случае успеха, России львиной доли военной добычи. Грэю приходится бороться с оппозицией внутри его собственной партии, отмечал неоднократно Бенкендорф. «Я иногда с ужасом думаю, – писал 21 ноября 1912 г. Сазонову Извольский, – что бы было, если бы вместо него (Пуанкаре) в настоящую критическую минуту во главе французского правительства стоял Кайо или Клемансо. Не забудьте, что ему приходится бороться с весьма влиятельными элементами собственной его партии, которые настроены весьма недоброжелательно к России и открыто проповедуют, что Франция ни в каком случае не должна быть вовлечена в войну из-за балканских дел».

В течение последней трети ноября сообщения Бенкендорфа все настойчивее говорят о том, что английское общественное мнение отдает должное миролюбию Австро-Венгрии и недовольно настойчивостью Сербии, а затем перелают прямые заявления членов лондонского правительства того же тона и значения. С 23 ноября аналогичные заявления получает в Париже и Извольский; в Лондоне открыто выражают недовольство Пашичем, и 28 ноября Грэй не только заявляет о необходимости компромисса между Австрией и Россией, но и объявляет германскому послу об общем интересе Англии и Германии сохранить мир, так как существует опасность, что и Англия, и Германия будут втянуты в войну. Таким образом, «общественное мнение» получает полное удовлетворение, а обеспокоенному Бенкендорфу Грэй объясняет, что дело идет вовсе не об установлении нейтралитета Англии в случае войны, а о том, что Англия сохраняет свободу действий и выбора сообразно обстоятельствам – опять-таки политическая формула, сыгравшая такую видную роль в августе 1914 г. Разъяснение ее дано в кратком очерке внешней политики лондонского кабинета за период 1912–1914 гг. Мореля⁵¹.

Морель устанавливает расщепление английского правительства на две части: одна группа министров – Грэй, Черчилль, Асквит и еще один или два лица (лорды Хэльден и Крю) – вела чисто военную политику, другая же не знала ничего о приготовлениях и действительных намерениях и действиях своих коллег. Грэй нашел нужным и возможным в историческом заседании палаты общин 3 августа прочесть текст идентичных писем, которыми он обменялся с П. Камбоном 22 ноября 1912 г.⁵² так, что последняя фраза этих писем (говорящая об эвентуальном применении выработанных генштабами обеих стран планов) осталась неоглашенной, – факт, казалось бы мало вероятный, но удостоверяемый официальным стенографическим отчетом и свидетельствующий о чрезвычайной трудности маневрирования между дипломатическим подпольем и общественным мнением в условиях английской жизни. Этим обменом писем увенчались шестилетние усилия французской дипломатии и той части английских правящих кругов, которая давно и решительно отвергла компромиссную политику в отношении Германии. Выдавши наконец это бессрочное письменное обязательство, Грэй не мог не ощутить себя в положении доверенного, который вынужден будет, в момент предъявления этого обязательства к уплате, преподнести своим доверителям – в первую очередь парламенту – сюрприз, о котором они и не догадывались. Отсюда настойчивые повторения о свободе действий и выбора сообразно обстоятельствам начиная с ноября 1912 г. и вплоть до 3 августа 1914 г.; заявления эти должны были делаться не только с целью сохранить логическую возможность диверсии при совершенно неожиданном повороте событий, но и ввиду необходимости в решительный момент предъявить их парламенту и общественному мнению, в качестве доказательства свободы и независимости своей политики от французской или русской дипломатии. Начиная с 22 ноября в близости решительного момента нечего было сомневаться: «Грэй, – сообщает 1 декабря Бенкендорф, – думает прежде всего о возможности войны, поэтому все будет зависеть от того, падет ли ответственность за неуступчивость на Австрию». Правда, «этого нелегко добиться, но Грэй должен иметь на своей стороне английское общественное мнение», и он хочет знать пределы русских уступок. Для Сазонова положение так же ясно. «Сербия, – телеграфирует он 10 декабря в Лондон, – должна подчиниться решениям Антанты, так как решение вопроса о европейской войне не может быть ей предоставлено»⁵³.

«С начала настоящего кризиса г. Пуанкаре не переставал при всяком возможном случае, – писал 5 декабря н. ст. Извольский Сазонову, – вызывать лондонский кабинет на доверительные разговоры с целью выяснить положение, которое будет занято Англией в случае общеевропейского конфликта… Лондонский кабинет неизменно отвечает, что это будет зависеть от обстоятельств и что вопрос о мире или о войне будет решен общественным мнением. С другой стороны, между французским и английским ген. штабами не прекращалось обсуждение всех могущих возникнуть случайностей, но существующие военные и морские соглашения в самое последнее время получили еще большее развитие, так что в настоящую минуту англо-французская военная конвенция имеет столь же законченный и исчерпывающий характер, как такая же франко-русская конвенция; единственною разницею является то, что первая носит подписи лишь начальников обоих штабов и поэтому как бы не обязательна для правительства». Это «как бы» бросается в глаза – так же как и следующая фраза: «На днях во Францию, под строжайшим секретом, приезжал начальник англ. ген. штаба ген. Вильсон, и по этому случаю были выработаны различные дополнительные подробности, причем, по-видимому, в первый раз в этой работе принимали участие не только военные, но и другие представители французского правительства»⁵⁴. Мемуары Черчилля показывают, как внушалась эта формула самому Грэю наиболее активным из его коллег: «То, чем я озабочен, это – наша свобода выбора в подлежащем случае, а следовательно, и возможность влиять на французскую политику. Эта свобода существенно ограничится, если французы смогут сказать, что они обнажили свое атлантическое побережье и сконцентрировались в Средиземном море, доверившись морским соглашениям с нами. Это было бы неверно. Если бы мы не существовали, французы не могли бы лучше расположить свои силы, чем они делают теперь… Но каким страшным орудием принуждения нас к вмешательству обладали бы французы, если бы они могли сказать: «По совету и по соглашению с вашими морскими властями мы оставили без защиты наше северное побережье. У нас нет времени исправить это». В действительности это будет решающим моментом, что бы ни писать здесь об этом. Всякий, кто знает факты, должен сознавать, что мы имеем союзные обязательства без союзных выгод и – прежде всего – без точного их определения»⁵⁵. Черчилль сам отмечает несоответствие между цитируемыми нами здесь началом и концом своего письма. Этот интересный документ представляет наилучшее свидетельство беспокойства и неуверенности, с которыми подготовлялось участие Англии в войне и которые проистекали из сознания, что Англия наперед связана в этом смысле, что влиять на французскую политику в действительности она уже не может, что в случае решительного протеста общественного мнения против участия в войне разразится неслыханный в истории скандал, ибо в этом случае политика Грэя оказалась бы чистейшей провокацией Франции.

В основе французской точки зрения теперь остаются чисто военные соображения. Еще 11 ноября, по сведениям германского посла в Париже, считаемым им вполне достоверными, Пуанкаре изложил в секретном порядке своим коллегам, членам Совета министров, соображения о необходимости в момент, когда военное столкновение станет неизбежным, прежде всего выиграть время, а для этого не останавливаться перед необходимостью поставить парламент перед совершившимся фактом начала военных действий. Однако русско-французская военная конвенция и планы обоих генштабов дали возможность достичь той же цели иным путем. Мы сейчас увидим как.

Заметим предварительно, что ни в Берлине, ни в Петербурге не было решимости довести дело до войны. Вильгельм писал своему министру иностранных дел 7 ноября, что он не видит «абсолютно никакой опасности для существования Австрии или даже для ее престижа в сербской гавани на Адриатике»; 8 ноября: «Из-за Албании и Дураццо я ни в каком случае не пойду против Парижа и Москвы»; 11 ноября: «Casus foederis наступит, однако, если Россия нападет на Австрию, при условии, что Австрия не спровоцирует Россию к нападению»⁵⁶. 27 ноября Ж. Камбон сообщал из Берлина, что германское правительство старается «провести компромисс между непримиримым поведением Сербии и Австрии». «Не подлежит сомнению, – писал барон Бейенс, бельгийский посланник в Берлине, – что канцлер, кайзер и статс-секретарь по иностранным делам – страстные приверженцы мира»⁵⁷. Наконец, сам Пуанкаре засвидетельствовал в речи 6 июля 1922 г. в палате депутатов и повторил в своей книге, что «Германия в течение всего 1912 г. честно стремилась вместе с нами к сохранению мира» – потому, однако, что «она не была еще готова».

Кидерлен предлагал Австрии и Италии высказаться по вопросу об Албании и о выходе Сербии к Адриатическому морю, а Россия – о границах территории, оставляемой при Константинополе, и о желательном, с ее точки зрения, режиме для Проливов; считая вопрос о предоставлении Адрианополя болгарам не вызывающим разногласий, он видел трудность в определении судьбы Херсонеса Фракийского, ибо в этом пункте пожелания России и Болгарии противоречили друг другу; наконец, в отношении Проливов он предлагал, как всех удовлетворяющий исход, нейтрализацию Проливов. Ссылаясь на неоднократные заявления Извольского, Пуанкаре отвечал на это предложение – через Ж. Камбона, – что Россия отвергает всякую мысль о нейтрализации Проливов, так как «свобода (доступа военных судов) для всех может заставить русское правительство спешно увеличивать свой флот в Черном море»⁵⁸.

Что касается военных приготовлений Австрии, то французский посланник в Белграде М. Descos, сообщая о них 27 ноября, счел нужным прибавить, что «они могут до известной степени предприниматься с целью внутренней безопасности»⁵⁹.

В Царском Селе, куда Николай II вернулся с охоты в Спале, где он находился под влиянием воинственных генералов, с великим князем Николаем Николаевичем во главе, Коковцову и другим осторожным приближенным к царской семье лицам удалось вновь внушить Николаю II более трезвый взгляд на внутреннее положение России и ее военные возможности. В этом же направлении должен был действовать своею сдержанностью и Бьюкенен (отмечающий эту смену настроения у Николая II в своих мемуарах), так как Англия – так же как и Германия – не была еще готова, и не только в отношении общественного мнения, но и в отношении военных приготовлений: в своих мемуарах Черчилль утверждает, что английский флот не был обеспечен топливом и что на долю его выпало в последующее время разрешить эту проблему⁶⁰.

В письме от 5 декабря Извольский, однако, объясняет Сазонову, что «новая точка зрения Франции» остается в силе. «Г. Пуанкаре твердо держится усвоенного им направления. Если casus foederis наступит, согласно существующей франко-русской военной конвенции, в тот момент, когда обрисуется военное вмешательство Германии», то «до этого момента со стороны Франции нам будет оказана самая деятельная и энергическая дипломатическая поддержка, при чем, однако, не исключается возможность каких-либо не чисто дипломатических действий, вроде военных и морских демонстраций и т. п.». Пуанкаре через Извольского выражает сожаление, что Сазонов медлит выяснением вопроса, каким образом Россия и Франция могли бы реагировать на возможное активное выступление Австрии на Балканах. Главная цель этого письма Извольского – побудить всеми средствами Сазонова к полному слиянию дипломатической работы петербургской с парижской; между прочим, он указывает на то, что общественное мнение Франции, по признанию самого Пуанкаре, «profondement pacifique», что влиятельная группа (Комба) в партии, поддерживающей кабинет Пуанкаре, требует «мира во что бы то ни стало» и что Комб и товарищи громко проповедуют, что в решительную минуту война или мир будут зависеть не от правительства, а от них. Извольский же убежден, что «решение будет принято стоящими во главе кабинета тремя сильными личностями: Пуанкаре, Милльераном и Делькассе, и наше счастье, что мы будем иметь дело именно с этими личностями».

Трудность положения Пуанкаре обусловливалась оппозицией не только Комба и Клемансо, но и Жореса и Всеобщей конфедерации труда. Последняя назначила на 16 декабря всеобщую забастовку протеста против войны. Забастовка, однако, не удалась, и Пуанкаре с Извольским основательно решили, что этот неуспех «еще раз показал, что антимилитаристы (в решительный момент) не будут иметь никакого успеха». Значение этого неуспеха можно оценить из того, что произошло на следующий день.

Во-первых, произошел замечательный разговор французского военного министра Милльерана с русским военным агентом, полковником графом Игнатьевым. Запись графа Игнатьева представляет его в следующем виде:

Милльеран: Какова же, по вашему мнению, полковник, цель австрийской мобилизации?

Игнатьев: Трудно предрешить этот вопрос, но несомненно, что австрийские приготовления против России носят пока оборонительный характер.

Милльеран: Хорошо, но оккупацию Сербии вы, следовательно, не считаете прямым для вас вызовом на войну?

Игнатьев: На этот вопрос я не могу ответить, но знаю, что мы не желаем вызывать европейской войны и принимать меры, могущие произвести европейский пожар.

Милльеран: Следовательно, вам придется предоставить Сербию своей участи. Это, конечно, дело ваше, но надо только знать, что это не по нашей вине: мы готовы, и необходимо учесть это. А не можете ли вы, по крайней мере, объяснить мне, что вообще думают в России о Балканах?

Игнатьев: Славянский вопрос остается близким нашему сердцу, но история научила, конечно, нас прежде всего думать о собственных государственных интересах, не жертвуя ими в пользу отвлеченных идей.

Милльеран: Но вы, полковник, понимаете, что здесь дело не в сербах, не в Дураццо, а в гегемонии Австрии на всем Балканском полуострове… Вы все-таки что-нибудь да делаете по военной части?!

«Я с уверенностью могу предполагать, – комментирует Игнатьев этот разговор в своем служебном отчете начальнику генерального штаба, – что Милльеран имел, между прочим, следующую заднюю мысль, а именно – Австрия, расправившись с Сербией, успеет, в случае нашего запоздалого вмешательства, перекинуть все свои силы на нашу границу. Если в эту минуту мы не будем готовы к активным военным действиям, то австрийских армий будет достаточно, чтобы приковать нас к юго-западной границе, что облегчит для Германии решительное сосредоточение всех ее армий против Франции»⁶¹.

Иными словами, в Париже решено было добиваться, во всякий момент и при всяких условиях, обратной комбинации: Сербия, в самом начале конфликта, отвлекает на себя часть австрийских сил – тем более значительную, что Австрии придется иметь дело не только с Сербией, но и с тяготеющим к ней внутренним врагом, тогда как Греция одновременно понуждается к выполнению союзного договора с Сербией; в то же время, не отставая от Австрии, Россия мобилизуется, опережая, насколько возможно, германскую мобилизацию, и этим отвлекает к русской границе значительную часть германских войск, создавая этим искомый выигрыш времени для Франции. К этому же сводится и «новая точка зрения Франции» – точка зрения Пуанкаре, отмеченная таким подъемом настроения у Извольского: Пуанкаре и Милльеран, добиваясь предупредительной мобилизации России, не могли, конечно, не принять за Францию обязательства воевать в случае, если на выступление Австрии против Сербии Россия ответит такой мобилизацией. Таким образом, мы имеем дело в 1914 г. с превентивной войной (со стороны германского Генштаба) и с превентивной мобилизацией (со стороны франко-русского военного центра).

Вторым событием этого дня – 5/18 декабря – было письмо Извольского Сазонову, совершенно необычное по содержанию и тону, но служившее лишь дополнением к нападению Милльерана на Игнатьева, ибо через посредство Извольского на Сазонова наступал, очевидно, Пуанкаре.

«Не получая до сих пор никакого ответа на мои телеграммы о тревоге, возбуждаемой здесь нашим как будто пассивным отношением к австрийским вооружениям, – Извольский считает нужным еще раз подвести итоги перемене, происшедшей в Париже за последние две недели, – тогда как весьма еще недавно и французское правительство, и здешняя печать были довольно склонны обвинять нас в подстрекательстве сербов, и доминирующей нотою была фраза „La France ne veut pas faire la guerre pour un port serbe“⁶², – ныне здесь с недоумением и с нескрываемым опасением относятся к кажущемуся нашему равнодушию перед фактом австрийской мобилизации. Опасения эти не только высказываются французскими министрами в разговорах со мною и с нашим военным агентом⁶³, но проникают также в широкую публику и в газеты самых разнообразных оттенков; во французском генеральном штабе они настолько сильны, что… военный министр⁶⁴ счел необходимым обратить на это внимание Пуанкаре, который показал мне письмо г. Милльерана и созвал экстренный совет министров для его обсуждения⁶⁵. Телеграмма г. Жоржа Луи, передавшая ответ, полученный генералом Лагишем⁶⁶ от нашего генерального штаба, нисколько не рассеяла недоумения французов; мне был показан текст этой телеграммы, согласно которой ген. Лагишу было сказано не только что австрийским вооружениям у нас придают чисто оборонительное значение, но что даже в крайне невероятном случае нападения Австрии на Сербию Россия не будет воевать. Подобный ответ поверг Пуанкаре и всех французских министров в крайнее удивление⁶⁷. По всем получаемым здесь сведениям, Австрия в настоящий момент заканчивает полную мобилизацию десяти корпусов, причем часть мобилизованных войск демонстративно выставлена против России; мобилизация эта ложится тяжелым образом (бременем) на и без того расстроенные финансы Австрии, и поэтому можно ожидать со дня на день какого-нибудь категорического выступления со стороны австрийского кабинета. Выступление это, как здесь думают, может вызвать отпор со стороны России, а это, в свою очередь, автоматически и неизбежно вовлечет в войну сперва Германию, а затем и Францию. К подобной возможности французское правительство относится вполне спокойно, сознательно и с твердой решимостью исполнить свои союзнические обязательства. Все необходимые меры с его стороны приняты; мобилизация на восточной границе проведена; материальная часть в полной готовности и т. п. И как раз в эту минуту Франция как будто сталкивается с совершенно иным отношением к положению со стороны своей союзницы, наиболее, казалось бы, в нем заинтересованной. Из этого выводят заключение или что у нас не отдают себе отчета в воинственных намерениях Австрии, или что по каким-нибудь особым причинам мы не хотим в настоящую минуту разговаривать с Францией⁶⁸. Оба эти предположения в высшей степени для нас неблагоприятны и, несмотря на все мои усилия против них реагировать, мне становится все труднее и труднее поддерживать здесь желательное для нас настроение» ⁶⁹.

Заметим еще раз, что наша задача ограничивается здесь изучением маневрирования русского правительства среди союзных и враждебных правительств с точки зрения вожделений русского правительства в области Проливов и Константинополя и определением роли и веса этих вожделений при развитии мирового кризиса. На основании привлекаемых нами для этой цели архивных материалов мы считаем возможным – после цитированных выше двух документов – сделать вывод.

С начала мирового кризиса 1911–1914 гг. военно-политическая обстановка его развязки была предрешена военными соглашениями и планами генеральных штабов Франции и России, и эта обстановка диктовалась, в моменты колебаний в Петербурге, из Парижа с настойчивостью ультимативного характера, чему мы найдем и дальше, в одном из сазоновских докладов, доказательство совершенно неопровержимое. «Реальное соотношение сил» между русским империализмом и французским, а также общая союзная база финансового капитала, на которой первый развивался с 1887 г., вместе с опасностью повторения революционного движения в России, вполне, нам кажется, объясняют и боязливые колебания в Петербурге и определяющую роль Парижа. В ответ на угрожающие и увещевающие сообщения Извольского и непосредственные обращения Милльерана и Лагиша к русскому генштабу в Петербурге торопливо выправляли свою линию поведения в требуемом направлении и смысле; воинственные группы и настроения тотчас же брали верх над осторожностью и мнениями людей, менее склонных к рискованной игре – «либо пан, либо пропал».

23 декабря Сазонов уведомил Извольского, что «Черноморский флот… может выступить по первому требованию» и что принято «решение задержать после 1 января запасных во всей Европейской России и на Кавказе»⁷⁰. В тот же день Извольский сообщил Пуанкаре, что Сазонов заявил австро-венгерскому послу требование о демобилизации⁷¹, и в тот же день российский посол в Константинополе потребовал от турецкого правительства отказа от Адрианополя, Скутари (албанского) и Янины, с указанием, что русское правительство, в случае неуступчивости турецкого, не может гарантировать нейтралитет России, – выражение, которое потом было опровергнуто, а затем подтверждено⁷². Опровержение вызвано было тем, что выпад в сторону Турции (компенсация за победу Австрии в вопросе о выходе к Адриатике Сербии) вызвал отповедь со стороны Пуанкаре, объявившего, что он менее всего желает конфликта из-за Малоазиатской Турции и протестует против такого выступления без предварительной консультации с ним⁷³. 27 декабря Сазонов мог, с другой стороны, вполне основательно заверить сербского представителя в Петербурге, что Сербия легко может примириться с временной неудачей по вопросу об албанском порте, так как будущее принадлежит ей, – в том же смысле, как это внушалось французским и русским посланникам в Белграде, то есть в предвидении, как формулирует Богичевич, «важных событий, долженствующих произойти между великими державами» и повлечь за собою – по разъяснению Сазонова – крушение Австро-Венгрии.

Итог осени 1912 г. – фактический раздел почти всей Европейской Турции и образование победоносного блока из 15 миллионов сербов, черногорцев, болгар и греков на южном фланге центральных империй.

В январе 1913 г. Пуанкаре избирается президентом – событие, которое и тогда, и позже рассматривалось во Франции как торжество воинствующего французского империализма. Первая беседа после избрания его с Извольским убедила последнего в том, что сопротивление Пуанкаре натиску на Турцию до конца в вопросе об Адрианополе, как объяснил сам Пуанкаре, проистекает из необходимости «иметь возможность заранее подготовить французское общественное мнение к участию Франции в войне, могущей возникнуть на почве балканских дел»⁷⁴. Тем не менее Сазонов явно ощущает неудобство иметь двух хозяев: в Париже и в Петербурге, где националистическая пресса, с «Новым временем» во главе, ежедневно разоблачала «дипломатический Мукден» или «дипломатическую Цусиму» (по вопросу о сербском порте и об Адрианополе). Констатируя полное отождествление Извольского с Пуанкаре, Сазонов протестовал против репримандов Извольского и, в свою очередь, обвинял его в «стремлении лишить русскую политику свободы действий»⁷⁵. Ему удалось на конференции послов в Лондоне провести передачу Адрианополя болгарам, следствием чего было свержение Энвером константинопольского правительства и возобновление военных действий 3 февраля.

В это время в Германии шансы на успех в случае европейской войны расценивались – в полной гармонии с оптимизмом французского Генерального штаба – пессимистически. В соответствии с этим в Берлине, по свидетельству русского посла Свербеева, хотели мира во что бы то ни стало, а в то же время принимали меры к усилению армии. Во Франции на это ответили кампанией в пользу трехлетней службы и организацией колониальных войск. 25 февраля Бенкендорф, характеризуя политику Пуанкаре во время лондонской конференции, приходит к заключению, что «из всех держав одна Франция если не хочет войны, то встретит ее без большого сожаления… Все державы работают для мира. Но из всех одна Франция согласилась бы на войну с величайшим хладнокровием». Берлин в это время, во всяком случае, настаивал на демобилизации Австрии, и в Вене, хотя и не без протестов, уступали давлению Вильгельма II (через эрцгерцога Франца Фердинанда) и Мольтке⁷⁶.

В марте союзники овладели Адрианополем и Яниной, но до Константинополя болгары не дошли, и только этим русское правительство избавлено было от выполнения своего решения послать в Босфор Черноморский флот. 16 апреля утомленные противники согласились на новое перемирие, что, несмотря и на морскую демонстрацию держав, не помешало черногорцам вынудить 22 апреля к сдаче Скутари. По выражению Сазонова, черногорский князь хотел «зажечь мировой пожар, чтобы на огне его изжарить себе яичницу». Действительно, Австрия потребовала эвакуации Скутари (оставленного конференцией послов в составе Албании), и Германия к ней присоединилась. Богичевич⁷⁷ удостоверяет, что в этот критический момент покровители балканских стран были озабочены их военным утомлением и, в предвидении в близком будущем обстоятельств, которые потребуют от них нового напряжения сил, решили предоставить им необходимую передышку. В начале мая черногорцы очистили Скутари, а сербы – Дураццо. В конце этого месяца в Лондоне делегаты Турции и балканских стран подписали прелиминарные мирные условия, с границей между Болгарией и Турцией по линии Энос – Мидия.

Однако уже с середины апреля на почве дележа оккупированных территорий отношения между союзниками обострились настолько, что король Фердинанд обратился с просьбой о вмешательстве к Николаю II. Румыния требовала от Болгарии «компенсации» на правом берегу Дуная, Сербия и Греция заявляли права на Македонию, которую болгары считали почти целиком своей законной долей. Сазонов, стараясь склонить сербов к уступчивости в пользу болгар, объяснял Пашичу, сербскому премьер-министру (через Гартвига), что «Сербия прошла лишь первый этап своего исторического пути» и «что для достижения своей цели ей придется выдержать страшную борьбу, в которой на карту будет поставлено ее существование»; ей необходимо заручиться поддержкой Болгарии и восстановить полностью свои силы, и тогда ничто не помешает ей с избытком вознаградить себя за уступки болгарам львиной долей при неминуемом распаде Австро-Венгрии. Все же Пашич предпочел ничем не поступаться и подал со всеми своими коллегами в отставку. Фердинанд, рассчитывая склонить на свою сторону Николая II, поставил во главе своего правительства Данева, который должен был, вместе с Пашичем, по вызову Николая II явиться в Петербург для того, чтобы изложить свои претензии и выслушать царский приговор. Однако болгарские генералы сорвали это паломничество внезапным нападением на союзные войска; но вместо того, чтобы разбить по очереди противников, болгары очутились в кольце победоносно наступавших врагов. Им пришлось очистить и Адрианополь, занятый без боя турками (22 июля). Заручившись нейтралитетом России, правительство которой решило не упустить случая за счет «неблагодарной Болгарии» приобрести еще и нового союзника в лице союзной с центральными империями Румынии, последняя двинула свои свежие войска через Дунай 11 июля. Обещанием центральных империй компенсации в свою пользу Румыния заручилась еще в начале первой балканской войны, взамен чего она возобновила в феврале 1913 г. договор с Тройственным союзом. Теперь она получала эту компенсацию с соизволения, если не прямо из рук, царского правительства. Округ Силистрии был также «присужден» Румынии конференцией послов в Петербурге. Фердинанду пришлось обратиться в Вену и в Петербург с просьбой о посредничестве. 30 июля было заключено перемирие, 10 августа был подписан в Бухаресте мир, который не остановил, однако, развития мирового кризиса в сфере балканских интересов. Австро-Венгрия более чем раньше стремилась к ослаблению сербского «Пьемонта» если не в свою пользу, то, по крайней мере, в пользу Болгарии. Осторожная германская политика сближения с Румынией и с Грецией совершенно не удовлетворяла австрийское правительство, считавшее, что югославянский вопрос превратился в вопрос дальнейшего существования двуединой монархии и, следовательно, жизненных интересов всего Тройственного союза.

В октябре Австрия, при энергичной на этот раз личной поддержке Вильгельма II, предъявила Сербии ультимативное требование вывести все свои отряды из пределов Албании. Конечно, этим путем трудно было изменить в основе положение на Балканах, созданное образованием румыно-сербогреческого блока, с решительным преобладанием французской и русской дипломатии не только в Сербии, но и в Румынии.

В Берлине должны были признать, что итоги последней балканской войны действительно изменили общее положение существенно невыгодным для Тройственного союза образом – точно так же, как Сазонов и Шебеко (русский посол в Вене) не могли прийти к иному заключению, как к взаимным поздравлениям с решительным успехом, несмотря на крушение балкано-славянского блока.

В свете событий 1911–1913 гг. весьма рельефно выступают основные черты и действительные цели политики петербургского правительства в вопросе о Проливах в начале этого периода. В основу чарыковских переговоров, как мы знаем, положено было сближение с Турцией, умиротворяющее воздействие на балканские государства и «даже» гарантирование Турции Константинополя с прилегающим районом⁷⁸. За это султан должен был своею властью и «раз навсегда» предоставить русским военным судам проход через Проливы, впрочем без права остановки в Босфоре. Формула «своею властью» была избрана, по толкованию Бенкендорфа, во избежание долгой процедуры пересмотра существующих трактатов. Грэй выразил на этот раз готовность поддержать в Константинополе проект Извольского (1908 г.), добавив, что «в свое время этот проект был одобрен английским кабинетом и потому он может немедленно в этом смысле действовать»; если же имеется в виду другой проект, то для него необходимо одобрение английского кабинета; наконец, Грэй указал на чрезвычайную важность и трудность вопроса о сближении с Турцией и необходимость тщательно взвесить его, так как английскому правительству будет нелегко гарантировать Турции какую-либо часть ее территории.

Турецкое правительство (Саид-паша), имея перед собою единый фронт Англии, Франции и России, проявляло готовность к сближению с Англией и – через нее – с Россией, но, в то время как уже была пущена в ход идея турецко-антантского соглашения о восточно-средиземноморских интересах (по образцу англо-испанского – о западных), оно одновременно, по сведениям Чарыкова, вело переговоры о сближении с более надежным партнером – с Германией.

Затруднительность гарантировать Турции ее территориальную неприкосновенность обусловливалась состоянием ее в войне против Италии, сближение с которой, разумеется, было неизмеримо важнее для держав Антанты, чем сближение с разгромленной Турцией. На вопрос Никольсона, как русское правительство представляет себе осуществление такой гарантии целости Турции по отношению к Италии, Бенкендорф должен был ответить откровенным признанием, что он и сам этого не знает, но что он «убежден, что нынешние наши отношения с Италией исключают всякую возможность каких-либо враждебных действий по отношению к этой стране»⁷⁹.

Турецкое правительство действительно выразило желание примкнуть к Антанте, при условии, однако, чтобы последняя поддержала ее против Италии в момент мирных переговоров, от чего Грэй, разумеется, категорически отказался. Таким образом, Турция, совершенно изолированная, не нашедшая защиты ни в одной из двух группировок европейских держав, превратилась в легкую добычу для ближайших своих соседей, и вопросом дальнейшего ее существования сделался вопрос о вхождении ее в одну из этих группировок.

В петербургском Министерстве иностранных дел также не представляли себе реальных результатов выступления в Константинополе и потому решили «использовать теперешнее политическое положение для того, чтобы побудить французское и английское правительства изложить – и притом письменно – в совершенно конкретной форме свою точку зрения на вопрос о Проливах, совершенно независимо от могущего быть заключенным соглашения между нами и Турцией». Мысль Грэя о «предварительном» соглашении с Турцией при этом признавалась даже крайне неудобной. С другой стороны, Нератов пояснял в письме от 2 ноября 1911 г., что дело идет не о срочном решении вопроса, а об уяснении «условий», при которых этот вопрос может быть решен. «Постараюсь, – отвечал Бенкендорф, – хотя все еще трудно подвинуть английское правительство на принципиальные обязательства в отношении будущих возможностей; сделаю попытку, но не уверен в ее успехе». Утешение он находит в той перемене, которая произошла в Лондоне за последние два года: в 1908 г. Грэй сказал, что когда-нибудь русские пожелания исполнятся, но теперь еще «слишком рано», теперь он не говорит «слишком рано», а заявляет о своей готовности действовать. Но действовать можно лишь при благоприятных обстоятельствах; он надеется, что они наступят, пока вопрос отсрочен, и т. д. Таким образом, при поражающей Бенкендорфа перемене в отношении России вообще вопрос о Проливах почему-то не трогается с места. Для объяснения этого странного обстоятельства Бенкендорф ссылается и на упрямство Грэя, и на «традиционный метод», но совершенно игнорирует сделанное по поводу проекта возражение, что в случае войны Черное море превратится в закрытое убежище для русского флота; он надеется, что теперь это возражение если и будет выдвинуто, то не англичанами. В конце концов он признается, что не отдает себе отчета в том, как можно использовать для данного вопроса несомненное стремление английского правительства укрепить и даже расширить сближение с Россией; все же он считает возможным достигнуть общего соглашения о Константинополе, Балканах, а может быть, и Малой Азии взамен предоставления Англии «Египта и т. д.»⁸⁰.

