Kitabı oxu: «Константинополь и Проливы. Борьба Российской империи за столицу Турции, владение Босфором и Дарданеллами в Первой мировой войне. Том II»

Name: Константинополь и Проливы. Борьба Российской империи за столицу Турции, владение Босфором и Дарданеллами в Первой мировой войне. Том II
ISBN: 978-5-227-10684-1

Şrift:

Предисловие

Важнейшим и освещенным наибольшим количеством документов является в данном издании весьма сложный вопрос о дарданелльской операции, к которому относятся: а) внутренне связанные между собою разделы – I [ «Общие соображения российского правительства по вопросу о завладении Проливами»], II [ «Отношение российского правительства к дарданелльской операции»] и V [ «Вопрос об использовании Бургаса, в качестве базы, русским флотом»]; б) объясняющие отношение к дарданелльской операции двух наиболее заинтересованных балканских государств разделы – III [ «Отношение греческого правительства…»] и IV [ «Отношение болгарского правительства…»]. Поместить переписку о Бургасе вслед за разделом IV (об «Отношении болгарского правительства»), отделив ее, таким образом, от документов, относящихся непосредственно к политике российского правительства, мы сочли более удобным потому, что вопрос об использовании Бургаса является частностью болгарского вопроса в целом. Выделить же этот вопрос в самостоятельный раздел, не сливая включенные в него документы с документами, включенными в раздел IV, нас побудило соображение о том, что этот вопрос имел совершенно особое специальное значение для России (что и отразилось в создании особого «дела» в Министерстве иностранных дел). Значение это усугубляется тем обстоятельством, что российское правительство с давних пор (во всяком случае, уже в 1904 г.) рассчитывало на использование болгарских портов для операций в направлении Проливов¹ и, следовательно, разрешение этого вопроса являлось одним из пробных испытаний направленной к утверждению на Проливах политики российского правительства эпохи царствования Николая II.

Дипломатическая переписка, касающаяся дарданелльской операции, представляет интерес не только ввиду исключительной важности этой операции, около которой создалась обширная политическая литература (не говоря о материалах следственной комиссии английского правительства), но и ввиду позднейших событий, связанных с союзнической оккупацией Проливов. Британская политика в вопросе о Константинополе и Проливах вскрывается, разумеется, – и это надо твердо помнить – лишь отчасти и лишь косвенным образом, до тех пор, пока закрыты архивы Foreign Office. Это обстоятельство обусловило необходимость предпослать нашим документам статью профессора Э.Д. Гримма, главным образом сопоставляющую наши документальные данные с данными, рассеянными в других, по преимуществу английских, литературных источниках и воссоздающую, насколько возможно, картину междусоюзнических отношений в данной сфере, с уяснением действительного направления, реальных целей и средств политики заинтересованных сторон.

Переписку по вопросам о перемирии и о сепаратном мире с Турцией мы объединили в хронологической последовательности, ввиду тесной связи этих двух вопросов. Документы этого раздела (VI) развивают положения, установленные в сношениях между штабом Верховного главнокомандующего и министром иностранных дел (через посредство директора дипломатической канцелярии при штабе Верховного главнокомандующего), известных нам по первому разделу первого тома. Реального значения и практических последствий постановка вопроса о перемирии и сепаратном мире с Турцией не получила, но она дала такой же повод к обнаружению различий в действительных позициях российского, французского и английского правительств по вопросу о судьбе Константинополя и Проливов, как и сношения по вопросу об оккупации и временном управлении Константинополя (раздел VII), в которых обращает на себя внимание попытка установления «нейтральных зон» и общее расхождение между союзниками на почве противоречия интересов, взаимного недоверия и соперничества, несмотря на состоявшееся соглашение.

При неизбежной отрывочности материалов, касающихся постановки интересующей нас основной проблемы в связи с «пожеланиями» сепаратного мира между Россией и Германией (раздел VIII), мы не считали возможным ограничиться по этому вопросу документами, касающимися переговоров Протопопов – Варбург, включенными в первый том (также раздел VIII) по указанным там же соображениям; публикуемые здесь документы выразительно свидетельствуют о том, в какой мере вопрос о Константинополе и Проливах стал вопросом о мире и о войне для правительства Николая II.

Наконец, последняя группа наших документов, относящаяся к проекту босфорской экспедиции 1917 г. (раздел IX), является, по существу и по времени, заключительной фазой борьбы за Константинополь и Проливы, представляя картину полного осуществления тех предвидений, которые читатель встречает впервые почти на первых страницах нашего собрания документов – в заявлениях генерала Алексеева, передаваемых Сазонову Кудашевым.

Считаем необходимым здесь же оговорить неточность, установленную нами при изучении подлинников документов, опубликованных в 1922 г. в сборнике «Материалы по истории франко-русских отношений за 1910–1914 гг.», с 530, а также в Livre Noir, v. II, р. 458. В записке Д.А. Нелидова, с дополнениями Н.А. Базили, «Обзор последних переговоров по вопросу о Проливах», воспроизводится меморандум сэра Эд. Грэя, врученный А.П. Извольскому 14 октября н. ст. 1908 г., по тексту «копии», приложенной к упомянутой записке, на английском языке. В этом тексте нами было обращено внимание на многоточия, в трех местах прерывающие текст. При ознакомлении с подлинником ответа сэра Эд. Грэя обнаружилось, что многоточия эти соответствуют пропускам слов и целых фраз, сокративших – с явным ущербом для его ясности и смысла – текст этого, первостепенной исторической важности, документа².

Необходимо также указать на существенное дополнение по одному из наименее разъясненных документами Министерства иностранных дел вопросу – о политике Соединенных Штатов Америки, – внесенному изданием «Допрос Колчака», под редакцией К.А. Попова (Ленинград, 1925). По показанию адмирала Колчака, американский адмирал Глэнон «совершенно секретно сообщил» Колчаку в Петрограде в 1917 г., по-видимому в июне, что «в Америке существует предположение предпринять активные действия американского флота в Средиземном море против турок и Дарданелл». Приглашая Колчака в Америку для дачи «всех сведений по вопросу о десантных операциях в Босфоре» американскому правительству, американский адмирал просил русского адмирала «никому ничего не говорить и не сообщать об этом даже правительству, так как он будет просить командировать меня (Колчака) в Америку официально для сообщения сведений по минному делу и борьбе с подводными лодками». (О дальнейшем течении этого вопроса см. «Допрос Колчака», с. 83, 92 и сл.)

Политическая обстановка военных операций для захвата Константинополя и Проливов, 1915–1917 гг

I. Дарданелльская операция

1. Вопрос о дарданелльской операции в Англии в первые месяцы войны

Задолго до того, как в России в связи с войной возник вопрос о каких-либо операциях для захвата Константинополя и Проливов³, задолго даже до вступления Турции в войну, первый лорд адмиралтейства У. Черчилль поддержал перед сэром Э. Грэем сделанное Венизелосом 19/6 августа 1914 г. – то есть через неполных три недели после начала войны – предложение предоставить все вооруженные силы Греции в распоряжение союзников для операций против Турции. Венизелос прибавил, что это предложение было сделано «в особенности (in a special sense) Великобритании, с интересами коей интересы Греции неразрывно связаны»⁴. Вопрос шел очевиднейшим образом об овладении Дарданеллами⁵, а смысл предложения Венизелоса ясно определяется более поздним (от 5 марта 1915 г.) письмом Венизелосу греческого консула в Лондоне, Ставриди, находившегося в постоянных сношениях с тогдашним канцлером казначейства Ллойд Джорджем, в котором говорится: «Как Вы уже знаете, желание Франции и Англии заключается в том, чтобы Россия не стала всемогущей на Востоке. И если Франция и Англия возьмут Константинополь, то их идея заключается в том, чтобы сделать город интернациональным. Несомненно, что для нас это было бы в тысячу раз лучше, чем видеть его окончательно в руках России»⁶.

«После весьма напряженного (anxious) обсуждения» сэр Э. Грэй, однако, убедил кабинет, в который вопрос был, стало быть, внесен, отказаться от предложения Венизелоса, будто бы только потому, что выступление Греции на стороне Антанты могло бы повлечь за собой, так сказать автоматически, присоединение Болгарии к ее врагам⁷.

О напряженности интереса английского правительства и адмиралтейства к вопросам Ближнего Востока свидетельствует далее одобренная Грэем инструкция, данная Черчиллем 31/18 августа известному главе английского Балканского комитета Н. Бекстону перед его агитационно-пропагандистской поездкой на Балканы. В ней энергично выдвигается первоклассное значение воссоздания балканского союза при участии Болгарии, Сербии, Черногории, Греции и Румынии, – союза, «достаточно сильного, чтобы сыграть действительную роль в судьбах Европы». Ввиду «нашего решения относительно Турции», то есть решения держав Антанты по возможности избежать войны с Турцией путем гарантирования ей «неприкосновенности и независимости», инструкция предусматривала, правда, непосредственно лишь союз названных государств против Австрии; однако настойчивость, с которой в ней подчеркивается готовность Англии, «совершенно не заинтересованной в балканских делах», поддержать «всякий шаг, который будет сделан для создания сильного единения христианских народов такого типа, как то, которое одержало победу в первой балканской войне», то есть в войне «христианских народов» с Турцией, – вскрывает истинный смысл всего этого шага. «Действуя совместно, в единении и с взаимной добросовестностью, балканские государства могут ныне сыграть решающую роль и приобрести выгоды, которые им никогда, быть может, снова не достанутся». Этим они обеспечат себя от эгоистических поползновений держав, в том числе, очевидно, и России, заинтересованных – в отличие, как заявляется в инструкции, от Англии – в делах Балканского полуострова⁸.

Как себе конкретно представляли в Англии возможность примирить интересы победителей 1913 г. и побежденной Болгарии, нас здесь не интересует. Нам важно только отдать себе отчет в той атмосфере, которая царила в Лондоне с самого начала войны по вопросу о Ближнем Востоке. Одним из центральных пунктов его для английских государственных деятелей оставался – несмотря на постановление Комитета имперской обороны (Committee of Imperial Defense) 1903 г., что «исключение России из области Проливов не представляет для Великобритании первостепенного (primary) морского или военного интереса»⁹, – все тот же вопрос о Проливах и Константинополе. С этой стороны приобретает особое значение письмо Черчилля начальнику главного морского штаба сэру Ч. Дугласу от 1 сентября 1914 г. «Я сговорился вчера (то есть в день подписания им упомянутой инструкции Бекстону) с лордом Китченером, – читаем мы здесь¹⁰, – что два офицера адмиралтейства должны встретиться с двумя офицерами, назначенными директором департамента военных операций военного министерства, дабы изучить и составить план захвата посредством греческой <…> силы Галлиполийского полуострова с целью допущения (to admitting) британского флота в Мраморное море». Несмотря на то что в это время Антанта еще держалась миролюбивой политики по отношению к Турции и несмотря на то что директор департамента военных операций генерал Каллуэлль 3 сентября высказал убеждение, что предположенная галлиполийская операция представляет чрезвычайные трудности и потребует высадки не менее шестидесятитысячного отряда, Черчилль – на этот раз с одобрения Грэя – послал 4 сентября главе английской морской миссии в Греции контр-адмиралу Марку Керру телеграмму, мотивированную близостью войны с Турцией, в которой предлагал ему обсудить, совместно с греками, вопрос о греческой операции для захвата Галлиполийского полуострова и о вхождении англо-греческого флота в Мраморное море с целью потопления турецко-германских судов. Такая операция даст возможность «овладеть всем положением», «в соединении с черноморским флотом русских и их военными силами». Последние слова должны были служить инструкцией Керру, как надлежало толковать самую операцию, переговоры о которой велись без осведомления о них России¹¹. Само по себе такое предложение соответствовало желаниям как Венизелоса, так и короля Константина, решительно уклонявшихся от военной поддержки Сербии против Австрии, но весьма готовых воспользоваться возможностью проникнуть, с одобрения и при содействии Англии, а стало быть, и Антанты, в Мраморное море и в Константинополь – нескрываемую цель греческого империализма. Опасения относительно Болгарии, издавна существовавшие в Афинах, однако, сыграли здесь свою роль, и 9 сентября Черчилль получил через Foreign Office сообщение Марка Керра, что Греция сможет выступить лишь в случае одновременного вступления Болгарии в войну с Турцией, то есть не может довольствоваться нейтралитетом Болгарии, которой она не верит¹².

Замолкнувшее ввиду этого, а также ввиду тяжелого положения на французском фронте и других причин, на некоторое время дело о дарданелльской операции снова возникло в связи с наметившейся к концу октября опасностью нападения турецких войск на главную артерию Британской империи, Суэцкий канал¹³. Последовавшее вслед за тем 29 октября вступление Турции в войну приблизило эту опасность. В ноябре месяце в район канала были направлены первые австралийские и новозеландские отряды в подкрепление стянутому там флоту. Еще до их прибытия и высадки (1 декабря) Черчилль обратился 25 ноября в Военный совет (высший военный совет, собиравшийся под председательством премьера Асквита) с запиской, в которой он доказывал, что «истинный метод защиты Египта заключается в нападении на Галлиполийский полуостров», но что это «весьма трудная операция, требующая значительных сил», а именно десанта в 60 тысяч человек, могущих быть отправленными в два приема к месту операции¹⁴. Но и эта мысль разбилась о невозможность, – при крайне напряженном состоянии англофранцузского фронта, малой численности «новых армий», за организацию которых принялся Китченер, при остром недостатке боевых снарядов, с одной стороны, и неприспособленности наличных английских заводов к быстрому увеличению их производства, с другой стороны, – уделить на такого рода операцию потребную сумму вооруженных сил и технических средств¹⁵.