В совершенно секретном письме Извольскому от 28 ноября 1912 г. Сазонов сам характеризует русскую политику по вопросу о Проливах следующим образом ⁸¹:

«С самого начала кризиса мы не упускали из виду, что война может повлечь за собою изменение режима Проливов. В то же время мы опасались, однако, возбуждать этот вопрос раньше, чем вполне определятся размеры успехов балканских государств, вероятность занятия их войсками Константинополя и отношение других великих держав к событиям на Балканах. Это соображение внушило нам известную сдержанность по отношению к английскому предложению обсудить вопрос о возможности интернационализации Константинополя и о новых гарантиях пользования Проливами. По нашему мнению, основные интересы России не могут быть защищены в Проливах никакими договорными гарантиями и статьями, так как последние всегда могут быть обойдены; и мы должны всегда иметь в виду – какая реальная сила в действительности может обеспечить установленный в Проливах режим от каких-либо нарушений.

Само собою разумеется, еще отрицательнее отнеслись мы к исходившей из Вены попытке установить известный параллелизм между интересами нашими и Дунайской монархии: Россия должна была бы объявить себя незаинтересованной в отношении западной части Балканского полуострова, тогда как Австрия предоставила бы нам полную свободу действий в Константинополе. Исходя из положения, что какие-либо изменения в режиме Проливов могут наступить лишь по окончании войны и что, с другой стороны, мы не можем согласиться на компенсации, так как это нанесло бы ущерб интересам балканских государств, – мы соблюдали до сих пор выжидательную тактику, не упуская, однако, благоприятного момента для заявления наших пожеланий.

Хотя дальнейшее течение войны еще нельзя предусмотреть, однако можно признать, что в настоящий момент продвижение союзников достигло уже максимального предела и вероятность занятия Константинополя весьма мала. Вследствие этого остается в силе наше первоначальное положение, что Константинополь и достаточная по величине область на европейском материке останутся во владении Турции. Можно думать, что даже после победоносной войны Болгарии понадобится довольно продолжительное время, чтобы оправиться от своих потерь и окончательно утвердиться в завоеванных ею областях. Не менее трудные задачи ожидают и побежденную Турцию.

Россия, не участвовавшая в войне, обладает теперь возможностью, с одной стороны, распространить свое влияние между балканскими государствами, к которым должна быть причислена, если возможно, и Румыния, а с другой – укрепить свое положение в Турции, которая более, чем когда-либо, должна дорожить хорошими отношениями с Россией.

Все это побуждает нас в настоящий момент подходить с исключительной осторожностью к тем предложениям, которые могут быть нам сделаны другими державами в вопросе о Проливах. Мы должны остерегаться изъявлять одобрение установлению каких-либо ограничительных гарантий, которые могут стать в будущем препятствием к окончательному решению вопроса о Проливах сообразно нашим интересам. С другой стороны, мы не можем упускать благоприятного момента для осуществления некоторых, не столь радикальных, но все же имеющих значение изменений. Практичнее всего, нам кажется, трактовать вопрос о Проливах, как в 1908 г., то есть в смысле предоставления прибрежным черноморским государствам в мирное время, с соблюдением известных условий, гарантирующих безопасность Константинополя, выводить и вводить из Черного моря и в Черное море свои военные суда.

Конечно, в настоящий момент не может быть речи о заключении одностороннего соглашения между Россией и Турцией по этому вопросу; подобное соглашение нарушило бы наши отношения с балканскими государствами. Вряд ли оно и нужно, так как, вместо дружественных заверений, которые в свое время оказались бесплодными, вследствие самомнения турок, в наших руках есть гораздо более действительное средство воздействия на Турцию теперь, когда часть турецких войск переведена с нашей границы на театр военных действий. Величайшее значение мы должны, конечно, придавать позиции великих держав, и мы можем лишь констатировать, что за последние годы почва для благоприятного нам решения хорошо подготовлена. Как Вам известно, наши пожелания ни для одного европейского правительства не могут оказаться неожиданными, и каждое из них в свое время выразило условное согласие с ними. У нас нет желания по отношению к Австрии стать на точку зрения соглашения или компенсаций; но мы никогда не отрицали необходимости считаться с австрийскими интересами экономического и политического характера на Балканском полуострове. В вопросе о выходе Сербии к Адриатическому морю мы также советовали белградскому кабинету принять во внимание интересы соседнего с ним государства. Поэтому мы считаем себя вправе ожидать, что венский кабинет подобным же образом отнесется к нашим интересам в вопросе о Проливах. Во всяком случае, мы считаем, что сопротивление австрийской дипломатии в этом вопросе вряд ли может быть серьезным препятствием к осуществлению наших более чем скромных пожеланий⁸².

Таковы общие соображения, которыми мы руководствуемся в вопросе о Проливах. Сообщая их Вам на случай объяснения с Пуанкаре, считаю необходимым добавить, что мы считали бы неправильным выступить теперь же с какими-либо самостоятельными предложениями, так как путь компенсаций, как указано выше, не отвечает нашим интересам. Однако, если бы обстоятельства изменились и этот вопрос сам собою стал бы на очередь, нам было бы интересно уяснить точку зрения французского правительства для того, чтобы мы могли точно определить время и средства для достижения нашей цели».

На это письмо к Извольскому немедленно, 2 декабря, отозвался Бенкендорф письмом не менее интересным и гораздо более определенным, чем прежние его сообщения Нератову. Грэй считает, что в отличие от 1908 г. «почва» в достаточной мере подготовлена и что Россия может поднять вопрос о Проливах в связи с ликвидацией балканской войны, – как раз то, от чего Сазонов самым категорическим образом отказывался. Кроме того, Грэй остается на точке зрения тогдашнего своего меморандума и, в частности, необходимости предварительного соглашения с Турцией. Бенкендорф не думает, чтобы «эта предпосылка изменилась», и хотя Турция выходит ослабленной из войны, но это не значит, что она потеряла всякое значение в глазах Англии. Более того: в качестве чисто мусульманского и азиатского государства она представляет для Англии именно теперь в высшей степени важную державу. Итак, поддержка Англии обеспечена, – Грэй и Никольсон, по собственной инициативе, возбуждают вопрос о Проливах и советуют поставить его на предстоящей конференции, – но поддержка эта, как ясно даже Бенкендорфу, имеет целью решить вопрос в желательном «с английской, а не нашей точки зрения смысле». Поэтому, невзирая на пресловутую перемену в отношении к России, происшедшую в Англии, лондонский посол вполне присоединяется к точке зрения Сазонова, изложенной в письме к Извольскому.

Что касается Извольского, то, как мы видим, с ним и с гр. Игнатьевым велись в это время разговоры более серьезные, и ему приходилось вступать в единоборство с Сазоновым по вопросу об общей франко-русской политике против Германии и Австрии. Лишь в апреле 1913 г. Пуанкаре вспоминает о Константинополе – опять-таки ввиду угрозы занятия его болгарами – и предлагает морскую демонстрацию держав в Проливах и Мраморном море, на что Сазонов немедленно соглашается. С своей стороны Грэй предлагает через собрание послов обратить внимание правительств на необходимость принять сообща меры с целью сохранить султана в Константинополе, согласно с предыдущими решениями держав. В то же время неотложным стало решение вопроса с предъявленном победителями требовании контрибуции с Турции. В Париже это требование вызвало оппозицию банков и правительства, опасавшегося, что финансовое ослабление Турции, как писал Извольский Сазонову 24 апреля, нанесет ущерб имеющимся там у европейских держав и у их подданных интересам; парижские финансовые круги даже стремятся к разрешению «всех стоящих на очереди вопросов в пользу Турции», тогда как Грэй также имеет в виду, по сведениям Извольского, установление международного контроля (с ограничением расходов и вооружений) над Азиатской Турцией, ибо предвидимая уже «ликвидация этого государства может (в отличие от ликвидации Европейской Турции) привести к столкновениям, не поддающимся учету»⁸³.

Извольский приветствует эту мысль Грэя, ни слова, однако, не говоря о том, как эта комбинация может отразиться на режиме Проливов и на будущей судьбе Константинополя.

В письме Бенкендорфу от 1 мая Сазонов называет программу Грэя очень соблазнительной, поскольку дело идет об ограничении военных расходов Турции, но ставит обойденный Извольским вопрос: «Если турецкие вооружения будут ограничены, – где гарантия, что Константинополь и Проливы будут действительным образом защищены? Так как сухопутная граница между Турцией и Болгарией будет весьма длинной, не должна ли Турция делать величайшие усилия, чтобы быть в состоянии защищать столицу?

«Когда мы ставим этот вопрос, – продолжает не без юмора Сазонов, – это, конечно, повергнет в изумление тех, кто подозревает Россию в завоевательных планах. Мы, конечно, не хотим предупреждать будущее, но не можем не заметить, что, если оборона Константинополя и Проливов в решающий момент не будет достаточно обеспечена, это обстоятельство, весьма далекое от соответствия с нашими интересами, явится лишь опасным искушением для болгар, так как преждевременная постановка вопроса о Проливах могла бы поставить нас в крайне затруднительное положение. Если мы, следовательно, с одной стороны, не имеем никакого основания мешать Турции принимать меры, необходимые для того, чтобы отразить нападение на Константинополь и Проливы, то, с другой стороны, мы не должны опасаться слишком значительного усиления Турции после того, как только что она понесла беспримерное поражение. И так как вопрос о Проливах влечет за собою целый ряд других проблем, разрешение которых требует планомерной подготовки, то было бы опасно и преждевременно теперь же, до того, как вся эта программа разработана, говорить об уменьшении оборонительных средств слабой, самой по себе, Турции».

Далее Сазонов дает основательную критику английского проекта по существу: если цель международного контроля будет достигнута, то есть финансы Турции придут в порядок, то ничто не помешает ей усилиться и в военном отношении; если же этого не случится, то международный контроль приведет к гегемонии какой-либо одной державы и, во всяком случае, к борьбе между конкурирующими державами. В то же время у него «является невольное опасение, что учреждением европейского контроля свобода действий России в отношении Турции будет слишком ограничена. События складываются таким образом, что мы, не увлекаясь несбыточными утопиями, можем считаться с возможностью установить с Турцией лучшие отношения, чем это было до сих пор. Турция должна дать себе отчет в том, что Константинополь и Проливы находятся под сильной угрозой в будущем. Эта опасность в глазах турок будет перевешивать их традиционное недоверие к России; наш, до известной степени, общий интерес – предотвратить переход Проливов во владение другой державы, – сблизит нас с Турцией. Сверх того, турки придут к сознанию того, что наилучшее средство защиты против Болгарии состоит в использовании того влияния, которым Россия располагает в Софии. Это вовсе не предполагает враждебного отношения России к Болгарии. Последняя знает очень хорошо, что Проливы принадлежат к неоспоримой сфере интересов России и что в этом направлении с нашей стороны не может быть никаких колебаний и уступок»⁸⁴.

Эту точку зрения Сазонова решительно поддержал константинопольский посол Гире, телеграфировавший Сазонову 10 мая, что хотя лично он уверен в близком и окончательном крушении Турции, но сами турки отнюдь не расположены подчиниться кондоминиуму европейских держав и найдут опору в некоторых из них (в Германии, конечно), а с русской точки зрения «введение международного элемента в наши до сих пор прямые отношения с Турцией может только затруднить и отдалить осуществление нашего исторического стремления овладеть Проливами. Поскольку Турция не является крупным рынком сбыта для нашей торговли, мы нисколько не заинтересованы в ее возрождении. Наиболее выгодным для нас было бы, если бы временно в Турции восстановился в достаточной степени порядок для обеспечения личной и имущественной безопасности жителей, без различия религии и национальности. Это позволило бы нам отсрочить ликвидацию Турции до того момента, когда нашему участию в ней обеспечены были бы наибольшие выгоды».

Так же точно, как Англия добивалась в прежние годы усиления оборонительных средств Константинополя и Проливов против России, так теперь русское правительство озабочено способностью Турции противостоять нападению болгар. Сазонов опасается и «преждевременной» постановки вопроса с Проливах, но за будущее он спокоен: чрезмерного усиления Турции он не боится; времени достаточно, чтобы планомерно подготовить разрешение проблем, связанных с вопросом о Проливах, но надо только позаботиться, чтобы «больной человек» протянул до нужного момента, чтобы он был даже в состоянии защищаться против случайных претендентов на его имущество, в ожидании, когда оно будет взято у него «законным наследником». Обращает внимание фраза о «несбыточных утопиях»; вряд ли ее можно понять иначе, как указание на исход действительно невероятный – и все же упомянутый, – добровольный акт в стиле территориальных приобретений екатерининского царствования. Другое дело – возможность сближения Турции с царской Россией на почве «совместной» защиты Проливов; в эту возможность Сазонов твердо верит и обещает сделать ее целью своей политики. Очевидно, в течение подготовительного периода, нужного для разработки известной программы, наилучшая комбинация – это русофильская ориентация турецкого правительства, в действительности расчет качественно очень недалекий от «несбыточной утопии». Уже в это время французская дипломатия отмечает подозрительное соглашение Турции с Австрией об окончательной эвакуации турками Албании.

Возобновление военных действий на Балканах означало в первую очередь крушение престижа русского царя и его правительства, ибо арбитражу Николая II балканские правительства предпочли риск и тягости междоусобной войны. С другой стороны, отпала угроза Константинополю со стороны болгар, терявших и Адрианополь. Вернуть турок на линию Энос – Мидия, а болгар – в Адрианополь становится задачей петербургского правительства, усиленно предлагающего для обуздания Турции коллективную морскую демонстрацию. Англия и Франция готовы принять в ней участие, при условии если в ней примут участие все великие державы. Тирс полагает, что настал момент для военной демонстрации на кавказской сухопутной границе. Сазонов же предпочитает угрожать туркам от лица всей Европы. Однако Германия поспешила успокоить турок заявлением, что она в морской демонстрации, если таковая будет предложена, участвовать не может; римский кабинет сделал аналогичное заявление. Оставалось принимать в лондонском совещании послов платонические резолюции, напоминавшие об утвержденной лондонским трактатом линии Энос – Мидия, но не производившие никакого эффекта ни в Софии, ни в Константинополе; турки, во всяком случае, нашли уже гораздо более надежного, хотя и не более бескорыстного, защитника, чем царское правительство. Вся сазоновская стратагема оказывается, таким образом, «несбыточной утопией», и 25 июля Извольский предлагает, по поручению своего правительства, произвести морскую демонстрацию силами держав Тройственного согласия. Пишон и Палеолог отвечают на это указанием, что в результате произойдет разрыв европейского концерта и угроза европейскому миру; индивидуальное же выступление России еще опаснее, так как вызовет со стороны Австрии «или даже Германии» контрвыступление, то есть опасность войны еще более непосредственную. Лишь после того, как Грэй подал мысль о выдаче России мандата на выступление, П. Камбон, как меньшее зло, предлагает предоставить России, «как освободительнице Болгарии», свободу действий, но и тогда Пишон ставит условием предварительное – и невозможное – соглашение России с Германией.

Тем временем встал вопрос о Кавале⁸⁵, и завязалась вокруг него борьба интересов и влияний. Германская дипломатия внезапной диверсией выдвинула предложение о компенсациях в вопросе о пошлинах в пользу турок, как средство воздействия на них в вопросе об Адрианополе, очутившись в наивыгоднейшем положении и в Софии, и в Константинополе. Полуобещая болгарам Адрианополь, она предлагает в Петербурге вознаградить турок – если только они согласятся отказаться от Адрионополя – смягчением капитуляций. Сазонов, отказываясь от всякой поблажки туркам, продолжает требовать Адрианополь в пользу Болгарии, но так как Турция отвечает, в свою очередь, категорическим отказом, то болгары не извлекают из этой помощи никакой пользы для себя, тем более что столь же безуспешными оказались выступления Сазонова в пользу Болгарии и при решении вопроса о Кавале.

Таким образом, явное нежелание французского правительства идти на конфликт с Турцией и, из-за Турции, с центральными державами поставило царское правительство на другой день после обманчивого «первого триумфа» русской дипломатии в совершенно беспомощное положение; все угрозы Сазонова оказались мыльным пузырем, а все средства воздействия на Турцию могущественной Российской империи свелись к удивительному жесту – к отозванию в Севастополь двух легких военных судов, находившихся в Константинополе. Надо было окольными путями объяснять туркам угрожающий характер этой меры, предоставлявшей-де в распоряжение командующего Черноморским флотом эти две боевые единицы!..

Этим, а также выступлением на стороне греков в вопросе о Кавале не ограничилось французское правительство: оно продолжало доставлять Сазонову неприятности, выплачивая авансы по табачной монополии турецкому правительству. Французская «Желтая книга» упоминает о жалобах Сазонова по этому поводу, но умалчивает, конечно, о том, как отделывалось от этих жалоб французское правительство, сообщая Извольскому такие сведения, например, что выплачено будто бы 30 000 франков, тогда как в действительности – о чем Извольский сообщал потом с неподдельным изумлением – было выплачено 300 000 франков. Над Сазоновым как будто потешались и в Париже, и в других столицах, когда Пишон отговаривался тем, что в совете Regie des Tabacs французы будто бы в меньшинстве и потому решение о дальнейших выплатах зависит от немцев и австрийцев, а в Берлине русскому послу разъясняли истинное положение вещей, удостоверяя факт абсолютного большинства французских голосов. Сазонов принимает наконец (13 августа) германские предложения о компенсациях Турции за эвакуацию Адрианополя в надежде хоть этим улучшить положение русской дипломатии, продолжая, однако, хлопотать об удержании авансов, но турецкое правительство ответило на все посулы, увещания и угрозы заявлением, что оно двинет свои войска через Марицу для защиты мусульманского населения Западной Фракии от насилий болгарских войск. Обещание это оно выполнило, и болгарское правительство, под прямой угрозой новой войны, после откровенного заявления Сазонова Бобчеву 19 августа о неосуществимости непосредственных мер принуждения против Турции, должно было внять советам германской дипломатии вступить в непосредственные переговоры с Турцией. К началу этих переговоров выясняется, что не только в Берлине, но и в некоторых лондонских кругах «без неудовольствия, – как сообщал французский поверенный в делах в Лондоне, – встретили бы удержание турками Адрианополя»⁸⁶. Стычки албанцев, поддерживаемых Австрией, с сербами осложнили положение, привлекши снова к албанскому вопросу внимание правительств. Грекотурецкие разногласия подавали болгарам некоторую надежду на создание общего фронта против Греции. При таких обстоятельствах болгары уступили и подписали константинопольский мирный договор 29 сентября.

После заключения мира между Турцией и Болгарией значительно усилилась острота греко-турецкого конфликта. Вопросы об Эгейских островах и в особенности об Албании продолжали держать в напряжении европейскую дипломатию, биржу и финансовый мир. Во второй половине октября вызывает некоторую сенсацию внезапный австрийский ультиматум Сербии с требованием срочной эвакуации албанской территории, в пределах вновь образованного государства; выполнение Сербией этого обязательства ликвидирует этот инцидент; в середине ноября на бумаге улажен даже и греко-турецкий конфликт. Но в это время в Петербурге, в Лондоне и в Париже заняты уже назначением главы германской военной миссии, генерала Лимана фон Сандерса, командующим армейским корпусом в Константинополе, и все остальные неразрешенные вопросы отступают на второй план.

III. Миссия Лимана фон Сандерса

Кризис, связанный с миссией Лимана, продолжался с 20 ноября 1913 г. до середины января 1914 г. В Петербурге известие о назначении Лимана было принято как фактическое отрицание каких-либо преимущественных прав и интересов России в Проливах, как непосредственная угроза этим интересам в настоящем и всем планам и расчетам в отношении будущего.

Делькассе с самого начала придает исключительную важность этому вопросу и в этом смысле воздействует и на русское, и на французское правительство, внимание которого он обращает на германскую «попытку произвести захват Турции державами Тройственного союза, на что Тройственное согласие не может без ущерба для себя закрывать глаза»⁸⁷. Германия уже имеет сферу интересов в Малой Азии, где она строит железнодорожную сеть свыше 4000 км длиной. В восточной части Средиземного моря она создает эскадру, для чего ей понадобится морская база и угольная станция. Италия получает концессии – постройку порта и железной дороги в Адалин. Австрия выбирает удобную для себя область. В телеграмме Делькассе (с пометкой «получена 30 ноября 1913 г.») за № 731 говорится: «Распадение Турции уже началось или начинается, и Германия при помощи османского правительства занимает позиции, обеспечивающие ей все выгоды от раздела».

Миролюбивые, с подчеркиванием дружественных отношений, переговоры Коковцова в Берлине, очевидно, должны были вызвать у энергичного французского дипломата желание столкнуть лбами слишком любезных собеседников. Этим объясняется, что переговоры Коковцова неожиданно разглашаются в печати. 26 (13) ноября Свербеев телеграфировал из Берлина: «Спрошенный по этому поводу, французский посол, бывший один здесь в курсе этих переговоров, на вопрос мой, откуда Temps почерпнул означенное известие, объяснил, что будто здешний корреспондент Temps получил оное от своего петербургского коллеги и передал в Париж. Так как столь несвоевременное появление означенного известия может только еще более усилить неуступчивость германского правительства, то ваше высокопревосходительство, быть может, признаете желательным проверить версию французского посла о том, что известие исходит из Петербурга».

Лица осведомленные хорошо помнят, что одновременно Делькассе через секретаря французского посольства (Сабатье д’Эпейрон) поднял в русской прессе шумную, воинственную кампанию, вызвавшую неудовольствие не только Коковцова, но даже и Сазонова. По свидетельству Р. Маршана, секретарь французского посольства настойчиво и без стеснения повторял: «Надо воспользоваться случаем, чтобы окончательно сломать мост между Петербургом и Берлином». Этот же прекрасно осведомленный, как известно, свидетель удостоверяет, что в составе самого посольства был честный человек, г. Шарль де Шамбрен, заявлявший, что «он намерен подать в отставку, если будет продолжаться эта подпольная политика» и что «если разразится война, то, конечно, толчок к ней будет дан нами»⁸⁸.

Известен «личный» проект Бомпара, поддержанный, однако, М. Палеологом в разговоре с Извольским, о посылке русского броненосца в Босфор с объявлением, что он уйдет оттуда лишь после изменения контракта с Лиманом. Бомпар предлагал испросить на вход его фирман у султана, Палеолог же уверял, что можно обойтись и без разрешения султана, так как «турецкие батареи, конечно, не решатся открыть огонь». Извольский не берется судить, «насколько продуманы суждения французского посла в Константинополе», но считает «весьма характерным, что в здешнем Министерстве иностранных дел допускают возможность подобного крутого оборота дела»⁸⁹. Можно думать, что эти «суждения» были прекрасно обдуманы группой Пуанкаре – Делькассе – Палеолог, если даже и неясно, стремилась ли эта группа, как за год перед этим, к ускорению военного исхода или же имела в виду посчитаться за Агадир в Константинополе, за счет России и, во всяком случае, «сломать окончательно мост между Петербургом и Берлином».

Дипломатические переговоры по этому вопросу начаты были Коковцовым во время свидания его с Вильгельмом в Берлине в очень дружественном тоне указанием, как на лучший выход из положения, на посылку простых инструкторов; однако это указание не встретило сочувствия кайзера, сославшегося на безрезультатность двадцатилетней деятельности таких инструкторов. Тогда Сазонов, заявив протест против того, что «вводится как бы германский гарнизон в столице, где находится наше посольство», попросил перевести немецких офицеров в какую-либо, достаточно удаленную от русской границы, местность Малой Азии. Пишон поспешил, с своей стороны, предупредить, что Франция не желает видеть германскую миссию ни в Смирне, ни в Бейруте, между тем как Грэй, ссылаясь на нежелательность обострения отношений с Вильгельмом, и без того обиженным нападками русской прессы, рекомендовал дружеское обращение в Берлин, а в качестве практического выхода – создание вожделенного нового международного режима в Проливах, гарантирующего свободу плавания в них. Против этого проекта – и на этот раз решительно – восстал Сазонов: германской миссии Проливы не были ни в каком отношении подчинены, но зато в Константинополе находилась британская морская инструкторская миссия – адмирала Лимпуса⁹⁰. Сазонов предложил Лондону и Парижу сделать в Константинополе в идентичной форме заявление, что немецкое командование армейским корпусом в Константинополе означает исчезновение единственной реальной гарантии целости турецкого государства – равновесия держав; и что это обстоятельство вынудит остальные державы гарантировать свои собственные интересы в Турции.

Грэй отверг сазоновский проект, найдя угрозы лишними и, во всяком случае, преждевременными; ему пришлось затем сознаться, что нахождение британского адмирала в Константинополе представляет слишком сильный аргумент в руках германского правительства. В объяснениях с последним он мог ссылаться лишь на то, что адмирал этот не комбатант, на что получил ответ, что и германский генерал – не комбатант. Поэтому ему приходилось обещать «изучить» контракт Лимпуса с турецким правительством, хотя он и продолжал высказывать уверенность, что между положением Лимпуса и фон Сандерса нельзя проводить аналогию. Наконец, Грэй сообщает свой проект устного обращения к Порте, сводящегося к просьбе информировать заинтересованные правительства о характере и значении миссии фон Сандерса и вызывающий энергичный, но безрезультатный протест со стороны Сазонова. И даже после этого Грэй колеблется, изъявляя опасение, что даже простой, но формулированный тремя державами Согласия запрос представляет слишком серьезный шаг. При этом Грэй объяснил французскому послу, что, в сущности, он опасается очередного отступления со стороны Сазонова. Сазонов, до сведения которого дошло это обстоятельство, в телеграмме Бенкендорфу от 12 декабря заявил, что его колебания вызываются отступлениями и отказом в действительной поддержке со стороны английской дипломатии, в чем он, Сазонов, видит прямую опасность и органический недостаток Тройственного согласия. Он попытался при этом поднять весьма неприятный для англичан вопрос: о переводе адмирала Лимпуса из Константинополя в Исмид (идея Тирса), о чем, по-видимому, Бенкендорф так и не решился заговорить ни с Грэем, ни с Никольсоном.

Извольский, получая в Париже со всех сторон заявления о полной солидарности Франции с Россией и о готовности поддержать Россию всеми средствами в вопросе о германской миссии, настаивал на определении дальнейших действий из Петербурга. Сазонову это было не по силам; так как все зависело от Англии, то Бенкендорф получил инструкцию добиться программы дальнейших шагов от Грэя, в ответ на что последовал запрос Сазонову из Лондона по пунктам: чего хочет русское правительство, как предельного минимума, какие репрессивные меры предполагает оно применить, если Турция не удовлетворит предъявленных ей требований, и до каких крайних мер готово идти русское правительство, если Турция будет упорствовать, при поддержке со стороны Германии?.. Очевидно, прошлогодний «угрожающий увод» «Кагула» и «Ростислава» из турецких вод не изгладился из памяти англичан, и Грэй мог намекать на то, что «русское правительство кончит и на этот раз чем-либо подобным». Как год назад французское правительство, так теперь английское, требовало доказательств «серьезности» и «готовности» со стороны русского правительства.

Тем временем германский посол в Константинополе, в порядке предварительного обмена мнениями, предложил Гирсу компромиссный исход, при котором под командой одного из германских офицеров был бы армейский корпус не в столице, а в Адрианополе. Однако он указывал, что престиж Германии требует времени для осуществления этой перемены. Сазонов ответил 27 декабря на срочный запрос Гирса принципиальным согласием на такой компромисс, но через два дня обратился к царю с докладной запиской, для обсуждения которой – с целью, как мы увидим, выяснить степень русской «готовности» – он просил разрешения созвать особое совещание.

Ввиду того что до сих пор эта записка не была опубликована, мы воспроизводим здесь ее полностью:

«Последние донесения российского посла в Берлине указывают на двойственность и несомненную неискренность германских государственных людей в вопросе о положении германского генерала, назначенного командиром первого турецкого корпуса, расположенного в Константинополе. Не говоря о противоречивых объяснениях по этому вопросу германского статс-секретаря по иностранным делам и германского посла в Константинополе, и тот и другой обнаружили полную уклончивость не только в определении срока, в течение коего вопрос может получить разрешение, но и вообще в связывании себя какими бы то ни было положительными обещаниями.

Проект сообщения печати, переданный г. Яговым нашему послу, с теми оговорками, коими сопровождалась эта передача, а именно что оно не может служить основанием ссылки на какие-либо обещания, в нем заключающиеся, представляет в особенности яркое отражение двусмысленного образа действий берлинского кабинета.

Нельзя поэтому не разделить сомнения российского посла в Берлине, что умышленное затягивание переговоров свидетельствует о желании выиграть время, дабы разбить возможность объединенных действий держав Тройственного согласия, после чего нам останется лишь примириться с совершившимся фактом.

Предположение это представляется тем более вероятным, что подобную тактику Германия уже однажды применила с успехом, а именно в адрианопольском вопросе, когда барон Вангенгейм сначала настаивал на том, чтобы на Турцию не было оказано давления и что ее удастся мирным путем склонить к подчинению воле держав, а потом стал утверждать, что упорство Порты не может быть сломлено.

Обдумывая дальнейший наш образ действий в случае весьма возможного неуспеха наших непосредственных переговоров в Берлине и Константинополе, нельзя не высказать следующих соображений.

Ввиду выраженного Францией и Англией желания мы решили выждать последствия поездки барона Вангенгейма в Берлин и личного его доклада канцлеру. В настоящее время мы могли бы доверительно поставить в известность обе державы о характере последних бесед нашего посла в Берлине с германскими государственными людьми и указать им, что, не отказываясь от продолжения этих переговоров, мы в то же время не слишком рассчитываем на их успех. В силу этого нам необходимо теперь же заранее условиться относительно того, в какой мере мы можем рассчитывать на содействие обеих держав в дальнейших совместных выступлениях.

Нельзя, конечно, скрывать от себя всей серьезности такого рода выступлений, если бы они были решены державами Тройственного согласия.

В самом деле, если Россия, Франция и Англия решатся повторить совместное представление в Константинополе о недопустимости командования иностранным генералом корпусом в Константинополе, то они должны быть готовы к подкреплению своего требования соответственными мерами понуждения. Нам предстоит, следовательно, быть осведомленными о том, расположены ли Франция и Англия в принципе к таким мерам понуждения и в чем таковые могли бы заключаться.

Оставляя нашим военному и морскому ведомствам определить, какие меры понуждения представлялись бы им наиболее осуществимыми, со своей стороны осмеливаюсь доложить, что с политической точки зрения едва ли не самым целесообразным представлялось бы, в случае неудовлетворительного ответа Порты, одновременное совместное занятие Россией, Францией и Англией известных пунктов Малой Азии, с заявлением, что указанные три державы останутся в этих пунктах, пока их требования не будут выполнены.

В случае принятия указанного принципа Англия и Франция могли бы занять такие порты, как Смирна и Бейрут; мы, с своей стороны, имели бы выбор между занятием Трапезонда или Баязида или еще иной какой-либо операцией, если бы таковая признана была более соответственной нашими военным и морским ведомствами.

При решении указанного вопроса нельзя, конечно, упускать из виду, что на почве давления на Порту не исключена возможность активного выступления Германии на ее защиту. В этом случае решение вопроса может быть перенесено из Константинополя и Турции на нашу западную границу со всеми последствиями, отсюда вытекающими.

Вашему императорскому величеству принадлежит принятие столь ответственного решения. Исполняя свой верноподданнический долг, я считаю себя обязанным по силе разумения и совести высказать следующие соображения.

В случае решения довести до конца осуществление наших требований риск серьезных европейских осложнений, несомненно, должен иметься в виду, хотя существует вероятие, что твердая решимость не отступить с позиции, которая будет нами занята, окажется достаточной для получения нами должного удовлетворения. С другой стороны, если в столь существенном вопросе, как командование германским генералом корпусом в Константинополе, Россия примирится с создавшимся фактом, наша уступчивость будет равносильна крупному политическому поражению и может иметь самые гибельные последствия. Прежде всего она не предохранит нас от возрастающих притязаний Германии и ее союзников, начинающих усваивать все более и более неуступчивый и непримиримый тон во всех вопросах, затрагивающих их интересы. С другой стороны, во Франции и Англии укрепится опасное убеждение, что Россия готова на какие угодно уступки ради сохранения мира. Раз такое убеждение укрепится в наших друзьях и союзниках, без того не очень сплоченное единство держав Тройственного согласия может быть окончательно расшатано, и каждая из них будет стараться искать иных обеспечений своих интересов в соглашениях с державами противоположного лагеря. Именно такого рода результат, по-видимому, учитывается Германией, которая под разными странными предлогами возражает против предложенной ей нами компенсации в смысле удаления английского адмирала, стоящего во главе преобразования турецкого флота, из Константинополя в другое место. Берлинский кабинет, быть может, рассчитывает столковаться за наш счет с Англией, и, быть может, такого рода видами объясняется предстоящая поездка барона Вангенгейма в Лондон.