Но уже в декабре 1914 г. положение изменилось к лучшему. После удачного исхода напряженных боев около Ипра и на Изере (ноябрь) и перенесения центра тяжести германских наступательных действий в область Августова и Сувалкской губернии, положение английского участка Западного фронта настолько укрепилось, что фельдмаршал Френч мог выдвинуть идею наступательных – при участии флота – действий по бельгийскому побережью для отнятия у германцев Зеебрюгге и других возможных стоянок их подводного флота. Турецкое движение на Египет могло казаться безнадежным либо, по крайней мере, надолго отсроченным. Повстанческое движение в Южной Африке удалось ликвидировать. А сверх того и, пожалуй, главным образом уничтожение 2 декабря германской эскадры адмирала фон Шпе у Фолклендских островов к северу от мыса Горн на южной оконечности Южной Америки освободило адмиралтейство и английское правительство, – в связи с последовавшим еще ранее уничтожением или обезврежением германских крейсеров, действовавших до того независимо от этой эскадры, – от гнетущей заботы за судьбу как военных транспортов, так и коммерческих судов, поддерживавших жизнь и промышленность английских островов.

Отсюда, естественно, возникал вопрос о формах дальнейшего использования основной боевой силы Великобритании, то есть ее флота. Положение на Западном фронте уже приняло характер позиционной войны, не обещавшей, ввиду технических ее особенностей, быстрых и решительных успехов. Положение на Восточном фронте свидетельствовало о том, что, при всей своей, не столько действительной, сколько потенциальной, многочисленности, русские войска не в состоянии там, где они сталкиваются с могучей железнодорожной системой и техникой германского военного аппарата, оказать такое давление на Германию, которое выходило бы за пределы хотя бы и очень важных в отдельном конкретном случае (например, во время победоносного наступления германцев в августе-сентябре 1914 г. во Франции) действий и приобрело бы решающее для войны значение. Черчилль свидетельствует, что в связи с этим и, в частности, в связи с положением на Западном фронте возникла мысль о том, что, раз обход германского фронта во Франции представляется невозможным, необходимо произвести более глубокий обход его, путем действий в Балтийском море или – ввиду слишком очевидной невозможности этого при сопротивлении Швеции – путем действий в области Средиземного моря, то есть против Турции. Военно-политическая важность позиции, приобретенной Германией в Турции, тогда, по-видимому, правда, еще не учитывалась, и вопрос рассматривался преимущественно с точки зрения вовлечения в антигерманскую коалицию Италии и балканских стран. Тем не менее и это представляло уже серьезный плюс, за который стоило бороться.

Вскоре выяснилось новое, исключительно важное, обстоятельство: Россией возбуждался вопрос о необходимости громадных денежных субсидий – по 500 миллионов рублей в месяц, – обусловленных как намечавшимся расстройством ее финансовой системы вообще, так, в частности, катастрофическим истощением ее боевого снаряжения (артиллерийских снарядов, ружей и т. д.)¹⁶, явившимся, в свою очередь, результатом не предвиденного никем из участников войны неслыханного расхода этого снаряжения на всех фронтах и «затяжного» характера самой войны¹⁷.

Как раз в связи с этими денежными и военно-техническими затруднениями, ставившими, казалось, самую возможность дальнейшего длительного участия России в войне под серьезное сомнение и приведшими в январе 1915 г. к первому междусоюзническому финансовому совещанию в Париже, канцлер казначейства Ллойд Джордж в последних числах декабря 1914 г., в записке, внесенной 1 января 1915 г. в Военный совет, предостерегал от оптимистического взгляда на военное положение, подчеркивал возраставшую ошибочность дальнейшей ставки на Россию, как на «первостепенный фактор» в борьбе с Германией, и настаивал на «необходимости активной операции на Балканском полуострове в целях присоединения Греции и Болгарии к делу союзников»¹⁸.

Препровождая записку Ллойд Джорджа Асквиту для внесения ее в Военный совет, Черчилль писал: «Я желал, чтобы Галлиполи было занято одновременно с объявлением войны»¹⁹. Ставка на Россию уже отступала в сознании части членов английского кабинета на задний план перед новой ставкой на неиспользованные еще силы балканских государств: Румынии, Болгарии и Греции. Можно было вернуться к основным идеям инструкции Н. Бекстону. Трудность – та же, что и прежде, – заключалась в том, как согласовать эту линию поведения с теми «некорректными», по мнению Черчилля, притязаниями России на Константинополь и Проливы, которые были предъявлены русским правительством после вступления в войну Турции²⁰ и которые, хотя и в весьма неотчетливом виде, были признаны сэром Э. Грэем 14 ноября 1914 г., «ввиду всепоглощающей (supreme) необходимости поддержать Россию среди ее несчастий и поражений»²¹. Ведь обходиться без помощи России, то есть без безумной траты русским правительством человеческих жизней и хозяйственных средств ради ведения войны до «победного конца», – траты, ради которой только и были интересны Франции и Англии «союз» или «соглашение» их с Россией, – и тогда, в самом начале 1915 г., и значительно позднее, вплоть до 1917 г., ни Англия, ни Франция не могли. Сознания же грядущего поражения в русских командующих слоях – правительственных и «общественных» – еще не было, или, точнее, не было сознания, что Россия фактически уже перестала быть в этой войне «первостепенным фактором» и превращалась в вспомогательную силу, не имевшую достаточного собственного веса, который ее союзникам придется в полном объеме учитывать при заключении мира.

Это затруднение фактически было устранено телеграммой английского представителя при русской Ставке генерала Вилльямса о разговоре с ним Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, состоявшемся 30/17 декабря 1914 г., о которой в Лондоне осведомились, по-видимому, того же 1 января 1915 г., когда была заслушана на Военном совете записка Ллойд Джорджа, или на следующий же день.

2. «Инициатива» великого князя Николая Николаевича

Телеграмма генерала Вилльямса сообщала о том, что русский Верховный главнокомандующий, подтверждая свое намерение строго придерживаться «первоначального» плана²² сосредоточения всех сил России, «хотя бы и в ущерб собственным интересам», против «главного» врага, то есть против Германии, и признав в связи с этим необходимым настолько оголить от войск Кавказ, что там оказывались возможными весьма тягостные не только для русских, но и для общесоюзных интересов последствия, – возбудил вопрос о том, не сочтет ли Англия возможным оттянуть возможно большие силы турок в другие области Османской империи путем военных демонстраций в «наиболее уязвимых и чувствительных ее местах». О Константинополе и Проливах при этом не упоминалось вовсе, и главнокомандующий вообще подчеркнул, в беседе с директором дипломатической канцелярии при Ставке кн. Кудашевым, что «мы ничего у союзников не просим; хотим их успокоить насчет наших дальнейших военных действий» против Германии (см. телеграмму Кудашева Сазонову от 31/18 декабря 1914 г.).

Для характеристики настроения Ставки и ее взглядов на вопрос о захвате Проливов и Константинополя чрезвычайно показателен обмен взглядов между Сазоновым и Ставкой, предшествовавший этому разговору и вызванный желанием Сазонова поставить на очередь вопрос об обеспечении за Россией «главнейшего результата», которого после вступления Турции в войну можно было ожидать от войны в целом.

Впервые этот вопрос был поставлен Сазоновым, для которого англо-греческие переговоры не могли остаться тайной, 21/8 декабря 1914 г. в письме к начальнику штаба Верховного главнокомандующего ген. Янушкевичу, в котором указывалось: 1) на первостепенную важность овладения обоими Проливами «с точки зрения общегосударственных интересов и огромных жертв», приносимых Россией вследствие войны, и 2) на невозможность рассчитывать добиться этого результата путем побед над Германией и Австрией, так как, «очевидно, турки добровольно не согласятся уйти из Константинополя», если не будут принуждены к этому силой.

Письмо ясно обнаруживает опасения Сазонова относительно степени реальности достаточно неопределенных дипломатических обещаний союзников и, в частности, заявления, сделанного ему Грэем через Бьюкенена 14/1 ноября. Недаром он через кн. Кудашева высказывал несколько позднее генерал-квартирмейстеру Ставки Данилову свое убеждение, «что только то он (Сазонов) считает крепко приобретенным, что добыто нами самими, нашею кровью, нашими усилиями» (см. письмо Кудашева Сазонову, написанное в Петрограде 25/12 января 1915 г.). Тут же, однако, выяснилось расхождение во взглядах на дело министерства иностранных дел и Верховного командования. Не предрешая в письме Янушкевичу момента операций, Сазонов высказывался, по соображениям политическим, за самостоятельную операцию русских военных сил, хотя бы и при участии Болгарии и даже Румынии (см. письмо его Янушкевичу от 29/16 декабря 1914 г.). Верховное же командование, исходя из более осторожной оценки военного положения на германо-австрийском фронте и строго руководствуясь «первоначальной программой» военных действий (см. памятную записку Кудашева Сазонову от 31/18 декабря 1914 г., записанную «со слов великого князя»), признавало самостоятельную операцию против Босфора и Дарданелл невозможной. Согласно с этим Янушкевич ответил Сазонову, что в данное время о самостоятельной операции речи быть не может, но что если бы после победы на Западном фронте «не удалось обеспечить обладания Константинополем и Проливами дипломатическим путем (I), то вопрос этот должен будет составить предмет совершенно особой военной операции», об объеме которой пока бесполезно говорить (см. письмо Янушкевича Сазонову от 25/12 декабря 1914 г.), – взгляд, подробнее развитый вслед за тем генералом Даниловым в беседе с помощником кн. Кудашева А. Базили (см. письмо его Сазонову от 28/15 декабря 1914 г.).

Сазонов, однако, на этом не успокоился. Учитывая, очевидно, нежелание высших военных кругов допустить вмешательство Министерства иностранных дел в планы военных операций, он уже 29/16 декабря в новом письме Янушкевичу вернулся к вопросу под тем предлогом, что «министерству необходимо знать, обязано ли оно подготовить для наступления нашей армии к Проливам условия, которые позволили бы избежать переправы по Черному морю (то есть обеспечили бы проход через Румынию и Болгарию), либо сократить по возможности таковую (то есть обеспечить высадку в Варне или Бургасе)?» Не считаясь далее со словами Янушкевича о необходимости отложить операцию до победы над Германией и исходя из основной мысли, подсказавшей ему его первое письмо, он рассуждает об операции как о предстоящей в ближайшем будущем. Если же, продолжает он, в самом деле «боевая готовность нашего флота позволяет совершить сказанную операцию, не прибегая к помощи соседних государств, то мин-ству ин. дел не подобает вступать в какие-либо переговоры по этому вопросу» (см. письмо Янушкевичу от 29/16 декабря 1914 г.).

На этот раз ответ ему был дан самим главнокомандующим, со слов которого кн. Кудашев записал мнение Ставки по возбужденному Сазоновым вопросу (см. памятную записку Кудашева от 31/18 декабря). Ответ был столь же решителен, сколь и неутешителен для министра. Великий князь в самом деле категорически заявил, что «одни мы захватить Проливы ни под каким видом не можем»²³. Мало того: он допускал существование таких условий, при которых для достижения этой цели потребуется не только содействие второстепенных балканских государств, но и «военная помощь Англии и Франции». Ввиду этого, по мнению великого князя, в данный момент «не следует в политических объяснениях с нашими союзниками идти дальше, чем мы уже пошли, и (следует) довольствоваться пока тем, что уже получили от Англии и Франции», то есть известными их заявлениями относительно соблюдения наших интересов при разрешении вопроса о Проливах и Константинополе. «Дальнейшего он предполагал бы достигнуть путем сношений только на военной почве, притом исключительно главнокомандующими между собой», причем, однако, «вовсе не исключалось (будто бы) участие Министерства иностранных дел» и даже в некоторых случаях его инициатива».

Сангвинические мечтания Сазонова о возможности разрешить вопрос о Константинополе и Проливах «самостоятельной русской операцией», – мечтания, отнюдь не соответствовавшие суждениям военных и морских специалистов об этом деле, изложенным во время совещания, состоявшегося 21/8 февраля 1914 г. под его же председательством, – разбились, таким образом, о решительное сопротивление Ставки, оценивавшей дело, по необходимости, прежде всего и главным образом с точки зрения реальных военных сил и возможностей России. Тяжелые поражения в Восточной Пруссии и неудачи в Польше, выяснившие такое техническое превосходство Германии, которого до войны, видимо, не ожидали не только в России, но и во Франции²⁴, и опасения за боевое снаряжение русской армии²⁵ обязывали Ставку к чрезвычайной осторожности. В частности, они же привели, накануне только что упомянутой беседы великого князя с Кудашевым, к разговору его с Вилльямсом, который тотчас был использован английским адмиралтейством для того, чтобы «в помощь России» приступить, несмотря даже на уклончивое отношение Китченера, к серьезным военным действиям против Проливов.

3. Первоначальный план дарданелльской операции

По получении телеграммы Вилльямса Китченер имел продолжительную беседу с Черчиллем, которого он запросил, что мог бы предпринять английский флот в помощь России. В этой беседе участниками ее, «ясно видевшими далекоидущие последствия удачного нападения на Константинополь», «были упомянуты все возможные альтернативы на турецком театре», и, в частности, вспоминалось об их ноябрьских дискуссиях относительно возможности отправки десанта из Египта на Галлиполи. Черчилль настаивал на нежелательности, если в дальнейшем появится возможность «серьезного нападения на Константинополь», начать там теперь операции чисто демонстративного характера. Однако Китченер, признавая важность этого аргумента, «постоянно и решительно возвращался к заявлению, что у него нет войск, без которых он мог бы обойтись (в Англии и Франции), и что он не может принять на себя ответственность за новое значительное расширение наших военных обязательств». «Мы не имеем войск для десанта где бы то ни было», – писал он в тот же день, 2 января (20 декабря) Черчиллю в краткой, резюмировавшей его мнение, записке²⁶. И в полном соответствии с этим он дал все в тот же день на обращение к нему великого князя весьма уклончивый по существу ответ, в котором обещал, что «будут предприняты шаги для совершения демонстрации против турок», но вместе с тем высказал опасение, что «никакое действие, которое могло бы быть решено и осуществлено, не сможет серьезно отразиться на численности врага на Кавказе или вызвать его удаление оттуда».