Если бы указанные предположения подтвердились, то Россия в конце концов осталась бы фактически в полном политическом одиночестве, ибо едва ли нам пришлось бы особенно рассчитывать и на Францию, которая и без того склонна жертвовать общими политическими интересами в пользу выгодных финансовых сделок.

Все вышеприведенные соображения побуждают меня всеподданнейше доложить вашему императорскому величеству основанное на них мнение, что если наши военное и морское ведомства со своей стороны признают возможным идти на риск серьезных осложнений, при условии, конечно, соответствующей решимости Франции поддержать нас всеми силами и Англии – оказать существенное содействие, то нам следует теперь же вступить с обеими державами в весьма доверительный обмен мнений по сему вопросу. Если бы из этого обмена взглядов выяснился уклончивый образ действий наших друзей и союзников, то нам, конечно, пришлось бы в дальнейших наших действиях считаться с весьма серьезным риском отдельных выступлений России. Если же ответы Франции и Англии были бы признаны удовлетворительными, то, соблюдая всю необходимую сдержанность и осторожность для предотвращения по возможности осложнений, нам следует твердо отстаивать наши интересы до конца.

Если изложенные соображения представятся вашему величеству заслуживающими внимания, я всеподданнейше ходатайствую перед Вами, государь, назначить для обсуждения их и принятия тех или иных решений особое совещание под председательством статс-секретаря Коковцова при участии военного и морского министров, начальника генерального штаба и меня, разрешив мне сообщить этим лицам копии настоящей моей всеподданнейшей записки.

С.-Петербург, 23 декабря 1913 г.».

На подлиннике царская резолюция «с-ъ» (согласен)⁹¹.

Участникам совещания разосланы были копии этой записки и следующие тезисы Министерства иностранных дел:

1. Допуская возможность командования германским генералом какой-либо частью турецких войск, расположенной вне Константинополя, например, в Адрианополе, Россия не может примириться с пребыванием в Константинополе иностранного генерала, командующего частью.

2. Министерству иностранных дел надлежит продолжать в этом смысле переговоры в Берлине и Константинополе.

3. Ввиду того что последние известия указывают на двусмысленный образ действий германского правительства в этом вопросе, надлежит в настоящее время принять решения на случай, если бы представилось необходимым подкрепить наши требования мерами понуждения.

4. Означенные меры понуждения могли бы выразиться с нашей стороны в занятии одного из пунктов Малой Азии, например Трапезонда или Баязида, с заявлением, что мы останемся там до исполнения наших требований.

5. Выяснив определенно, какие точно меры понуждения могут быть нами применены, надлежит войти по сему предмету в доверительный обмен мнений с английским и французским правительствами, ввиду необходимости решиться на меры понуждения, только выяснив себе заранее, можем ли мы рассчитывать на соответствующие выступления обоих правительств.

6. В переговорах с указанными правительствами следует установить со стороны всех трех держав необходимость крайне осторожного и дружного образа действий, дабы избежать, если окажется возможным, обострения конфликта, могущего иметь последствием общеевропейскую войну. Вместе с тем с нашей стороны должны быть приложены усилия, дабы склонить Францию и Англию к необходимости довести раз начатое дело отстаивания общих требований до конца.

7. Если эта точка зрения будет принята всеми тремя державами и переговоры в Берлине не приведут к желательному результату, надлежит условиться относительно известной градации в мерах понуждения. Таковыми могут быть: а) последовательно проводимый финансовый бойкот Турции; б) если бы этот метод не дал желательных результатов и не произвел должного воздействия, как это имело место в адрианопольском вопросе, то три державы могли бы отозвать своих представителей из Константинополя; в) одновременно правительства России, Франции и Англии оповестили бы Порту о сроке выполнения их требования, после чего приступлено было бы к осуществлению мер понуждения, с предупреждением, что они прекратятся лишь по выполнении предъявленных требований.

8. В случае если бы для своевременного принятия мер принуждения с нашей стороны потребовались бы известные подготовительные меры военного характера, как то усиление частей на Кавказе, то меры эти желательно обставить возможно меньшей оглаской. С политической точки зрения представляется, однако, необходимым, чтобы вслед за угрозой, если к таковой придется прибегнуть, можно было бы без задержки приступить к ее осуществлению.

9. Результаты совещания, согласно полученному министром иностранных дел высочайшему повелению, представляются им на благовоззрение его императорского величества.

Весьма ограниченное по составу совещание состоялось 31 декабря 1913 г., под председательством Коковцова, при участии: военного министра Сухомлинова, морского министра Григоровича, министра иностранных дел Сазонова, начальника Генштаба Жилинского.

За истекшую со дня представления царю записки неделю из Константинополя были получены, как объяснил членам совещания Сазонов, «противоречивые» известия: так, телеграммой от 29 декабря Гире сообщал, что Лиман покидает командование первым корпусом, оставаясь инструктором военных школ и начальником военной миссии, а телеграммой от 30 декабря – что отставление Лимана от командования первым корпусом еще не совершившийся факт. «Если бы сообщаемые в первой телеграмме известия соответствовали истинному положению вещей, то настоящее совещание могло бы быть признано менее срочным и обсуждение положения носило бы лишь академический характер».

Коковцов пояснил, что целью совещания является «определение положения, которое надлежало бы занять при всяком возможном обороте дела», что для русского правительства, по его мнению, является нравственным правом и обязанностью не отступать от точки зрения, установленной во время переговоров в Берлине в октябре 1913 г. Затем Сазонов поставил вопрос, «как надлежало бы отнестись к начальствованию одного из германских офицеров над дивизией, расположенной не в самом Константинополе, а в Скутари, ибо такая постановка вопроса уже ранее намечалась».

Такой оборот дела совещание признало также недопустимым, признавши допустимой «инспекцию» генерала Лимана не в большем объеме, чем общий надзор за армией (а не территориальное командование).

По мнению Сухомлинова, «замысел Германии, энергично принимающейся за реорганизацию турецкой армии, представляется ясным. Турецкие войска, развитие качеств которых поручено германской военной миссии, окажутся на нашей кавказской границе естественно направленными против России». Поэтому он «желал бы осведомиться относительно возможности оказать влияние на Турцию в целях удаления военной миссии». Сазонов сообщил о неудаче своего плана финансового бойкота Турции, объяснивши ее тем, что «французское правительство не всегда обладает возможностью воздействовать в надлежащем смысле на французские финансовые круги»… «В случае, если бы меры финансового характера не произвели на Турцию желаемого воздействия, надлежало бы выработать программу, предусматривающую способы оказания более непосредственного давления на Порту. Нам следует, со своей стороны, выяснить, какого рода меры могут быть предложены Россией…»

Коковцов, продолжавший стоять на точке зрения осторожности, попросил предварительно осветить положение с другой стороны: германское правительство ищет выхода из положения, но нуждается в соблюдении своего престижа внутри и вне Германии, поэтому ультимативные требования затрудняют для него компромиссный выход; следовало бы продолжать переговоры с Берлином до того момента, когда вполне выяснится невозможность добиться этим путем намеченной цели. К этому осторожному мнению Сазонов поспешил присоединиться, после чего началось обсуждение «мер воздействия» с установления Коковцовым того, что «предварительно принятия того или иного решения императорское правительство должно знать, в какой мере ему будет оказана поддержка Франциею и можно ли рассчитывать на активное участие в воздействии на Порту со стороны Англии».

«Министр иностранных дел, подтверждая, что меры давления им действительно предусматриваются в расчете на содействие всех держав Тройственного согласия, указывает на то, что является невыясненным, насколько энергично готова была бы действовать Англия. Что касается Франции, то русское правительство может рассчитывать на деятельную поддержку до крайних пределов. Министр получил от г. Делькассе уверение от имени французского министра иностранных дел, что Франция пойдет так далеко, как того пожелает Россия»⁹². По мнению Коковцова, «Англия, до сих пор не оказав никакого существенного содействия стараниям петербургского кабинета, скорее облегчала Германии, фактом присутствия в Константинополе адмирала Лимпуса, ее сопротивление настояниям России».

Далее Сазонов заявил, что, по его мнению, энергичное воздействие трех держав может и не повлечь за собой войны с Германией. «В действительности для Германии не представляется особенно опасным выступление России при поддержке одной лишь Франции… борьба же при участии Англии может явиться роковой для Германии, которая ясно сознает опасность быть доведенной при английском выступлении в шестинедельный срок⁹³ до полной социальной внутренней катастрофы».

Активное участие Англии является «необеспеченным», но несомненным представляется вмешательство ее, в случае неблагоприятного для России и Франции оборота военных действий. Необходимость для русского правительства действовать лишь по выяснении активного участия Англии «составляет слабую сторону положения России в настоящем случае». После чего обещание, как бы это ни показалось странным, принялось выбирать способы военных действий для Англии: только ли флотом или же и десантом?..

По мнению Коковцова, и в том и в другом случае война с Германией неизбежна, и потому он ставит вопрос: «Желательна ли война с Германией и может ли Россия на нее идти?» Сазонов отвечает: война с Германией нежелательна, а может ли Россия в настоящее время воевать с Германией – он «не считает себя призванным» разрешить этот вопрос.

Призванные решить этот вопрос военный министр и начальник Генерального штаба категорически заявляют «о полной готовности России к единоборству с Германией, не говоря уже о столкновении один на один с Австрией; однако такое единоборство едва ли вероятно, а дело придется иметь со всем Тройственным союзом».

Тем не менее Коковцов считает желательным воздержаться от занятия Трапезонда и других «непосредственных способов принуждения», ввиду их трудности и рискованности. Сазонов предложил прекратить «подвоз в Малую Азию через Трапезондский порт»; Григорович – «предварительно» занять Синоп. Коковцов снова указал, что это вызовет вмешательство Германии. Здесь Сазонов возразил: «он допускает возможность невмешательства Германии», учитывая, разумеется, «участие в наших действиях Англии». «Намечаемое же занятие Баязида явилось бы, по мнению министра, мерою весьма сильной, способной удержать Германию от вмешательства». Военные люди – Сухомлинов и Жилинский – с воодушевлением поддержали Сазонова; занять Баязид легко ввиду слабости Турции на нашем фронте, при деятельной подготовке ее к войне с Грецией на западе: следовало бы лишь подвести наш флот к Босфору. Здесь Сазонов, в свою очередь, поддержал военных людей: появление флота у Босфора вызовет в Константинополе смятение и, может быть, революцию, которая решит вопрос и о германской миссии. Какое же положение, снова спрашивает он, надлежит занять правительству, если оно получит уверенность в активной поддержке Англии и Франции?

Коковцов, «считая в настоящее время войну величайшим бедствием для России, высказывается в смысле крайней нежелательности вовлечения России в европейское столкновение, к каковому мнению присоединяются и остальные члены совещания».

«Что же делать в случае неудачи переговоров?» – с недоумением спрашивает Сазонов.

Коковцов снова предлагает финансовый бойкот, несмотря на то что, и по его мнению, «материальный ущерб может охладить самые пылкие патриотические стремления французов», вследствие чего успех этого средства весьма сомнителен. Но он готов пойти, для избежания войны, на обязательство возместить французам из русской казны убытки от прекращения Турцией платежей по купонам… Совещание решило: «1) продолжать настояния в Берлине, но согласиться на общую инспекцию германского генерала над турецкой армией, 2) переговоры вести до выяснения их полной неуспешности, 3) вслед за тем надлежит перейти к намеченным мерам воздействия вне Берлина, в согласии с Францией и Англией, 4) в случае необеспеченности активного участия как Франции, так и Англии в совместных с Россией действиях не представляется возможным прибегнуть к способам давления, могущим повлечь войну с Германией»⁹⁴.

Таким образом, вопрос о «готовности» получил освещение довольно противоречивое: с одной стороны, к «единоборству» готовы, с другой стороны – без участия Англии в лучшем случае из этого единоборства – и даже при участии Франции – ничего не выйдет, а в худшем – Англии же придется спасать своих друзей, чтобы от них что-нибудь осталось для нее на случай надобности; наконец, участие в европейской войне было бы величайшим бедствием для России. Основной вопрос Сазонова остался без положительного ответа – вопрос о том, что во Франции и Англии может укрепиться «опасное убеждение, что Россия готова на какие угодно уступки ради сохранения мира», и тогда Россия «в конце концов осталась бы фактически в полном политическом одиночестве, ибо едва ли нам пришлось бы особенно рассчитывать и на Францию, которая и без того склонна жертвовать общими политическими интересами в пользу выгодных финансовых сделок», между тем как берлинский кабинет как будто уже «рассчитывает столковаться за наш счет с Англией»… Трудно было яснее указать, что перед русским правительством встала грозная альтернатива: либо дать своим союзникам доказательство готовности идти на войну, либо свернуть флаг и покориться усмотрению своих друзей и противников, которые не замедлят в этом случае между собою сговориться за счет российского великодержавия.

За год до этого, когда французская партия войны добивалась от русского правительства доказательства «готовности», в Париже существенно облегчили предъявление такого доказательства нетерпеливыми заявлениями: «Мы готовы, – что же вы? решайтесь!» Но «французов» было мало. Нужно было «иметь в кармане» англичан, англичане же всю свою политику строили на том, что за ними будет последнее слово, что они останутся, следовательно, господами положения и они будут до конца диктовать условия и своим противникам, и своим друзьям. Теперь англичане настаивали, напоминая прежние отступления русского правительства (Адрианополь – «Кагул» и «Ростислав») и требуя раскрытия карт: как далеко вы намерены идти? готовы ли вы идти до конца? Но единственный ответ, который теперь мог им дать Сазонов, был: да, мы решили идти до конца, но – вслед за вами.

В ответ на это англичане могли искать другие политические комбинации, более выгодные для себя. Открывалась, следовательно, новая перспектива: вместо блистательного окружения Англией и Францией царская Россия очутилась бы в мрачном политическом и финансовом одиночестве, окруженная со всех сторон врагами и опасностями; вместо соблазнительной возможности, в результате общей свалки, водрузить победный стяг романовской империи в подлежащем месте, по соглашению с доблестными союзниками, – полное падение престижа и династии, и империи, и необходимость изыскивать новые способы спасения не только от внешних, но и от внутренних врагов и кредиторов.

Как трудно было уклониться от заявления своей «готовности» в 1912 г. – и притом дважды, – мы хорошо знаем. С каждым разом это было вдвое труднее; свободы выбора не оставалось; нужно было очертя голову бросаться в одну из двух великих неизвестностей: мир и одиночество или блистательная Антанта и война. Сазонов прямо говорил в своей записке: если мир, то «каждая из них (держав Тройственного согласия) будет стараться искать иных обеспечений своих интересов в соглашениях с державами противоположного лагеря».

И все же благоразумие восторжествовало: заявленной генералами готовности к единоборству не было дано хода. Очевидно, не только у Коковцова, но и у Сазонова это заявление не рассеяло убеждения, что если на одном пути «гибельные последствия», то и на другом – «величайшее бедствие». И, что самое главное, это заявление было, очевидно, вынужденным. Окрики из Парижа: чем вы там занимаетесь? о чем вы думаете? собираетесь ли вы отдать в жертву австрийцам и упустить навсегда, как боевую единицу, Сербию, а вместе с нею и все балканские государства? – должны были подействовать на призванных решать вопросы о войне, когда к этому присоединилась прямая угроза «перестать разговаривать» с русским правительством и предоставить его собственной судьбе. Ведомство Сухомлинова давно «готовилось», поглощая огромные средства, и когда-нибудь должно же было заявить, что оно готово. Не ясно ли, что легче было это заявить тогда, когда рядом были «готовые» уже до нетерпения французы, оценивавшие именно в это время шансы борьбы оптимистически, а сверх того, до известной степени, наготове была и Англия, если и не обеспечившая своего участия в начальных выступлениях, то действительно не имеющая возможности допустить полного поражения своих сотрудников⁹⁵.

В этом же смысле заслуживает особенного внимания докладная записка Сазонова от 23 ноября 1913 г. по вопросу о мерах, предпринятых Турцией для увеличения своего флота. В записке этой говорится, что, благодаря междоусобной войне между балканскими государствами, Турция улучшила свою границу в смысле защиты Константинополя и Проливов, вследствие чего отпала болгарская опасность, но осталась опасность греческая, с моря. Общее положение Турции заставляет все державы учитывать возможность окончательного падения Османской империи и озаботиться заблаговременным обеспечением своих прав и интересов в различных областях Малой Азии.

«Этим объясняется усиленная деятельность Германии, Италии и даже Австрии, доселе не имевшей интересов в Малой Азии, создать и упрочить основания политических притязаний в будущем дележе Османской империи.

Сомнение в прочности и долговечности Турции связано для нас с постановкой исторического вопроса о Проливах и с оценкой всего значения их для нас с политической и экономической точек зрения… Едва ли в России найдется ответственный политический деятель, который не признавал бы, что, в случае изменения существующего положения вещей, Россия не может допустить разрешения вопроса вопреки своим интересам, иными словами, при известных условиях не может оставаться безучастной зрительницей событий.

Сложный и трудный вопрос охраны Проливов в настоящее время разрешается, в сущности, довольно удовлетворительно, с точки зрения наших непосредственных интересов. Турция представляется не слишком сильным, но и не слишком слабым государством, не способным угрожать нам и в то же время вынужденным считаться с более сильной Россией… Но раз долговечность Турции не обеспечена, то нельзя не задаться вопросом о том, можем ли мы не готовиться к наступлению событий, которые в корне изменят положение Константинополя и Проливов. Оставляя открытым вопрос о положительной ценности завладения и тем и другим и также о потребных для сего жертвах⁹⁶ – допустим ли для нас переход Проливов в полновластное обладание другим государством? Поставить этот вопрос – все равно что ответить на него отрицательно. Проливы в руках сильного государства – это значит полное подчинение экономического развития всего юга России этому государству. Согласно объяснительной записке министра финансов к проекту государственной росписи доходов и расходов на 1914 г., торговый баланс России в 1912 г. был на 100 миллионов менее в сравнении с средним активным сальдо за предыдущие три года. Причиной этого министерство признает недостаточно удовлетворительную реализацию урожая. Затруднение в вывозе хлеба, помимо стихийных причин, произошло вследствие временного закрытия Дарданелл для торговых судов всех наций. В связи с этим весною последовало также повышение государственным банком учета на 1½ % для трехмесячных векселей. То есть временное закрытие Проливов отразилось на всей экономической жизни страны, лишний раз подчеркивая все первостепенное для нас значение этого вопроса. Если теперь осложнения в Турции отражаются многомиллионными потерями для России, хотя нам удалось добиться сокращения времени закрытия Проливов до сравнительно незначительных пределов, то что же будет, когда вместо Турции Проливами будет обладать государство, способное оказать сопротивление требованиям России? И для этого не нужно, чтобы государство, владеющее Проливами, обладало само по себе силой великой державы. Оно неизбежно приобретет эту силу, обосновавшись на Проливах, из-за исключительных географических условий. В самом деле, тот, кто завладеет Проливами, получит в свои руки не только ключи морей Черного и Средиземного, – он будет иметь ключи для поступательного движения в Малую Азию и для гегемонии на Балканах…

Выше указано было на недопустимость для нас такого рода чужого завладения Проливами с экономической точки зрения. Но не представляется ли это столь же мало допустимым с точки зрения политической? Не создадут ли указанные выше тенденции к гегемонии на Балканах и проникновению в Малую Азию неизбежность русского антагонизма между всяким новым государством, которое стало бы на место Турции, и Россией? Недопустимость для нас полновластного утверждения нового государства на Проливах подала повод предположению о возможности избегнуть такого положения созданием нейтрализации Проливов, со срытием на них укреплений и запрещением возводить новые⁹⁷. Едва ли, однако, подобная комбинация может быть признана удовлетворительной. Всякая правовая норма действительна лишь в мирное время. Когда же наступает война, то для своего ограждения она требует силы. Ведь война может начаться внезапным захватом их (Проливов) неприятелем, и самое отсутствие укреплений будет только способствовать подобной операции, успех коей и в настоящее время зависит в значительной мере от быстроты и неожиданности. Поэтому, если бы даже были найдены какие-либо условия, при коих признавалась бы возможность нейтрализации Проливов, указанные выше соображения сделали бы для нас необходимым такое усиление наших военно-морских сил в Черном море, которое дозволило бы нам в любую минуту предупредить занятие Проливов всякой иной державой.

В первый период балканской войны, вместе с успехами Болгарии, одно время обрисовывалось стремление ее честолюбивых вождей к занятию Константинополя и утверждению гегемонии на Балканах. Непомерное честолюбие Болгарии сплотило против нее ее недавних союзников и Румынию и закончилось ее поражением. Но едва ли можно ожидать, чтобы Болгария помирилась с таким исходом. Не вероятнее ли, что она будет искать случая вернуть себе отнятое? Прежняя мечта о гегемонии и об утверждении на Проливах может вновь возродиться. При изменчивости счастья и неспособности Турции воспринимать удары судьбы как уроки никто не может определить дня и часа, когда Болгария вновь обрушится на своего соседа стремительным натиском, на который способны болгары и который может оказаться последним и роковым для Османской империи.

Уже 30 лет прошло с того времени, когда державной волей покойного императора Александра III возродился Черноморский флот. Около 60 лет прошло со времени появления торгового пароходного движения на Черном море. Оба начинания связаны были с мыслью о мощи России, о возможном утверждении наших интересов на Проливах. Сотни миллионов были истрачены на это дело, равно как и на содержание войск Одесского военного округа, призванного к совместным с нашим флотом операциям. Как известно, еще в 1895 г. в связи с армянскими избиениями был поставлен вопрос о временном занятии Константинополя нашими войсками, с ведома и согласия наиболее опасного из возможных в то время для нас соперников – Англии. От плана этого пришлось отказаться по недостатку транспортных средств и несовершенству сухопутной мобилизации.

С тех пор прошло 18 лет. По-прежнему тратятся многие сотни миллионов, и по-прежнему мы ни на шаг не подвинулись к цели. Строятся военные суда, отпускаются ежегодно крупные субсидии автор противополагает «предвзятым убеждениям, которые выросли на почве недоверия к правовой силе международных соглашений» собственное убеждение в том, что «общественное мнение – единственная реальная основа и международной политики, и международного права» (с. 64–66). на поддержание торгового мореходства. Между тем, когда заходит речь о желательности той или иной крупной десантной операции, правительство останавливается перед почти невозможностью ее осуществить.

В минувшем году, когда зашла речь о возможном движении наших войск на Константинополь, выяснилось, что в течение двух месяцев мы можем постепенно перевезти два корпуса, причем приготовления по мобилизации транспортных судов и подвозу войск заняли бы столько времени, что операция не могла бы остаться ни для кого неожиданной. Иными словами, она просто оказывалась неосуществимой, не говоря о том, насколько не соответствовала самая численность такой десантной армии тем задачам, которые ей предстояло выполнить.

Впрочем, в настоящее время приходится говорить не только о невозможности активных серьезных выступлений против Турции, но о недостаточности наших оборонительных средств против морской программы, которая может быть осуществлена в ближайшее время Турцией.

На основании данных, в разное время полученных Министерством иностранных дел, приходится прийти к заключению, что в периоде 1914–1916 гг. турецкий военный флот будет иметь преобладание над нашим в Черном море по качеству своих судов и силе их артиллерии…

Едва ли нужно настаивать на том, насколько подобное положение не может считаться допустимым. После громадных средств, израсходованных в течение ряда лет на создание мощной силы в бассейне Черного моря, Россия не может мириться с положением, при коем ее морское превосходство над Турцией может оказаться необеспеченным. Ежегодное ассигнование крупных государственных средств на дело обороны в бассейне Черного моря указывает на значение, которое придает ему правительство. Тем настоятельнее представляется необходимость пересмотреть новые условия, при коих нашим военно-морским силам на Черном море должны быть предъявлены определенные задания и намечены мероприятия для их выполнения. Россия не может ни допустить в настоящее время морского превосходства Турции в Черном море, ни в будущем остаться безучастной к решению вопроса о Проливах. Поручиться за то, что вопрос этот не будет поставлен в недалеком будущем, мы не можем.

Следовательно, государственная предусмотрительность требует от нас внимательной подготовки к выступлению, которое может потребоваться. Указанная подготовка не может не носить характера всесторонней планомерной программы с привлечением к работе различных ведомств.

Предстоит выяснить, что может быть предпринято для усиления нашей военной и морской мощи на Черном море. Какие мероприятия потребуются со стороны военного и морского ведомств для ускорения мобилизации в связи с оборудованием новых путей сообщения и доведения наших транспортных средств до должных размеров? Какие задачи могут, в соответствии с этими средствами, быть намечены и в какое приблизительно время? Возможно или нет поставить в качестве задания нашей армии и флоту прорыв через Проливы и занятие Константинополя, если бы этого потребовали обстоятельства?

Возвращаясь к упомянутой политической стороне подготовки, приходится вновь повторить, что скорое распадение Турции не может быть для нас желанным и что в пределах дипломатического воздействия должно сделать все возможное для отсрочки такой развязки».

Данная записка круто отступает от этого вопроса к указанию конкретных мероприятий: 1) по ускорению мобилизации десантного корпуса, 2) по оборудованию нужных для этого путей сообщения, 3) по усилению флота до степени превосходства над турецким и его способности занять «временно или постоянно» Проливы, 4) по увеличению транспортных средств для десантной операции, 5) по постройке так называемой перевальной железной дороги на Кавказе, – и затем возвращается к политической стороне дела:

«Само собою разумеется, что наши военное и морское ведомства вправе, в свою очередь, поставить Министерству иностранных дел вопрос о том, что может быть сделано для создания наиболее благоприятной политической обстановки при наступлении событий, могущих потребовать от нас решительных действий.

Повторяя высказанное вначале пожелание о возможно длительном поддержании status quo, приходится также снова повторить, что вопрос о Проливах едва ли может выдвинуться иначе, как в обстановке общеевропейских осложнений. Последние, если можно судить по нынешним условиям, застали бы нас в союзе с Францией⁹⁸ и возможном, но далеко не обеспеченном союзе с Англией или же доброжелательном нейтралитете этой последней. На Балканах мы в случае общеевропейских осложнений могли бы рассчитывать на Сербию, а может быть, и на Румынию⁹⁹. Отсюда выясняется задача нашей дипломатии – создавать условия для возможно большего сближения с Румынией. Работа в этом направлении должна быть столь же постоянной, сколь осторожной и чуждой излишних увлечений. Положение Румынии на Балканах во многом схоже с положением Италии в Европе.

Обе державы страдают мегаломанией и, не имея достаточно сил, чтобы осуществить открыто свои задачи, должны пробавляться политическим оппортунизмом, высматривая, где в данную минуту сила, чтобы быть на ее стороне.

В заблаговременном учете сил было бы столь же опасно заранее полагаться на такие колеблющиеся факторы, как было бы неблагоразумно вовсе не считаться с ними.

В неустойчивости нынешнего положения на Балканах два фактора играют главную роль: первый из них – это Австро-Венгрия, в которой усилилось племенное брожение, вызванное успехами сербов и румын и отношением к этому их единоплеменников в пределах Габсбургской монархии; второй фактор – это невозможность для Болгарии примириться с тяжелыми последствиями Бухарестского договора.

Оба этих государства могут либо сплотиться в общей цели вновь перекроить Балканы, либо оказаться в противоположных лагерях, если Болгария получит надежду иным путем вернуть себе Македонию. Как ни трудна задача снова сплотить Сербию с Болгарией, но только при условии союза каждая из них может ставить себе дальнейшие национальные идеалы. Находясь во вражде, оба государства будут сковываться взаимным бессилием. Наоборот, Сербия может осуществить широкий идеал объединения всего сербского народа только в том случае, если ей не будет противиться в том или даже (будет) помогать Болгария, взамен возврата утраченной Македонии. Но нет сомнения, что и то и другое может случиться лишь, если Россия в это время будет также вовлечена в разрешение своих исторических задач и будет с ними действовать, ибо предоставленные сами себе балканские государства неизбежно обречены на междоусобия, которые могут быть предотвращены только присутствием России, как руководящей активной силы.

Обо всех этих условиях приходится говорить не с точки зрения отвлеченных мечтаний или увлечений миссией России. Заглядывая вперед и отдавая себе отчет в том, что сохранение столь желанного для нас мира не всегда будет в наших руках, приходится ставить себе задачи не на один сегодняшний и завтрашний день, дабы не оправдать столь часто делаемого упрека в том, будто русский государственный корабль плывет по ветру и относится течением – без твердого руля, направляющего его путь».

Ввиду того, что все эти вопросы «требуют всестороннего обсуждения для принятия тех или иных решений», Сазонов испрашивал для этой цели разрешения царя на созыв особого совещания, на что Николай II изъявил согласие (в Ливадии 27 ноября ст. ст. 1913 г.), «начертавши» при этом на представленной ему телеграмме Гирса из Константинополя о морской программе Турции: «Продолжаю считать первейшим условием спокойного развития юга России безусловное преобладание ее Черноморского флота над турецким. Поэтому нам предстоит необходимость чрезвычайных усилий для достижения и в будущем этого преобладания на Черном море».

Обострение кризиса, связанного с миссией Лимана, заставило Сазонова вслед за этой запиской подать известную уже нам записку от 23 декабря, по которой срочно было созвано особое совещание 31 декабря 1913 г. для обсуждения вопроса о том, как далеко можно идти в конфликте с Германией и Турцией из-за этой миссии. Записка же от 23 ноября была рассмотрена в особом совещании лишь 8 февраля 1914 г., когда компромиссный исход, принятый Германией, лишал уже кризис этот остроты его и кривая политической горячечной температуры Европы снова опустилась. Однако дело шло ведь о том, чтобы поставить себе задачи «не на один сегодняшний и завтрашний день». Затронутые интересы сохранили полностью свое значение: «общеевропейские осложнения» неминуемы, и столь же неминуемо они повлекут за собою вопрос о Проливах…

Всеподданнейшая записка¹⁰⁰ Сазонова от 7 (20) января 1914 г. с тревогой отмечает перемену в национальной внутренней политике Австро-Венгрии, «племенное брожение» в которой составляет, как мы видели, залог «неустойчивости нынешнего положения на Балканах»: венгерское правительство приступило к осуществлению широкой автономии в Хорватии и обещало такие же уступки трансильванским румынам. «Известия, приходящие из Австро-Венгрии о брожении народностей, нельзя не сопоставить с донесениями из Сербии и Румынии о чрезвычайном усилении ирредентизма и, в связи с этим, о растущем тяготении народных симпатий в сторону России, с коей связываются надежды на осуществление в будущем народных идеалов.

Можно предвидеть, что, в связи с этими народными движениями, действующими как исторические силы, подтачивающие государственный организм Австро-Венгерской монархии, перед нею станет, быть может в недалеком будущем, выбор между двумя путями: либо коренного переустройства государственного строя на почве федерализма отдельных народностей, либо отчаянной борьбы с целью конечного утверждения преобладания германо-венгерского меньшинства над всеми другими народностями империи.

Колебанием между (этими) двумя течениями объясняется нынешняя неустойчивость как внутреннего, так и внешнего положения Австро-Венгрии, чреватая несомненными опасностями, как это показал опыт минувшего года. В известный момент, особенно если бы Германия к этому была расположена, в Австро-Венгрии может одержать верх воинственное течение, сторонники коего указывают, что война, быть может, единственный выход из неразрешимых внутренних затруднений».