Дальнейший ход событий, приведших к дарданелльской операции и определивших ее характер, представляется недостаточно ясным, так как политическая сторона обсуждения вопроса в Лондоне, как уже было указано, тщательно затушевывается в наиболее осведомленных по данному делу английских официальных и частных изданиях²⁷. Ясно лишь одно, а именно что вопрос рассматривался отнюдь не только с точки зрения чисто военной целесообразности, но не в меньшей степени с точки зрения политических целей, преследуемых Англией на Ближнем Востоке.

Среди этих целей, как уже сказано, обеспечение английских интересов в районе Проливов и Константинополя, несомненно, занимало особенно важное место. Об этом свидетельствуют хотя бы приведенные выше данные о переговорах с Грецией в августе и сентябре 1914 г. Тем не менее ряд причин привел к тому, что вопрос не был поставлен с полной отчетливостью. Этому содействовали как соображения внешнеполитические, – в частности, опасения Грэя относительно впечатления, которое произведет в России укрепление Англии в этом именно районе²⁸, – так и соображения военного характера, – в частности, сомнения военных и морских специалистов в возможности направить при данных условиях против Дарданелл силы, обеспечивающие успех операции.

Отсюда получился ряд колебаний и противоречий, отчасти, впрочем, лишь кажущихся, ибо основная цель английской политики в вопросе о военных операциях на Ближнем Востоке – воспользоваться силою своего флота, дабы укрепить там свое положение, – проходит красной нитью через все решения английского правительства.

В этом смысле чрезвычайно любопытно, что с первых же дней выдвигалось наряду с дарданелльским направлением операции еще другое, а именно александреттское.

В приведенном у Черчилля письме к нему первого морского лорда адмирала Фишера, от 3 января²⁹, последний, высказываясь против «бесплодного бомбардирования Дарданелл», развил план большой операции, которая должна была быть осуществлена частью английским флотом и десантом, частью силами Греции и Болгарии. Англии при этом предназначалась операция именно на Кайфу и Александретту, из коих последняя «должна была представить предмет реальной оккупации ввиду ее чрезвычайной ценности с точки зрения нефтяных полей сада Эдема (Месопотамии?), с которым она непосредственно соединена рельсовым путем³⁰; этим мы выкинем оттуда германцев, ныне расположившихся в Александретте с огромной турецкой концессией, последним достижением архиврага Англии, Маршалл-фон-Биберштейна»; с этой целью надлежит «под видом защиты Египта заменить все индийские войска и 75 000 испытанных войск маршала Френча территориальными войсками из Англии и переслать их, запутав предварительно дело фиктивными сообщениями, непосредственно в залив Безику (около входа в Дарданеллы), с тем чтобы направить их вместе с войсками, ныне находящимися в Египте, против Кайфы и Александретты». Одновременно с этим следовало организовать наступление Греции на Галлиполийский полуостров и Болгарии – на Константинополь. «Все это вы сказали мне сами»³¹, — продолжает адмирал и заканчивает тем, что в связи с этими последними операциями «адмирал Стерди форсирует одновременно Дарданеллы».

В связи с этим приобретает исключительный интерес нота, врученная Черчиллем около 15/2 января французскому морскому атташе, которой он сам придавал особое значение, ибо, раньше ее вручения, «озаботился, чтобы проект был формально контрасигнирован премьером, лордом Китченером и сэром Э. Грэем, а также «первым морским лордом и начальником (морского) штаба». Эта предосторожность соответствовала «делу большой важности, относительно которого представлялось существенным, чтобы впоследствии по поводу него не «возникло недоразумения». Нота эта содержала два пункта. В первом говорилось, что «британское правительство находит нужным предпринять в близком будущем наступательные действия против Турции. Адмиралтейство вследствие этого решило осуществить нападение на дарданелльские форты и форсировать, если возможно, вход в Мраморное море». Операция предрешена, и адмиралтейство ограничилось в дальнейшем краткими данными технического характера и изъявлением надежды, «что эскадра французских линейных кораблей, вместе с французскими подводными лодками и авиационной базой Foudre, будет кооперировать (с английской эскадрой) под начальством французского контр-адмирала».

Особенное значение имел, однако, второй пункт. «Военное министерство, – говорилось в нем, – считает также нужным оккупировать в течение февраля Александретту и ее дистрикт, с целью прервать турецкое железнодорожное сообщение в этом чрезвычайно важном стратегическом пункте. Если эта операция осуществится, представлялось бы подходящим (convenient), чтобы высадка в Александретте и пребывание британских сил на суше охранялись британскими судами, для чего, вероятно, будут использованы некоторые из более старых судов, находящихся ныне в египетских водах». Значение этого пункта явствует из того, что еще до этого оказалось необходимым пересмотреть англо-французскую морскую конвенцию 1912 г., предусматривавшую вручение военного командования в Средиземном море французскому адмиралу. «После того как французы уже согласились, чтобы области Дарданелл и Египта были обе изъяты из их высшего командования… представлялось весьма желательным не вторгаться дальше в его права», – говорит официальная история морской войны Corbett’a³². «Но, – читаем мы далее, – так как (английский) адмирал Peirse был ответственен за защиту Египта, логика требовала, чтобы он включил в свою сферу все побережье от Мерсины (к западу от Александретты) до Эль-Ариша (пограничного пункта Египта и Турции) и, в частности, Александретту… Комбинированная (то есть морская и сухопутная) атака этого пункта представляла одну из альтернатив действий против Турции, которую предлагал лорд Китченер. Весьма влиятельными кругами (By very weighty opinion) она рассматривалась даже как более подходящий объект, чем Дарданеллы».

С точки зрения целей, преследовавшихся русской Ставкой, операция против Александретты представлялась, ввиду ее несомненного стратегического и политического значения, отнюдь не менее подходящей, чем весьма трудная и грозившая выдвинуть вопрос о Проливах и Константинополе операция дарданелльская. Тем не менее в телеграмме, препровожденной Черчиллем 19/6 января через Бьюкенена и Сазонова великому князю, о ней не говорилось ни слова, а шла речь – «в дополнение к более мелкой демонстрации», о которой телеграфировал Китченер 2 января ⁄ 20 декабря, – лишь о «попытке форсировать проход через Дарданеллы морскими силами». Вслед за тем говорилось о желательности содействия русских морских и сухопутных сил, однако лишь к тому моменту, когда внешние форты будут разрушены, дабы неудача, если таковая последовала бы, не получила характера серьезного поражения. «Однако, – продолжалось в телеграмме – очевидно, с целью убедить Ставку в том, что дело идет не о чисто формальной отписке в ответ на пожелания великого князя, – мы намерены довести дело до конца (press the matter to a conclusion)». В соответствии с чисто морским характером операции меморандум в дальнейшем ограничивался перечислением судового состава образуемой специальной эскадры, совершенно не упоминая о десанте.

Это последнее обстоятельство вполне соответствовало формальным решениям и мероприятиям английского правительства и, в частности, его морского ведомства, что представляет, если взять этот факт в отдельности и вне его связи с сопутствовавшими ему секретными планами властей, одну из тех кажущихся «таинственностей», которыми окружено посейчас все это дело.

Характер операции и состав потребного для нее флота формально определился следующими опубликованными у Черчилля документами. 3 января 1915 г., то есть в день получения Черчиллем вышеупомянутого письма адмирала Фишера, Черчилль запросил командовавшего дарданелльской эскадрой вице-адмирала Кардена, «считает ли он форсирование Дарданелл одними судами осуществимой операцией», при условии участия в ней более старых линейных, а также и вспомогательных судов, причем извещал, что правительство считается с возможностью тяжелых потерь, допустимых ввиду важности могущих быть достигнутыми результатов³³. 5 января Карден ответил, что «не считает возможным форсировать Дарданеллы одним ударом. Они могут быть форсированы длительными (extended) операциями при помощи значительного числа судов». 6 января Черчилль ответил ему, что его взгляд встретил сочувствие высоких авторитетов, и предложил ему представить подробные соображения³⁴. 11 января эти соображения были представлены, причем, согласно заданию, речь шла исключительно о морских операциях и высказывалось предположение, что они могут быть закончены в течение одного месяца³⁵. Штаб адмиралтейства не только не имел возражений, но предложил увеличить требуемое Карденом количество судов только что законченным постройкой сверхдредноутом «Королева Елизавета» с его 15-дюймовыми орудиями. Военный совет в заседании 13 января одобрил операцию, хотя – странное дело, отмечает сам Черчилль, – только на третьем месте, причем из доступных нам данных не явствует, в чем заключалась первая из одобренных операций (Александретта?); на втором же месте была поставлена ранее не упоминавшаяся и фактически не осуществленная операция против Катарро «для воздействия на Италию». Целью дарданелльской операции объявлялось пройти, по приведении в негодность фортов и очистке минных полей, к Константинополю и уничтожить «Гебен»³⁶.

Если принять во внимание письмо адмирала Фишера от 3 января и решительное осуждение им впоследствии чисто морских операций, без содействия сильного десантного отряда, против Дарданелл, то согласие старого, весьма влиятельного и независимого как по положению, так и по личному характеру адмирала на содержание меморандума великому князю становится понятным лишь при условии, что мероприятия против Дарданелл рассматривались, им и, очевидно, не им одним, лишь как прикрытие истинных намерений правительства.

Это предположение косвенно подтверждается двумя документами, подписанными Черчиллем 20 января, то есть на другой день после отправки меморандума великому князю. Один из них представляет одобренное Фишером распоряжение по адмиралтейству. В нем устанавливается желательное время начала дарданелльских операций (15 февраля), но вместе с тем говорится, что «нежелательно концентрировать всю сумму линейных судов, потребных для дарданелльской операции, сразу. Остающийся флот должен быть распределен между Мальтой, Александрией и Александреттой, откуда он может быть легко сконцентрирован, как только будут одержаны успехи. Как только начнется нападение на Дарданеллы, должно состоятъся занятие Александретты. Таким путем, если мы не сможем открыть себе дорогу через Дарданеллы, мы сможем утверждать, что это была лишь демонстрация, цель которой заключалась в том, чтобы прикрыть занятие Александретты». Такая постановка важна для Востока. Начальнику морского штаба Джексону, в частности, поручается «контролировать и изучить морскую часть операции по занятию Александретты и согласовать свою работу, насколько понадобится, с военным министерством»³⁷.

Второй, еще более любопытный и показательный, документ представляет письмо Черчилля Китченеру с знаменательной припиской в конце: «Я посылаю копию первому министру, чтобы держать его в курсе дела». Сообщив о том, что до начала бомбардировки дарданелльских фортов значительнейшая часть флота, по указанным выше мотивам, будет распределена в поименованных местах, он продолжает: «Весьма желательно также, чтобы александреттская операция была подготовлена по времени так, чтобы она совершилась практически одновременно с нападением на Дарданеллы… Можете ли вы это так устроить и сообщить мне ваши александреттские сроки? Мы предполагали открыть огонь по Дарданеллам 15 февраля»³⁸.

Указания как в первом, так и во втором из этих документов на необходимость занятия Александретты для могущего потребоваться маскирования неудачи дарданелльской операции, «в соответствии с психологией народов Востока», едва ли смогут при наличности вышеприведенного письма Фишера ввести в заблуждение даже самых доверчивых читателей.

Не является возражением и то обстоятельство, что на самом деле занятие Александретты не состоялось, ибо имеются серьезные основания утверждать, что это произошло не по доброй воле английского правительства, Китченера или Черчилля, а под давлением Франции, уже наметившей в качестве своей доли добычи при разделе Османской империи, помимо Сирии, Киликию и, в частности, оценившей значение Александретты не хуже Англии³⁹.

Операция против Александретты была задумана не для прикрытия дарданелльской операции, а имела бесспорно самостоятельное значение с точки зрения ближневосточных интересов Англии.

Все это, однако, отнюдь не значит, чтобы дарданелльская операция представляла первоначально только фикцию, маскировавшую единственно серьезную александреттскую операцию.

Такова была, правда, по всем данным первоначальная точка зрения Китченера, лорда Фишера и других влиятельных адмиралов. За это говорит, между прочим, то, что Китченер, по инициативе которого формально было выдвинуто александреттское дело, неразрывно связанное с значительной десантной операцией, вплоть до 9 февраля отказывал флоту в содействии каких-либо войск вне этого района и только 16/3 февраля согласился дать их для поддержки дарданелльской операции.

Иную позицию занял с самого начала Черчилль, встретившийся в известной степени с Ллойд Джорджем в стремлении втянуть в войну еще не использованные силы Греции и Болгарии, дабы заменить сухопутными их силами или силами одной Греции необходимый для осуществления дарданелльской операции английский десант, укрепиться в районе Проливов и, вместе с тем, предотвратить часть последствий грозившего, казалось, уже тогда полного крушения русской военной силы.

4. Отношение русских властей к проекту дарданелльской операции

Впечатление, произведенное телеграммой Черчилля на Сазонова, было, правда, как и следовало ожидать по его предшествовавшим обращениям в Ставку, чрезвычайно тревожное.

Оно ясно отразилось в «строго доверительном» письме Сазонова лично Кудашеву от 21/8 января 1915 г. Сообщая о препровождении им английскою ответа в Ставку, Сазонов вместе с тем высказывает здесь – для доклада великому князю – мнение, что «предварительно для ответа лорду Китченеру следовало бы тщательно взвесить, можем ли мы в настоящую минуту оказать англичанам просимую ими поддержку и, в случае удачного оборота дела, сыграть в занятии Проливов подобающую России роль?». Политические последствия единоличного успеха англичан в области Проливов настолько беспокоят Сазонова, что он возбуждает далее вопрос, «не лучше ли было бы просить наших союзников, ввиду изменившегося в нашу пользу положения на Кавказе, повременить еще с предположенными действиями против Дарданелл», если бы только на поставленные им выше вопросы, и в частности, очевидно, на вопрос о «подобающем России» участии в операции пришлось ответить отрицательно.

Опасения Сазонова не встретили, однако, отклика в Ставке, на которую не произвели никакого впечатления приведенные им чисто военные соображения – «рискованность задуманного предприятия и опасные последствия возможного его неуспеха», с одной стороны, и улучшение положения на кавказском фронте после блестящих побед под Ардаганом и Саракамышем 21 и 22 декабря 1914 г. (3 и 4 января 1915 г.), с другой стороны. В самом деле на другой же день после доклада Кудашевым письма Сазонова (22/9 января) Янушкевичу и беседы последнего с Вилльямсом, то есть уже 23/10 января, Кудашев получил «для перевода на французский язык» проект ответа на телеграмму Китченера, «почти целиком написанный рукой великого князя». Вслед за тем – все того же 23/10 января – ответ был вручен Вилльямсу и «дополнен и развит словесными разъяснениями» великого князя, сводившимися к двум основным положениям, а именно: во-первых, к тому, что Верховное командование при всем желании «не может обещать» союзному флоту содействия «ни флотом, ни сухопутными войсками», и, во-вторых, к тому, что «с военной точки зрения всякий удар, нанесенный Турции», будет выгоден России потому, что облегчит «положение не только на Кавказе, но и в Европе, «так как поражение турок, несомненно, определит ориентировку балканских государств в желательную для нас сторону» (см. письмо Кудашева Сазонову, помеченное «Петроград, 25/12 января 1915 г.», представляющее, очевидно, письменное изложение устного доклада Кудашева, поспешившего, ввиду важности дела, отправиться лично в Петроград).

Ясно, что для «тщательного взвешивания» соображений Сазонова, при такой быстроте действий, времени не оставалось, и вопрос, «несмотря на его бесспорное политическое значение, был решен на основании чисто военных соображений. Этому, быть может, содействовало и то обстоятельство, что в Ставке отнеслись весьма скептически к успеху «английского предприятия», видимо рассчитанного на, хотя бы и систематические, действия одного лишь флота без всякого упоминания об участии в деле серьезного десанта. В этом именно смысле высказался в беседе с Кудашевым ген. – квартирмейстер, то есть глава оперативного отдела Ставки, ген. Данилов.

Указав на непрочность положения на Кавказе, несмотря на недавние победы, он заявил, что «лично» «безусловно» не верит в успех англичан, добавив, впрочем, что, «даже при условии успеха» англичан, «посылка нами каких-либо войск для десантной операции на Босфоре» невозможна. В то же время он успокаивал Кудашева, что, даже овладев Проливами, уничтожив турецкий флот и наведя страх на Константинополь, англичане не смогут овладеть им, ибо «никакой десант, который они могли бы выслать, не в состоянии был бы одолеть турецкую армию, которая не отдаст же без боя столицу»…

Между тем из разговора Кудашева с Вилльямсом, предшествовавшего его разговору с Даниловым, в то же время явствовало, что, «читая между строк телеграмму Китченера», следовало прийти к выводу, что «вопрос о форсировании Дарданелл (английским) адмиралтейством уже решен», независимо от того, смогут ли русский флот и армия принять в этом деле участие или нет.

Расхождение во взглядах между Министерством иностранных дел и Ставкой было, таким образом, снова полное. Недаром Данилов просил Кудашева сказать Сазонову, «чтобы он отнюдь не расхолаживал англичан»⁴⁰. Новая попытка Сазонова (см. телеграмму от 12 февраля ⁄ 30 января 1915 г. Кудашеву) предотвратить операцию указанием на ее «чрезвычайную рискованность» – «ибо, в случае неуспеха, значение союзнического флота на Средиземном море может быть серьезно подорвано» – привела лишь к тому, что в Ставке окончательно было признано необходимым избавиться от дальнейших советов Сазонова по данному вопросу⁴¹. Уже 14/1 февраля Кудашев в «весьма лаконической форме в конце довольно длинного письма известил Сазонова, что Янушкевич ему «сообщил волю государя, чтобы дело о завладении Проливами сосредоточилось в Ставке и что государь признает только одно решение этого вопроса: присоединение обоих Проливов». Можно сомневаться, что Николай II, принимая это решение в таком виде, знал настроения Ставки по данному вопросу и, в частности, мнение генерала Данилова, пояснившего в ранее упомянутой беседе с Кудашевым «самым внушительным образом», что «завоевание Босфора потребует отдельной войны, а будет ли Россия способна вести эту отдельную войну и захочет ли, – в этом он глубоко сомневается».

Официально Сазонову «воля государя», впрочем, впервые стала известной в совещании по вопросу о Проливах, состоявшемся 19/6 февраля под председательством председателя Совета министров Горемыкина, в котором последним был оглашен «совершенно секретный» рескрипт на его имя Верховного главнокомандующего от 14/1 февраля, – рескрипт, копия которого, по заявленному 19/6 же февраля желанию Сазонова, мотивированному тем, что рескрипт «по своему предмету непосредственно касается деятельности вверенного ему ведомства», был ему препровожден… 24/11 февраля.

Сущность же рескрипта сводилась к тому, что ввиду того, что вопрос о захвате Проливов касался не только Министерства иностранных дел, но также и других ведомств, в частности военного и морского, решено, что «подготовительные работы всех ведомств должны вестись по определенному плану», согласно основным положениям, установление которых поручалось Верховному главнокомандующему.

Все это вместе достаточно ясно показывает, что ни о какой русской «инициативе» в деле дарданелльской операции и речи быть не может. Ставка лишь согласилась с готовым английским планом.

5. Дальнейшая эволюция мысли о дарданелльской операции. – Сербская экспедиция Ллойд Джорджа

Ответ великого князя на сделанное ему сообщение был получен в Лондоне 26/13 января. В записке, при которой сэр Эдуард Грэй препроводил его Черчиллю, Грэй отметил, что «ответ великого князя показывает, что, хотя операция России не может помочь» – в этом, по-видимому, в Лондоне до этого не были уверены – «она встречает полное ее сочувствие, и великий князь придает величайшее значение ее успеху. Этот факт может быть использован перед Оганьером (французским морским министром) с целью показать, что мы должны ее (операцию) продвинуть и что неудача в этом разочарует Россию и воздействует крайне неблагоприятно на военное положение, которым Франция и мы, именно теперь, особенно озабочены…»⁴²

Само собой разумеется, что за этими соображениями, казавшимися полезными для воздействия на французские власти, неохотно согласившиеся «в то время, когда значительная часть их территории была занята германскими войсками, тратить свои силы вне самой Франции, а потому, по обыкновению, ссылавшиеся на возможность несогласия России, скрывались иные мотивы, для выяснения которых надлежит вкратце остановиться на новой – третьей по счету – операции на Ближнем Востоке, возникшей опять-таки по инициативе Англии.

Телеграммой от 2 февраля ⁄ 20 января 1915 г. министр финансов Барк, прибывший в Париж на англо-франко-русскую финансовую конференцию, на которой должен был решиться основной и роковой для дальнейшего участия императорской России в войне вопрос о субсидировании России союзниками, и в частности Англией, в размере 500 млн руб. в месяц – 6 миллиардов золотых рублей в год⁴³, известил, через русского посла в Париже Извольского, председателя Совета министров Горемыкина о том, что «наряду с финансовыми вопросами Ллойд Джордж поставил на обсуждение вопрос о немедленной посылке на помощь Сербии объединенного корпуса, в составе войск Англии, Франции и России. По мнению англичан, такая помощь побудит Грецию, Румынию и Болгарию примкнуть немедленно к нам. Считая с Сербией, такая армия, двинутая с юга против Австрии, составит не меньше миллиона штыков и сразу изменит все положение, облегчая наше движение на Силезию, оттягивая войска от французского фронта и разрешая вопрос о Проливах». Вопрос, сообщалось далее, был после этого рассмотрен в частном совещании у Рибо, как министра финансов Франции и участника междусоюзнического совещания, при участии председателя совета министров Вивиани, военного министра Милльерана и министра иностранных дел Делькассе, причем Милльеран «противился посылке французских и английских войск в Сербию, желал иметь возможно больше подкреплений здесь», то есть на французском фронте.

Вторая телеграмма Барка – Извольского от того же дня сообщала о беседе Барка с президентом республики Пуанкаре, в которой последний особенно настойчиво интересовался вопросом о том, как могло случиться, что в России уже мог сказываться недостаток в винтовках, причем для Франции «такое положение союзницы оказалось совершенно неожиданным»⁴⁴, а вместе с тем признавал «предложение Ллойд Джорджа о посылке объединенного корпуса союзников для побуждения Болгарии, Румынии и Греции к активному выступлению» «заслуживающим большого внимания».

Полная неосведомленность французского правительства о предложении Ллойд Джорджа подчеркивалась также Делькассе на следующий день в разговоре его с Извольским (см. телеграмму последнего от 3 февраля /21 января), причем Делькассе, указав на отрицательное отношение к делу Милльерана, «в принципе высказался скорее в пользу сказанного плана», причем заявил, что для Франции трудно принять на себя «ответственность отказа», и спросил мнение Извольского. Несмотря на то что в словах Делькассе сквозило видимое желание, чтобы Россия взяла на себя «ответственность отказа», что ей облегчалось испытываемыми ею собственными затруднениями, Извольский, не предрешая мнения императорского правительства⁴⁵, заявил от своего имени лично, что «высказанные Ллойд Джорджем мнения имеют несомненный вес и что появление на Балканах французских, английских и особенно русских войск действительно может возыметь теперь решающее действие».

Закулисная сторона дальнейших англо-французских переговоров по этому делу нам неизвестна⁴⁶. В результате совет министров под председательством Пуанкаре высказался 4 февраля ⁄ 22 января «в принципе» за принятие английского предложения, но снабдил свое согласие такими оговорками, которые исключали возможность отправки на Балканы крупного отряда и придавали всему делу характер меры «нравственного» воздействия на балканские государства (телеграмма Извольского Сазонову от 4 февраля ⁄ 22 января), а на другой день и в Ставке было решено послать в Сербию из России – один казачий полк…

Сообщение великого князя о столь ничтожном участии русских военных сил в предположенной экспедиции, видимо, поразило союзников, вероятно уже пришедших к неизвестному нам соглашению. В беседе с Извольским Делькассе заявил 11 февраля ⁄ 29 января, что «во время своего пребывании в Лондоне он убедился, что английское правительство, в особенности лорд Китченер, очень настаивало на этой посылке», причем по поводу сообщения великого князя «в Лондоне было высказано предположение, что посылке более крупного русского отряда препятствует, вероятно, недостаток не в людях, а в предметах вооружения. Если это так, то недостаток этот может быть восполнен Англией и Францией». «Лорд Китченер, – продолжал Делькассе, – убежден, что появление русских войск тотчас увлечет болгар и окажет решающее влияние на румын. Делькассе склонен разделить это мнение, и, по его словам, Франция и Англия действительно могут помочь нам вооружить экспедиционный отряд». О желании союзников относительно увеличения русского отряда была, очевидно, извещена и Ставка, и в связи с этим здесь было решено дополнить казачий полк одной ополченской бригадой, причем, однако, срок ее отправки не был точно указан. Это явствует из телеграммы Сазонова Кудашеву от того же числа, в которой он сообщал, что послы Франции и Англии довели до его сведения, что «вопрос о посылке их правительствами по одной дивизии в Салоники решен окончательно», и высказался, по соображениям политическим, за необходимость единовременной отправки с союзническими отрядами и ополченской бригады.

Вся затея с сербской экспедицией, встреченная в России без всякого энтузиазма, становится понятной лишь в связи с теми опасениями за возможность серьезного дальнейшего участия России в войне, которые были вызваны как в Лондоне, так и в Париже состоянием ее вооружения, которое в тот момент и в Лондоне и в Париже считалось более катастрофическим, чем оно было тогда на самом деле. Ллойд Джордж и Черчилль – характеризовавший Россию несколько позднее, но еще до макензеновского прорыва, в наброске письма к Грэю как «силу надломленную, поскольку мы ей не придем на помощь, не имеющую другого выхода, как стать изменницей (по отношению к «союзникам»), и не могущей сделать и этого»⁴⁷, – сошлись в «мысли о необходимости бросить на чашу весов свежие силы балканских государств, не останавливаясь перед опасениями русских правящих кругов относительно видов Греции и Болгарии на область Проливов и на Константинополь. «В первую очередь, – говорит Корбетт в своей истории морской войны 1914–1918 гг., – идея послать войска в восточную часть Средиземного моря преследовала цель спасти Сербию и во вторую очередь – обеспечить флот у Дарданелл десантным отрядом»⁴⁸. Две дивизии, намеченные для этой цели Англией и Францией, были, очевидно, недостаточны ни для той, ни для другой цели, ни тем более для обеих вместе. Расчет мог заключаться и заключался лишь в «нравственном воздействии», в частности, на Грецию, с которой Грэй начал неофициальные переговоры еще до первого выступления Ллойд Джорджа перед союзниками, а именно 23/10 января.

6. Переговоры Англии с Грецией об участии в «операции». Первый протест Сазонова

Положение Грэя было трудное. «Он пуще всего заботился о том, чтобы не вызвать греческого предприятия против Константинополя, дабы не оскорбить России», – говорит о нем равнодушный к этой заботе Черчилль⁴⁹. А вместе с тем он понимал, что вопрос о привлечении на сторону союзников Болгарии, неразрешимый без улажения болгарского конфликта с Сербией и Грецией, имел очень большое значение для всего положения дел на Балканах.