Главной опорой своей Австро-Венгерская монархия до сих пор считает, не без основания, поляков, а потому Сазонов и «приемлет смелость» этой запиской указать на крайне вредные последствия голосования Государственного совета по вопросу о польском языке в городском самоуправлении, «вызвавшего справедливую горечь со стороны наиболее благоразумных элементов польского общества, которые указывают, что ряды их неизбежно редеют, и они могут оказаться бессильными направить свой народ в здоровое русло»… «Новые течения, обнаруживающиеся в австро-венгерской политике по национальным вопросам, побуждают меня к мысли, что для нас настало время пересмотреть вопрос о том, в какой мере могут быть постепенно удовлетворены разумные желания польского общества…»

В то же время «охранительная» политика в отношении турецкого наследства обнаружилась в первые дни 1914 г., правда в самой нерешительной и половинчатой форме – возбуждением вопроса о желательности обещанный Греции Лемнос оставить «по соображениям стратегического характера» в руках Турции (всеподданнейшая докладная записка от 5/18 января 1914 г.) и благожелательно-уклончивым отношением к попытке Венизелоса заключить с Россией военно-морскую конвенцию (всеподданнейшая записка 13/26 января 1914 г. с резолюцией «согласен»)¹⁰¹.

Журнал особого совещания от 8/21 февраля 1914 г.¹⁰², наряду с техническими данными и соображениями о мерах «подготовки возможного выступления на Проливах», содержит сделанные в совещании указания общеполитического характера. Относительно Греции и Болгарии Сазонов полагал, что они друг друга будут парализовать. На вопрос же, можно ли рассчитывать на поддержку Сербии, Сазонов отвечает, что нельзя предполагать, чтобы наши действия против Проливов происходили без общеевропейской войны, «что надо думать, что при таких обстоятельствах Сербия направит все свои силы против Австро-Венгрии».

«Начальник генштаба отмечает все значение для нас сербского выступления против Австро-Венгрии в случае нашего вооруженного столкновения с последней. По имеющимся у него сведениям, Австро-Венгрия должна будет назначить 4 или 5 корпусов на борьбу с Сербией… Начальник генштаба, со своей стороны, высказывает убеждение, что борьба за Константинополь вряд ли возможна без общеевропейской войны. Ввиду этого ген. Жилинский считает долгом подчеркнуть, что трата войск на экспедицию против Проливов и даже самая возможность этой операции зависят от общей конъюнктуры начала войны. Намеченные для этой экспедиции южные корпуса могут быть, по словам Я.Г. Жилинского, двинуты на Константинополь лишь при отсутствии борьбы на Западном фронте или благоприятном на нем положении вещей. В противном случае войска эти будут направлены на западную границу, ибо успешная борьба на западной границе решит благоприятно и вопрос о Проливах¹⁰³. Так как по плану войны, составленному на случай борьбы на Западном фронте, все войска из внутренних округов должны будут войти в состав действующих на нем армий, то, к сожалению, не представляется возможным заменить на этом фронте намеченные для десантной операции южные корпуса другими частями изнутри империи, дабы корпуса эти могли при всяких обстоятельствах быть отправленными в Константинополь».

Таким образом:

1) операции по занятию Константинополя и Проливов могут иметь место только в случае общеевропейской войны,

2) в случае общеевропейской войны все войска (по плану войны, составленному совместно с французским Генштабом) должны быть брошены на западные границы и операция по занятию Константинополя и Проливов не может состояться за отсутствием потребных для нее войск.

Участники совещания должны были искать выход из этого заколдованного круга. И действительно, Сазонов предложил вопрос: «Не изменится ли в этом отношении положение с проводимым ныне увеличением нашей армии?» «Это увеличение, – ответил Жилинский, – лишь компенсирует недавние увеличения германской и австрийской армий», и «корпуса эти будут расположены на нашей западной границе»; сверх того, увеличение даст два корпуса, а для константинопольской операции нужны четыре. Тирс пытается найти исход в фантастическом предположении об «анархии в Константинополе», которая парализует турецкую армию, освободит, следовательно, кавказские корпуса и позволит эти корпуса двинуть в Константинополь. Жилинский, разумеется, не счел эту мысль «приемлемой» и объяснил, что большая часть турецких сил расположена в Малой Азии и что «по плану Энвер-паши, в европейской части Турции предполагается оставить лишь три корпуса». Если бы десантная операция состоялась, то, напротив, необходимо было бы всеми силами оттягивать главные турецкие силы к Восточному фронту и не отпускать их к Проливам. Генерал Данилов (генерал-квартирмейстер Генштаба) добавил к этим достаточно убедительным соображениям не менее веские – о пропускной способности кавказских железных дорог, растягивающей мобилизацию на Кавказе не меньше чем на три недели, то есть устраняющей возможность той быстроты действий (5–6 дней), которая всеми считалась главным условием успешной десантной операции; сверх того, он не питал, очевидно, иллюзий насчет благополучного положения вещей на Западном фронте: «независимо от трудности выполнения задачи по захвату Константинополя», «сколько бы у нас ни было войск, даже гораздо больше, чем теперь, – мы всегда должны будем предусматривать необходимость направить все наши силы на запад против Германии и Австрии… При борьбе на Западном фронте, или в предвидении таковой, отделение для десантной операции на Проливах четырех корпусов, по мнению генерала Данилова, надлежит считать недопустимым и невозможным».

Недоставало только вывода: с точки зрения «исторических задач», «национальных вожделений», «заветов» и проч, участие России в общеевропейской войне бесцельно и бессмысленно. Однако военные люди сделали не этот вывод, а другой: так как мы (генералы) вам (дипломатам) в этой беде помочь ничем не можем, то найти выход из положения должны вы сами. Жилинский, впрочем, считает, что Константинополь и Проливы сами свалятся, как спелые плоды с дерева, которое все равно с какой стороны трясти: успешная борьба на западной границе решит благоприятно «вопрос о Проливах», то есть крест на Святой Софии водрузится в Вене и в Берлине. Данилов, однако, предвидит некоторую трудность этой операции в таком виде и потому прямо заявляет: «Обеспечение Константинополя от захвата третьими державами должно составить особую задачу нашей политики».

Здесь журнал особого совещания не регистрирует никакого выступления со стороны дипломатов; очевидно, они молча размышляли. Слово взял капитан Немитц, начальник второй (черноморской) оперативной части морского Генштаба: «Вполне признавая правильность тезиса, что надо быть сильным на главном театре против главного противника, жертвуя для этого второстепенными задачами, он присоединился бы к выводам генерал-лейтенанта Данилова, если бы на пути к Проливам и Константинополю мы действительно имели бы того же главного противника, как на Западном фронте, то есть германскую и австрийскую армии, после чего, диктуя свою волю в Берлине и Вене, мы получили бы Проливы. Но в действительности положение представляется, по мнению морского ген. штаба, в ином виде. На пути к Проливам мы имеем серьезных противников в лице не только Германии или Австрии. Как бы ни были успешны наши действия на Западном фронте, они не дадут нам Проливов и Константинополя. Их могут занять чужие флоты и армии, пока будет происходить борьба на нашей западной границе. Капитан Немитц считает поэтому, что мы должны именно одновременно с операциями на Западном фронте занять военной силой Константинополь и Проливы, дабы создать к моменту мирных переговоров совершившийся факт нашего завладения ими. Только в таком случае Европа согласится на разрешение вопроса о Проливах на тех условиях, на которых нам это необходимо. Если из состава теперешней нашей армии нельзя выделить для этой задачи необходимого количества войск, то, по мнению капитана Немитца, надлежит сформировать специально для этой цели три новых корпуса. Такая новая жертва на вооружения не может быть признана не по силам России, если этим должно быть обеспечено достижение исторических наших задач».

«Мысль создать новые корпуса для константинопольской операции, – отвечает начальник военного Генштаба, – не является ныне осуществимой». И так как получающаяся в итоге всей этой дискуссии бессмыслица, в конце концов, становится слишком очевидной, то Жилинский берет слово для того, чтобы спасти положение – тем же способом, как пытался спасти его «приведенный к молчанию» Гире, то есть путем фантастических предположений. Начинает он с того, что Проливы имеют слишком огромное значение для всякого русского человека и что, если наступит опасность перехода Проливов «из-под турецкой власти в чужие руки», мы не сможем отказаться от их захвата и, следовательно, тотчас отправим в Константинополь десантную армию. Но так как это выходит слишком уж «по-русски» – отправим, хотя это «невозможно и недопустимо», – то надо это сделать допустимым и возможным посредством каких-либо утешительных предположений. Пренебрегши обещанной Гирсом «анархией в Константинополе», Жилинский прельщается гипотезой – «война на Проливах за Константинополь может предшествовать столкновению на нашем Западном фронте». Высказавши эту оптимистическую мысль, он ею увлекается: «По мнению начальника ген. штаба, очень вероятно, что это так и произойдет».

Сазонов легко мог, в свою очередь, разбить оптимизм Жилинского, поделившись с ним своим опытом последних лет, не оставлявшим ни малейшего сомнения, что ни английское, ни даже французское правительство не допустит такой увертюры к общей свалке; в лучшем случае предоставят Россию собственной участи и, во всяком случае, обрекут царскую дипломатию на новое и пагубное для династии отступление. Диспозиция европейской войны была составлена, и в ней – в особенности в части, касавшейся роли и положения России, – не допускались никакие изменения. Война, начатая Россией из-за Проливов, – не та война, которая нужна хотя бы с точки зрения вовлечения в нее народных масс Англии, Франции и возможных союзников на Балканском полуострове. С другой стороны, если бы эта война локализовалась или же русская военная партия успела бы действительно добиться ощутительных результатов до столкновения на Западном фронте, было бы довольно трудно рассчитывать на сохранение ее воинственного пыла и на ту «верность союзникам», которую подогревали в течение трех лет «векселя» на Проливы и на Константинополь…

Сазонов предпочел, однако, ухватиться за возможность продолжать обсуждение несбыточных возможностей, признание иллюзорности которых было бы равносильно признанию банкротства русского государственного строя, опиравшегося исключительно на империалистическую, в союзе с Францией и Англией, политику. Поэтому он предложил перейти к обсуждению вопроса о сроках мобилизации. Сроки эти оказалось возможным сократить до 3–6 и даже, при известных условиях, до 3–4 дней, – по крайней мере, для десантной пехоты и кавалерии, для артиллерии же не более как 12–14 дней.

Иначе дело обстояло с транспортными средствами. Первый эшелон не мог быть посажен на суда ранее 10 дней. Морской министр отметил полную недостаточность имеющихся в Черном море перевозочных средств; кроме того, средства эти не приспособлены и не поддаются ни правильному учету, ни организованной мобилизации. Капитан Немитц пояснил, что со дня объявления мобилизации до высадки первого эшелона пройдет никак не менее двух недель. В один рейс может быть перевезено не более 20 000 человек; для перевозки же в один рейс двух или трех корпусов понадобится три года подготовительной планомерной работы. Главным средством достижения этого является «развитие нашего торгового флота в Черном море». Совершенно ничего не оставалось, как выразить пожелание о безотлагательной выработке мероприятий по развитию Черноморского торгового флота, после чего Гире снова поставил вопрос о необходимости срочных действий в случае «анархии» в Константинополе. Отвечая ему, морской министр сообщил, между прочим, о предстоящем в летние месяцы 1914 г. во время маневров в Черном море опыте десантной операции, от которой ожидаются полезные указания. Маневры эти, однако, уже не состоялись.

Так как десант, очевидно, возможен лишь при условии господства на море, то совещание перешло к вопросу о морских силах на Черном море.

Заместитель начальника морского Генштаба, капитан 1-го ранга Ненюков, сообщил следующие данные: «До сего времени нашему флоту принадлежало несомненное господство в Черном море, но осенью этого (1914) года в состав османского флота войдут два дредноута: заказанный Турцией в Англии „Решад V“ и купленный ею у Бразилии „Рио-Жанейро“. К сожалению, мы пока не можем противопоставить этим кораблям ни одного дредноута, и превосходство сил в Черном море, таким образом, в ближайшем будущем перейдет к Турции… Пока турецкий флот будет господствовать в Черном море, нельзя будет приступить к десантной операции, не устранив предварительно господства османских морских сил, а так как уничтожить их может оказаться неосуществимым для более слабого в это время русского Черноморского флота, то и самая возможность десантной операции отпадает, пока наши морские силы не приобретут перевеса». Соотношение сил начнет улучшаться лишь с лета 1915 г., да и то при условии, если турки не приобретут новых готовых линейных кораблей. Русские черноморские дредноуты будут достроены: «Императрица Мария» – к 1 июня 1915 г. и «Александр III» – к 1 сентября 1915 г. Тогда, если турки не усилят ничем более своего флота, общий перевес сил окажется вновь на стороне русского флота. К концу 1915 г. Черноморский флот должен усилиться третьим дредноутом («Екатерина II»), в следующем, 1916 г. – двумя крейсерами, и в 1917 г. – четвертым дредноутом, еще двумя крейсерами, восемью миноносцами и шестью подводными лодками. Однако этому противопоставляется турками программа, включающая шесть дредноутов и двенадцать эскадренных миноносцев. К этому морской министр добавил, что принимаются меры к скупке строящихся за границей линейных кораблей, которые, правда, не могут быть введены в Черное море, но, по крайней мере, не усилят и турецкого флота. Гире – на этот раз вполне справедливо – отметил, что приобретение турками двух дредноутов «дало им большую моральную силу», что с этим приходится считаться столько же, сколько с увеличением их материальной силы.

Обсудив в заключение вопрос о перевальной дороге на Кавказе, совещание формулировало пожелания о подготовительных мерах по укомплектованию намеченных для десанта воинских частей, для наибольшего ускорения мобилизации, о принятии срочных мер к усилению транспортных средств в Черном море, об изыскании способа сократить перевозку к Проливам первого эшелона, в размере одного корпуса, до четырех-пяти дней со дня отдачи о том приказа, о сооружении «в возможно скором времени»: а) второй бригады дредноутов в Черном море и б) стратегических железнодорожных линий на Кавказе и Закавказье.

Таким образом, как это отметил первый комментатор этого документа, М.Н. Покровский, в своей статье «Три совещания», для начала единоборства (с Турцией) за Константинополь нужна была отсрочка года на три¹⁰⁴. Заменить ее можно было только готовностью «допустить недопустимое» и признанием невозможного возможным.

Между тем конфликт из-за миссии Лимана был 16 января официально ликвидирован: Лиман получил старший чин по германской армии и на этом основании был возведен в звание фельдмаршала османской армии и в должность главного инспектора турецких войск, без прямого подчинения ему каких-либо воинских частей.

8/21 января Гулькевич, поверенный в делах в Константинополе, телеграфировал, что «отказ Лимана от командования корпусом считается здесь весьма крупным успехом, впечатление коего рискует быть значительно ослабленным, в случае неудачи новых наших настояний» (в частности, по поводу командования дивизией в Скутари); Николай II положил резолюцию: «Пока нам следует приостановиться от дальнейших настояний – дать немцам передышку» (Царское Село, 9 января 1914 г.)¹⁰⁵.

Бенкендорф уже 12 января (н. ст.) сообщил, что Никольсон выразил надежду, что Россия «удовольствуется этим моральным удовлетворением»¹⁰⁶. С другой стороны, «то, что ген. Лиман фон Сандерс 10 января 1914 г. был снят с командования и назначен главным инспектором армии и военных школ Турции, было принято в Германии как вынужденная уступчивость, как поражение в соревновании держав, которое вскрыло противоречия и обострило прежнюю натянутость отношений»¹⁰⁷. Через несколько дней становится известным из сообщения российского поверенного в делах в Константинополе, что германское правительство, рассчитывая на реализацию турецкого займа во Франции, предложило Турции купить два линейных корабля «Мольтке» и знаменитый впоследствии «Гебен». Сообщая об этом, Делькассе энергично советует помешать реализации займа и новому увеличению турецких морских сил, могущих быть направленными в первую очередь против Греции, а затем и против России¹⁰⁸.

Если французский посол в Вене еще 16 декабря 1913 г. мог писать, что «ощущение, что народы движутся к полям сражений, толкаемые непреоборимой силой, возрастает день ото дня»¹⁰⁹, то теперь, весною 1914 г., ощущалась уже потребность дать открытый исход обуревавшим правящие круги во всей Европе воинственным чувствам.

Март месяц ознаменовался газетной войной в Германии и России. Германская печать под знаменем борьбы против планов России – практическое следствие секретнейших особых совещаний – подняла кампанию против русского императора. Сухомлинов ответил на это пресловутой статьей «Биржевых ведомостей», формула которой («Россия готова к войне») для нас теперь вполне понятна: это был в равной мере воинственный выкрик в сторону Германии и Австрии, как и нетерпеливо и долго жданный ответ друзьям в Париже¹¹⁰. Именно в это время – в середине марта н. ст. – стало известным, что Австро-Венгрия вмешалась в переговоры между Сербией и Грецией с Салониках, заявив, что она не допустит больших прав в пользу Сербии в этом порту, чем те, которыми располагает она сама. Неуверенность в прочности Бухарестского трактата была столь велика, что 24 апреля Думерг, в присутствии трех свидетелей, допрашивал Грэя (во время пребывания последнего в Париже), правда ли, что английское правительство сочувствует пересмотру этого трактата¹¹¹. 27 мая французский посланник в Белграде сообщает, что, в связи с восстанием в Албании, Австрия принимает «обычные» меры предосторожности: передвижка войск на границе, концентрация речных военных судов, прекращение отпусков для военных и, наконец, объявление больших маневров в Боснии, в присутствии эрцгерцога и начальника Генерального штаба, – и что сербская печать отвечает на это обвинением Австрии в намерении оккупировать Албанию, проведя свои войска, в случае надобности, по сербской территории.

IV. Англо-франко-русский единый фронт против Турции

Между тем царскому правительству, вслед за формальной ликвидацией конфликта из-за миссии Лимана, удалось одержать несомненную дипломатическую победу над Турцией по армянскому вопросу.

Напомним, что русский (составленный Мандельштамом) проект реформ 1913 г. вызвал оппозицию со стороны Германии (при поддержке Австрии и Италии); турецкая же точка зрения на него была формулирована коротко впоследствии Джемаль-пашой так: «Не думаю, чтобы кто-нибудь усомнился в том, что через год после проведения в жизнь этого проекта Эрзерумский, Ванский, Битлисский, Диарбекирский и Харпутский вилайеты окажутся под протекторатом России или будут оккупированы русскими». Комиссия представителей держав не могла прийти к соглашению: лишь в сентябре 1913 г. Гирсу удалось, по словам Джемаль-паши, убедить Вангенгейма принять основные шесть пунктов. Турецкое правительство, чтобы избежать объединенного давления европейских держав, поспешило выработать общий план реформ, для проведения которых в Восточной Анатолии неофициально предложило Грэю послать – вместо русских – английских инспекторов. Грэй ответил, что английское правительство, по всей вероятности, отнесется сочувственно к этому проекту. Однако через две недели последовал официальный ответ на официальное же предложение, обусловливавший принятие предложения согласием русского правительства на эту комбинацию. Турки вынуждены были, таким образом, прийти к соглашению с Россией, каковое и было подписано в Константинополе 8 февраля (26 января) 1914 г. Гулькевичем (мы знаем, чем был отвлечен в это время Гире) и Саид-Халимом. Актом 26 января 1914 г., писал Гулькевич Сазонову, «официально подчеркнута руководящая роль России в армянском вопросе и как бы подтверждена 16-я статья Сан-Стефанского договора. Это обстоятельство не может, конечно, не отразиться самым благотворным образом на международном престиже России и окружить имя ее монарха новым обаянием в сердцах христиан Ближнего Востока… Что же касается Германии, то она вошла с нами в соглашение по армянскому вопросу с двоякой целью: во-первых, дабы иметь возможность сказать Порте, что она удержала Россию от широких реформ ценою своего согласия на более скромные, безопасные для Турции; во-вторых, дабы снискать расположение армян, которым Германия дорожит, ввиду их преобладания в Киликии, считаемой ею своей сферой влияния»¹¹². И в-третьих, мог бы добавить Гулькевич, для того, чтобы убедить турок окончательно в том, что только в теснейшем союзе с Германией Турция может найти спасение от неминуемой и близкой гибели. Мировая война прервала разработку плана реформ в турецкой Армении и сняла с очереди вопрос об иностранных инспекторах в Восточной Анатолии. Здесь мы находим один из существеннейших элементов для ответа на вопрос об обстоятельствах, повлекших за собой вступление Турции в союз с Германией и в войну. Вот что, в связи с вышеизложенным, писал Джемаль-паша: «Конечно, единственной нашей надеждой было через мировую войну освободиться от всех этих договоров, наносивших столько ущерба нашей независимости, и получить возможность в будущем жить как независимая и свободная нация… Так же точно, как главной нашей целью было аннулировать капитуляции и Ливанский статут, так в отношении армянских реформ мы хотели освободиться от соглашения, к которому нас вынудило давление со стороны России»¹¹³.

Образования единого фронта держав Антанты и по вопросу об Армении, и по вопросу о миссии Лимана было более чем достаточно для того, чтобы турки наконец сами поверили, что близок час ликвидации их самостоятельного политического существования. «Мы хотели реорганизовать нашу армию, и с этой целью обратились к Германии. Германская военная миссия приехала в Константинополь, и в результате боеспособность турецкой армии значительно усилилась, а вместе с тем усилилась и оборона Проливов. Вполне естественно, что русские воспротивились этому, ибо они всегда считали своим законным наследством Константинополь… Но разве можно допустить, чтобы эта политика вмешательства во внутренние дела соседнего государства проводилась без согласия на то Англии и Франции? Конечно нет»¹¹⁴.

Хорошо известно, что, несмотря даже и на это, в правящих турецких кругах германофильская ориентация возобладала не сразу. Сторонники сближения с Францией сделали весьма решительные попытки найти исход из создавшегося положения, помимо союза с Германией, обрекавшего, как всем было ясно, Турцию на войну с Тройственным согласием. Известно, какие драконовские условия займа поставило французское правительство. Рассказ Джемаля о его парижских переговорах излагает так историю крушения плана вхождения Турции в группу Тройственного согласия: «Франция и Англия, – говорил уже после сараевского убийства Джемаль директору политического департамента французского министерства иностранных дел де Маржери уполномоченному Вивиани, ввиду его отъезда в Россию, вести эти переговоры, – стремятся зажать центральные державы в железное кольцо. Это кольцо замкнуто всюду, за исключением юго-востока. Если Турция присоединится к Антанте, Болгария, очутившись изолированной на Балканах, вынуждена будет присоединиться к нам».

Условием этого Джемаль ставил решение вопроса об островах, занятых греками. Он не скрывал и другой, не менее важной для Турции цели: «Вы должны принять нас в группировку держав Антанты и этим самым защитить нас от постоянной угрозы со стороны России».

На это последовал пространный ответ, существеннейшей частью которого было заявление: «Прежде чем заключить с вами союз, мы должны получить согласие на это со стороны наших союзников, шансы на которое мне представляются весьма сомнительными». «Я отлично понял, – заключает свой рассказ Джемаль, – что Франция не хочет выпускать нас из железных тисков России и что мы ни в коем случае не можем ждать от нее помощи». Конечно, в это время нащупывалась почва в обратном направлении, с той разницей, что с германской стороны прием был совсем иной, так как, по всем данным, в том числе и по показанию Джемаля, Германия сама предлагала Турции союз с предоставлением ей равенства с Австро-Венгрией, на что и последняя, немедленно по подписании условий союзного договора с Вангенгеймом, изъявила безоговорочно свое согласие.

Джемаль, один из членов правительства, в первую очередь осведомленных великим визирем о происшедшем, «сильно призадумался» над вопросами: требовало ли этого союза благо Турции? Если бы не спешить с заключением его, не предложила ли бы противная сторона более выгодный и менее рискованный союз? Что, собственно, заставило Германию и Австрию принять Турцию на равных основаниях в союз? Ибо, насчет бескорыстия берлинского правительства у турецкого министра, разумеется, не было иллюзий.

И вот как излагает он результаты своих размышлений: Россия всегда была, есть и будет вечным врагом Турции, стремящимся к завладению Константинополем. Неудача на Дальнем Востоке и парализованность на Среднем заставили ее обратить снова все свои силы против Турции. В то же время Англия боялась теперь несравненно меньше появления России в Армении или даже в Константинополе, чем германской экономической экспансии в направлении Персидского залива; стремясь завладеть Месопотамией, она готова была на сделку с Россией, при условии вытеснения силами России германцев из Малой Азии. Франция уже хозяйничала в Сирии. Закрепляя за собой помощь русского солдата, и Франция, и Англия не могли идти против русских планов изоляции и дальнейшего раздела Турции. «Вот почему я, никогда не ожидавший выгод от союза с Германией, получил такой решительный отказ от Франции в ответ на просьбу защитить нас от России. Отказавшись от посылки своих чиновников в восточные области Малой Азии, Англия тем самым дала нам понять, что она не может идти против желания России». Кроме того, английские империалисты уже, по словам Джемаля, мечтали получить в свое распоряжение титул халифа с тем, чтобы возвести в этот сан собственную креатуру.

«В то время как я увлекался призрачными надеждами (найти помощь против России у Франции и Англии), мои коллеги оказались перед фактом предложения нам союза с державами Тройственного союза, точнее, союза с Германией… Подумать только, сама Германия предлагает нам союз (на равных правах) после того, как мы полгода делали все усилия, чтобы не остаться изолированными, искали сближения с какой-либо группировкой государств и бесплодно пытались заключить союз с Болгарией… Следует ли нам отвергнуть это предложение? Англия уже завладела Египтом и стремится завладеть Месопотамией и Палестиной, не забывая и Аравию; о России нечего и говорить. Это – со стороны Антанты. Державы же Тройственного союза – Австрия и Италия – сорвали с Турции, что хотели и могли, и, вероятно, удовлетворились. Если же у Италии есть планы в области Адалин, то, во всяком случае, это создает пропасть между нею и Антантой. Что же касается Германии, то это была «единственная держава, хотевшая усиления Турции; в интересах Германии было всеми силами не допустить ослабления Турции… Германия не могла бы сделать Турцию своей колонией… и смотрела на Турцию только как на звено в цепи своих экономических перспектив на Востоке… Единственным выходом для Германии из железных тисков Антанты было помешать расчленению и ослаблению Турции. Итак, перед нами были две группы держав: одна из них стремилась поработить нас, тогда как другая стремилась дружески сблизиться с нами… и заключить с нами союз на основе равных прав и обязательств. Можно ли было отвергнуть это предложение?»

«Во-первых, – продолжает Джемаль свою защиту решения, к которому он примкнул, – в случае союза с Германией и Австрией ни одно из малых балканских государств не посмело бы пытаться вмешиваться во внутренние дела страны, состоящей в союзе с такими могущественными державами, так что с этой стороны мы будем наконец оставлены в покое. Во-вторых, ни одна из держав Антанты не рискнет поднять на нас руку из опасения, что начнется общеевропейская война. Помимо этого, германская наука, техника, торговля будут к услугам Турции, которая, с их помощью, освободится вскоре от ига капитуляций. Если обшеевропейская война не начнется в течение 5—10 лет, то Проливы и побережья будут укреплены, армия, экономика и финансы приведены в должное состояние, так что Турция сможет смело принять участие в этой войне».

V. Свидание в Констанце и начало войны

Раньше, чем закончить рассмотрение подготовительного к войне периода, необходимо коснуться последнего этапа в русской предвоенной политике – свидания русского царя с румынским королем в Констанце. Мы знаем уже, что привлечение Румынии на сторону Тройственного согласия признано было в Петербурге важнейшей из предвоенных задач царской дипломатии. Предприняв для этой цели поездку с царем в Румынию, Сазонов, с замечательной решительностью и простотой, взялся за дело: добиваясь от Братиано «достаточно ясного ответа»¹¹⁵, он «поставил ему прямо вопрос: каково было бы отношение Румынии к вооруженному столкновению между Россией и Австро-Венгрией, если бы первая из них была вынуждена обстоятельствами начать военные действия».

Сазонов спокойно отмечает, что Братиано был поражен этим вопросом. Вопрос не мог не поразить любого собеседника, но в тысячу раз поразительнее должен был он показаться тому же Братиано через две недели, когда в Сараеве прогремели – на весь мир – выстрелы сербского гимназиста. Здесь не место углубляться в оценку этого обстоятельства, в связи с известными теперь уже и у нас разоблачениями Станоевича¹¹⁶.

Братиано, продолжает Сазонов, «видимо пораженный моим вопросом, в свою очередь спросил меня, допускаю ли я возможность наступления в близком будущем подобных обстоятельств и, в связи с этим, общеевропейской войны. Я поспешил успокоить Братиано, сказав ему, что имею основание надеяться на сохранение мира в Европе и что, в смысле вооруженного столкновения России с Австро-Венгрией по почину России, я могу себе представить таковое только в том случае, если на почве албанского вопроса или под каким-либо другим предлогом Австрия пожелает напасть на Сербию с целью нанесения этому королевству чувствительного удара, к чему мы, вероятно, не могли бы остаться равнодушными»¹¹⁷.

Без сомнения, наряду с этим разговором соглашение о совместном выступлении в Константинополе для предотвращения закрытия Проливов, в случае обострения греко-турецкого конфликта, имело второстепенное значение. Очевидно, его рассматривали исключительно как средство закрепить румыно-русское сближение, считая, что оно – как это и было отмечено Сазоновым в его докладе – особенно польстит румынским самолюбиям. Высказанное Николаем II по поводу эвентуального закрытия Проливов, в связи с греко-турецким конфликтом, намерение «силою открыть Проливы» свидетельствует о высоком подъеме настроения в Петербурге, в результате завершения Тройственного согласия и первых плодов его: полупобеды в инциденте с миссией Лимана и полной победы в вопросе об армянских реформах.

Через две недели случилось то, о чем говорил Сазонов Братиано: «предлог» для нападения Австрии на Сербию был дан убийством эрцгерцога в Сараеве. В задачу нашу не входит рассмотрение последующих фаз политического кризиса, закончившегося мировой войной. Напомним лишь, что «начать военные действия» – как это полагалось бы по диспозиции французского и русского штабов – России не пришлось по двум причинам: 1) нужно было, для облегчения задачи лондонскому правительству, предоставить во что бы то ни стало инициативу «нарушения мира» и нападения Германии, 2) раз до выступления Германии не удалось нанести удар Австро-Венгрии, нужно было все внимание и все силы сосредоточить на давлении на Германию для спасения Франции. Механизм Тройственного согласия выдержал испытание; первое, маленькое, передаточное колесо – Сербия – на этот раз действительно привело в движение Россию: Россия, известно как, вплоть до «ломания» телефонов, мобилизовалась. На этот раз в Париже не в чем было упрекать русский Генеральный штаб, и с Извольским говорили там в «приподнятом и сердечном» тоне.

Первый царский манифест определил цели войны с Германией: «Ныне предстоит заступиться за несправедливо обиженную родственную страну» и «оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди великих держав».

Второй манифест – по поводу войны с Австро-Венгрией – заявлял: «Видит Господь, что не ради воинственных замыслов и суетной мирской славы подняли мы оружие, но, ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой нашей империи, боремся за правое дело».

В «историческом» заседании Государственной думы 26 июля (ст. ст.) 1914 г. Родзянко выразился еще красноречивее: «Мы все хорошо знаем, что Россия не желала войны, что русский народ чужд завоевательных стремлений, но самой судьбе было угодно втянуть нас в военные действия. Жребий брошен, и во весь рост встал перед нами вопрос об охране целости и единства государства». Этот лепет растерявшегося екатеринославского помещика, в недобрый час призванного сообща с Сазоновым, Сухомлиновым и Янушкевичем спасать «целость и единство государства», отражает недоумение и беспомощность человека, обязанного говорить от имени русского народа о том, что произошло в июле – августе 1914 г.

В письме князя Г.Н. Трубецкого (посланник в Белграде) к М.Н. Гирсу от 7 августа читатель найдет следующие интересные строки: «Если Бог даст нам успех, то встанет вопрос о выгодах, которые нам желательно извлечь из войны, требующей столь громадного напряжения всех сил страны. То, что мы можем приобрести на наших западных границах, есть скорее выполнение неизбежного исторического долга, чем наша прямая выгода… Невольно прежде всего мысль обращается к Проливам».

И действительно, вступление Турции в войну сразу меняет положение: война приобретает смысл и цель. Манифест Николая II о войне с Турцией не отвергает ни «воинственных замыслов», ни «суетной мирской славы», а, наоборот, заявляет о близящемся «разрешении исторической задачи, завещанной нам нашими предками, на берегах Черного моря». В заседании Государственной думы 27 января 1915 г. Родзянко комментировал это событие следующим образом: «Одновременно народный дух усилил мощь народного самосознания и ясное понимание им своей исторической задачи… С крестом в груди и в сердце, по призыву своего царя, не дрогнув перед врагом, сознательно выполнит он¹¹⁸ царский завет и откроет России пути к разрешению завещанных ей предками¹¹⁹ задач на берегах Черного моря и устранит вечную угрозу немецких держав общему миру и спокойствию». Перед «задачами на Черном море» отступила на задний план даже защита «общего мира» от «угрозы немецких держав».

Князь Е.Н. Трубецкой, московский либеральный профессор и публицист (брат белградского посланника), писал сначала о «мировой задаче России» в войне: «Обладая огромной территорией, Россия не заинтересована в ее увеличении; политика захватов может причинить нам не пользу, а вред; нам нужно не умножить, а только сохранить наши владения. Но именно стремление к сохранению достояния отцов, этот территориальный консерватизм делает Россию естественной защитницей и покровительницей слабых и угнетенных народностей, всех тех, кому грозит поглощение и порабощение… Зашита слабых и воскрешение малых народов, поглощенных сильными, – такова историческая задача, волею судеб навязанная России… Мы сражаемся за право национальностей вообще, за самый национальный принцип в политике в полном его объеме»¹²⁰.

Но тот же Е.Н. Трубецкой писал после этого в «Русских ведомостях»: «Россия борется за независимость всех стран Европы, коим грозит германское завоевание и владычество. Пусть же эта война приведет и к обеспечению ее собственной независимости. Ведь именно как вопрос о независимости России, ставится теперь вопрос о Проливах. Совершенно очевидно, что нейтрализовать их – значит создавать для нас полную – и экономическую и политическую – зависимость от Германии».

П.Н. Милюков дал законченную, официозную формулу:

«Вступление Турции в число наших врагов дало возможность поставить на очередь окончательное разрешение вековых задач нашей ближневосточной политики.

Целью ее в настоящее время должно быть сделано приобретение Босфора и Дарданелл в полное обладание России, вместе с Константинополем и достаточной частью прилегающих берегов, чтобы обеспечить защиту Проливов»¹²¹.

И экономист профессор М. Туган-Барановский: «Историческое стремление России к открытию свободного выхода из Черного моря обещает на этот раз увенчаться полным успехом, и это откроет блестящие перспективы для экономического развития всего нашего юга. Именно в этом направлении Россия и может получить достаточную награду за все понесенные ею в эту невероятно тяжелую войну большие жертвы»¹²².

Между тем изданная в 1914 г. «Оранжевая книга»¹²³ совершенно правильно устанавливает факт переговоров между державами Тройственного согласия и Турцией о соглашении (телеграммы Тирса от 6 и 7 августа, Сазонова – 8 и 10 августа, Извольского – 9 и 11 августа ст. ст.). «Оранжевая книга» при этом лишь тщательно скрыла все, что могло дать читателю представление о содержании этих переговоров и предполагаемого соглашения.

Мы знаем уже, что одновременные действия на Западном фронте против Германии и Австрии и на черноморском против Константинополя и Проливов считались русским Генеральным штабом недопустимыми и невозможными. Отсюда проистекала необходимость удержать всеми мерами Турцию в спокойном состоянии до тех пор, пока не будут достигнуты решительные успехи на главном театре военных действий. Политика эта опиралась на предположение, что Турция примирится с реквизицией своих военных судов Англией¹²⁴ и останется безучастным свидетелем борьбы двух коалиций (от исхода которой, однако, зависело ее дальнейшее существование) – даже и после того, как державы Антанты отказались принять ее в качестве союзника и этим гарантировать ее от дальнейшего наступления со стороны России.

«Нет сомнения, – телеграфировал Гире Сазонову 2 августа (н. ст.), в день формального подписания германо-турецкого «союзного» договора, – что, опасаясь нас и подозревая нас, вследствие наветов наших недоброжелателей, в намерении захватить ныне же Босфор, Турция в душе желает успеха наших врагов…¹²⁵ По отзыву нашего военного агента, турецкая армия в настоящий момент в таком состоянии, что не представляет для нас пока опасности. При этих условиях я полагал бы, что, принимая все меры предосторожности в наших пределах, нам не следовало (бы) при нынешних событиях входить с нею в какие-либо препирательства по поводу военных ее мероприятий, пока они не носят агрессивного против нас характера».

С этим отзывом о состоянии турецкой армии в это время вполне совпадают свидетельства германских политических деятелей (Лимана фон Сандерса), а также Джемаль-паши. Германское правительство признавало, что Турция, подписавши союзный договор, осталась «несоюзоспособной», что немедленное вступление ее в войну только затруднило бы положение центральных империй. Если бы державы Антанты, «прекрасно знавшие, что у нас нет ни одного солдата, – говорит Джемаль, – ни в Дарданеллах, ни в Константинополе, ни на русской границе, внезапно атаковали бы нас в Дарданеллах и в Босфоре, одновременно наступая на Эрзерум, и после занятия Константинополя и Эрзерума вступили бы вглубь Анатолии через Сивас, наша армия не была бы способна до конца войны закончить свою мобилизацию и гибель Османской империи была бы предопределена с самого начала». Турецкое правительство и германский посол так именно и смотрели на положение, и поэтому было в Совете министров решено объявить о нейтралитете Турции, мотивируя всеобщую мобилизацию необходимостью обеспечить этот фиктивный нейтралитет от покушений с какой бы то ни было стороны… Даже те из наших коллег-министров, которые не знали о заключенном нами союзе с Германией и о принятых нами, в силу этого, обязательствах, одобрили всеобщую мобилизацию, как меру мудрой предосторожности»¹²⁶.

Таким образом, турецкое правительство должно было спешно приводить армию в боеспособное состояние, а в то же время официально сохранять нейтралитет, до последней минуты обманывая не только союзных дипломатов, но и собственную свою страну. То, что обман этот так блестяще удался, объясняется тем, что половина министров была в числе обманутых и, следовательно, тайна не выходила из узкого круга лиц; обманутые министры с полной искренностью и верою в нее распространяли и поддерживали эту ложь, и, наконец, сами «посвященные», под впечатлением выступления Англии, вели – по крайней мере, Энвер – до прибытия «Гебена» и «Бреслау» двойную игру¹²⁷.

Заметим, что и противная сторона считала, что ей нужен выигрыш времени. В Петербурге, как мы знаем, вопрос о Турции или о Проливах откладывали до «решительных успехов на главном театре». В Лондоне опасались, в свою очередь, нападения на Суэцкий канал. Французский фронт поглощал все европейские ресурсы. «Недели должны были пройти раньше, чем войска из Индии могли бы быть использованы в Египте; еще больше времени понадобилось бы для доставки войск из доминионов… Наконец, для положения Великобритании в Азии, с ее миллионами мусульманских подданных, было необходимо, чтобы, если и когда Турция присоединится к нашим врагам, было бы ясно, что это обдуманный и ничем не вынужденный шаг со стороны османского правительства»¹²⁸.

Вполне понятно, что турецкое правительство не верило предлагавшейся ему гарантии территориальной неприкосновенности, взамен нейтралитета и при условии открытия Проливов на время войны. Об этом мы говорили в другом месте¹²⁹ и здесь ограничимся еще одной ссылкой на Джемаль-пашу¹³⁰. Между тем 27 сентября Проливы были объявлены закрытыми.

«Сегодня в 6 часов вечера, – телеграфировал в этот день английский посол Л. Маллет Грэю, – я узнал, что вчера вечером турецкий истребитель был вынужден вернуться¹³¹. После того командир Дарданелльского порта закрыл Проливы. При получении этого известия у меня находились русский и французский послы, и мы тотчас же отправились к великому визирю… Я сказал, что очень желательно, чтобы Дарданеллы были открыты немедленно… я высказал его высочеству наши естественные опасения, что германский или турецкий истребители могут попытаться взорвать наши суда и что это именно было основанием инструкций, данных британскому флоту преграждать турецким военным судам выход из Дарданелл до тех пор, пока на них находятся германские офицеры и матросы». Тут же сэр Л. Маллет потребовал объяснения и по поводу действий турок на египетской границе. В ответ на первый вопрос – об открытии Проливов – великий визирь уведомил английского посла, что «если британское правительство передвинет свой флот подальше от входа в Дарданеллы, то Проливы будут открыты».

Просьба об удалении британского флота, ответил Грэй, «не может быть принята во внимание до возвращения германских офицеров и экипажей на родину»¹³².

16/29 августа Сазонов телеграфировал управляющему дипломатической канцелярией при Верховном главнокомандующем Кудашеву, адмиралу Эбергарду и М. Гирсу: «Продолжаю придерживаться мнения, что нам важно сохранить мирные отношения с Турцией, пока не определится решительный перевес русско-французских войск над австро-германскими. Считаю поэтому нежелательно какое-либо вызывающее действие против турок, могущее усилить влияние тех турецких деятелей, которые стоят за войну. Сам по себе выход „Гебена“ в Черное море не означает разрыва, и меры против него допустимы только в случае полной уверенности в успехе. С общей политической точки зрения, разделяемой Францией и Англией, весьма важно, чтобы война с Турцией, если бы она оказалась неизбежной, была бы вызвана самой Турцией».

VI. Соображения царского правительства по вопросу о Константинополе и Проливах

В упомянутом выше письме русского посланника в Белграде князя Т.Н. Трубецкого к М. Тирсу отражается предположение, что, какую бы позицию ни заняла Турция, Россия будет вознаграждена за участие в войне не только «на западных границах», но – и это гораздо важнее – в Проливах: в случае нейтралитета Турции, «по заключении мира, нам необходимо оговорить преимущественное для прибрежных государств Черного моря право прохода военных судов через Проливы», в случае же какого-либо выступления Турции – против России или на Балканах – необходимо «обеспечить наш контроль над Проливами», так, чтобы это «менее всего встретило бы сопротивление Англии», а именно – уничтожением турецких укреплений и созданием русских укрепленных пунктов на обоих побережьях у выхода Босфора и у выхода Дарданелл. Вопрос о занятии Константинополя автор считает пока еще «академическим».

Объявление войны Турции и царский манифест с упоминанием «исторических задач на берегах Черного моря» (20 октября ст. ст.) произвели впечатление, как это отметил Бьюкенен тогда же сообщением в Лондон, а впоследствии в своих мемуарах, обретенной цели участия в войне. «Русское общество обратило взоры свои на Константинополь как на единственный крупный приз, могущий быть выигранным в войне»¹³³. Записка Н.А. Базили «О целях наших на Проливах» суммирует все, что по данному вопросу говорилось патриотическими ораторами и публицистами для обоснования «исторических задач» с точки зрения торгово-промышленной и военнополитической экспансии.

Первая часть записки заканчивается резким диссонансом. С одной стороны, с экономической точки зрения должны быть установлены «реальные», а не юридические гарантии постоянного и беспрепятственного пользования Проливами, то есть «весь морской путь через Проливы должен быть подчинен в той или иной форме нашей власти»; с другой – «даже установление нашего господства над Проливами не даст нам безусловного обеспечения экономического выхода нашего в Средиземное море», ибо «оно не устранит возможности для державы, располагающей в Средиземном море достаточными морскими силами, в случае войны с нами, объявить и осуществить блокаду Проливов».

В полном противоречии с этой очевидной истиной будущий министр иностранных дел Временного правительства П.Н. Милюков писал в это время или немного позже: «Надо, чтобы наши союзники поняли, что наш жизненный интерес и насущная потребность в обладании Проливами ничего не имеют общего… с завоевательными тенденциями, которым с полным основанием хотят положить предел сторонники будущего организованного мира Европы. Владение Константинополем и Проливами есть конец, а не начало. И вместе с другими окончательными ликвидациями старых запутанных проблем, связанных с гордиевым узлом турецкого наследства, ликвидация вопроса о Проливах даст возможность торжественно отнести в святилище истории так долго мучивший Европу „восточный вопрос“»¹³⁴. Правда, несмотря на то что это – «конец, а не начало», «Черное море должно быть охраняемо от входа иностранных судов через Проливы, тогда как русские военные суда должны иметь свободный выход». Из-за этого маленького вопроса о «свободном выходе» и царское правительство, и его союзники менее всего готовились к сдаче «восточного вопроса» в святилище истории, а, напротив, начавши его ликвидацию Проливами и Константинополем, продолжали его соглашениями о разделе Азиатской Турции, проектами создания греческой империи и т. д.

«Господство наше над морским путем этим, – поясняет Базили в стратегической части записки, – даже в случае распространения его на лежащую впереди Дарданелл группу Эгейских островов, еще не может при всяких обстоятельствах дать нам уверенность в свободе нашего доступа в Средиземное море. Противник, располагающий морским господством в этом море, очевидно, всегда будет в состоянии не пустить в него наши суда».

«Свободный выход» для автора записки, во всяком случае, не конец, а начало: он дал бы «нам возможность грозить нашим флотом в Средиземном море, что, при условии обладания внушительными морскими силами, могло бы в высокой степени усилить наше влияние в мире» – несмотря даже на то, что «сомнению может быть подвергнута польза для нас широкой наступательной морской политики, по крайней мере в настоящее время».

Заключение автора, что «выгоды», даваемые нам правом проводить наши военные суда через Проливы, значительно превышают невыгоды допущения в Черное море чужих флотов, всецело опирается на представление о русско-турецким антагонизме и о подвергнутой им только что сомнению пользе широкой наступательной морской политики. Но ведь имеется в виду овладение Босфором, а при таком положении вещей, конечно, «невыгоды допущения в Черное море чужих флотов совершенно отпадают».

Переходя к обеспечению «свободного выхода», автор поясняет, что гарантией его является в первую очередь обладание островами Имброс, Тенедос и Лемнос, во вторую – Самофракией. Английские моряки, сколько известно, идут дальше и, различая три линии обороны Проливов, считают опорными пунктами внешней линии Салоники и Смирну. Однако и русское правительство, обсуждая планы раздела Азиатской Турции, придавало уже и Смирне особо важное значение, считая, что появление там Италии угрожает области Проливов. Как бы то ни было, даже сомневаясь в пользе наступательной морской политики, составитель записки за самый необходимый, чисто оборонительный, минимум принял требование названных выше островов.

Политические суждения автора соответствуют настроению тех, для кого записка составлялась. Он согласен с тем, что в прошлом обладание Проливами Турцией представляло для России существенные выгоды. Но теперь эта точка зрения им отвергается. Во-первых, «Турция вошла в орбиту враждебной нам группы держав» и «заняла угрожающее нам положение». Однако достаточно ведь было держаться этой точки зрения для того, чтобы Турция не была вынуждена войти в эту орбиту и занять угрожающее положение. Во-вторых, повторное закрытие Проливов. Оно осталось между тем единственным средством самозащиты Турции. В-третьих, обладание Проливами является «источником преобладания над балканским миром и передней Азией, то есть над странами, в судьбе которых Россия исторически наиболее заинтересована». Но если иметь в виду Турцию, то ведь обладание Проливами нисколько не помешало разделу ее владений на Балканском полуострове ее слабыми соседями; если же иметь в виду переход Проливов в другие руки, то можно прийти лишь к выводу, что следует либо вступить на путь разделов и широкой наступательной политики, отбросивши в сторону все сомнения и колебания, либо развить политику дружбы и союза с Турцией.

Составитель записки исследует затем все известные ему способы «решения» вопроса о Проливах:

I. Способ «полного» или «великодержавного» решения, то есть завладение Проливами с частью Эгейских островов и «с достаточным хинтерландом», чтобы владение ими было прочным¹³⁵. Этот способ «дает нам новое средство к расширению мирового значения нашего отечества», но имеет свою теневую сторону, ибо Проливы – весьма уязвимая с суши позиция и явится в системе обороны южного побережья «тяжелой обузою». Оборона Босфора потребует в год не менее 150–200 миллионов рублей и не менее двух корпусов, столько же – оборона Дарданелл. «Оправдываются ли эти жертвы ценностью приобретения?» Автор отказывается решить этот вопрос, ссылаясь на то, что они вызываются «требованием нашей великодержавности», а потому лишь «с высшей общегосударственной точки зрения» можно решить вопрос, оправдываются ли эти жертвы и соразмерны ли они с силами и средствами России. Во всяком случае, с точки зрения обороны черноморских берегов целесообразность этих жертв вызывает у него «большие сомнения». В силу этого он и переходит к другим, «менее полным» решениям вопроса о Проливах.

II. Нейтрализация Проливов¹³⁶. Основное неудобство ее автор видит в недействительности международных гарантий во время войны, основательно ссылаясь на участь Бельгии. Примером Суэцкого канала он пользуется для того, чтобы показать, что фикция нейтрализации покрывает фактическое хозяйничанье одной державы. Неукрепленность Проливов облегчает лишь захват их первым нарушителем их юридической неприкосновенности.

III. Нейтрализация с контролем только держав Антанты¹³⁷. Непременным условием ее автор считает владение Босфором исключительно Россией, не делая этой оговорки для предыдущего способа решения вопроса; однако и с этой оговоркой он отвергает такую комбинацию, как основанную на неосновательной вере в неизменность существующей международной группировки.

IV. «Союз» с Турцией. «Союз» этот автору представляется исключительно в виде протектората, с полным подчинением турецкой армии и флота русскому Генеральному штабу и его инструкторам, несостоятельность которых он тут же отмечает. Убеждение в той несостоятельности побуждает его отвергнуть идею такого «союза», представляющую действительно нелепую карикатуру на единственный способ решения – а не осложнения и запутывания – вопроса о Проливах.

V. «Занятие Проливов морской силою» – мыслимо, очевидно, лишь как подготовительная к завладению и берегами стадия захвата Проливов, и если дает временную экономию в затратах на укрепление берегов, то вызывает затраты на десантную армию, транспорт и т. д. Автор допускает этот план лишь в отношении Дарданелл, но даже и при условии завладения островами Мраморного моря считает его допустимым лишь в случае невозможности достигнуть завладения берегами Босфора. Оборона Босфора требует, однако, обладания им на всем протяжении, с обоими берегами, на 20–30 верст в глубину страны, и с Принцевыми островами. Считая, что даже «пассивное» решение вопроса требует завладения и островами Мармара, автор осторожно замечает, что «остается только один шаг, чтобы перейти к активному решению» с его «неизмеримо» большими выгодами, то есть к занятию Дарданелл с берегами и островами Тенедос, Имброс, Лемнос и Самофракия. Таким образом, он возвращается к исходному пункту, к первому способу «решения» вопроса, замечая, что отказ от Лемноса допустим лишь под давлением необходимости и лишь в этом крайнем случае можно было бы помириться с оставлением его и Самофракии в руках державы второстепенной, как Греция, фактически их и занимавшей в это время¹³⁸, при условии их нейтрализации. Обращает на себя внимание туманное упоминание о последствиях занятия Лемноса первостепенной морской державой; очевидно, речь идет об Англии, и предвидится здесь уже случай столкновения с ней, при котором флот ее должен оказаться занятым «в другом месте»; столь же очевидно, что этим «другим местом» не могло быть только Балтийское море; ясно, следовательно, что наши военные люди никогда не падали до уровня либерально-буржуазных политиков, провозглашавших ликвидацию всех вообще конфликтов в Европе войной 1914 г. и, в частности, ликвидацию Восточного вопроса занятием Проливов Россией.

Остается вопрос о Мраморном море. Лучше всего, конечно, завладеть берегами и Мраморного моря¹³⁹; если это невозможно, то следует гарантировать отсутствие в нем чужих морских баз и флотов и, во всяком случае, по возможности не допускать на берега его Болгарию, а в случае неизбежности этого – обезвредить и ее упомянутой гарантией…

Записка составлялась, как указано в конце ее, при участии Данилова, Немитца и Бубнова, лицами, участвовавшими в государственных совещаниях по Восточному вопросу, и представляет, следовательно, сводку мнений, принятых правительственными верхами и сухопутным и морским командованием. Не одна лишь бюрократическая осторожность делает все выводы ес условными; в основе ее лежит сомнение в том, оправдываются ли пользой для государства те жертвы, которых требует – во имя «высшей государственной точки зрения великодержавной мировой политики» – владение Проливами и Константинополем. Замечательно, что Константинополь для составителей записки сам по себе представляется уже несомненно бесполезной обузой. При решении вопроса о судьбе Константинополя автор готов даже принять во внимание «уменьшение административных трений», даже сделать «уступку эллинизму». Между тем либеральный профессор Е.Н. Трубецкой начинал свою агитационную лекцию-брошюру заявлением такого рода:

«Среди вопросов, выдвинутых настоящей войной, вопрос о Константинополе имеет для России особый интерес и важность. Всеми сторонами нашей жизни мы с ним связаны. Это для нас вопрос и о нашем хлебе насущном, и обо всем нашем политическом могуществе, и о нашей культурной миссии, о самом духовном для России»¹⁴⁰. Дальнейшее изложение имеет целью убедить читателя, что не что другое, как храм Святой Софии, это – «та евангельская жемчужина, ради которой Россия должна быть готова отдать все, что имеет».

Рядом с этой политической мистификацией рассуждения о Константинополе авторов обеих печатаемых нами здесь записок не могут не показаться образцами политической зрелости и осмотрительности. Однако, совершенно отделяя вопрос о Константинополе от вопроса о Проливах и даже заранее отказываясь от «Царьграда» и «Святой Софии», капитан Немитц лишь «по долгу службы» может верить, что обладание Проливами легче, чем обладание Константинополем.

Первая часть записки А.В. Немитца – «Политические цели настоящей войны» – убедительно свидетельствует о готовности автора занять место в ряду «лучших государственных людей России», ставивших России задание «стать прочной ногой на Босфоре и Дарданеллах». И однако же из-за этой готовности и официальной покорности «призванию провидения» отчетливо выступает уже (записка А. Немитца датирована 1/14 декабря 1914 г.) сознание политической неизбежности расплаты за грехи «лучших государственных людей», попытка откупиться от народного суда: «Мы должны вернуться с войны с чем-нибудь ясно говорящим всякому русскому сердцу и притом действительно важным для отечества, иначе эта чудовищная война родит внутри России не сплочение, а раздор».

Разъяснять важность предполагаемой военной добычи нужно было в других местах и перед другой аудиторией; здесь же недостаточно было выказать собственное понимание этой важности, но нужно было указать условия овладения этой добычей. Задача эта, как мы знаем, была гораздо менее благодарной, чем рассуждения о «евангельской жемчужине»: «Потребные для константинопольской стратегической операции сухопутные силы, несомненно, будут даны не раньше, чем окончательно будет сломлена сила германской армии на главном театре войны». «Доведя свои стратегические операции на главном театре до этого момента („решительного разгрома Германии“), мы сможем приступить к осуществлению наступательной константинопольской операции, вернее, целой кампании». Не будет ли тогда поздно приниматься за это дело?.. Мысль эта является у автора, но он отделывается от нее со знакомой нам легкостью изобретения удобных гипотетических выходов из трудных положений: «Имея в виду, что от прелиминарного с Германией мира до заключения общего мира в Европе пройдут месяцы, мы успеем достаточно подвинуть константинопольскую операцию раньше, чем европейский конгресс окончательно ликвидирует великую европейскую войну, что в данном случае нам и требуется достигнуть». Конечно, несравненно ближе к истине Нератов в том месте своей записки, где говорится, что «Франция и Англия, утомленные продолжительной войной, будут стремиться к заключению мира, как только обеспечены будут их собственные вожделения в борьбе с Германией, и смогут отнестись равнодушно к продолжению войны с Турцией». Но и «равнодушия», разумеется, у них хватило бы не надолго.

Приходится констатировать, что, рассуждая о всевозможных значениях Проливов, никто из военных знатоков этого вопроса не догадывался и не заикался в это время ни единым словом о значении Проливов для продолжения войны и о возможности попытки союзников открыть Проливы силою оружия. Но ведь наш автор 1/14 декабря 1914 г. считает, что «то напряжение борьбы, которое испытывает Германия (страна в своем целом), является уже предельным». Ему кажется, что «гениальная» стратегия союзников и «бездарная» стратегия Германии привели к тому, что силы противников разбросаны, несмотря на то что он же заявляет, что Германия держится только тем, что воюет на территориях своих врагов.

Зато мы вновь узнаем, что константинопольская операция «в мирное время нами подготовлена не была» и предстоит еще только заняться этой подготовкой. Каким же временем располагает русское командование для этой подготовки? «Война с Германией вряд ли протянется больше двух лет» и «вряд ли меньше 4–6 месяцев», а так как подготовка операции потребует нескольких месяцев, то за нее необходимо приниматься немедленно.

Предварительно надо лишь установить, в какой форме и в каких пределах требуется установить господство России «в Константинополе, Босфоре, Дарданеллах и других соприкасающихся с этим районах».

«России необходимо занять в Проливах такое военное положение, при котором морской путь из Средиземного моря в Черное находился бы под надлежащей охраной русского флота и русской крепости». Такой крепостью невозможно делать город Константинополь, и потому вопрос о нем сам собою отделяется от вопроса о Проливах. «Громадные интересы мирового значения с давних пор находят себе место и чрезвычайно сложно и тонко сплелись в Константинополе», «который все равно никогда и ни при каких условиях не станет городом какой-либо одной национальности». Одно из двух: «или власть (овладевшая Константинополем) не войдет в противоречивые столкновения с мировыми силами, но тогда она окажется такой же фиктивной, как и власть турецкого султана в Константинополе, или она станет со всеми или с некоторыми из них бороться, и тогда то государство, которое оно собою представляет, очень скоро окажется в тяжелых, острых и затяжных конфликтах со многими великими европейскими державами и, в конце концов, или будет вынуждено склониться перед волей европейской коалиции, или силою оружия будет принуждено отступить с „мировой“ константинопольской позиции подобно тому, как на наших глазах к этому принуждается Турция. Очевидно, сознательный русский патриот не может желать своему отечеству ни фиктивного господства в Константинополе, ни конфликта с Европой и, следовательно, очень должен призадуматься над формою осуществления русского господства в этом городе», который, «как город, нам совершенно не нужен, ибо не дает никакой реальной выгоды, а грозит крупнейшими политическими осложнениями».

Равным образом обладание фракийским и малоазиатским побережьями Мраморного моря нам не нужно, а между тем грозит политическими трениями в области славяно-балканских отношений и лишними военными расходами.

Здесь у автора выпадает по крайней мере одно, но важнейшее логическое звено: все эти трения и столкновения из-за Константинополя и побережий Мраморного моря обусловлены ведь не чем иным, как положением их на Проливах; из этого следует, что овладение Проливами не может не вызвать все эта трения и столкновения. Рассуждая логически, необходимо заключить, что если действительно Россия овладела бы Проливами, то либо конкуренты заставили бы ее отступить с этой мировой позиции, либо – в случае неуспеха – сами отступились бы от тех придатков к этой позиции, которые без нее не представляют никакого интереса, кроме опять-таки значения опорных пунктов для оттеснения обладателя Проливов от обладания ими, то есть для продолжения борьбы за обладание ими. Поэтому все эти политические рассуждения совершенно бессодержательны и неубедительны; речь может идти лишь о том, полезно или бесполезно со стратегической точки зрения захват Проливов распространить на город Константинополь и берега Мраморного моря. Тем не менее обманчивая осторожность составителя записки не менее поучительна, чем энергичное и последовательное стремление «утвердиться» и в Золотом Роге, и на Мраморном море, и на о. Лемнос, и даже в Смирне. Осторожность эта вызвана нескрываемым страхом перед неизбежными последствиями разрешения «исторических задач». Это – детское желание получить розу без шипов, ускользнуть, хотя бы в воображении, от роковых последствий осуществления стремления «лучших государственных людей», истинная политика страуса, прячущего голову, чтобы избежать опасности. Милюков хотел убедить союзников в том, что Константинополь и Проливы – конец, а не начало. Немитц не надеется на это; он не сомневается в неизбежности столкновений – «и прежде всего с нашими союзниками», а, конечно, не с «Германией», как выкрикивал Е. Трубецкой, – но пытается обмануть себя и свое начальство фантазией, что спасительную «точку» можно поставить после Проливов, но перед Константинополем.

Столь же характерно рассуждение его об о. Лемнос. Он считает, что взять назад данное Греции обещание оставить за ней Лемнос – нельзя, так как это породит опять-таки «трение», а потому предлагает поставить точку перед Лемносом, но в то же время находит стратегическую гарантию в оригинальнейшем (чтобы не сказать больше) проекте: лишить Грецию права иметь там военные флот, укрепления и базы, а России предоставить «любую бухту для устройства в ней своего военного порта». Поставленный против этого места вопросительный знак вполне заслужен автором.

Избегая иностранного слова, Базили ясно говорил: это – империалистическая программа, программа российского империализма, – угодно принять ее? В таком случае принять ее приходится со всеми расходами, трениями и столкновениями, не останавливаясь на полдороге и рассчитывая только на то, что флот «первоклассной» державы, которая пойдет наперерез этой программе, будет занят в другом месте.

Но Немитц, как моряк, очевидно, плохо верит в благополучный исход таких превратностей союзнических отношений, и как наши дипломаты искали часто решений своих задач в фантазиях на военные мотивы, так он спасается от известных ему по службе фактов в область политической фантастики.

Оговоривши для России монопольное право на военную базу на нейтрализованном греческом Лемносе, он отказывается от азиатского побережья Мраморного моря и Дарданелл на двояком основании: во-первых, «союзники нам его не предлагают» (здесь опять-таки резонный вопросительный знак против этих слов, подчеркнутых карандашом), во-вторых, эта полоса земли «не нужна», а для защиты ее требуется либо ряд крепостей, либо большая армия. Эту полосу автор великодушно оставляет Турции, но лишает ее права возводить на ней военные сооружения «в мирное время». Как же турки будут защищать в военное время это азиатское побережье (в особенности Дарданелл) от перехода «в третьи и свободные руки»?..

Очевидно, защищать их придется, во всяком случае, русским, не имея ни крепостей, ни армии, без коих автор признает эту защиту невозможной.

Вопрос о европейском побережье Мраморного моря автор решает так же, как и вопрос о Лемносе. Если даже «большие союзники» отдадут России Мраморное побережье, то его «Россия сама отдаст Болгарии», как Греции – Лемнос. Этим автор рассчитывает снискать симпатии Болгарии и Греции, бессознательно доказывая, что оба эти подарка, на его условиях, им не нужны, совершенно неубедительно заявляя, что для обороны морского торгового пути из Черного моря в Средиземное они не нужны, и сочиняя фантастический проект экономии денежных средств, примирения всех интересов и обеспеченного монопольного обладания этим путем.

Вслед за тем дается решение о городе Константинополе, причем оказывается, что средством обойти связанные с обладанием им трудности является назначение в него не губернатора, а наместника («консула»?..), с объявлением города «вольным» городом и предоставлением «Европе» организовать в нем городское самоуправление и, наконец, с оставлением «в полном обладании России» господствующих пунктов как в самом городе, так и на побережье… Политическая ценность этого проекта очевидна без всяких пояснений, что же касается стратегической идеи автора, то неудивительно, что она не нашла нигде последователей: ни в России, ни у ее «больших союзников», когда они гарантировали для себя самих пользование этим морским путем.

За экскурсом начальника второй оперативной части морского Генерального штаба в область высшей политики следует опыт решения стратегической проблемы овладения Проливами товарища министра иностранных дел А.А. Нератова.