Исходя из этих опасений он предложил Греции около 23/10 января за активную помощь союзной с ней Сербии «весьма важные территориальные приобретения в Малой Азии», указав вместе с тем на то, что надлежало бы заверить Болгарию, что, если аспирации Сербии и Греции будут удовлетворены в других местах, она получит «удовлетворительные» компенсации в Македонии, и уговаривая Венизелоса, в отличие от предшествовавших его действий, не препятствовать уступкам Сербии, которой, в отличие от Греции, эта сторона дела – то есть вопрос об уступках Болгарии – главным образом касается⁵⁰.

Воспользовавшись неофициальным характером сделанных Грэем предложений, Венизелос, однако, назвал их «нелепыми» и, видимо, добился этим более отчетливых сообщений об истинных намерениях английской политики, которые заставили его круто повернуть фронт и в двух меморандумах королю Константину от 24/11 и 30/17 января настаивать на немедленном вступлении Греции в войну, «ввиду предоставленной нам божественным провидением возможности реализации самых смелых наших национальных идеалов»⁵¹ – идеалов, включавших в себя, как известно, создание неовизантийской империи с Константинополем в качестве столицы.

Чрезвычайная стыдливость, проявляемая поныне послевоенными английскими правительствами, находящая себе полнейшую параллель в такой же стыдливости правительств французских (а кстати сказать, и американских), в области опубликования предвоенного и военного материала, дипломатических и иных документов, лишает нас возможности разобраться во всех методах английской дипломатии этого времени и, в частности, в «вопросе о том, какими путями английское правительство, – где нужно, действуя объединение и официально, где нужно, предоставляя отдельным своим членам и даже своим дипломатическим представителям в отдельных странах действовать за свою собственную ответственность, – добивалось достижения тех задач, которые признавались им соответствующими интересам Британской империи. Этим, в частности, определяется неясность той роли, которую играли в делах английской политики разбираемого времени Ллойд Джордж, Черчилль и иные, им подобные, государственные деятели, – действовали ли они, даже в весьма, казалось бы, ответственных случаях, если не по поручению, то с «ведома прочих членов правительства, или они позволяли себе, то есть могли себе позволить, более или менее вольные отступления от принятой правительством, как таковым, официальной линии? В частности, этот вопрос, естественно, возникает в связи с совершенно истерическими на первый взгляд перебоями в образе действий такого… сообразительного человека, как Венизелос.

В английской литературе о войне принято сваливать всю ответственность за разные неудачи английской политики на Ближнем Востоке то на Черчилля (дарданелльская операция), то на Ллойд Джорджа. Последние, в свою очередь, не договаривают своих ответов до конца, ибо иначе они стали бы «политически невозможны», так как им пришлось бы выдать сокровеннейшие секреты британской политики, одно время направленные главным образом против России и косвенно против Франции, а вслед за тем (после 1918–1919 гг.) преимущественно, если не исключительно, в особенности поскольку речь идет о Европе и Ближнем Востоке, против Франции. Поэтому картина остается неясной и, без добровольного или вынужденного согласия английского и французского правительств на опубликование соответствующих документов, еще долгое время останется невыясненной.

Впрочем, эта неясность относится лишь к деталям. По существу же дела основные линии могут быть установлены с достаточной отчетливостью.

Сербская операция Ллойд Джорджа и дарданелльская операция Черчилля одинаково ставили на первый план балканскую проблему, из-за которой формально вспыхнула мировая война и которая затем старательно замазывалась всеми тремя великими державами Антанты, дабы не допустить между ними острого конфликта, тлевшего под словесным «сердечным согласием» и всеми ими избегаемого, так как он неминуемо повлек бы за собой полную победу Германии.

То был конфликт между западными державами и Россией, неизбежный, как только вопрос о судьбах Османской империи будет полностью и серьезно поставлен на разрешение, – конфликт по вопросу о том или ином виде «интернационализации» Константинополя и Проливов или о переходе их со всеми связанными с ними экономическими, военными и политическими интересами Англии и Франции под власть России⁵². Но дело этим не ограничивалось.

Наряду с конфликтом Англии и Франции с Россией неизбежно должен был возникнуть и конфликт Англии с Францией. Времена после победы «западных демократий» над «германским милитаризмом» достаточно ясно проявили наличность этого конфликта, но надо быть очень близоруким, чтобы не видеть начальных этапов его уже в эпоху войны, в свою очередь лишь продолжавших много десятилетий предшествующей конкуренции.

При оценке поразительно убогой по своим формам и результатам дипломатической деятельности всех трех держав Антанты на Балканском полуострове, выходящей далеко за пределы настоящей книги и остро нуждающейся в особом исчерпывающем издании хотя бы тех материалов, которые содержатся в архиве бывшего русского Министерства иностранных дел, необходимо иметь в виду, что ни в конститутивных актах русско-французского союза, направленного сначала как против Тройственного союза, так и против Англии, но отнюдь не прямо против Турции, ни в основных актах об англо-русском соглашении 1907 г., ни даже в последующих заявлениях английского и французского правительств 1908 и следующих годов по ближневосточному вопросу, неизменно вызванных упорными настояниями русского правительства, не содержалось никакого сколько-нибудь отчетливого ответа на жгучий, с точки зрения русских властей, вопрос о Проливах, приобретший после Русско-японской войны в русских правительственных кругах характер своего рода маниакальной идеи.

Каждая из трех держав Антанты имела на Ближнем Востоке свои собственные интересы; каждая имела здесь свою традиционную политику, свои методы действия и своих приверженцев среди местного населения. Центральные учреждения, ведавшие иностранной политикой этих держав, каждое имели свои отделения-штабы, исходившие из этих традиционных интересов и передававшие прямо или косвенно – через подлежащих министров – свои основные настроения местным посланникам. Отсюда «многочисленные недоразумения, неизбежно возникавшие, даже независимо от расхождения взглядов центральных правительств, между местными представителями их. О них повествует дипломатическая переписка времен существования Антанты, несмотря на то что она, по профессиональным навыкам, настолько сдержанна, что лишь подводит итоги тому, что нередко, несомненно в более острых формах, совершалось в повседневной жизни. Было бы странно думать, что все эти черты политики держав Антанты внезапно оборвались с момента начала войны. Не следует забывать, в частности, что если дипломаты Франции, по крайней мере на Балканах (и гораздо меньше в Константинополе), привыкли сравнительно давно ориентироваться здесь на русскую политику, то для английских дипломатов самый факт русско-английского соглашения был гораздо менее привычным и не мог не внушать больше сомнений в своей прочности, а стало быть, побуждал в особенной степени к охранению собственных, вдобавок более или менее давно приобретенных, обычно противорусских, связей с местными влиятельными в политическом отношении кругами.

Удельный вес отдельных держав Антанты в разных балканских государствах – мы оставляем здесь в стороне Турцию – был далеко не одинаков. Из трех традиционных держав-покровительниц Греции – Англии, Франции и России – две первые, хотя и сыграли некогда объективно меньшую роль в достижении признания независимости Греции султаном, чем Россия, по причинам географическим, экономическим и иным, несомненно, имели там, к неудовольствию России, первенствующее значение: их соревнование относительно влияния на Грецию сыграло не последнюю роль в истории Ближнего Востока во время и после войны. В Сербии Англия была непосредственно чрезвычайно мало заинтересована⁵³; Франция же заинтересовалась ею, да и то только с точки зрения займов и заказов Сербией французского вооружения, лишь с тех пор, как Сербия стала кредитоваться у нее для снабжения своей армии оружием и орудиями заводов Шнейдер-Крезо; это, однако, не приводило к конфликту интересов Франции с Россией, за политической ответственностью которой ведь и действовал в Сербии французский финансовый и промышленный капитал. Болгария же была еще с 80-х и в особенности с 90-х гг. ареной борьбы не только русского и австрийского, но также русского и английского влияния: «гуманные» выступления лорда Лансдоуна в пользу Македонии, начавшиеся в 1903 г. и оборвавшиеся довольно неожиданно, когда русско-английские переговоры о соглашении обещали закончиться успешно, представляют лишь один из эпизодов этой англо-русской борьбы за влияние в той из балканских стран, которой, по общему мнению Европы, предстояла наиболее блестящая роль на полуострове. Практически, таким образом, традиционная разнородность, чтобы не сказать враждебность, английской и русской политики должны были сказаться с особенной силой именно в Болгарии и в Греции – тем более что Сербия уже участвовала в войне и подала даже формальный повод к ее началу.

Обе державы понимали более или менее смутно с самого начала войны значение будущего ее балканского театра. Обе считали, что наиболее желательное разрешение сложного положения, созданного на Балканах краткой, но роковой междусоюзнической войной 1913 г. и. Бухарестским миром, заключалось в воссоздании балканского союза, направленного, с точки зрения Сазонова, прежде всего против Австрии, с точки зрения Англии, – не только против Германии и Австрии, но и (а пожалуй, и преимущественно) против Турции⁵⁴, которой обе в то же время, несомненно зная о заключенном 2 августа 1914 г. германо-турецком союзе⁵⁵, обещали пока что, в случае сохранения ею нейтралитета, обеспечение ее «целостности и независимости», что в высшей степени соответствовало в то же время и интересам Франции. Однако каждая из них желала создания или воссоздания этого союза в собственную свою пользу, дабы сохранить за собой роль арбитра и руководителя. Обе вместе с тем утратили, в частности в Болгарии, заметную долю своего влияния и находились по отношению к ней в менее выгодных условиях, чем Германия и Австрия. Уже этим определялось расхождение их во взглядах на ближайшие шаги, необходимые в интересах «общего дела».

Другим моментом, предопределявшим глухую борьбу двух членов Антанты, в которой Франция принимала в основных вопросах участие на стороне Англии, а отнюдь не на стороне России, был вопрос о Константинополе и судьбах Османской империи, который интересовал Францию больше, чем вопрос о самих Проливах, поскольку вопрос о Константинополе был отделим от вопроса о Проливах. Францию, опиравшуюся на франко-русский союз, в котором она привыкла с 1904–1905 гг. играть не вторую, а первую роль, обусловленную ее финансовой мощью, интересовал не столько вопрос о Проливах в узком смысле, то есть вопрос о праве России, ценном при известных условиях и для нее, беспрепятственно проводить через Проливы свои военные суда, сколько вопрос об ограждении Константинополя, с которым, как со столицей Османской империи, были связаны огромные интересы французского финансового капитала, как от русского, так и от английского засилья. Англия могла отнестись более равнодушно к самому Константинополю, чем к Проливам; она, правда, признала в 1903 г., как мы видели, что вопрос о Проливах не принадлежал к числу вопросов, «первостепенно» задевающих ее интересы; но это отнюдь не значит, что она была готова смотреть равнодушным оком на водворение там России и на возможность свободного выхода ее флота из Черного моря, хотя бы для соединения… с французским…

Те самые факты, которые во время неожиданно для всей Европы победоносной войны балканского союза 1912–1913 гг. с Турцией заставили русские власти отнестись с волнением к возможности захвата Константинополя болгарами, эти самые факты лишний раз убедили англичан в том, что они, по известному выражению Сольсбери, участника Берлинского конгресса 1878 г., «поставили» во время этого конгресса «не на ту лошадь». Только лошадь, на которую следовало ставить, взамен разлагавшейся Турции, была, по мнению Англии, отнюдь не Россия, а Болгария и прочие освободившиеся или освобождавшиеся от турецкой власти народы Балкан, которые лучше турок могли исполнить роль враждебных России привратников Черного моря. На первом месте в этом отношении стояли до 1913 г. болгары, оказавшиеся, по общему мнению всей Европы, наиболее крепкой и способной к государственной жизни большого масштаба нацией полуострова и сумевшие, как доказала первая балканская война, развить такую военную мощь и энергию, которой не было основания предполагать ни у Сербии, – Сербии «сливницкого героя» Милана, его сына Александра, а также его преемника Петра Карагеоргиевича, в течение многих лет особенно остро и даже грубо бойкотированного именно Англией, – ни у Греции, войска которой с 1881 г. прославились преимущественно поражениями.

Безумная по своей несдержанности политика Фердинанда Болгарского, о мотивах и основаниях которой нам здесь нечего говорить, низвергла Болгарию в 1913 г. с занятого ею упорным трудом положения, возложив на нее ответственность за междусоюзническую войну, и тем самым, естественно, обратила внимание тех английских политиков, которые интересовались народами Балкан преимущественно в качестве пушечного мяса как против Турции, так и против России, прежде всего на греков, как нацию, хотя и небольшую, но выдвинувшуюся после Бухарестского мира – правда, не благодаря своим собственным силам, а благодаря удачно сложившимся для нее международным условиям – в ряды заметных морских держав в восточной части Средиземного моря. На нее поэтому и была в начале мировой войны поставлена ставка британской политики, для которой формальное постоянство в выборе союзников или, точнее, подкупленных так или иначе сотрудников издавна отступало на задний план перед ближайшей целесообразностью соответствующих ее действий и которая вдобавок, ввиду надвигавшейся по общему сознанию войны, а тем более после того, как война уже началась, не имела времени долго мешать свои карты, чтобы со всем спокойствием и считаясь с долгими сроками, обычно предоставленными государственным деятелям и дипломатам, взвесить положение и связанные с ним возможности. Да и кто же в начале войны допускал мысль о том, что она продлится более четырех лет? Сколько было тогда людей, которые думали, что она продлится долее нескольких недель или, в худшем случае, долее пары-другой месяцев?

Эта тенденция английской политики сказалась не только в легкости, с которой некоторые английские государственные деятели такого беспокойно-талантливого типа, как Черчилль и Ллойд Джордж, были готовы увлечься планами Венизелоса относительно захвата Галлиполийского полуострова, но и в уклончивом отношении более осторожного Э. Грэя к плану Сазонова, изложенному им впервые в телеграмме от 5 августа /23 июля 1914 г. Сазонов, приученный более долгими, чем английские, связями России с Балканами, длительным и весьма нелегким для старой царской власти опытом относительно устойчивости болгарской государственности, а может быть, и суждением русских военных кругов о достоинствах болгарской армии, к высокой оценке значения Болгарии на Балканах, признал тогда необходимым поставить все дело войны на такую почву, которая создала бы возможность соучастия Болгарии в борьбе Антанты против Германии и Австро-Венгрии, а буде понадобится, и против Турции.

Вот текст секретной телеграммы, отправленной русскому поверенному в делах Штрандтману в Белград и сообщенной русскому посланнику в Софии «исключительно для личного сведения»:

«Прошу расшифровать лично. Доверительно. Прошу вас сообщить Пашичу следующее: мы полагаем, что в настоящую минуту надо, откинув мелочные расчеты, действовать решительно и быстро. С этой точки зрения мы полагаем, что содействие Болгарии, независимо от исхода войны может быть обеспечено только отдачей ей теперь же Иштиба и Кочан с территорией до Варадара (sic). В случае же победоносной войны Болгария получает так называвшуюся спорную территорию, предусматривавшуюся второй статьей тайного приложения сербо-болгарского договора 29 февраля 1912 г., от вершины Голема, севернее Кривой Паланки, до Охридского озера, со включением Струги.

Если бы Болгария затруднилась выступить с военными силами, то за добросовестное соблюдение нейтралитета она могла бы быть вознаграждена Кочанами и Иштибом с территорией до Варадара лишь после победоносной войны, в чем Сербия теперь же даст обязательство России, которая сообщит таковое Болгарии. Делая настоящее сообщение, выскажите Пашичу следующую нашу общую точку зрения: начиная войну, требующую напряжения всех своих сил, войну, которая вызвана защитой Сербии и которая с божьей помощью приведет к исполнению ее (Сербии) народных идеалов, Россия не сомневается, что сербское правительство без колебания пойдет навстречу ее заветному желанию восстановить братство всех славянских народов, и прежде всего Сербии и Болгарии. Жертвы, которые придется для этого принести Сербии, несоизмеримы также с теми жертвами, которые несет Россия. Само собой разумеется, условия, сообщаемые ныне Пашичу, не должны быть нами сразу сообщены болгарам. Для нас необходимо лишь быстрое и категорическое согласие сербского правительства предоставить России полномочия начать переговоры в указанных выше пределах. Какие-либо колебания в настоящий момент мы считали бы прямо пагубными».

События последующего времени показали с полной убедительностью, что оценка положения, из которой исходил в данном случае Сазонов, – по каким бы мотивам он к ней ни пришел, – была правильна: только такими уступками Болгарии, какие он предлагал, можно было добиться ее участия в войне на стороне Антанты. Дальше того, что он предлагал предоставить болгарам в самые первые дни войны, строго говоря, не шли и гораздо более поздние притязания болгарских правящих кругов, поскольку речь шла о Сербии или, точнее, о Македонии⁵⁶. Говорить же в это время, когда Турция официально еще не вошла в состав врагов Антанты, о Фракии и линии Энос – Мидия вообще не приходилось, да по отношению к сербскому правительству не было и надобности.

Потребность соглашения с Болгарией сознавали в это время и в самой Сербии, как явствует из телеграммы Штрандтмана от 2 августа (20 июля), в которой он сообщал Сазонову о желании Пашича, чтобы Россия взяла на себя функции примирительницы Сербии с Болгарией⁵⁷. В те первые дни войны, когда Белград обстреливался австрийцами и сербская армия собиралась покинуть, а затем и покинула столицу королевства, а отношение Франции и в особенности Англии к начавшейся войне еще не определилось окончательно⁵⁸, в Сербии были готовы на широкие уступки Болгарии, дабы не довести дела до полной собственной катастрофы.

Вскоре, однако, положение дел изменилось. В то время как Сазонов, преследуя ту же цель обеспечения соучастия в войне Болгарии, старался подействовать на Грецию, убеждая и ее в необходимости сделать болгарам известные уступки, – на этот раз, однако, точно не формулированные⁵⁹, – от Штрандтмана стали поступать неблагоприятные сведения, вызывавшие раздраженный отклик Сазонова⁶⁰. Становилось ясно, что в Сербии начинают преобладать иные настроения, чем в первые дни, и что представляется необходимым прибегнуть к средству весьма неприятному для русского правительства, все еще не привыкшего к мысли о преувеличенности ходячих в русских влиятельных кругах представлений о решающем значении «голоса России» для политики «славянских братьев», – а именно к совместному воздействию трех держав Антанты на строптивых сербов и не менее строптивых греков. Однако и тут идея Сазонова не встретила сочувствия: к концу августа выяснилось, что ни Грэй, ни Делькассе не желали вступить на путь, рекомендованный Сазоновым⁶¹, а 1 сентября ⁄ 19 августа Пашич категорически отказался от каких-либо уступок, покуда державы не гарантируют Сербии «сербско-хорватских земель с прилегающим к ним побережьем», что в данной стадии войны было явно невозможно, как по условиям положения па фронтах, так и вследствие опасности оттолкнуть Италию предоставлением Сербии Фиуме и Далмации. Ответственность за эту неудачу своей политики Сазонов возлагал прежде всего на Англию, как видно из его телеграммы Бенкендорфу от 6 сентября ⁄ 24 августа № 3959, сообщенной одновременно к сведению русским представителям в Бордо, Константинополе, Афинах, Нише, Софии и Бухаресте:

«Прошу вас вновь повторить Грэю, что мы настаиваем на том, чтобы в Афинах и Нише были преподаны решительные советы в смысле соглашения с Болгарией на почве компенсаций.

Если Греция на это не пойдет, то мы не свяжем себя никаким обещанием начать враждебные действия против Болгарии, если бы последняя не оказала должного сопротивления Турции.

Результатом этого может явиться воздержание Сербии от активных выступлений против Австрии⁶², что отразится на операциях нашей армии.

Считаю, что Англия, вследствие своей нерешительности, была бы в значительной степени ответственной за такой исход.

Наш образ действий объясняется тем, что, имея войну против Германии и Австрии, мы не можем не стремиться избегнуть столкновения с Турцией и Болгарией из-за безрассудства Греции⁶³, опирающейся на попустительство англичан.

Я высказался сегодня в этом смысле перед английским и французским послами».

Документально удастся установить мотивы политики сэра Э. Грэя лишь но опубликовании соответствующих английских данных, притом, разумеется, не типа «Синей» и т. п. книг, этих профессиональных лжесвидетелей современной дипломатии. Стоит, однако, сопоставить его нежелание содействовать Сазонову в деле воссоздания балканского союза с одобренной им же инструкцией Черчилля Н. Бекстону от 31/18 августа⁶⁴, в которой первенствующее место занимает как раз забота «не заинтересованной» в балканских делах Англии о воссоздании именно этого союза, кстати сказать, с присоединением к «славянским странам», – о которых Сазонов, по крайней мере в телеграмме Штрандтману, в первую голову заботился, – Греции и Румынии, чтобы не оставалось сомнений в существе той «союзнической» услуги, которую Грэй оказал в данном случае России. Весьма основательно поэтому русский посланник в Софии Савинский заметил несколько позднее в беседе с Бекстоном, прибывшим в Софию и говорившим о необходимости добиться для Болгарии у ее соседей территориальных уступок, «что именно таковой была ваша (Сазонова) первоначальная мысль, не нашедшая, однако, сочувствия у лондонского кабинета, и что теперь, после заявлений, обмененных в Нише между Пашичем и тремя представителями (речь идет о заявлении Пашича от 1 сентября ⁄ 19 августа), возвращение к вопросу о конкретных компенсациях гораздо труднее» (телеграмма от 22/9 сентября)⁶⁵.

Следить за дальнейшим течением нудных переговоров держав Антанты с Болгарией – здесь нет ни возможности, ни надобности. Упомянуть же о скрывавшихся за ними англо-русских трениях необходимо, дабы выяснить истинный характер балканской политики Англии в начале 1915 г. или, по крайней мере, одну из существенных ее сторон.

Черчилль, будучи вынужден считаться с «государственной тайной», окутывающей поныне во имя «государственных интересов» все зарождение дарданелльской операции, но заинтересованный в то же время лично в том, чтобы не оставаться в глазах современников и потомства в роли, не слишком выгодной для такого самолюбивого, честолюбивого и властолюбивого человека, – в роли талантливого, но пустого фантазера, виновного в неудаче «нелепой попытки» форсировать Дарданеллы без расчета на десантные операции, – приподнял край завесы не только над конкретным смыслом его собственного понимания дарданелльской операции, но, косвенно, и над мотивами, приведшими Китченера, после того как александреттская операция окончательно сорвалась, вследствие несогласия на нее французов, к неожиданной готовности предоставить для этой цели десантные войска.

Говоря о тех соображениях, которыми он руководился, настаивая на необходимости дарданелльской операции и на возможности благополучного ее завершения, несмотря на повторные отказы Китченера поддержать ее силами сухопутной армии, Черчилль приводит их четыре. Здесь говорится о политических последствиях, которые должно было вызвать в Константинополе появление перед ним английского флота (речь идет о восстании весьма многочисленного нетурецкого, в частности греческого и армянского, населения Константинополя, об анархии, о движении среди самих мусульман против младотурок и других подобных вещах, на которые не без приятности, а быть может, и не без всякого основания рассчитывали не одни только русские дипломаты!)⁶⁶. Далее он говорит о «неминуемом» движении в таком случае болгар против Адрианополя и в конце концов о том, что Россия сочла бы себя вынужденной, как бы ни было тяжело ее положение на германо-австрийском фронте, принять участие в водворении креста над храмом Св. Софии, а стало быть, помогла бы Англии довершить дело захвата Проливов и Константинополя (не имея в то же время достаточных сил, чтобы занять здесь соответствовавшее ее давнишним замыслам положение). Не эти соображения, однако, стоят на первом месте. Это место по необходимости отведено подлинному козырю Черчилля (и Ллойд Джорджа), а именно Греции. Как Черчилль сам говорит, он полагал, что, «если и когда турецкие форты (на Дарданеллах) начнут падать (began to fall), греки к нам присоединятся и вся совокупность их войск будет с того времени в нашем распоряжении»⁶⁷.

В этих словах содержится ключ к пониманию всей дарданелльской операции в этой ее фазе. Дарданелльская операция, давно лелеемая если не всем английским кабинетом, то влиятельной его частью⁶⁸, заняла сначала и ввиду сопротивления лорда Китченера и адмирала Фишера, одинаково оценивших как ее военно-техническую трудность, так и трудности военного положения Англии, вообще лишь третье место в списке предположенных на Ближнем Востоке операций. Однако и тогда уже поддерживавшие ее члены кабинета придавали ей, несомненно, огромное самостоятельное значение. Вопрос сводился практически лишь к тому, чтобы усилить флот десантом. В известной степени разрешение этой задачи было облегчено крушением александреттской операции. С этого момента ее сторонники, поддержанные вдобавок встречной инициативой Ллойд Джорджа по вопросу о сербской экспедиции, могли опереться на тот факт, что, как-никак, лорд Китченер нашел «свободные» войска для Александретты, а раз они были свободны для Александретты, то они должны были оказаться свободными и для другой цели – в частности, для того, чтобы оказать «нравственное воздействие» на Грецию и вовлечь ее в операцию, которая отдаст «всю совокупность ее войск в наше распоряжение».

Разговор русского главковерха с генералом Вилльямсом играл во всем этом деле лишь объективно ничтожную роль. Он лишь облегчал английским политикам возможность предпринять всякие, с их точки зрения полезные для Англии, операции в любом месте Османской империи⁶⁹.

Центр тяжести всей дарданелльской операции заключался отнюдь не в помощи России. Он заключался в овладении Ближним Востоком Англией независимо от России и, строго говоря, против России или, точнее, против установления ее владычества на Проливах.

Этим объясняется и внезапный перелом в настроении Венизелоса, последовавший непосредственно за признанием им полуофициального предложения Грэя 23/10 января «абсурдным». Уже на следующий день, 24/11 января, он, как мы видели, представил королю меморандум, в котором страстно доказывал, что Греции надлежит немедленно принять участие в войне и не только отказаться ради привлечения к делу Болгарии от противодействия сербским уступкам в Македонии, но и самой добровольно отказаться от Кавалы. Главным соображением в пользу такого неожиданного поворота выставлялось, помимо настоятельной необходимости прийти на помощь Сербии, вдруг почему-то сознанной Венизелосом, возможность получить в Малой Азии компенсации, которые «сделают ее (Грецию) более великой и могущественной, чем самые сангвинические греки могли мечтать за несколько лет до того»⁷⁰. Еще более любопытен был следующий меморандум, представленный им королю 30/17 января, уже после того, как на сделанный в Бухаресте, по желанию Константина, официальный запрос относительно готовности Румынии гарантировать Грецию, в случае несговорчивости Болгарии, от нападения последней, был получен уклончивый ответ. «У меня есть чувство (!), что уступки в Малой Азии, указываемые сэром Э. Грэем, могут, в особенности если мы согласимся на жертвы болгарам, принять такие размеры, что ими территория Греции будет удвоена». По его предположениям, Греции должна была быть предоставлена территория величиною не менее чем в 125 тысяч квадратных километров, с населением в 800 тысяч человек. Именно в связи с этим в меморандуме говорилось о «реализации самых смелых наших национальных идеалов»⁷¹. Как бы ни оценивать государственные дарования Венизелоса в общем, ясно, что поворот в его взглядах и размах его надежд не могут быть объяснены иначе, как новыми, в его глазах достаточно авторитетными, данными о намерениях английского правительства…

О шагах, предположенных Англией в Греции, Сазонов, правда, был извещен еще до выступления Венизелоса загадочной, на первый взгляд, телеграммой Савинского от 2 января ⁄ 20 декабря, в которой сообщалось, что «английский посланник (Айронсайд), посвятив меня в свою переписку последних дней с Лондоном и Афинами (!) о желательности скорейшего выступления Греции, сообщил мне, что, судя по телеграммам из Афин (!), на это выступление надеяться не приходится и что есть указания на разговоры греков с турками (!). Айронсайд очень смущен этим обстоятельством и просил меня поддержать перед вами его (!) мысли о необходимости во что бы то ни стало вывести греков из этого положения упорства, указав им, что высадка греков в Галлиполи имела бы решающее значение для прорыва Дарданелл и для быстрого исхода войны с Турцией». Не может быть сомнения в том, что дело заключалось тут не в фантастических личных переговорах Айронсайда с Афинами, на которые даже самый смелый и взбалмошный английский дипломат не решился бы без указаний из центра, а в желании Лондона подготовить Сазонова к «внезапно» – после провала александреттского дела – выяснившейся необходимости участия Греции в дарданелльской операции.