Отчаявшись в способах достижения Константинополя с моря, Нератов предлагает новую идею – сухопутный поход через Румынию. Оставляя совершенно открытым вопрос о том, что будет после выхода русских войск из пределов Румынии, он ограничивается определением условий, на которых Румыния согласилась бы пропустить эти войска. Болгарии, впрочем, он имел в виду предложить Добруджу и часть Македонии (за счет неуступчивой Сербии).

Как известно, сделка с Болгарией оказалась неосуществимой, и – России пришлось посылать войска в Румынию не для завоевания Константинополя, а для защиты самой Румынии, – задача, как обнаружилось, не оставлявшая времени и места для практической разработки планов продвижения по старым путям русских войск к Константинополю.

В это время со стороны Франции и Англии, как отмечает Нератов, была уже выражена готовность пойти навстречу желаниям России. Однако, когда началась дарданелльская операция, беспокойство на верхах правящих кругов России достигло максимального предела: перспектива успеха этой операции здесь рассматривалась как величайшая опасность. Занятия Проливов союзниками, без участия русских войск, боялись гораздо больше, чем неуспеха этой операции. «Завладение Проливами без нас было бы прямо пагубно, – телеграфирует Сазонову «специализировавшийся» на вопросе о Проливах посланник в Сербии князь Г.Н. Трубецкой, – и в этом случае Константинополь стал бы в будущем могилою нынешнего нашего союза». Но даже и «одно участие их (союзников) с нами в этом деле является прискорбным, ибо создает им опасные для нас права в конечном решении вопроса». Без околичностей дипломат этот заявляет, что предпочтительнее остаться при прежнем положении, то есть «при слабых турках», чем допустить участие наших союзников в контроле над Дарданеллами. Нейтрализация их – «начало конца» союзных отношений России с Англией и Францией, и наименее плохим решением, если невозможно осуществление программы-максимум (то есть полное и исключительное присоединение района Проливов к России) было бы «оставление на Проливах Турции, с установлением нашего военно-морского контроля на Проливах» и с приведением Турции… «к положению Бухары»…

Здесь мы наблюдаем хорошо знакомое нам явление, хотя и непостижимое с точки зрения общечеловеческой логики: Турция, «низведенная до положения Бухары», противополагается программе-макси-мум русского империализма как нечто вполне приемлемое для тех же самых союзников, которые угрожают сделать Константинополь могилой своих союзных отношений с Россией. Трубецкой высказывает уверенность, что такая комбинация «оградила бы финансовые и экономические интересы союзников, не встречая, вероятно, непреодолимых препон в их общественном мнении», и даже предлагает начать немедленно исчерпывающий обмен мнений в этом направлении, чтобы «предотвратить самые опасные осложнения в будущем»¹⁴¹.

В своем письме Сазонову от 24 февраля (9 марта) 1915 г. тот же дипломат выразительно характеризует безвыходное положение, из которого «пленная мысль» внутренне бессильного – и сознающего свое бессилие – русского империализма ищет исхода в попытках на бумаге примирить непримиримые противоречия и сделать невозможное возможным. Он предвидит, что «вся Россия потребует отчета в том, за что проливается кровь наших близких», и для этого отчета, по его мнению, требуется в будущем действительное и полное завладение Проливами, а пока – уверенность в достижении его, которой ему не дают ни «уклончивые» заявления Грэя, ни рассуждения английской и французской прессы «о равенстве интересов и прав великих и малых держав в Проливах»¹⁴². Дело не в том, что этот дипломат «поступил на службу и все время служил только с этой одной мыслью о том, что Проливы должны быть наши», – каким бы чувством гордости это его ни переполнило, – а в том, что приспела минута, когда за эту мысль приходилось ухватиться всем служившим царской власти, как за единственный способ отчитаться перед «всей Россией» за пролитую и проливаемую кровь. В телеграмме стокгольмского посланника Неклюдова от 3/16 сентября 1915 г. звучит та же паническая нота: «После громадных жертв нынешней войны не только наши образованные слои, но и весь народ русский будет ожидать великого вознаграждения. А таковым, ощутительным и всякому понятным, может явиться лишь обладание Константинополем и Проливами». Неклюдов недоговаривает того, что ясно само собою: если не Константинополь и Проливы, то неизбежно «требование отчета» и великого «вознаграждения» дома. Во избежание этого необходимо прежде всего отказаться от компромиссного мира с Турцией, – хотя бы он и сокращал «жертвы войны». Константинополь и Проливы – уже вопрос жизни и смерти для тех, кто будет вынужден «отчитываться». Сазонову приходилось успокаивать тревогу, без сомнения, не только Неклюдова и Трубецкого, но и всех «лучших людей», в том числе и свою собственную.

Сторонником сепаратного мира с Турцией заявил себя генерал Алексеев¹⁴³, по мнению которого необходимо было получить возможность перебросить кавказскую армию против Германии, ибо все усилия, все пополнения последней «направлены на нас, и мы уже сплошь 5 месяцев выдерживаем всю тяжесть войны». Эта тяжесть перекладывается на плечи России как французской, так и итальянской системой ведения войны. При таких условиях можно заключать какие угодно соглашения о Константинополе и Проливах, но военное положение не дает никаких оснований для веры в их осуществление, и «скептицизм Алексеева относительно возможности завладения нами Константинополем» устанавливается Кудашевым с полной неопровержимостью.

Эта важнейшая сторона дела выясняется из писем кн. Кудашева, включаемых нами во второй том нашего издания, как имеющих непосредственное отношение к военным действиям. Из них мы узнаем, что 10 января 1915 г. великий князь Николай Николаевич объяснил (письменно и устно) генералу Вилльямсу, прибывшему в Ставку для переговоров о совместном осуществлении английского плана дарданелльской операции, что «мы рады были бы оказать союзному флоту содействие, но обещать его не можем ни флотом, ни сухопутными войсками». Данилов «высказался подробнее и определеннее»: положение на Кавказе «прекрасно, но не прочно»; «месяца через ПЛ – З наша кавказская армия¹⁴⁴ будет в том же критическом положении, в котором она находилась до наших побед»; необходимо «предупредить катастрофу на Кавказе».

В успех английского предприятия генерал Данилов, впрочем, «безусловно не верит». Определение великим князем десантного минимума в два корпуса заставило его только «усмехнуться». Он уверен, что «никакой десант, который англичане могли бы выслать, не в состоянии одолеть турецкую армию, которая не отдаст без боя столицу». Поэтому он не разделяет страхов, что добыча ускользнет в другие руки, высказываемых Сазоновым. Наконец, «он самым внушительным образом пояснил: завоевание Босфора потребует отдельной войны, а будет ли Россия способна вести эту отдельную войну и захочет ли, в этом он глубоко сомневается»¹⁴⁵. Тот же Кудашев пишет Сазонову из Ставки 1 февраля 1915 г. – в момент, когда в Восточной Пруссии «мы вдруг все бросили и стремительно удираем» и автору письма непонятно, «зачем же было огород городить», – что царь «признает только одно решение этого вопроса (о Проливах); присоединение обоих Проливов… Но он (это «он» в письме Кудашева одинаково относится к царю и к Янушкевичу) заблуждается, если думает, что такой крупный вопрос может быть решен одной только силою. Дай только бог, чтобы была сила».

10 февраля, сообщая о результатах совещания в Ставке Данилова и Ненюкова, Кудашев повторяет: «Никакой десантной операции мы и ныне (после аварии „Гебена“) не в состоянии сделать на Босфоре, даже если бы там появились наш и союзные флоты. Я не говорю, конечно, – добавляет он, – о симулированной посадке на транспорты ополченцев, проектируемой адмиралом Эбергардом». Даже в случае прорыва Проливов «Константинополь будет, правда, под выстрелами трех эскадр, но завладеть им ни мы, ни союзники наши не будем в состоянии. Наступит момент, когда надо будет использовать то, несомненно, большое нравственное впечатление, которое произведет появление военных судов союзников у стен Константинополя. Сделать это придется спешно, пока не обнаружится наше бессилие завладеть берегами Босфора и городом. Я не сомневаюсь в том, что наши союзники, памятуя свои обещания, тут же предложат нам осуществить наши намерения на Босфоре. Но так как мы не сможем этого сделать, а использовать успех, который будет добыт Англией и Францией, вероятно, с большими жертвами, можно будет с тем большею выгодою, чем скорее будут предприняты последующие действия, то самым естественным домогательством наших союзников явится заключение мира с Турцией, с приобретением соответственных экономических и иных выгод, упразднением германского влияния и т. д. Между тем, какими бы жертвами для Турции этот мир ни был обусловлен, совершенно ясно, что пожертвовать своею столицею, содержащей многочисленные мусульманские святыни, турки под одним давлением флота никогда не захотят и не смогут. Таким образом, разрешения вопроса о Проливах „в согласии с нашими интересами“ (кавычки подлинника), как понимаем это разрешение все мы, дорожащие историческими заветами нашей родины, не последует. С этим неумолимым фактом надо не только считаться, но, по моему глубокому убеждению, надо с ним примириться, подготовляя к нему постепенно и наше общественное мнение. Ничто так не опасно, как закрывать глаза перед действительностью и обольщать себя неосуществимыми мечтаниями, как бы дороги они ни были для нас. Завладение же нами Константинополем не только теперь, когда столько внешних обстоятельств для нас сложилось благоприятно, но и на долгое время останется мечтою, так как оно не соответствует ни нашей нравственной, ни нашей военной мощи. Высказываясь так определенно в вопросе, в котором мое чувство расходится с выводами рассудка, которому, однако, в политике всегда следует давать предпочтение, прошу Вас верить, что я не делаю это под тяжелым впечатлением неблагоприятных вестей, получаемых за последнее время с театра войны, а на основании прочно создавшегося у меня убеждения».

Однако считаться с выводами рассудка, то есть, проще говоря, думать, а еще более – открыто высказывать выводы рассудка, когда они расходились с видами начальства, было нелегко. Сверх того, думающие люди не могли не понимать и того, что отказаться от «мечты» – значит признать открыто перед Россией, что вся внешняя политика романовской монархии – грандиозный обман, прикрывающий этой «мечтой» внутреннее банкротство и полное порабощение России интересам «больших союзников». Понятно поэтому, что вслед за этим письмом Кудашев – на другой же день – спешит послать второе, в котором сообщает Сазонову, что «генерал Данилов вдруг находит возможным» отправить один кавказский корпус к Босфору «на случай удачи прорыва Проливов». «Если это верно, то, конечно, картина может измениться, и затруднительность нашего положения ко времени подхода эскадры к Константинополю несколько уменьшится». «Но, – продолжает с мужеством Галилея «думающий» человек, – сущности разрешения вопроса о Проливах посылка этого корпуса не изменит и не поколеблет моего убеждения в том, что мы ни духовно, ни материально не подготовлены к завладению Проливами. Когда я говорю „духовно“, или нравственно, не готовы, то я разумею следующее: утвердиться в Константинополе, как некие крестоносцы, для провозглашения торжества православия, совершенно немыслимо, ввиду наших славянских симпатий и течений, антипатии к грекам, да и едва ли достаточного авторитета морального нашей церковной иерархии в глазах греческих иерархов. Взять же на себя роль, которую Англия так блестяще выполнила в Египте, нам совершенно не по силам».

«Что же случилось бы, если бы мы волею судеб завладели Константинополем, Проливами и проч?.. – Между прочим, мы восстановили бы применением наших отсталых методов управления и особенно взглядами на инородцев все местное население, да, кроме того, и Болгарию, и Грецию, имеющих определенные взгляды на Проливы и особенно на Константинополь, и Румынию, которую мы стараемся вовлечь в свою орбиту…»

Автор письма сказал здесь лишь небольшую часть того, что мог бы сказать в обоснование развившегося у него самого скептицизма. Напомним, что перед войной единственным, насколько известно, русским дипломатом, систематически и совершенно безрезультатно развивавшим взгляд на идею завладения Константинополем и Проливами как на крайне опасную и безнадежную иллюзию, был барон Розен. На его «чудачество» не обращали никакого внимания до того времени, когда полностью обнаружился политический баланс войны для романовской монархии. Тогда Николай II через «верного слугу» (гр. Фредерикса) попытался было заставить Сазонова выслушать аргументацию Розена, клонившуюся к отказу от «победного конца» войны (нужного только Франции и Англии, а никак не России, по мнению Розена) и выходу из нее России, в случае необходимости, даже наперекор воле ее союзников. Это была другая иллюзия – что судьбу монархии и династии можно было еще спасти общим или сепаратным миром, – которой Сазонов, видимо, не разделял и которой он противопоставлял свое, поражавшее старых бюрократов, по рассказу Розена, легкомыслием и вздорностью, убеждение, что он призван наградить Россию (и возвеличить неблагодарного и малодушного императора) Константинополем, Проливами, со всеми побережьями и островами, отчеркнутыми на карте, висевшей в его кабинете…

Кавказский корпус действительно переведен был в Одессу, но его пришлось, при попытке спастись от необходимости очистить Перемышль и Львов, перебросить не на Босфор, а к Львову. Сообщая об этом 1 мая 1915 г., Кудашев утешает Сазонова тем, что в Одессу прибывают другие войска, «так что обещанный нами англичанам корпус для десанта всегда был и будет наготове, когда потребуется».

В сентябре Кудашев отмечает, как мы видели, «скептицизм» Алексеева, а в октябре пишет: «Положение, созданное решением Болгарии присоединиться к нашим врагам, считается ген. Алексеевым настолько серьезным, что он мне категорически заявил, что мы из него не выйдем, если не заключим мира с Турцией. На мое замечание, – продолжает Кудашев¹⁴⁶, – что такой мир, даже если бы его удалось заключить (к чему имеются почти непреодолимые технические трудности), обозначал бы крушение всех наших надежд на разрешение больного константинопольского вопроса, ген. Алексеев ответил: „Что же делать? С необходимым приходится мириться “».

Как мы видим, вопрос теперь уже первым военным авторитетом ставился так: либо отказ от надежд на Проливы и Константинополь и мир с Турцией, либо отказ от надежд на улучшение военного положения и на благоприятный исход войны для России.

Из дальнейшего разговора с Алексеевым Кудашев получил следующие пояснения.

С установлением связи между Германией и Турцией (прорыв Сербии) положение станет совершенно безнадежным. «Мы и теперь не можем справиться с Германией, – что же будет, когда ее ресурсы увеличатся?» Очевидно, новые ресурсы нужны и России, а взять их можно только освобождением кавказской армии (а у союзников – их галлиполийского десанта) и открытием морского пути через Проливы для подвоза боевых снаряжений и для вывоза хлеба, то есть для облегчения экономического и финансового положения. И только тогда «создастся положение, при котором разумно можно будет рассчитывать на достижение цели войны: изгнания врага из наших пределов и сокрушения опасной для нашего существования военной мощи Германии. Преследовать иные цели – значит гоняться за миражом»…¹⁴⁷

Далее Кудашев пишет, что он просил Алексеева лично ознакомить Сазонова с этим пониманием целей войны, и Алексеев, согласившись на это, поручил ему, Кудашеву, составить в этом смысле письмо и дать его Алексееву на подпись. Но три раза Кудашев спрашивал Алексеева, прочел ли он данный ему проект этого письма, и неизменно получал в ответ отговорку на отсутствие свободного времени. Очевидно, письмо это так и не было подписано и послано, под тем же предлогом и, надо думать, не из-за тех «господствующих в Министерстве иностранных дел настроений», которые побуждали Кудашева, по его словам, не поднимать самому этого вопроса, а лишь слушать Алексеева. Можно думать, что Алексеев понимал, что отказ от «миража» – если бы он и привел к миру с Турцией – затрудняет, даже делает невозможным продолжение войны с Германией. Отсюда и его горячее желание заменить письмо «устной беседой с Сазоновым по всем вопросам». Сам же Кудашев, уступая «господствующему в министерстве настроению», предлагает компромисс между «скептицизмом» Ставки и оптимизмом министерства: если бы прорыв Проливов даже удался союзникам, заключить все-таки мир с турками на основе «сохранения за ними их столицы и какой-нибудь (!) русско-французско-английской опеки, обеспечивающей нам свободное пользование Проливами. При установлении гарантий свободного по ним судоходства Англию и даже Румынию можно было бы привлечь к такому решению вопроса».

Из документов, относящихся к переговорам между союзниками об опубликовании соглашения о Константинополе, мы увидим, какую эволюцию проделала Англия (то есть ее правительство и «общественное мнение») в «больном вопросе» о наследстве «больного человека» за один 1915 г. Сомнения и «скептицизм», колебания и попытки к отступлению от целей войны становились, конечно, им известны. Важнейшей задачей англо-французской дипломатии стало подхлестывать российскую «серую скотинку» при помощи русских «патриотических кругов». Поэтому до возникновения взглядов, характеризуемых письмами Кудашева, Англия, хотя уже и «подписала вексель» на Константинополь, под всевозможными предлогами оттягивала опубликование этого соглашения, – когда же в русских правящих кругах определилось настроение, отмеченное союзниками как склонность к сепаратному миру, Англия, напротив, стала энергично добиваться опубликования этого соглашения, тем энергичнее, чем уклончивее становилась позиция царского правительства после отставки Сазонова.

Мы пока еще находимся на грани этих двух эпох. В правящей, официальной России господствует еще единство взглядов: трещина только что и еще совершенно незаметным образом расколола это единство. Царь «не допускает» иного решения «больного» вопроса, кроме наиболее радикального. С другой стороны, алексеевская идея сепаратного мира с Турцией, опиравшаяся, как мы увидим из соответствующей группы документов, на некоторые выступления турецких, оппозиционных правительству, кругов, потеряла практическое значение после обозначившегося крушения дарданелльской авантюры. 18/31 октября Кудашев писал Сазонову: «О сепаратном мире с Турцией Алексеев больше со мною не говорил. Я думаю, что он убедился в невозможности такого мира теперь».

Однако взятие Эрзерума внезапно ставит на очередь опять вопрос об этом мире, и Алексеев 4/17 марта 1916 г. приглашает Кудашева обсудить с ним вопрос, каким образом использовать этот неожиданный успех, и затем поручает ему передать Сазонову следующие соображения по этому вопросу:

«Каковы бы ни были наши надежды и расчеты на использование вмешательства в войну Турции, чтобы вознаградить себя за ее счет при заключении мира, мы должны признать, что эти расчеты не оправдались и едва ли могут оправдаться в течение этой войны. Чем дольше длится она, тем труднее для нас какие-либо новые особые предприятия после ее окончания. Завладение Проливами, несомненно, явится таким новым особым¹⁴⁸ предприятием. В этом вопросе мнения генералов Данилова и Алексеева вполне сходятся… Для нас важно достижение главной цели, а главной целью должна быть победа над главным неприятелем, над тем, от которого зависит восстановление нашей государственной границы, возвращение утраченной территории. Главный наш противник – Германия, и так как несомненно, что для нас несравненно важнее вернуть, например, Курляндию, нежели приобрести Проливы, то первым и главным делом должно быть сокрушение Германии. Задача эта настолько трудная, что для ее выполнения требуются все усилия и все жертвы. Одною из таких жертв должен быть отказ от некоторых наших надежд. Что же нам может дать сепаратный мир с Турцией? Предложить ей таковой мы могли бы без ущерба для наших реальных интересов (и лишь откладывая на новый срок завладение Проливами) на основании status quo ante bellum, с восстановлением капитуляций и всех прочих наших договорных прав. При этом пришлось бы потребовать удаления германцев, взамен чего обещать защитить Турцию от Германии…»

Мир с Турцией дал бы для борьбы с Германией победоносную кавказскую армию и английские войска из Египта; он «перевернет все на Балканах в нашу сторону, даст нам соприкосновение с союзниками… Словом, благоприятные последствия мира с Турцией неисчислимы… Придется пожертвовать некоторыми прекрасными мечтами. Но никто не помешает нам продолжать лелеять эти мечты в будущем и для будущего… Если победою над Германией мы достигнем положения, похожего на то, которое мы имели после наполеоновских войн, то почему бы впоследствии не повториться и серии славных договоров: Адрианопольского, Ункиар-Искелессийского и проч., которые, надо надеяться, будут заключаться так, чтобы не сталкивать нас снова с западными державами, но разумно удовлетворять действительные нужды России».

Здесь Кудашев сознается, что «немного переплел мысли генерала Алексеева с собственными», и добавляет: «Хотя ген. Алексеев настойчиво заявляет, что отнюдь не желает выступать поборником и инициатором идеи мира с Турцией, в глубине души я убежден, он считает такой мир наиболее выгодным для нас делом». Конечно, и Алексеев, и он, Кудашев, всецело разделяют «те чувства по отношению к Константинополю, которыми вдохновлены все русские», а также веру в «историческое призвание России» (он сам берет эти слова в кавычки), но они «подчиняют чувство выводам рассудка», так как нельзя «спасать Россию от германской гегемонии, отвоевывать балтийское побережье и русские земли и одновременно приобретать Константинополь»…

После этого князь Кудашев сходит со сцены, уступая место более гибкому и «тактичному» Н.А. Базили¹⁴⁹, а Алексеев следует своему благоразумному желанию не выступать инициатором идеи мира с Турцией. Одновременное спасение России от германской гегемонии, отвоевывание балтийского побережья и западных областей и «приобретение Константинополя» продолжается.

VII. Переговоры между Россией, Англией и Францией

1. Признание Англией притязаний царского правительства на Константинополь и Проливы

Если верить бойкому перу Палеолога, еще в середине августа в Лондоне и в Париже была вызвана тревога слухами о намерении России начать военные действия против Турции. По этому поводу Палеолог, по его словам, настаивал на том, что «даже в случае нашей победы Россия не заявит никакого притязания территориального или политического характера по отношению к Турции, – Вы ведь знаете, что полная самостоятельность Турции – один из руководящих принципов французской дипломатии». На что Сазонов, как ученик, повторяющий слова учителя, ответил: «Даже если мы победим, мы будем уважать независимость и неприкосновенность Турции, – лишь бы она осталась нейтральной. Мы потребуем, – добавил он, однако, – самое большее, установления нового режима Проливов, одинакового для всех прибрежных государств Черного моря – России, Турции, Болгарии и Румынии».

По поводу манифеста о войне с Турцией 2 ноября Палеолог обратился за разъяснением слов об открытии «пути к разрешению исторических задач на берегах Черного моря» к Сазонову. Последний объяснил: «Нам нужно получить прочные гарантии на Босфоре. Что касается Константинополя, то я лично не желал бы изгнания из него турок. Я ограничился бы тем, что оставил бы им старый византийский город. Но не более»¹⁵⁰.

Наконец, 21 ноября Николай II пригласил Палеолога в Царское для неофициальной беседы об условиях мира, разумеется победного. Выразивши заранее согласие на все, что потребуют для себя Франция и Англия, царь определил следующим образом свою собственную программу: присоединение Восточной Пруссии (до Вислы, но, может быть, и в меньшей части), соединение Познани и части Силезии с «автономной» Польшей, присоединение Галиции и Северной Буковины (до Карпат) и Армении (условно «по особой просьбе армян») и, наконец, «свободный выход через Проливы». Турки должны быть изгнаны из Европы, Константинополь должен превратиться в нейтрализованный город под международным управлением, линия Энос – Мидия будет границей между Болгарией и Россией¹⁵¹.

Однако 1 марта 1915 г. Сазонов, «призывая» Бьюкенена и Палеолога «в свидетели» волнения, вызываемого «во всех слоях русского народа» вопросом о Константинополе, говорил, под впечатлением дарданелльской экспедиции: «Несколько недель назад я еще мог думать, что открытие Проливов не предполагает неизбежным образом окончательного занятия Константинополя. Теперь я вынужден констатировать, что вся страна требует этого радикального решения… До сих пор сэр Эдуард Грэй ограничивался заявлением, что вопрос о Проливах должен решиться сообразно желаниям России. Пришло время говорить яснее… Англия и Франция должны громко заявить, что они согласятся при заключении мира на присоединение Константинополя к России».

3 марта, при приеме генерала По, и царь «с серьезным видом» заговорил a part с Палеологом: «Я не признаю за собою права налагать на мой народ ужасные жертвы, требуемые этой войной, не давая ему в награду осуществления его вековой мечты. Поэтому мое решение принято, господин посол. Я радикально разрешу проблему Константинополя и Проливов. Решение, на которое я вам указывал в ноябре, – единственно возможное и осуществимое: город Константинополь и Южная Фракия¹⁵² должны быть присоединены к моей империи. Впрочем, я допущу для управления городом особый режим, с принятием во внимание иностранных интересов»¹⁵³.

Обратимся к нашим документам.

Хронологически наиболее ранний из этой серии – телеграмма Палеолога в Бордо Делькассе, от 14 сентября 1914 г., передает 13 пунктов будущего устройства Европы, изложенные Сазоновым в «интимной» беседе с Палеологом и Бьюкененом. Здесь мы находим и Ганноверское королевство, но зато ни малейшего упоминания о Проливах. России «отписываются» нижнее течение Немана и Восточная Галиция, а через «воссозданную» Польшу – Восточная Познань, часть Силезии и часть Западной Галиции.

Через две недели – 26 сентября – Палеолог телеграфирует своему министру, что накануне к нему явился Кривошеин (по выражению посла, «истинный председатель Совета министров»), чтобы изложить свои взгляды по тому же вопросу: повторив 13 пунктов Сазонова, Кривошеин заявил, что Проливы должны быть свободны или открыты (слово это осталось нерасшифрованным, но смысл ясен), «турки же должны уйти в Азию, и Константинополь должен стать нейтральным городом, с режимом, аналогичным режиму Танжера».

Палеолог ограничился ссылкой на неизбежное сопротивление Англии и поинтересовался, знает ли царь мнение Кривошеина. Получивши утвердительный ответ, он затем сообщил об этой беседе Сазонову, в присутствии Бьюкенена; последний подтвердил предположение Палеолога. Последовало разъяснение Сазонова; Сазонов «не вполне согласен с господином Кривошеиным, но думает, как и он, что в момент мира мы должны обеспечить себе навсегда свободный проход через Проливы». И «весьма решительным тоном» он продолжал: «Турки должны остаться в Константинополе и окрестностях. Что касается свободы Проливов, то она должна быть нам гарантирована тремя условиями: 1) никакие укрепления не будут возводиться на берегах Дарданелл, 2) комиссия, располагающая морской силой, будет осуществлять полицейский надзор в Дарданеллах и Мраморном море, 3) Россия будет иметь при входе во внутреннюю часть Босфора, например, в Буюкдере…¹⁵⁴ станцию».

У обоих послов осталось впечатление, что это – «не проект, а решение». Этим разъясняется до конца смысл переговоров о гарантии территориальной неприкосновенности Турции взамен ее нейтралитета: интернационализация Проливов (с русской станцией в Босфоре), очевидно, должна была быть по окончании войны предъявлена в качестве обстоятельства, не нарушающего территориальной неприкосновенности Турции. Эта же самая интернационализация Проливов очень скоро после этого была признана худшим из решений вопроса о Проливах; сторонников ее в России, как мы видели, и до этого почти не было – существующее положение признавалось во всех отношениях более выгодным. Внезапное принятие этого решения объясняется, очевидно, полнейшей растерянностью, неизменно наступавшей, когда надо было остановиться на определенном, ясном решении.

Могли ли «сильные возражения со стороны Англии», о которых говорил Кривошеину Палеолог, а Сазонову – Бьюкенен, отразиться «превентивно» на загадочной истории благополучного ухода, под «контролем» английских судов, «Гебена» и «Бреслау», в Константинополь? Турецкий посол в Берлине в телеграмме от 17 октября своему правительству убежденно говорит о «макиавеллизме» Foreign Office, лишившем этим способом всякого значения предположения русского морского штаба, согласованные с английским правительством (при переговорах об англо-русской морской конвенции в мае 1914 г.) об операциях в Проливах. Мы можем лишь зарегистрировать это мнение в связи с выясняющейся сложной политической конъюнктурой и с оговоркой, что шифрованная телеграмма Мухтар-паши могла быть рассчитана на передачу русскому правительству.

Во всяком случае, подозрения турецких государственных деятелей, признанные, впрочем, основательными после объявления войны и русскими официальными изданиями¹⁵⁵, имели под собою, как мы видим, твердую почву.

Вступление Турции в войну упростило положение. Бьюкенен в первую же минуту отметил, что война с Турцией «должна быть встречена сочувственно широкими кругами русского общества, убежденными, что Россия из войны с Германией и Австрией не извлечет никаких значительных выгод». Эти «широкие круги», тяготевшие к великодержавному национал-либерализму, стремившемуся через войну взять власть в свои руки, нашли теперь точку приложения для своей либерально-патриотической агитации и пропаганды. Правительство, начавшее войну с Германией в убеждении, что уступка в австро-сербском конфликте означала бы по меньшей мере дворцовый переворот, – это правительство, возложившее на Россию бремя войны с единственной целью спасения короны Николая II, теперь получило возможность предъявить «русскую» цель войны и собственную «национальную» политику. Это положение русского правительства, как мы видим, сразу же было учтено союзной дипломатией, и английское правительство не могло не видеть, что оппозиция русским пожеланиям в отношении Проливов и Константинополя сделала бы невозможным для русского правительства продолжать войну ¹⁵⁶.

9 ноября Грэй в разговоре, имевшем целью побудить русское правительство отказаться от военных операций на персидской территории, сказал Бенкендорфу «историческую» фразу: «Если Германия будет раздавлена, судьба Проливов и Константинополя не может быть решена на этот раз иначе, как сообразно с русскими интересами». Грэй с величайшей осторожностью действовал в этом вопросе, имея в виду, можно думать, не только оппозицию в британских правящих кругах этой уступке, но и повышение цены этой уступки в глазах царского правительства. За эту уступку нужно было выторговать, по крайней мере, свободу действий в Египте и в «нейтральной» зоне Персии. Поэтому Грэй не поручил Бьюкенену сообщить Сазонову столь приятную новость, а лишь «намекнул ему, хотя и не в такой ясной форме»…

Этот стимул к продолжению Россией войны до победы и до собственного истощения делается предметом неусыпного внимания английской дипломатии: 10 ноября Бьюкенен напоминает, что и острова Имброс и Тенедос входят в сферу Проливов, и вопрос о них не может решаться без согласия русского правительства, и 12 ноября это подтверждается меморандумом, врученным Сазонову Бьюкененом.

13 ноября король «неожиданно заявил» Бенкендорфу: «Что касается Константинополя, то ясно, что он должен быть вашим». Наконец, 14 ноября, в связи с тем же вопросом об отказе России от операции на персидской территории, чрезвычайно волновавшим английское правительство по той понятной причине, что операции с этой стороны против Турции имели более всего шансов на успех и угрожали распространиться на Месопотамию, Сазонову вручается меморандум английского посольства, кончавшийся словами: «Но сколько бы Россия и Великобритания ни ограничивались в своих действиях против Турции обороной вплоть до благоприятного исхода борьбы с Германией, от которого зависит все остальное, сэр Эд. Грэй полагает, что поведение турецкого правительства сделало неизбежным решение турецкого вопроса во всем его объеме, включая вопрос о Проливах и Константинополе, в согласии с Россией. Разрешение этого вопроса, конечно, будет достигнуто после германского поражения, независимо от того, будет ли фактически низвергнута в ходе ныне осуществляемых военных операций турецкая государственность».