В дальнейшем вопрос был поставлен Сазонову временным заместителем Бьюкенена О’Бейрном, о чем свидетельствует памятная записка великобританского посольства, врученная Сазонову 27/14 января с очевидной целью зафиксировать его ответ на сделанное ему из Англии предложение согласиться на участие греков в дарданелльской операции. Из нее видно, что «г. Сазонов сообщил… что он не будет ставить никаких препятствий военной оккупации Галлиполи Грецией, при условии что французское и великобританское правительства примут меры к тому, чтобы Греция ни в чем не противодействовала русской политике и русским интересам в вопросе о Проливах». «Посольству его (великобританского) величества поручено заявить, что сэр Эд. Грэй согласен с условием, поставленным г. Сазоновым», – говорила записка в заключение.

Можно думать, что уступчивость Сазонова была обусловлена главным образом тяжелым положением русской армии вследствие германского наступления в районе Сувалкской и Курляндской губерний. Тем не менее его оговорка, поддержанная Францией, возымела свое действие, весьма разочаровавшее греческое правительство.

Шаг, предпринятый представителями Англии, Франции и России в Афинах 14/1 февраля для побуждения Греции выступить в помощь Сербии в связи с отправкой туда двух союзных дивизий, достаточно будто бы гарантирующих ее против нападения со стороны Болгарии, – причем никаких конкретных обещаний Греции не давалось, – в самом деле должен был подействовать на Венизелоса как холодный душ. Он показывал, что от официозных и секретнейших сообщений лондонских друзей Греции до практического оформления дела, в соответствии «с самыми смелыми национальными ее идеалами», была дистанция огромного размера, непреодолимая, в частности, без согласия России, отнюдь не желавшей допустить греков в Константинополь, но готовой втянуть ее силы в борьбу с Австрией. В результате Венизелос ответил отказом, покуда Антанте не удастся окончательно привлечь на свою сторону Румынию, назвав вступление Греции на указанных союзниками условиях в войну «актом безумия», как телеграфировал Демидов Сазонову того же 14/1 февраля. А хотя в Петрограде и сделали вид, что очень недовольны, – об этом сообщал Драгумис Венизелосу 16/3 февраля, – Сазонов уже 19/6 февраля поручил Бенкендорфу и Извольскому выяснить, сохранили ли Лондон и Париж намерение послать по дивизии в Сербию, «несмотря на занятое в этом вопросе Грециею положение». Из их ответов явствовало, что «проект оставлен», но что Англия сделала в Париже предложение оправить обе дивизии на Лемнос, «чтобы в случае надобности высадить их на Галлиполийском полуострове», на что Франция соглашалась (телеграммы от 19/6 февраля).

7. Английский десант. – Впечатление во Франции. – Отражение в России

Решающее заседание английского Военного совета по этому вопросу действительно состоялось 16/3 февраля. Тут именно было решено: 1) отправить ускоренным образом (в 9—10 дней) одну регулярную (29-ю) дивизию на Лемнос; 2) принять «на случай надобности» подготовительные меры для переброски войск из Египта; 3) использовать все названные силы, вместе с морскими батальонами, уже находящимися на месте, «в случае надобности», для поддержки морского нападения на Дарданеллы; 4) поручить адмиралтейству приготовить необходимые транспортные средства как в Англии – для 29-й дивизии, так и в области Леванта – для войск, находившихся в Египте. «Решения 16 февраля представляют основание военно-сухопутной атаки Дарданелл», – замечает по этому поводу Черчилль, прибавляя, однако, что условия применения сухопутных сил при этом не были точнее определены⁷².

Обсуждение вопроса о дальнейшем образе действий между Лондоном и Парижем имело, по-видимому, довольно напряженный характер. Обеспокоенное еще раньше, в связи с вопросом об Александретте, энергичной инициативой, развитой англичанами на Ближнем Востоке, французское правительство, руки которого были связаны необходимостью напрячь все силы для защиты самой Франции, очевидно, опасалось создания на Востоке таких фактических условий властвования в пользу Англии, которые отнюдь не соответствовали его видам. Не кто иной, как Черчилль, помог французам понять размеры предположенной операции: это, по-видимому, одна из тех «индискретностей», в которых его поныне упрекают в Англии в связи с дарданелльским делом. В довольно сердитой, хотя и внешне сдержанной, форме высказал ему свое неудовольствие по этому поводу сам Китченер в записке от 20/7 февраля. «Французы, – писал он, – очень возбуждены большим количеством войск, которое, как вы им сообщили, будет пущено в дело. Я только что виделся с Грэем и надеюсь, что на нас не будет навьючен (hope we should not be saddled) французский контингент для Дарданелл»⁷³. В этот же самый день Извольский сообщил о разговоре с Делькассе, в котором последний высказал надежду, что «наш черноморский флот… предпримет действия против Босфора и что, в случае успеха, обе эскадры – русская и англо-французская – появятся одновременно перед Константинополем, что весьма важно как с военной, так и в особенности с политической точки зрения». Франция действительно «навьючила» англичан своим контингентом, что привело Китченера в такое раздражение, что он, уже отказавшись под разными предлогами от немедленной отправки 29-й дивизии на заседании Военного совета 19/6 февраля, – вслед за тем, когда факт участия французов в деле окончательно выяснился, послал своего адъютанта, даже не переговорив об этом предварительно с Черчиллем, к адмиралу Фишеру и в транспортный департамент адмиралтейства с сообщением, что 29-я дивизия не будет отправлена, вследствие чего уже приготовленные транспорты были тут же освобождены для других надобностей и распущены без уведомление об этом Черчилля⁷⁴.

Отражением упомянутых англо-французских недоразумений и французских опасений является, по-видимому, также неожиданное и чрезвычайно быстрое изменение взглядов русской Ставки на возможность участия русских военных сил в начавшейся 19/6 февраля, путем бомбардировки внешних фортов, дарданелльской операции.

Еще 23/10 февраля Кудашев извещал Сазонова в чрезвычайно пессимистическом тоне о состоявшемся накануне в Ставке собеседовании генерала Данилова, адмирала Ненюкова и его самого, в котором выяснилось, что «если в отношении нашего флота произошла некоторая перемена к лучшему… то в отношении сухопутных войск перемен к лучшему нет, и никакой десантной операции мы и ныне не в состоянии сделать на Босфоре, даже если бы там появились наш и союзные флоты». А уже на следующий день, 24/11 февраля, то есть до получения в Ставке второй телеграммы Извольского от того же числа, переданной в Ставку лишь 25/12 февраля, в которой сообщалось о том, что «Делькассе еще раз высказал мне надежду, что мы будем участвовать в операции против Проливов и Константинополя не только нашим черноморским флотом, но и сухопутными войсками»⁷⁵, Кудашев, к своему крайнему удивлению, узнал, что «ген. Данилов вдруг находит возможным посадить один из кавказских корпусов на транспорты и выслать его к Босфору на случаи удачи прорыва Проливов». Вся обстановка дела едва ли допускает сомнение, что причину этого поворота следует искать отнюдь не в соображениях военного, а исключительно в соображениях политического характера.

В нашем распоряжении в настоящее время не имеется данных, которые позволили бы расшифровать тайну этого поворота до конца. Едва ли, однако, можно сомневаться в том, что разгадка заключается в приезде в Ставку все того же 24/11 февраля военного министра Сухомлинова – приезде, предшествовавшем ошеломившей Кудашева новости об изменении взглядов Данилова. Само собой разумеется, что Сухомлинов узнал до своего выезда из Петрограда об указании Делькассе (20/7 февраля) на политическую важность участия русских сухопутных сил в операции и что сообщение об этом, даже если ему не сопутствовало сообщение о каком-либо суждении по поводу него Николая II, должно было иметь существенное значение. В частности, в Ставке хорошо знали, с какой чрезвычайной напряженностью французское правительство следило всегда за тем, чтобы никакие силы, могущие быть употребленными против Германии, не отвлекались от «главной задачи» войны. Отступление от этого правила в данном случае приобретало тем более показательный и важный характер.

Тем не менее вопрос об отправке русского отряда на Босфор был решен в утвердительном смысле лишь к 1 марта /16 февраля. Мучимый неизвестностью, чем кончится обсуждение «еще не решенного» вопроса об отправке к Босфору десанта «численностью не свыше одного корпуса, взятого с Кавказа», о котором его известил телеграммой от 24/11 февраля Кудашев, а может быть, и полученными им сведениями о новых колебаниях Ставки, Сазонов, на которого наседали и Делькассе (телеграмма Извольского от 27/14 февраля и позднее от 2 марта /17 февраля), и Бьюкенен (телеграмма Сазонова Кудашеву от 28/15 февраля), в отчаянии возбудил вопрос, не признает ли великий князь возможным образовать десант «по крайней мере» из ополченских бригад, предназначавшихся для Сербии, причем «обязывался высказать убеждение, что, если это только представляется допустимым для нас с военной точки зрения, необходимо, чтобы при вступлении союзнических войск в Константинополь участвовали и наши войска» (телеграмма заместителю Кудашева Муравьеву от 28/15 февраля)⁷⁶. В ответ он получил успокоительное, хотя и чрезвычайно осторожно формулированное, сообщение из Ставки: «Будет сделано все, что возможно. Решено послать войска с Кавказа» (телеграмма Муравьева от 1 марта /16 февраля), – а вслед за тем и сообщение о том, что «посадка всех войск… в количестве одного корпуса потребует от 15 до 20 дней» (телеграмма Муравьева от того же дня). Только после этого он известил Извольского для передачи Делькассе о том, что «вопрос о составе морских и сухопутных сил, намеченных к участию в совместных действиях против Босфора и Константинополя, разрабатывается в подлежащих министерствах» и что великий князь «повелел подготовить десант из числа войск, находящихся на Кавказе», обещая дать дополнительно «дальнейшие подробности» (телеграмма от 3 марта /18 февраля)⁷⁷.

Намеренная лаконичность и туманность этой телеграммы, позволявшей предполагать, что помимо уже подготовляемого десанта из кавказских войск имеются и еще какие-то более широкие возможности участия русских военных сил в «английском предприятии», являлась отнюдь не случайной. Она соответствовала новой попытке Англии вовлечь в дело Грецию и усилить при помощи этой вассальной державы позицию Англии на Проливах.

8. Новое обращение Англии к Греции. – Второй протест Сазонова

В результате двух заседаний Военного совета 24/11 и 26/13 февраля Китченер признал, что, «если флот не сможет прорваться через Проливы без помощи армии», придется пересмотреть весь план операции, так как «результаты поражения будут на Востоке весьма серьезны», а потому «не может быть речи об отступлении».

В то же время, однако, он снова отказался отправить 29-ю дивизию против Дарданелл⁷⁸. Руководился ли он при этом мыслью, что одной 29-й дивизии для десантной операции будет мало и что следует озаботиться увеличением десантного отряда другими военными частями, а до того отложить продолжение операции, или перед нами один из случаев частых непоследовательностей и колебаний в его решениях, на которые жалуются Черчилль, Берти и др., – сказать трудно. Как бы то ни было, Черчилль признал необходимым обратиться после этого к Асквиту, Ллойд Джорджу и Бальфуру, вошедшему в состав Военного совета от консервативной партии, с весьма важным заявлением, воспроизводившим, по его же словам, те аргументы, которые им были приведены в заседании 26/13 февраля. В нашей печати оно до сих пор не было известно, а потому мы приводим его полностью. Текст этого документа, носящего в том виде, как он опубликован у Черчилля⁷⁹, заглавие «оценка (appreciation)», то есть оценка положения, таков:

«1. Россия. Мы не должны ожидать, что Россия в течение многих предстоящих месяцев сможет с успехом вторгнуться в Германию. Однако, хотя русское наступление парализовано⁸⁰, мы можем рассчитывать на то, что она не только успешно выдержит оборону, но действительно свяжет и задержит весьма значительные германские силы на своем фронте. Нет основания предполагать, что Германия сможет в какой-либо срок перебросить на запад около 1 миллиона человек (нужных ей против России)⁸¹ и, во всяком случае, что германские силы, достаточно значительные, чтобы повлиять на положение, могут прибыть на запад ранее половины апреля⁸².

2. Англо-французские линии на западе весьма сильны и не могут быть подвергнуты обходному движению. Наши позиции и силы во Франции несравненно более значительны, чем в начале войны, когда мы имели перед собой почти четыре пятых перворазрядных сил германской армии. Мы должны приветствовать всякое германское наступление самого крупного масштаба⁸³.