Мы подчеркнули слова, устанавливающие не только подчинение русских военных операций главной союзнической цели – разгрому Германии, но полную обусловленность этим разгромом Германии «решения турецкого вопроса во всем его объеме, в согласии с Россией». Меморандум этот является, таким образом, первым основным документом военного времени в деле «найма» России для продолжения войны¹⁵⁷. Ответ Сазонова (16 ноября) гласил: «Благоволите выразить сэру Эд. Грэю искреннюю мою признательность за сделанное Вам¹⁵⁸ заявление, что, в случае поражения Германии, вопрос о судьбе Проливов и Константинополя не может быть разрешен иначе, как согласно нашим пожеланиям». Таким образом, условия «найма» были приняты. Если бы война – каких бы жертв она ни потребовала от России – окончилась не поражением Германии, а хотя бы компромиссным миром, никаких обязательств перед Россией Англия не сохраняла. Однако, в дополнение к обеспечению русской помощи, английское правительство немедленно же потребовало вполне реального вознаграждения для себя за свое совершенно условное согласие «вознаградить» в будущем Россию. Не дожидаясь поражения Германии, оно тут же (18 ноября) заявило памятной запиской Бьюкенена Сазонову «о намерении Англии аннексировать Египет, так как при создавшемся положении только эта аннексия может обеспечить английские интересы». Сазонов ответил, что «не встречает вообще препятствий к осуществлению означенного намерения; теперь же, ввиду согласия Англии на разрешение вопроса о Проливах и Константинополе, я с особенным удовольствием заявляю о согласии императорского правительства на предположенное присоединение Англией Египта». На проекте этой телеграммы Николай II расписался словом: «Отлично». По-видимому, он полагал, что этим половина дела сделана: раз Англия взяла «авансом» Египет, значит, сделка имеет серьезный, деловой характер… Между тем предшествующие переговоры о соблюдении нейтралитета персидской территории (при которых для Бенкендорфа, окончательно надевшего английскую ливрею, «становилось все более и более очевидным, что принципом, лежащим в основе политической гармонии между тремя союзными державами Согласия, является охрана неприкосновенности и нейтралитета держав второго ранга») велись Грэем на основе настойчивых заявлений, что факт нарушения русскими войсками этого нейтралитета «неминуемо вызовет на Востоке настолько сильное возбуждение, что оно, несомненно, отзовется на усилиях, делаемых Англией во Франции», то есть потребует усиленной отправки на Восток английских войск. Одним из аргументов Алексеева в пользу мира с Турцией также была, как мы видели, мысль освободить английские войска из Египта. И с принципом, умилявшим Бенкендорфа, и с возражением против русских операций со стороны Персии менее всего согласовалось объявление аннексии Египта, которое не могло не вызвать (и, как известно, вызвало) действительно сильное возбуждение и отозвалось, следовательно, на усилиях Англии не только во Франции, но и в Дарданеллах. Алексеев, по-видимому, был единственным человеком, находившим, что если все это и «отлично», то лишь с английской точки зрения. Уже в 1916 г., когда приехавший в Ставку английский генерал Кольвелль весьма уклончиво отнесся к предложению усилить войска в Персии и Месопотамии, Алексеев писал Жилинскому: «Таким образом, мои расчеты на совместные, согласованные действия с англичанами против турок со стороны Багдада, Керманшаха и Муша рушились. Между тем эти действия разрушили бы всякие серьезные предположения о походе против Египта»¹⁵⁹, – предположения, лишь подкрепленные объявлением аннексии. Рядом с этими протестами Алексеева болтовня Бенкендорфа¹⁶⁰ о «принципе политической гармонии держав Согласия» обнаруживает всю глубину «национальной» политики Сазонова, Николая II и всей русской дипломатии военного времени.

Одну оговорку к изъявлению своей благодарности Грэю сделал Сазонов: меморандум Бьюкенена оказался «сдержаннее в выражениях», чем сам Грэй в разговоре с Бенкендорфом, и надо было лишь добиться, чтобы Бьюкенен формулировал английское обещание словами Грэя. Разница, очевидно, сводится к тому, что Бенкендорфу было обещано решение «сообразно русским интересам», а Сазонову в меморандуме – «в согласии с Россией». Остается вопрос: передал ли Бенкендорф точно слова Грэя, окрылившие Сазонова упоением великой дипломатической победы. Как всегда в подобных случаях, Бенкендорф напускает столько туману в своих высокопарных сообщениях, сколько было необходимо, чтобы замести следы собственной беспомощности и отбить охоту в министерстве докапываться до точного делового содержания его переговоров и отчетов о них. Нельзя, однако, слова «Грэй не пойдет дальше умеренных заявлений (proclamations moderees)» отнести к чему-либо иному, кроме вопроса о Константинополе и Проливах. Далее, он забегает вперед и – без сомнения, «напетый» Никольсоном – внушает Сазонову, что Грэю не следовало бы предавать гласности и свое умеренное заявление, ибо отсюда «проистекало бы опасение перед военной гегемонией, заступающей место германской гегемонии». Опять-таки, для Англии, с Египтом, и для России, с «умеренным заявлением» Грэя, мерки оказались совершенно разные.

21 ноября состоялось то свидание Палеолога с Николаем II, о котором речь была выше, – по «Воспоминаниям» Палеолога. Теперь мы знакомимся по дешифрованной телеграмме японского посла Мотоно, сообщавшего, со слов самого Палеолога, об этом интересном свидании японскому правительству, с вступительной частью беседы, пропущенной французским дипломатом в его воспоминаниях: «Государь сказал: вам (Палеологу) сообщили, что недавно в политических кругах некоторые лица утверждали, что Россия в настоящее время желает мира. Я, император России, вам теперь категорически заявляю, что Россия в настоящее время не желает мира и будет продолжать войну, пока германский милитаризм не будет сокрушен, и прошу вас сообщить об этом французскому правительству. Как французский посол заметил, император не сделал прямого указания, но под „некоторыми лицами“ следует разуметь Витте и… (здесь следует нерасшифрованное слово). Особенно Витте в разговорах со мною высказался в том смысле, что война против Германии нецелесообразна».

В этой телеграмме отразилось разногласие в верхах по вопросу о том, полезна ли династии война против Германии или нет. По крайней мере, Розен так именно формулировал вопрос. Витте мог, конечно, в глубине души формулировать вопрос и шире, но, даже и в самой академической форме, говорить об этом он позволял себе лишь с представителем Японии, где Германия и во время войны имела много друзей и где было очень мало убежденных сторонников ее уничтожения или раздробления. «Некоторые лица» шептались между собою и с японским послом, в то время как другие громко кричали о германских происках и интригах среди высокопоставленных русских «немцев» и «германофилов», осаждая этими доносами Палеолога и Бьюкенена. «Шептание» принимало угрожающий характер. Шептунам затыкали горло Проливами и Константинополем. Крикунов заставляли до хрипоты кричать о верности «дорогим союзникам» – опять-таки Проливами и Константинополем. Россия молчала, а за нее император России, получивши бумажку, сочтенную за «вексель» на Константинополь и Проливы, заявлял: Россия не хочет мира, Россия будет воевать, Россия будет выслуживать, – до последнего солдата и куска хлеба, – награду сэра Эдуарда Грэя.

2. Соглашение о Константинополе и Проливах

В то время как Алексеев, несмотря на нежелание идти против течения, приходил снова и снова к заключению о необходимости использовать всякую возможность заключить мир с Турцией, Сазонов принимал все меры к ликвидации этой возможности, обнаруженной расторопным Серафимовым в Константинополе. «Между нами и турками стоит вопрос о Проливах» – такова формула Сазонова¹⁶¹, уничтожающая все соображения Алексеева о необходимости пожертвовать «мечтой» ради попытки спастись из безвыходного военного положения. Сэр Эдуард Грэй спешит формально заверить Сазонова, что он «не вступит ни в какие сепаратные переговоры» с турками. Но если Сазонов с упоением затягивал потуже петлю, в которой задыхалась Россия и русская армия, то Грэй был далеко не так свободен от сознания ответственности перед своей страной за отказ от возможности смягчить и сократить бремя войны – тем более столь приятным способом, как сокращение русских притязаний в «больном» вопросе. (Поучительно сравнить мысль Грэя в подсахаренном изложении Бенкендорфа с изложением ее в собственной телеграмме Грэя Бьюкенену от 10 февраля 1915 г.) Однако Сазонов, подстегнутый в заседании Государственной думы ораторами всех буржуазных партий, конкурировавших друг с другом в «патриотическом» усердии, сославшись на эту демонстрацию общественного мнения, предупредил, что об уступке с его стороны речи быть не может, и сошелся лишь в конце февраля с союзными послами на условиях перемирия (в случае прорыва Дарданелл и сдачи Турции), включавших выдачу германских судов, немедленное и полное разоружение всей сферы Проливов, пребывание союзных эскадр в Золотом Роге и занятие союзниками укрепленных пунктов¹⁶².

Вместе с тем наступило время оформить сделку и привлечь к ней Францию – тем более что Извольский обнаружил нетерпение вступить в эти переговоры и даже припугнул, что французское правительство, по неосведомленности, «легко может пойти по ложному пути»¹⁶³. Страшно было Сазонову, однако, не это, а то, что на вопрос в палате общин по поводу речи Сазонова в Государственной думе Грэй дал ответ столь уклончивый и неопределенный¹⁶⁴ (но именно словами самого Сазонова, с добавлением, однако, что «точная форма» доступа России к свободному морю, «несомненно, будет установлена условиями мира»), – что потребовалось самым срочным образом установить эту «точную форму» перед думскими и прочими патриотическими кругами, – в особенности ввиду союзнических операций в Дарданеллах. «Ответ Грэя, – телеграфировал Сазонов в Лондон, – вызвал недоумение в нашей печати и произвел не совсем благоприятное впечатление в думских кругах».

По получении известия о прениях в палате общин в Петрограде занялись вплотную этим делом, и в час ночи 13/26 февраля в Париж и Лондон была послана телеграмма, устанавливавшая русский проект «точной формы». «Только прочное основание наше на Проливах, – телеграфировал Сазонов, – сможет служить гарантией того, что мы будем в состоянии отразить всякую попытку запереть нас в Черном море… Линия Энос – Мидия должна служить границей между нами и Болгарией. На азиатском берегу пограничная линия должна примерно идти по реке Сакарии¹⁶⁵, а засим должно быть обеспечено наше положение в Проливах со стороны южного берега Мраморного моря».

Второпях забыли об островах Мраморного моря, а также об Имбросе и Тенедосе и только 2 марта (17 февраля) вспомнили о них и сообщили продолжением телеграммы от 26/13 февраля. А в это время обозначилась угрожающая перспектива прорыва Дарданелл и занятия Проливов и Константинополя союзниками «без прямого нашего содействия». Ввиду этого Сазонов – в тот же день – поручает послам в Лондоне и Париже воздействовать на оба правительства в смысле «безотлагательного проведения в сознание общественных кругов, что все союзники в равной мере способствуют общей цели» и что «наши права на Проливы и Константинополь» неоспоримы.

И при том положении, которое приписывалось Извольскому в Париже, – даже после спасения Парижа пожертвованием «русских пешек» в Восточной Пруссии, – он лишь в самой осторожной форме и от собственного имени коснулся в разговоре с Делькассе вопроса о Проливах. Он не решился еще высказать до конца «точную форму», а Делькассе уже был «видимо встревожен»; он «всегда думал на основании собственных разговоров с вами¹⁶⁶ и донесений Палеолога, что мы допускали для Константинополя и его ближайших окрестностей международную организацию и желаем лишь присоединения части Фракии до будущей границы с Болгарией, относительно же Проливов, – что мы стремимся лишь к обеспечению в них нашей коммерческой свободы и к установлению достаточных международных гарантий против их закрытия для нашей торговли». Ответ Грэя в палате, по мнению Делькассе, обнаружил такое же понимание русских пожеланий. Делькассе, правда, находит «естественным» желание получить Константинополь, но стремление утвердиться не только на европейском, а и на азиатском берегу Проливов, по словам французского министра, «вызовет энергичный отпор со стороны лондонского кабинета и всего европейского общественного мнения». Захват обоих берегов каких бы то ни было проливов, объяснил Делькассе Извольскому, недопустим; например, Франция никогда не допустила бы утверждения Англии в Танжере. Извольский отказывается от борьбы. Он признает свое бессилие, предлагая Сазонову самому отправиться в Париж для свидания с Делькассе и Грэем и личных переговоров по этому вопросу.

Бенкендорфу та же задача была существенно облегчена тем, что в английской прессе появились сообщения о дурном впечатлении, произведенном в Петрограде ответом Грэя в палате общин. Грэю было от чего прийти в «отчаяние», так как главной задачей всей его политики было то, к чему стремился и Сазонов, – приковать неразрывной цепью царское правительство к лондонскому кабинету. Поэтому, если он и был «встревожен» предъявленной ему программой, то постарался это скрыть и возражения свои ограничил ссылкой на необходимость ознакомиться с мнением Франции и указанием, что эта программа влечет за собою постановку на очередь вопроса о «разделе всей Турции», что хотя Англия имеет виды только на некоторые пункты в районе Персидского залива, но он находит преждевременным оглашать планы раздела Турции, пока она не побеждена¹⁶⁷. Вывод Бенкендорфа – что препятствия русской программе встретятся не в Лондоне, а в Париже – звучит забавным диссонансом после заявления Делькассе, что именно в Лондоне она встретит непреодолимое сопротивление, и накануне нового сообщения Извольского, что «узел вопроса не здесь, а в Лондоне».

Мы имеем весьма авторитетное свидетельство в упомянутой выше официальной английской History of the Great War, Naval Operations, by J.S. Corbett: «Отчасти в результате своего преждевременного усилия облегчить давление (германской армии) на Францию Россия жестоко бедствовала во всех отношениях, – так жестоко, что Германия, как это было хорошо известно нашему Foreign Office, уже выработала соблазнительный план привлечения России к сепаратному миру и отречению от своих союзников. Поэтому ничто не было столь своевременно, как отказ от нашей прежней (до 1903 г.) обструкционистской политики (в отношении Проливов).

По этим соображениям («On these grounds»…), с полного согласия лидеров оппозиции, было решено предоставить России контроль (над Проливами), которого она так долго жаждала»¹⁶⁸.

Ясно, что ни здесь, ни там не могло быть и речи об отказе. Но сопротивление было возможно, пока имелась надежда на успех дарданелльской операции.

В пояснительной записке Бьюкенена по поводу заявления Грэя в палате, несмотря на ее высокомерный тон, ставится одно условие для «более определенного заявления»: предварительное обсуждение с французским правительством. В конце записки передается великодушное мнение Грэя, что инициатива выражения сочувствия русским стремлениям должна принадлежать Англии, которая брала на себя в прежние времена руководство противодействием этим стремлениям. 4 марта (19 февраля) Сазонов сообщил документально «точную форму» союзным и своим послам, отвергнувши короткой ссылкой на условия обороны Проливов теорию Делькассе. Документ этот¹⁶⁹ заявлял: «Ход последних событий приводит е. в. имп. Николая к мысли, что вопрос о Константинополе и Проливах должен быть разрешен окончательно и сообразно вековым стремлениям России. Всякое решение будет недостаточным в случае, если город Константинополь, западный берег Босфора, Мраморного моря и Дарданелл, а также Южная Фракия до линии Энос – Мидия не будут включены в состав Российской империи. Равным образом и ввиду стратегической необходимости часть азиатского побережья, в пределах между Босфором, рекой Сакарией и подлежащим определению пунктом на берегу Исмидского залива, острова Мраморного моря, острова Имброс и Тенедос должны быть включены в состав империи». Следует обещание соблюдать интересы Англии и Франции в этом районе и обнаружить сочувствие, в свою очередь, планам этих держав «по отношению к другим областям Османской империи и иным местам».

В этот самый день Делькассе уверял Извольского в своей искренней готовности поддержать «историческое стремление России к обладанию Константинополем», против чего, однако, «следует ожидать серьезных возражений со стороны лондонского кабинета». Однако дело уладится, если будет предварительно гарантирована «полная свобода Проливов», то есть их демилитаризация и интернационализация. Возможно, как вдруг оказывается, даже и обладание Россией обоими берегами Проливов, – нужно только договориться о разделе азиатских владений Турции¹⁷⁰. И в этот же день Бенкендорф составляет свой телеграфный трактат о непонятой в России любви к ней Англии, – любви, вызванной 1) успехом русской мобилизации, 2) «Оранжевыми книгами» министерства иностранных дел, 3) манифестом о Польше и 4) мерами против алкоголизма. Бенкендорф, как будто пародируя Извольского, превращался из русского посла в неофициального агента британского министерства иностранных дел, и Грэю оставалось лишь цитировать изречения этого посла, добавляя «я подтвердил выраженные им взгляды», чтобы превращать эти цитаты в меморандумы английского посольства.

Английское правительство сочло необходимым прежде всего ответить на опасения, возникшие в Петрограде в связи с дарданелльской операцией и энергичной кампанией во французской и отчасти в английской прессе в пользу интернационализации Проливов. В том же «осаживающем» тоне памятная записка Бьюкенена Сазонову от 6 марта заявляет, что Грэй сделал достаточно тем, что подтвердил сказанное Сазоновым в думе и не возражал против сказанного Сазоновым Бьюкенену; но Россия не должна затруднять привлечения Греции к участию в дарданелльской операции, ради чего Англия готова «поступиться» своими интересами, открытыми Грэем дополнительно в районе Смирны¹⁷¹; английскому послу поручается «повторно» заявить о «бескорыстии» дарданелльской операции по отношению к притязаниям России. Делькассе повторил Извольскому аргументы Грэя в пользу привлечения Греции к операции, распространивши их и на привлечение к ней Италии, добавивши, что это не повлияло бы на решение «больного» вопроса, так как последнее будет зависеть главным образом «от России, Франции и Англии». Ознакомившись с формулой Сазонова, Делькассе, «под сильным впечатлением» от этой формулы, заявил, что она обходит главный вопрос – о «свободе Проливов», а между тем предполагалось, что Петроград согласен на демилитаризацию Проливов и на подчинение их надзору «европейской комиссии»; если это так и остается, то это весьма облегчает вопрос о завладении Россией Константинополем и обоими берегами Босфора.

Защищая Грэя от всяких подозрений, Бенкендорф обмолвился двумя характерными замечаниями: во-первых, заявление Грэя «не является конечным выражением английской точки зрения, но, напротив, может служить основой для дальнейшего развития»; во-вторых, «многое неизбежно зависит» от «наших военных успехов», каковые, следовательно, и являются самым важным условием этого «развития». Но и он считает приезд Сазонова необходимым для успешного хода переговоров. В Петрограде нашли это излишним и ограничились повторением сказанного: необходимо безотлагательное решение вопроса о Проливах и о Константинополе; «русское общество никогда не примирится с иным решением, кроме безраздельного нашего господства над Проливами и Константинополем»; добавлено было лишь обещание обеспечить свободу плавания через Проливы и «всякие экономические интересы». Затем Сазонов предложил открыть переговоры в Петрограде между ним, Бьюкененом и Палеологом. Однако в этот же день – 8 марта – Палеолог вручил ему меморандум, уведомлявший, что русское правительство «может вполне рассчитывать на доброжелательное отношение правительства республики в деле разрешения вопроса о Константинополе и Проливах». Но «этот вопрос (вместе со всеми прочими условиями мира) найдет свое окончательное разрешение в мирном договоре, который, согласно декларации 4 сентября 1914 г.¹⁷², должен быть обсужден сообща и подписан одновременно всеми тремя союзными державами». К этому Делькассе добавил на словах Извольскому, что все-таки необходимо «обеспечение свободы международной торговли» и что вопрос о Константинополе и Проливах должен быть частью общего соглашения об условиях мира, а не выделяться в соглашение отдельное.

Острота положения вызвала, по просьбе французского посла, приказ русской цензуре не пропускать статей по вопросу о Константинополе и Проливах и просьбу Сазонова принять в Париже такие же меры против статей, «сеющих в нашем общественном мнении недоверие к союзникам».

10 марта Извольский сообщает, что, по его впечатлению, Делькассе «окончательно примирился с мыслью о безраздельном обладании нами Константинополем и Проливами… Все свои усилия он сосредоточит на возможно широком обеспечении свободы международной торговли в Проливах». Одновременно Бенкендорф сообщил то же самое относительно Грэя. 12 марта Сазонов получил памятную записку Бьюкенена, гласившую, что если война будет благополучно завершена и если будут осуществлены пожелания Великобритании и Франции как в Османской империи, так и в других местах, то британское правительство согласится на изложенное в памятной записке русского правительства от 4 марта (19 февраля).

В дополнительной записке к этому документу Бьюкенен, по инструкции Грэя, дал следующие пояснения: Сазонов должен отдать себе отчет в том, что не может быть со стороны английского правительства «большего доказательства дружбы, чем то, которое дается содержанием упомянутой памятной записки», ибо «требования 4 марта значительно превосходят пожелания, высказанные г. Сазоновым несколько недель тому назад»; английское правительство желает, чтобы в Константинополе был учрежден свободный порт для транзита товаров, обмениваемых между нерусскими территориями, и для движения торговых судов, проходящих через Проливы; Россия не должна ставить препятствий для привлечения греческой помощи; сверх того, желательно, чтобы она заверила бы Болгарию и Румынию, что их интересы, при новом положении вещей, не пострадают, и со своей стороны постаралась бы привлечь и эти государства к участию в войне на стороне держав Согласия; вопрос «о том, что теперь является Азиатской Турцией», будет обсужден между тремя правительствами, но, не будучи в состоянии пока определить английские пожелания, Грэй заранее предупреждает, что одним из них является пересмотр касающейся Персии части англо-русского соглашения 1907 г., в смысле признания нейтральной сферы сферой английской; наконец, до решения вопроса о компенсациях за вступление в войну на стороне союзников Румынии и Болгарии и до заключения общего соглашения по поводу французских и английских пожеланий, – соглашение о Константинополе и Проливах должно оставаться тайным¹⁷³.

Следует заметить, что около этого времени – как видно из письма Извольского Сазонову от 14 марта – в Париже операцию форсирования Дарданелл объявили уже делом не 3–4 недель, а «крайне сложным предприятием, могущим затянуться на гораздо более продолжительное время». Но Извольский писал это 14 марта, то есть как раз после того, как соглашение состоялось. Известно мнение (между прочим, и У. Черчилля), что, если бы английское правительство не приняло решения ликвидировать дарданелльскую операцию, Проливы были бы форсированы, Турция смирилась бы, морское сообщение с Россией с юга было бы достигнуто, продолжительность войны в огромной степени сократилась бы и даже – как заявляет Черчилль – в России не было бы революции, угрожающей всему миру и ряду поколений неисчислимыми бедствиями¹⁷⁴. Повлиял ли факт заключения соглашения о Константинополе и Проливах на отказ от дальнейших усилий и жертв, на необходимости которых настаивали, по неопровергнутому заявлению того же Черчилля, все командиры военных частей, оперировавших в районе Дарданелл? Разумеется, этот факт должен был быть учтен. Кроме того, как бы успешно он ни хранился в тайне, грекам уже нельзя было не только сулить Константинополь, но даже вход их войск в стены его. Заместить их румынами или болгарами стало тоже затруднительно. Наконец, русский флот и десант отсутствовали, что лишало русское правительство возможности настаивать на продолжении операции. Правда, Янушкевич 2 апреля (20 марта) письменно изложил Сазонову общеизвестные данные, на основании которых Сазонов должен был отвести ссылку на то, что Россия не участвует в дарданелльской операции. Но это не меняло положения: ликвидация дарданелльской операции напрашивалась не только с точки зрения отказа от дальнейших жертв, но и с точки зрения «высшей» политики. Момент для этой ликвидации пока еще не наступил: еще готовились к оккупации Константинополя, разрабатывали планы управления городом и штаты временной администрации. Но «сложность предприятия» сразу же дала себя почувствовать.

Ответ Сазонова на английский меморандум давал, конечно, удовлетворение Грэю по всем пунктам, в частности в вопросе о транзите и свободе плавания коммерческих судов; по поводу мусульманских святых мест он поставил лишь вопрос об отделении халифата от Турции и о том, будут ли созданы новые независимые государства; по поводу превращения нейтральной персидской зоны сделал существенную оговорку о признании за русским правительством полной свободы в северной зоне, а также об исправлении в трех пунктах границы «сферы русского влияния» и выделил вопрос о железнодорожных концессиях и, наконец, потребовал признания сферой русского влияния северной пограничной области Афганистана, с признанием взамен этого притязаний Англии в Тибете.

Между тем у Сазонова не было в руках письменного обязательства со стороны французского правительства, и у Извольского дело не шло дальше отговорок и невыполнявшихся обещаний Делькассе. В объяснение этих неудач своих Извольский 28 марта ссылается на следующие препятствия: в некоторых парижских влиятельных кругах требуют интернационализации Константинополя и нейтрализации Проливов, под влиянием заинтересованных в Турции финансистов; затем – «личные взгляды Пуанкаре, все еще проникнутые традициями французской восточной политики, будут, вероятно, чинить нам затруднения, даже вопреки воле правительства»; наконец, французы и англичане несут тяжелые потери у Дарданелл, а «наше участие в общем предприятии ничем еще фактически не проявилось». Из этого Извольский делает свой неизменный и простой вывод: надо оказаться в положении «beati possidentes», то есть присвоить себе главную военно-морскую роль при занятии Константинополя, ибо только в этом случае его, Извольского, усилия бороться с враждебными течениями в Париже увенчаются успехом. В довершение неприятности, из Стокгольма был пущен слух о существовании между Англией и Францией соглашения о Константинополе, направленного против России. Лишь 10 апреля вербальной нотой на имя Сазонова Палеолог сообщил о согласии французского правительства на русский меморандум 4 марта, «при условии, что война будет доведена до победного конца, и в случае осуществления Францией и

Англией их планов на Востоке, равно как и в других местах, как это сказано в русской памятной записке».

Легко убедиться, что ничего похожего не было сказано в русской памятной записке¹⁷⁵. Эта грубая неточность весьма характерна не только для данного документа, но и для всего соглашения в целом. Как бы то ни было, сделка была теперь оформлена между всеми тремя союзниками. В этом окончательном своем виде она ставит условием не только достижение победы, но и «осуществление Францией и Англией их планов на Востоке, равно как и в других местах». В момент заключения ее эти планы не были известны. Они были формулированы и скреплены союзниками позднее, и Англия и Франция имели полную возможность довести эти планы до пределов невозможного¹⁷⁶. Условие это было формулировано, как мы видим, таким образом, что дело шло об осуществлении не только конкретных притязаний Англии и Франции в свою пользу, но их «планов на Востоке, равно как и в других местах». Война кончилась победой, но наступил ли этот момент осуществления планов Англии и Франции, когда только и вступало в силу соглашение о Константинополе и Проливах? И если бы осуществление их влекло за собою и после 1917 г. вступление в силу этого соглашения, не затруднилось ли бы это осуществление в каких-либо местах? Кому пришлось бы, наконец, разгрызать крепкий турецкий орех и кто отказался бы от удовольствия сломать на этом орехе зубы русскому медведю, – по способу, примененному при англо-греческом наступлении на Турцию? Поистине, только «вульгарное невежество» могло придать веру этим обязательствам, если бы даже они были не так ловко средак-тированы, и тот член Государственного совета, который, выслушав хвастливый рассказ Сазонова о добытых им для России Проливах и территориях, обратился к Розену со словами: «Et dire que ça c’est un ministre des affaires étrangères, – mais c’est effrayant!», имел полное основание испугаться за будущее.

Осенние сообщения Извольского показывают, что этот злополучный «баловень судьбы» впал как бы в полное уныние и ничтожество. Его окружает в Париже враждебная атмосфера. Не только Пуанкаре превратился из вернейшего друга в источник препятствий; «возбуждение против России… с каждым днем усиливается в здешних парламентских, газетных и даже правительственных кругах». Россия виновата в разгроме Сербии, она должна спасти Сербию своими бесчисленными мужиками. Россия виновата в том, что Румыния не выступает. Россия подрывает престиж Англии и Франции среди балканских народов. Россия хочет получить после войны «наибольшие выгоды», и если русское правительство вздумало беречь своих солдат для истребления их на собственных фронтах, то Франция и Англия должны пересмотреть свое решение относительно Константинополя и Проливов. Наконец, Россия обязана отдать Румынии Бессарабию¹⁷⁷.

Бенкендорф многого не замечал и многое считал недостойным замечать; Черчилль же в своих мемуарах как нельзя лучше характеризует отношение английских правящих кругов к России, приводя текст своего письма к Грэю, которому он предлагал покарать Россию за отвод греческой помощи пересмотром соглашения о Константинополе и Проливах! В этом письме (6 марта 1915 г.), не отправленном по назначению, вследствие внезапной отставки Венизелоса, Черчилль убеждал Грэя быть «смелым и жестоким»: «Объясните русским, что мы хотим отнестись к ним сочувственно и великодушно в вопросе о Константинополе. Но недопустимы никакие помехи на пути к привлечению Греции к участию в войне. Мы должны получить Грецию и Болгарию, если они хотят к нам прийти. Я так боюсь, что вы упустите Грецию, отдавая при этом все будущее в руки русских. Если Россия помешает участию Греции, я буду всеми своими силами противиться предоставлению ей Константинополя. Россия, это – подорванная держава, опирающаяся только на нашу помощь, и у нее нет другого выхода, кроме измены нам, а этого-то она не может сделать»¹⁷⁸.

Спасти это соглашение от пересмотра становится целью всей сазоновской политики. Это соглашение замыкается вокруг Сазонова заколдованным кругом. Оно обязывало Сазонова согласиться на все, чего ни пожелали бы англичане и французы за пределами обетованной константинопольской земли и Проливов. Англичане и французы, следовательно, имели полную свободу формулировать столь несбыточные пожелания или «планы» («desseins»), что реализация их была заведомо неосуществимой. Возражать против таких несбыточных проектов Сазонов не мог, не отказываясь от соглашения о Проливах; несбыточность же этих проектов влекла за собою, как мы видели, «неосуществление» соглашения о Проливах. На это Сазонов мог только закрывать глаза, держась обеими руками за драгоценную бумажку.

На такой основе зимою 1916 г. происходили в Петрограде переговоры о программе раздела Азиатской Турции между Сазоновым и господами Сайксом и Пико. Отсылая читателя к соответствующему нашему изданию¹⁷⁹, напомним лишь, что эта грандиозная программа действительно вышла далеко за пределы осуществимого. Иначе и не могло быть по той очевидной причине, что переход к России Константинополя и Проливов с берегами и островами в такой мере нарушал планы и интересы англо-французского империализма, что условием его даже теоретического допущения должен был и мог быть только англо-французский раздел всей Османской империи, всей Передней Азии.

Инструкция Извольскому по поводу мартовской (1916 г.) парижской союзнической конференции действительно выдвигает на первый план неприкосновенность соглашения о Константинополе и Проливах, в связи с чем Извольскому и нужно помнить, что «мы готовы предоставить Франции и Англии полную свободу в определении западных границ Германии». Нет сомнения, что «свобода нашего разграничения с Германией и Австрией» – дело второстепенное. Гораздо важнее было оставить за собою полную свободу «великодушия» в отношении Польши.

В конце лета 1915 г. в Петербурге обсуждался вопрос о времени занятия германцами Петрограда¹⁸⁰, и министры вместе с Сазоновым спасали Россию коллективным протестом против решения Николая II занять место Николая Николаевича, предсказывая неминуемую революцию, если только Кривошеин (или Поливанов) не сядет на место Горемыкина. Спасители потерпели полную неудачу. На место «надоевшего» Сазонова посадили Штюрмера. Между тем уже вторая половина 1915 г. ознаменовалась забастовками крупнейших петроградских заводов, и вся Россия с нетерпением ждала, по ходячему тогдашнему народному выражению, «перемены».

В Европе организовалось и развивалось революционное ядро будущего Третьего интернационала. Циммервальд и Кинталь были пройденными уже этапами. Социалистические партии раскалывались, и левые меньшинства завоевывали такое влияние на рабочие массы, что «правящие» партийные большинства вынуждены были отказываться от безусловной поддержки «правительств обороны» и требовать выяснения целей войны. Во Франции наиболее уязвимым местом был вопрос о «русских целях», слишком непопулярных и в буржуазных слоях и представлявших для социалистов-патриотов повод, требуя «устранения несправедливости 1871 г.», демонстрировать свою антианнексионистскую невинность в отношении русского империализма. Об этом говорит с тревогой Извольский в своем письме от 16/29 августа 1916 г., дающем почувствовать надвигающуюся с этой стороны опасность.

1.Председатель – Столыпин (председатель Совета министров), члены: министр финансов Коковцов, морской министр Диков, министр иностранных дел Извольский, начальник Генштаба Палицын, за военного министра помощник его Поливанов и помощник министра иностранных дел Губастов; на подлиннике пометка Николая II: «Читал». Опубликован М.Н. Покровским в «Вестнике Нар. ком. ин. дел», 1919 г., № I, с. 19–25.

2.В действительности первая попытка проведения такой политики сделана была Лобановым-Ростовским (1895–1896). В посмертном издании мемуаров барона Розена живо охарактеризована «традиционная» русская политика в Сербии, направленная к возбуждению аппетитов в сторону увеличения сербской территории как за счет Турции, так и за счет Австро-Венгрии. С наказом «не идти по стопам своих предшественников» Розен был послан кн. Лобановым-Ростовским в Сербию, но там ожесточенным противником нового «спокойного» курса выступил – рука об руку с русским военным агентом – французский посланник (см.: Rosen. 40 years of diplomacy).

3.Свидание Извольского с Эренталем в Бухлау 15 сентября того же года, опубликование акта об аннексии Боснии и Герцеговины 6 октября (нов. ст.).

4.См.: Материалы по истории франко-русских отношений за 1910–1914 гг.: Сб. секретных дипломатических документов. Имп. росс. Мин. ин. дел. М., 1922. С. 529–530. Проект Извольского, ответ Грэя и последующая фаза переговоров.

5.В статье к десятилетию войны 1914 г. в «Последних известиях».

6.Siebert В. von. Diplomatische Aktenstiicke, zur Geschichte der Ententepolitik. Berlin, 1921. Erstes Kapitel.

7.О денежных отношениях между Извольским и Титтони см. сенсационные «Carnets» Жоржа Луи, опубликованные в журнале L’Europe за ноябрь 1924 г.

8.«Английское правительство согласно на открытие Проливов при условии, что Проливы будут открыты для всех одинаково и без исключения. Русское предложение идет вразрез с общественным мнением Англии, которое было бы крайне разочаровано, если бы Россия, протестовавшая против действий Австрии, воспользовалась случаем обеспечить для себя преимущества в ущерб Турции или с нарушением status quo к невыгоде других. Чисто одностороннее соглашение, которое дало бы черноморским государствам преимущество в военное время пользоваться всем Черным морем, как недоступной гаванью, в качестве убежища для своих крейсеров и истребителей при преследовании их воюющими, не может быть воспринято общественным мнением Англии. Соглашение должно быть, следовательно, таким, чтобы… оно заключало в себе элемент взаимности и, в случае войны, поставило бы воюющих в равные условия. Кроме того, относительно прохождения Проливов правительство его величества позволяет себе заметить, что согласие Турции необходимо, как предварительное условие для всякого проекта» (Письмо Эд. Грэя от 14 окт. 1908 г. (см.: Материалы по истории франко-русских отношений, прил.).

9.Бенкендорф указывал, что открытие Проливов для русских военных судов будет компенсировано гарантией неприкосновенности Константинополя и даже всей турецкой территории, на что Никольсон резонно отвечал, что такая гарантия плохо согласуется с позицией нейтралитета в происходящей итало-турецкой войне (Siebert. S. 674 и 679).

10.Pribram A.F. Die politischen Geheimvertrage Oesterreich-Ungarns 1879–1914. Wien, 1920.

11.Andrassy Gr.J. Diplomatic und Weltkrieg. S. 47.

12.Закрытие – 19 апреля 1912 г., открытие – 18 мая 1912 г.

13.Siebert. S. 504.

14.Valentin V. Deutschlands Aussenpolitik von Bismarks Abgang bis zum Ende des Weltkrieges. S. 112.

15.Ibid. S. 113.

16.Одновременно с соглашением о перераспределении англо-французского флота.

17.«Сообщение это г. Пуанкаре убедительно просил меня держать в самой строгой тайне и не давать даже англичанам повода предполагать, что оно было нам сделано». Соглашение это было зафиксировано 22 ноября 1912 г. идентичными письмами между Грэем и Камбоном, текст которых Грэй в своей знаменитой речи 3 августа 1914 г. в палате общин прочел, но с пропуском последней фразы, где говорится об эвентуальном осуществлении планов английского и французского генштабов. На это обстоятельство указано было еще в 1915 г. в американском издании How Diplomats Make War, первое издание без указания автора, второе за подписью бывшего депутата, Francis Nelson (см. The secret History of a great Betrayal by E.D. Morel. P. 11–12).

18.Собственноручная запись Пуанкаре об этой беседе, оставленная им в архиве французского министерства иностранных дел: «Я прошу Сазонова осведомить меня о сербо-болгарском и греко-болгарском соглашениях. Не скрываю, что мне не понятно, почему они не были сообщены Франции Россией; Извольский мне сказал, что он их не знает, но заверил меня, что цель их – сохранение status quo», – чему, впрочем, Пуанкаре просто не поверил. Ознакомившись, в переводе Сазонова, с русским текстом сербо-болгарского договора, Пуанкаре констатирует: «Здесь говорится о status quo только в предвидении его нарушения… Договор заключает семя войны не только против Турции, по и против Австрии. Он устанавливает, сверх того, гегемонию России над обоими королевствами, так как Россия является арбитром во всех разногласиях. Я сказал Сазонову, что эта конвенция нисколько не соответствует тому, как мне ее определяли, что она в действительности – договор о войне (instrument de la guerre) и что она не только раскрывает скрытые планы сербов и болгар, но можно опасаться, что они рассчитывают на содействие России…» (Ministere des affaires étrangères // Documents Diplomatiques. «Les affaires Balkaniques 1912–1914». T. I. P. 38). Этим исчерпывается запись Пуанкаре; составители этого издания подстрочным примечанием ссылаются, впрочем, на доклад Сазонова (в издании Зиберта).

19.Ср.: Buchanan G. Му Mission to Russia and other Diplomatic Memories. London, 1923. Vol. I. P. 126–127. Valentin рассказывает, сверх того, что французский посол в Берлине Ж. Камбон жаловался какому-то германскому государственному деятелю на ненадежность «фантастически колеблющихся русских политиков, ведущих даже с Францией капризную двойственную игру» (D. A. S. 114).

20.Доклад Сазонова, датированный «1912, IX», напечатан в «Красном архиве» (Т. III, 1923).

21.То есть включая Македонию с Эгейским побережьем. Болгары требовали в это время от Турции реформ в Македонии.

22.Запись директора канцелярии Министерства иностранных дел Шиллинга, с пометкой Сазонова «Верно» (Материалы. С. 276).

23.Следует заметить, что снабжение оружием балканских стран производилось в это время в обширнейших размерах.

24.№ 191. С. 116–118.

25.D.D., J. Cambon a R. Poincare, 25 oct., № 200, р. 122. На следующий день он добавляет: «По-моему, следует советоваться с Россией, а не только уведомить ее, как предложил Кидерлен».

26.Письмо его Сазонову от 23 окт. (Материалы по истории франко-русских отношений. С. 289).

27.Так это поняли и в Лондоне. Пункаре П. Камбону: «Я думаю, как сэр А. Никольсон, что попытка Германии могла бы иметь результатом конституирование новой группы и изолирование России».

28.Doc. Dipl. Les affaires Balkaniques. T. I. № 203.

29.Материалы. C. 293. Там же: «Пуанкаре высказал мне (Извольскому), что обсуждение этой программы с Берлином, до установления полного соглашения по затронутым в ней вопросам между Россией и Францией, ставит его в очень трудное положение и что в момент, когда он только что навлек на себя острое неудовольствие Берлина и Вены своей преданностью принципу согласия с Россией, оно для него особенно чувствительно… Не могу не высказать, что подобные инциденты крайне вредно отражаются на ходе переговоров. Так, по поводу просьбы Турции о вмешательстве он сказал мне, что если мы ведем разговоры помимо него, то и он будет действовать так же».

30.Siebert. S. 554–556.

31.31 октября н. ст. Siebert. S. 560–562.

32.Siebert. S. 564, № 290. Последующие документы см. там же.

33.Телеграмма Гартвига Сазонову от 9 ноября (Siebert. S. 571).

34.Мы отмечаем этот приказ, найденный во время мировой войны германцами и опубликованный впервые 10 ноября 1916 г. в Norddeutsche Allgem. Zeitung, несмотря на то что до сих пор наши военные архивы не подтвердили подлинности его (но и не оспаривали ее); пользуемся единственно известным немецким текстом. В чрезвычайно интересной статье «Как готовилась война» М.Н. Покровского (Правда. 1924. 30 июля. № 171) упоминается этот приказ, причем говорится, что он был заготовлен, но не разослан. Если самый документ аутентичен, то бланк мобилизационного отдела управления генерал-квартирмейстера и подпись в тексте приказа начальника штаба Варшавского военного округа не оставляют сомнения в том, что он был разослан. Montgelas указывает, что документ этот хранится в государственном архиве в Потсдаме за № 2450 (дата 30 сентября 1912 г.) и что он лично обращался к известному генералу Добророльскому (свидетель в процессе об убийстве В. Воровского) во время проживания Добророльского в Белграде и получил от него письменный ответ: «Приказ этот содержит оперативные распоряжения на случай войны, которая в 1912 г. ожидалась в связи с объявлением войны Сербией и Болгарией Турции» (см.: Montgelas Gr. Leitfaden zur Kriegsschuldfrage. S. 188, Beleg. № 7).

35.Венский и берлинский кабинеты «были весьма неприятно поражены громкими победами под Киркилиссе, Куманово и под Монастырем, которые позволили сербам пройти через Албанию к Адриатическому побережью и соединиться с болгарской армией под Адрианополем. Обеспокоенная этим Австрия поспешно вооружалась. В октябре правительство потребовало от парламента чрезвычайных кредитов, которые немедленно были ему предоставлены. Мало-помалу все части армии в Боснии и Герцеговине были мобилизованы; более ста тысяч человек было сконцентрировано в Сараеве, в Гравозе и т. д.» (Poincare. Les origines de la guerre». Русск. пер. А. Сперанского: «Происхождение мировой войны», с. 145). Соответствующая цифра в «Желтой книге» – даже 200 тысяч человек.

36.Friedjung Н. Das Zeitalter des Imperialismus. Ill Band., S. 188, 226–227; также: Auffenberg-Komarow. Ans Oesterreichs Hohe- und Niedergang. S. 212.

37.Affaires Balkaniques. № 309.

38.В официальном французском издании («Желтая книга») употреблено слово «complications», в тексте же, присланном Извольским Сазонову, сказано сильнее – «competitions».

39.«Пост в Афинах, говорили в печати, был доверен мне потому, что там было почти нечего делать, и это было место отдыха» (Deville G. L’Entente, la Grece et la Bulgarie. Notes d’histoire et souvenirs. Paris, 1919. P. 57). Девилль был за неспособность смещен с этого поста и опубликовал названную книгу с целью доказать, что он не заслужил этой немилости.

40.Пуанкаре. С. 146.

41.Montgelas Gr.M. Leitfaden zur Kriegsschuldfrage. Berlin – Leipzig, 1923. S. 40–41.

42.Происхождение мировой войны. С. 143 и след.

43.Материалы. С. 295 и след., – письмо Извольского Сазонову, представленное последним, ввиду важности его, царю, вместе с копией ответа.

44.Материалы. С. 297 (франц, текст).

45.Siebert. S. 585.

46.Материалы. С. 299–300.

47.Livre Jaime. Т. I. Р. 156. № 263.

48.Письмо Извольского Сазонову от 20 ноября (Материалы. С. 302).

49.Материалы. С. 300 и след.

50.Siebert. S. 588.

51.Morel E.D. The secret History of a great Betrayal, published by «Foreign Affairs.

52.Ллойд Джордж, защищаясь 7 августа 1918 г. в палате общим против разоблачений предвоенной деятельности британской дипломатии, настаивал на том, что этот обмен письмами представлял собою союзный договор («пакт») и «долг чести».

53.Siebert. S. 604–611.

54.Материалы. С. 309–310. Напомним, что обсуждался план операций в Бельгии.

55.Письмо В. Черчилля к Грэю от 23 августа 1912 г. The World Crisis. Р. 112–113.

56.Сообщено суду в процессе Fechenbach – Cossman, опубликовано в «Siid-deutsche Monatshefte». 1922. V. S. 99—101.

57.Belgische Aktenstiicke. № 96.

58.Documents diplomatiques. I. № 277, 278. См. также под № 301 сообщение Ж. Луи о разговоре его с Нератовым, заявившим, что русское правительство «воздержится от поднятия вопроса о Проливах, если оба берега Проливов останутся за Турцией».

59.Там же. № 295.

60.Churchill. The World Crisis. Vol. I, ch. V & VI.

61.Письмо полк. Игнатьева начальнику генштаба от 6/19 декабря 1912 г., № 505 // Военно-ученый архив, дело № 130328. Курсив везде наш.

62.Как мы видели, эта фраза была впервые сказана в Лондоне.

63.По-видимому, все это письмо написано под впечатлением разговора гр. Игнатьева с Милльераном.

64.Милльеран.

65.Обо всем этом, конечно, нет ни малейшего упоминания ни во французской «Желтой книге», ни в книге Пуанкаре.

66.Французский военный агент в Петербурге.

67.Раздражение Милльерана становится после этих слов вполне понятным.

68.Подчеркнуто в подлиннике.

69.Материалы. С. 311–312.

70.Материалы. С. 313.

71.Doc. dipl. Т. II. № 34.

72.Ibid. № 33 и 37.

73.Ibid. № 40. От русского проекта морской демонстрации против Турции в Париже отделались презрительной застольной шуткой Палеолога, воспользовавшегося тем, что собеседником его был не Извольский, а Севастопуло (поверенный в делах): «Vous allez voir que vous finirez par la faire tout seuls, cette demonstration» (Материалы. C. 316).

74.Материалы. С. 323. Характеристика Пуанкаре как диктатора, там же, с. 325–326. В Берлине его избрание вызвало почти панику.

75.Письмо Извольского Сазонову от 29 января 1913 г. (Материалы. С. 324).

76.На это жалуется в своих мемуарах начальник генштаба Конрад Гецендорф (Aus meiner Dienstzeit. В. III. S. 167–169).

77.Бывший сербский поверенный в делах в Берлине Dr. М. Boghitschevitsch, Kriegsursachen. S. 168.

78.«Россия, может быть, не остановится перед тем, чтобы гарантировать Турции город Константинополь с прилегающею областью», – говорил Грэю Бенкендорф в октябре 1911 г.

79.См.: Sichert, 18 Kapitel. Напомним, что вопрос о распространении военных операций со стороны Италии на область Проливов встал во всей остроте перед европейскими кабинетами весною 1912 г.

80.Siebert. S. 685.

81.Ibid. S. 687–690.

82.Ясно, что имеются в виду упомянутые выше «не очень радикальные изменения» режима Проливов.

83.Материалы. С. 364–365.

84.Siebert. S. 692–694.

85.Европейские державы и Греция. С. 27.

86.Doc. Dipl. Les Affaires Balcaniques, 1912–1914. T. III. № 67.

87.Телеграммы его № 700 и 701, не помещенные в «Желтой книге».

88.Livre Noir. Т. I. Preface.

89.Письмо Извольского от 19 декабря (1 января). Об этом плане в «Желтой книге» – ни малейшего упоминания, конечно.

90.Адмирал Лимпус был морским советником при турецком правительстве с 1912–1914 гг. До этого времени он командовал различными судами и служил в Южной Африке, Египте и Китае. В 1910 г. он был произведен в контр-адмиралы и получил в командование портсмутскую бригаду линейных кораблей. После вступления Турции в мировую войну адмирал Лимпус был назначен заведующим мальтийской судовой базой (сентябрь 1914 г. – октябрь 1916 г.) и старшим морским офицером на Мальте (апрель 1915 г. – октябрь 1916 г.). В 1917 г. он был поставлен во главе комитета по обеспечению английского флота снарядами. В 1919 г. вышел в отставку.

91.Интересна позднейшая судьба этой записки: в архиве Министерства иностранных дел не удалось обнаружить ее присутствия; одна из копий ее (очевидно, морского министра) отыскана была в Ленинграде в архиве морского штаба.

92.Кабинет Кайо уже не существовал; председателем совета министров и министром иностранных дел был Думерг.

93.Курсив везде наш.

94.Журнал этого совещания был опубликован в 1919 г. в «Вестнике НКИД» М.Н. Покровским полностью, но без послужившей поводом к созыву его записки.

95.Неопубликованная всеподданнейшая записка Сазонова от 16 ноября
1913 г. свидетельствует о том, какую роль внутренняя политика играла в опасениях, колебаниях и нерешительности во внешней политике. Сазонов, по поводу обсуждения законопроекта о языке в делопроизводстве городских учреждений царства Польского, обращает внимание на то, что во время балканского кризиса 1912 г. и «ввиду возможности столкновения между Россией и Австро-Венгрией поляки, при услужливой помощи со стороны последней, стали готовиться к тому, чтобы пополнять ряды австрийских войск, создать нам одновременно новые затруднения поднятием мятежа в наших польских губерниях в случае, если бы возгорелась война. Такому обороту дела отчасти способствовало заметное среди поляков раздражение, вызванное некоторыми мероприятиями русской правительственной власти за последние годы. Поэтому… крайне желательно избегать необоснованных действительною необходимостью новых поводов к недовольству, толкающему поляков в объятия наших зарубежных врагов».

96.В другом месте этой же записки: «Если мы поставим вопрос о потребных для сего жертвах и о ценности такого приобретения, то мы неизбежно натолкнемся на противоположение одних аргументов другим. На спорных базах нельзя обосновывать направление внешней политики в столь первостепенной важности вопросе» (см. записку Н.А. Базили).

97.Напоминаем, что такое предложение исходило от германского правительства, которое, как указано выше, в положительной форме предложило поднять этот вопрос русскому правительству. Мы не встретили до сих пор указаний, были ли предварительные разговоры между берлинским кабинетом и лондонским. Отметим, что одновременно с возбуждением этого вопроса в секретных переговорах в Петербурге вышла в свет книжечка М.А. Циммермана «Босфор и Дарданеллы», историко-юридический очерк (СПб., 1912. С. 79), в которой доказывается полезность нейтрализации Проливов и Мраморного моря и даже формулируются указанные здесь Сазоновым принципы такого режима, «в виде статей предполагаемого международного соглашения». В аргументации своей

98.5 января Извольский сообщил, что французское правительство, «несмотря на все свое миролюбие, преисполнено спокойной решимостью выполнить свои союзные обязательства в отношении России» (Siebert. S. 669). Сверх того, Сазонов, без сомнения, имел в виду прежние заявления Пуанкаре именно в отношении Проливов, как, например, переданное в письме Извольского от 21 июня 1913 г. (опубликованное впервые в Hamburger Fremdenblatt 14 июня 1924 г.) указание Пуанкаре, что «никогда положение не было более благоприятным для осуществления тысячелетних целей России, чем в настоящее время».

99.Сообщения французских дипломатов, опубликованные в «Желтой книге» о балканских делах, свидетельствуют о том, что, немедленно после своего насыщения на южных границах за счет Болгарии, румынская правящая знать и бюрократия поставили на очередь вопрос о Трансильвании, ввиду усиливавшихся признаков распада Австро-Венгрии.

100.Неопубликованная.

101.Неопубликованные документы.

102.Опубликован М.Н. Покровским в «Вестнике НКИД» № 1 за 1919 г.

103.Курсив везде наш.

104.Вестник НКИД. 1919. № I. С. 17.

105.Неопубликованные документы бывшего Министерства иностр, дел. Телеграмма поверенного в делах в Константинополе, № 26.

106.Siebert. S. 670. В мемуарах Бьюкенена: «Полученные нами сведения давали основание считать, что важность этого назначения была преувеличена. Сверх того, серьезной помехой для нас был факт, – усиленно подчеркиваемый германским правительством, – что непосредственное командование над турецким флотом было поручено британскому адмиралу. Мы не могли поэтому идти так далеко, как этого хотел г. Сазонов». Изложивши известные нам жалобы Сазонова на слабость политики Тройственного согласия, Бьюкенен замечает: «В этом была доля истины. Во время балканской войны Россия не один раз отступала от позиций, несколько поспешно ею занятых, и в Константинополе настолько поверили, что она никогда не поднимет оружия, что турки заявляли германскому послу об отсутствии каких-либо оснований ожидать действий со стороны России». В заключение Бьюкенен заявляет, что все же конфликт улажен был только энергичным разговором Грэя с Лихновским.

107.Friedjung Н. Das Zeitalter des Imperialismus. Ill Band, Nachwort von Otto Hoetzsch. S. 318.

108.Doc. Dipl. Affaires Balkaniques 1912–1914. T. III. № 183. P. 109.

109.Пуанкаре P. Происхождение мировой войны. С. 169.

110.Статья того же происхождения и на ту же тему, но еще более вызывающая («Россия готова, мы ждем того же от Франции»), появилась ровно через три месяца, 12 июня н. ст., и представляется еще более характерной в указанном нами смысле.

111.Doc. Dipl. «Affaires Balkaniques». T. III. P. 124.

112.Опубликована в «Оранжевой книге» МИД. Сб. дипл. докум. «Реформы в Армении» (Пг., 1914). Депеша Гулькевича. № 148. С. 173–174.

113.Memories of a Turkish Statesman. Р. 276 (русск. перев. С. 233, с некоторым отступлением от буквальной передачи текста).

114.Джемаль. С. 57. Ср. официальное английское издание: History of the Great War based on official documents by direction of the historical section of the Committee of Imperial Defence, – Naval operations, by Sir J.S. Corbett. Vol. II. P. 204: «Уже в 1903 г. комитет имперской обороны, после всестороннего изучения вопроса, пришел к заключению, что исключение России из Проливов не имеет для Великобритании первостепенного морского или военного значения».

115.См. ниже всеподданнейший доклад Сазонова от 11/24 июня 1914 г. в главе «Отношение Румынии к вопросу о Константинополе и Проливах».

116.См. статьи М.Н. Покровского: «Пролетарская революция», № 7 и «Большевик», № 9. 1924.

117.Напомним слова Сазонова в февральском (1914 г.) совещании: «Нельзя предполагать, чтобы наши действия против Проливов происходили без общеевропейской войны, и надо думать, что при таких обстоятельствах Сербия направит все свои силы против Австро-Венгрии».

118.«Русский люд», по выражению оратора.

119.Весьма забавны эти «предки», втиснутые в казенную «парламентскую» речь по необходимости согласовать ее с текстом манифеста. Николай II подписывал манифест, упоминавший о его предках; Родзянко же, явно злоупотребляя свободой слова, «демократизирует» и даже «узурпирует» этих законно принадлежащих Николаю II предков.

120.Война и мировая задача России. М., 1915.

121.Чего ждет Россия от войны: Сб. Пг., 1915. С. 57.

122.Чего ждет Россия от войны. С. 23.

123.Переговоры от 19 июля до 19 октября 1914 г., предшествовавшие войне с Турцией (МИД. Сборник дипломатических документов. Пг., 1914).

124.Английская «Синяя книга» о событиях, приведших к разрыву с Турцией (русский перевод – «Белая книга», дипломатия, переписка Англии, предшествовавшая войне с Турцией. Пг., 1914), начинается телеграммой Грэя в Константинополь от 3 августа (н. ст.) о взятии английским правительством для своих военных надобностей «Османа I».

125.Слова «захватить ныне же Босфор» заменены в «Оранжевой книге» словами: «на нее напасть». Следующие две фразы пропущены в «Оранжевой книге» (см.: Оранжевая книга. № 4. С. 4).

126.Memories of a Turkish Statesman. Р. 116.

127.О дипломатических переговорах до вступления Турции в войну см.: Раздел Азиатской Турции. С. 56–74. «Оранжевая книга», как сказано, тщательно скрывает всё действительное содержание этих переговоров. «Синяя книга» дает лишь две относящиеся к ним телеграммы. Дополнением к обзору в «Раздел Азиатской Турции» могут служить лишь воспоминания Джемаль-паши, но в них обращает на себя внимание отсутствие указаний на переговоры между Энвером и Леонтьевым, побудившие Гирса, в конце концов, требовать соглашения с Турцией столь же настойчиво, сколь безуспешно.

128.Asquith Н. The Genesis of the War. 1923. P. 224.

129.Раздел Азиатской Турции. С. 54–55.

130.Memories of a Turkish Statesman. P. 124: «Державы Антанты не хотели нашего участия в войне на их стороне (24 августа Грэй вновь отклонил соответствующее предложение Джемаля). Какова причина этого? Если бы мы вступили в войну на стороне Антанты, Россия потеряла бы последний шанс захватить в свои руки Константинополь. На это никогда не согласилась бы она, а потому не соглашались ни Франция, ни Англия».

131.То есть не был выпущен англичанами в открытое море.

132.Синяя книга. № 97, 98 и 102; Оранжевая книга. № 67, 68, 69, 70, 71, из которых видно, что речь шла об удалении английских судов к о. Лемнос.

133.Му Mission to Russia. Vol. I. P. 224. Взгляд английского правительства ясно выражен в дакабрьском разговоре Грэя с британским послом в Париже Берти. Допускалась только интернационализация и нейтрализация!

134.Вопросы Мировой войны: Сб. Пг„1915. С. 548.

135.Напомним, что сторонниками этого способа решения были организации российских дворян, промышленников и торговцев, а также лидеры Конституционно-демократической партии, с Милюковым во главе.

136.Сторонники ее почти не заявлялись после объявления войны с Турцией; в анкете «Биржевых ведомостей» в защиту ее высказался профессор Алексеев.

137.Этот план выдвигал Н. Дурново, проектировавший превращение Константинополя в «вольный город», управляемый греками, под контролем держав Согласия.

138.При переговорах Гирса в Константинополе Сазоновым было дано согласие (отклоненное, однако, французами и англичанами) на возвращение Лемноса Турции, с компенсацией Греции в Эпире; при этом указано было и основание этого согласия – связь Лемноса со сферой Проливов.

139.Некоторые вполне последовательные публицисты доказывали, что Россия должна овладеть всей Малой Азией, «Анатолией и побережьем Черного моря, стать твердой ногой на Армянском плато и взять свою долю в месопотамских областях. Кроме того, германская Александретта и Смирна должны стать опорными пунктами нашего экономического влияния на Средиземном море» (из статьи Плетнева в «Голосе жизни», № 3; Арктур. Основные вопросы внешней политики России). Начальник морского Генштаба князь Ливен считал (в 1912 г.), что обладание Проливами имело бы смысл лишь при обладании Балканским полуостровом и Малой Азией.

140.Кн. Трубецкой Е.Н. Национальный вопрос. М., 1915. Курсив подлинника.

141.Телеграмма Трубецкого Сазонову от 13/26 февраля 1915 г.

142.Интересный документ, доставленный министру иностранных дел военной цензурой, фигурирует в деле под названием: «Выписка из письма князя Е. Трубецкого, Москва, от 18 марта 1915 г., к Павлу Николаевичу Милюкову в Петроград, Бассейная, 60»: «Не согласитесь ли Вы принять участие в политическом собрании нашего общества в Москве по вопросу о Проливах… Думаем, ради внепартийного характера митинга, пригласить кого-либо из приличных правых (например, графа Д.А. Олсуфьева). В заключение – резолюция, категорически требующая присоединения Проливов к России. Думается, что такое собрание теперь весьма желательно, так как определенные требования общественного мнения необходимы и правительству, которое вынуждено опереться на них при переговорах с союзниками».

143.Письмо Кудашева от 10/23 сентября 1915 г.

144.Ввиду стягивания турками подкреплений, ранее предназначавшихся против англичан в Месопотамии.

145.Письмо кн. Кудашева, начальника дипломатической канцелярии при штабе Верховного главнокомандующего, Сазонову от 12/25 января 1915 г.

146.Письмо Сазонову от 8/21 октября 1915 г.

147.Выразительное многоточие это поставлено Кудашевым.

148.Подчеркнуто в подлиннике.

149.А затем специалисту «больного» вопроса – кн. Г.Н. Трубецкому.

150.В русском издании: Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны. 1923. С. 105 и 164.

151.Наши документы, как читатель убедится, удостоверяют правильность записи этого разговора, вплоть до дикой идеи восстановления «маленького» Ганноверского королевства. Ср.: Палеолог, глава VIII – «Мысли императора о будущем мире».

152.Палеолог с полным равнодушием к географии употребляет в этом случае слова то «Южная», то «Северная» Фракия.

153.Беглые замечания Бьюкенена (Му Mission. Т. I, ch. XVII) совпадают с рассказом Палеолога.

154.Нерасшифрованное здесь слово может быть «морская» или «угольная».

155.Об этом см. «Раздел Азиатской Турции», с. 55 и «Морской сборник» (1914. № 11. С. 258).

156.Согласие Англии и Франции на эти пожелания и Розен считает «соглашением, которое только вульгарное невежество может принять за что-либо иное, кроме обманчивой приманки, имевшей целью дать русской дипломатии возможность предъявить русскому народу видимость оправдания того, что она втянула Россию в катастрофическую войну, – приманкой, не сопряженной с риском, потому что осуществление этого соглашения было более чем сомнительно».

157.Ср. шифрованную телеграмму Диаманди от 28 февраля 1915 г.: «Один из дружественных нам послов доверительно сообщил мне, что английское правительство намерено обусловить торжество русской точки зрения по вопросу о Проливах усилиями этой последней державы в войне».

158.Бенкендорфу.

159.См.: Валентинов Н. Сношения с союзниками по военным вопросам во время войны 1914–1918 гг. Ч. I. М., 1920. С. 98.

160.В особенности его телеграмма № 664, от 31 октября /13 ноября 1914 г.

161.Телеграмма послам 7/20 января 1915 г.

162.Раздел Азиатской Турции. С. 113–114.

163.Телеграмма Сазонову 10/23 февраля 1915 г.

164.Бенкендорф Сазонову 12/25 февраля 1915 г.

165.Из разговора Николая II с Палеологом 21 ноября 1914 г.: Палеолог: «Итак, если я правильно понимаю вашу мысль… Босфор, Мраморное море и Дарданеллы составят западную границу Турции?» Николай II: «Именно так».

166.То есть с Сазоновым, еще во время пребывания Делькассе в Петербурге.

167.См. телеграмму Бенкендорфа Сазонову от 3 марта /18 февраля 1915 г.

168.Corbett. Т. II. Р. 204.

169.См. памятную записку Сазонова французскому и великобританскому послам от 4 марта (19 февраля) 1915 г. – основной документ для соглашения о Константинополе и Проливах.

170.Извольский Сазонову 19 февраля (4 марта) 1915 г.

171.Об англо-греческой комбинации см.: Европейские державы и Греция в эпоху мировой войны. М.: Изд. НКИД, 1922.

172.О незаключении сепаратного мира.

173.20 марта Бьюкенен в письменной форме изложил новое пожелание Грэя о том, чтобы все три союзные державы гарантировали Болгарии и Румынии открытие Проливов и для их военных судов. Сазонов ответил на это коварное предложение весьма сдержанно и уклончиво, сославшись на то, что о Болгарии нечего заботиться, так как у нее есть выход в Эгейское море, а Румынию надлежит успокоить не раньше ее вступления в войну.

174.Churchill. The World Crisis. Vol. II, ch. XIII. P. 254–276 и ch. XXIV. P. 515.

175.«Союзные правительства, – говорится там, – могут быть уверены, что встретят со стороны имп. правительства такое же сочувствие к осуществлению планов, которые могут явиться у них по отношению к другим областям Оттоманской империи и иным местам».

176.Обращаем внимание читателя на то, что в 1917 г. Рибо настаивал на том, что соглашение «о планах на Востоке, т. е. о разделе Азиатской Турции, все еще не является законченным» (см. документы в разделе «Временное правительство»).

177.Телеграмма Извольского Сазонову 12 октября ⁄ 29 сентября 1915 г.

178.«She is a broken power hut for our aid, and has no resource open but to turn traitor – and this she cannot do». Churchill W. The World Crisis, 1915. P. 203–204.

179.Раздел Азиатской Турции ⁄ Под ред. Е.А. Адамова. М., 1924.

180.Поливанов А.А. Мемуары ⁄ Под ред. А.М. Зайончковского. М., 1924. С. 233.

Pulsuz fraqment bitdi.