Шансы отражения его нами будут весьма сильны; и, даже если их успех потребовал бы отступления до другой линии, более крупные потери германцев (чем наши собственные) представляли бы хорошую компенсацию. Исход дела на западе в течение ближайших трех месяцев… не должен вызывать беспокойства. Во всяком случае, однако, на этот исход не могли бы оказать решительного влияния четыре или пять британских дивизий.

3. Для нас решительным пунктом и единственным пунктом, где мы можем захватить и сохранить инициативу, является Балканский полуостров. При условии соответствующей кооперации сухопутных и морских сил и при наличных силах мы можем быть уверены, что займем Константинополь в конце марта и захватим в плен или уничтожим турецкие силы в Европе (за исключением находящихся в Адрианополе)⁸⁴. Этот удар может быть нанесен раньше, чем решится судьба Сербии. Его успех мог бы иметь решающее влияние на все положение на Балканах. Он мог бы элиминировать Турцию как военную силу.

4. Следующие сухопутные силы (по меньшей мере)⁸⁵ могут быть использованы немедленно:

* Несколько иной характер имели соображения Китченера к 10 марта (см.: Corbett. Т. II. С. 203). Он определял английские силы в 63 100 человек при 138 орудиях, французские – в 18 000 человек при 40 орудиях, русские – в 47 600 человек при 120 орудиях. Итого 128 700 человек при 298 орудиях, из коих на Англию и Францию приходилось 81 000 человек при 178 орудиях, на Францию и Россию – 65 000 человек при 160 орудиях.

5. Все эти войска могут быть концентрированы в ближайшем соседстве Булаирского перешейка (на Галлиполийском полуострове) к 21 марта, если распоряжения последуют теперь же. Если морские операции к тому времени не приведут к успеху, они могут быть использованы для атаки Галлиполийского полуострова и для обеспечения продвижения флота. Как только Дарданеллы будут открыты, они могут либо: а) оперировать от Константинополя, дабы уничтожить всякие турецкие силы в Европе, либо б) если Болгария последует нашему приглашению занять территорию до линии Энос-Мидия, они смогут пройти через Болгарию на помощь Сербии, либо в) если Болгария всего лишь укрепится в доброжелательном нейтралитете, но Греция вступит в дело, они смогут продвинуться через Салоники на помощь Сербии».

Этот документ, опубликованный у Черчилля, по-видимому, не полностью и, во всяком случае, не отражающий целиком его мысли, дополняется у него же другим еще менее полным, но не менее показательным, выражающим его протест против упорно-уклончивого отношения Китченера к отправке 29-й дивизии и других войск против Дарданелл. «Я вынужден теперь, – писал Черчилль 27/14 февраля (по-видимому, Асквиту и другим названным выше лицам), – запротоколировать мое мнение, что предусмотренные сухопутные силы, то есть две австралазийские дивизии, поддержанные девятью морскими батальонами и французской дивизией, недостаточно значительны для предстоящего им дела и что отсутствие каких-либо британских регулярных войск (то есть все той же 29-й дивизии) подвергнет, если начнется бой, морские батальоны и австралийцев недозволительному риску. Даже если флот будет иметь успех, форсируя без поддержки проход, слабость сухопутных сил может принудить нас потерять значительную часть выгод, которые при иных условиях получились бы»⁸⁶.

То, что по обыкновению, по соображениям высшей политики, не договорено в этом отрывке, становится ясным, если принять во внимание, что через два дня после этого выступления Черчилля Венизелос «спонтанно» и руководимый будто бы опасениями, «что Англия найдет нужную ей точку опоры для дарданелльской операции в Болгарии»⁸⁷, предложил 1 марта ⁄ 16 февраля отправить к Дарданеллам три греческие дивизии, причем он утверждал, что предложение сделано с согласия короля Константина⁸⁸. «Король был против этого предложения, – рассказывал Венизелос впоследствии, когда дело разбилось. – Я желал иметь с ним другой разговор по этому вопросу и принес с собой третий (после двух ранее нами упомянутых) меморандум⁸⁹. Я просил его позволить мне прочитать его, ибо в нем были изложены полностью все аргументы, которые, по моему мнению, говорили за кооперацию (с Антантой). Я прочитал его. Я видел, что король был охвачен волнением. Волнение, с которым я говорил, было так глубоко, аргументы, к которым я прибегал, были так могущественны, что король, сильно подчинившийся им, сказал мне: „Если так, хорошо, с божьей помощью“. Иначе говоря, он согласился»⁹⁰.

Расшифровать внутреннее содержание этой опереточно-трогательной сцены не слишком трудно. Первая бомбардировка дарданелльских, вдобавок внешних и наиболее слабых, фортов дала 19/6 февраля приличные, но мало благоприятные с точки зрения скорых успехов флота результаты⁹¹. Более благоприятные результаты дали последующие бомбардировки от 25/12 февраля до 2 марта /17 февраля⁹²; однако в связи с ними все более выяснялась острая необходимость в поддержке флота десантом. Китченер и английское военное ведомство вообще относились к делу с большой осторожностью и не давали войск для десанта или давали их в недостаточном количестве, а стало быть, снова возник вопрос о таких десантных силах, которые, будучи объективно вполне зависимыми от Англии, могли бы разрешить задачу без пролития драгоценной английской крови.

Отсюда был только один шаг до нового обращения к Греции. И этот шаг, несомненно, был сделан, а цена за греческую кровь, которую предполагалось пролить вместо английской, была столь значительна, что сам Константин поколебался…

В чем заключалась на этот раз английская приманка, явствует совершенно недвусмысленно из чрезвычайно любопытной шифрованной телеграммы Венизелоса греческому посланнику в Петрограде Драгумису от 28/15 февраля, перехваченной и расшифрованной в Министерстве иностранных дел⁹³. Упомянув о беседе Драгумиса с советником английского посольства в России, состоявшейся 30/17 января, то есть во время предыдущих январских переговоров о сербской экспедиции, и касавшейся, очевидно, вопроса о Проливах, Венизелос поручил ему возобновить этот разговор с тем, чтобы внести в высказанное им (Драгумисом) «частным образом» мнение «поправку», которой ему надлежало руководствоваться и «во всех других беседах», которые он мог бы иметь по этому поводу, то есть и в беседах с Сазоновым. Согласно этой «поправке», Греция, будучи заинтересована в том, чтобы державы Антанты приняли «в отношении будущей судьбы Константинополя принцип интернационализации», – как известно, к этому времени уже решительно устаревший с точки зрения русского правительства, – не должна «ни высказывать какие-либо притязания, ни давать возможности предполагать намерения, которые могли бы повредить его успеху». В дальнейшем принцип «интернационализации» толковался чрезвычайно широко и вместе с тем недвусмысленно. С одной стороны, речь шла об «интернационализации целого государства», причем различался «вопрос местной администрации» Константинополя, которая могла бы быть и впредь предоставлена, под контролем держав, султанам, но должна была направляться и руководиться все теми же державами, и «правительственный режим» (regime gouvernemental), целью которого было бы «обеспечить крупные политические интересы, сосредоточенные на его (Константинополя) территории от изолированного действия какой-либо одной державы». В заключение указывалось на «сложность и чрезвычайную трудность найти практическую форму для интернационализации целого государства», на желательность подготовить проект разрешения этого вопроса и на подготовительные в этом отношении работы, предпринятые в Афинах, и, наконец, делался в форме упоминания об «аналогичных прецедентах на Крите» грубо-прозрачный намек на цели афинского правительства, очевидно уже предвкушавшего появление греческого принца в роли верховного комиссара в «интернационализированном» Константинополе.

Сазонов, знавший уже раньше из телеграммы Демидова от 27/14 февраля о том, что в Афинах «ощущается более чем наблюдательный интерес» к дарданелльском операции, причем «все заметнее становится желание так или иначе приобщить Грецию, наряду с Тройственным согласием, к завершению великого исторического дела»⁹⁴, и разделявший (недовольство «русского общественного мнения» речью Грэя в палате общин (25/12 февраля), воспользовался телеграммой Демидова и ответил ему, – сообщая свой ответ к сведению и руководству Извольскому и Бенкендорфу 2 марта /17 февраля, – ушатом холодной воды на головы греков и не только одних греков: «Ни при каких условиях мы не можем допустить участие греческих войск во вступлении союзных войск в Константинополь». Как Извольский, так и Бенкендорф тотчас сообщили о ней Делькассе и Грэю. Делькассе, руководимый возобновившимся страхом перед английским (англо-греческим) засильем, сразу пошел навстречу желанию Сазонова и предлагал «напомнить» Греции, что, если она желает действовать сообща с союзниками, «ей следует выступить на помощь Сербии» и в то же время – быть может, в ответ на вопрос Извольского, – заметил, что он «не имеет оснований думать, что Лондонский кабинет поощряет желание греков послать свои войска на Галлиполи». Грэй же оказался более сдержанным. Упирая в особенности на то, что «адмиралтейство по техническим соображениям придает большое значение греческому флоту», и на важность форсирования Дарданелл для воздействия на все балканские государства, он заявил, что «ставить препятствия Греции означало бы сильно замедлять события», и, начав с указания на допустимость военных действий греков в Смирне, впоследствии заметил, что помимо участия греческих судов в области Дарданелл «греческие силы предполагают (кто?) употребить также для оккупации Галлиполийского полуострова». А когда Бенкендорф сказал, что ему представляется невозможным, чтобы Россия «когда-либо согласилась предоставить Греции подобного рода залог», Грэй парировал и это замечание, указав, как на возможный выход из положения, на порядок, уже примененный во время войны по отношению к германским тихоокеанским владениям, захват которых Японией или Англией признается временным, «раздел же должен совершиться при заключении мира и независимо от национальности оккупационных войск».

Упорство Грэя только усилило беспокойство Сазонова⁹⁵, несмотря на то что Венизелос, – надо полагать, по совету извне, ибо официально он о телеграмме Сазонова от 2 марта /17 февраля на имя Демидова последним не был извещен вплоть до 5 марта ⁄ 20 февраля, когда состоялось второе заседание греческого совета министров по этому вопросу, а отчасти и вследствие сопротивления, оказанного греческим штабом его проекту, – понизил размер греческого десантного отряда от трех до одной дивизии и «категорически заверил (представителей держав Антанты), что никаких политических видов в Константинополе Греция не имеет и что греческие войска, вступившие в Османскую столицу, тотчас ее покинут, ограничившись посещением храма Св. Софии (!!)»⁹⁶.

Насколько серьезное значение придавалось делу в Петрограде, явствует из того, что Сазонов заявил Бьюкенену 6 марта /21 февраля, когда тот, по поручению Грэя, поднял вопрос об участии греков в военных операциях против Турции, «что участие греческих морских и сухопутных сил в операциях у Проливов и в их районе поведет к бесконечным осложнениям и повлечет за собой серьезные последствия», причем сообщил, что царь «заявил уже в самых решительных выражениях, что он ни при каких обстоятельствах не даст своего согласия на какие-либо морские или сухопутные действия Греции в районе Проливов». С своей стороны, Россия соглашалась допустить греческие операции в районе Смирны, но обставляла это согласие четырьмя весьма тяжелыми для греческой «мегаломании», как выражался Савинский, условиями, а именно: 1) чтобы Греция сама предложила свое содействие, а не была к тому приглашена Антантой, 2) «чтобы Греции было дано ясно понять, что, каковы бы ни были результаты операций в Проливах, она не получит каких бы то ни было территориальных компенсаций ни в южной Фракии, ни вблизи Проливов», 3) чтобы военные действия ее были ограничены теми местностями, которые будут установлены начальниками союзных сил, и 4) «чтобы греческая армия ни при каких обстоятельствах не вступала в Константинополь»⁹⁷.

Еще раньше, чем эти драконовские условия сделались известны в Лондоне, а следовательно, и в Афинах, отставка Венизелоса стала (все того же 6 марта) совершившимся фактом, так как король отказался одобрить предложенную им операцию, очевидно уже учтя степень решительности русского протеста, а также и то, что ввиду новых успехов России, в особенности на австрийском фронте (уже намечалось взятие Перемышля, последовавшее недели через две, 19/6 марта) после того, как в январе германские войска, казалось, грозили перерезать варшавскую железную дорогу к востоку от среднего Немана, Англия не решится настоять на своем. Известие об отставке Венизелоса, вызвавшее бурное неудовольствие Черчилля уступчивостью Грэя по отношению к России⁹⁸, было встречено в русских правящих кругах с удовлетворением. «Временное невмешательство Греции для России выгодно», – написал Николай II на телеграмме Демидова от 6 марта /21 февраля об отставке Венизелоса, в которой он старался успокоить Петроград по поводу возможности германофильского поворота в политике Греции.

Сазонов, с своей стороны, счел необходимым использовать достигнутый им успех. Упомянув о том, что ему «из весьма секретного источника» стало известным, что «греческое правительство занято выработкою проекта будущего международного устройства Константинополя на началах, применявшихся на Крите», он поручил Демидову 7 марта ⁄ 22 февраля осведомить греческое правительство о том, что Россия «не может допустить, чтобы судьба Константинополя и Проливов была решена иначе, как в полном соответствии с жизненными стремлениями русского народа» и что Греция за свое участие в войне с Турцией будет «широко вознаграждена в Малой Азии, но отнюдь не в области, безраздельное господство над которой необходимо для обеспечения нашего права на выход к свободному морю».

Образованное вслед за отставкой Венизелоса новое греческое правительство, с своей стороны, окутало свою политику, при помощи обычной ссылки на угрожающую Грецию от Болгарии опасность, таинственным флером полуобещаний, обусловленных его заботой как о «неприкосновенности нашей (греческой) территории», в частности от нападения Болгарии, так и о защите «прав эллинизма» (см. памятную записку Драгумиса от 14/1 марта).

В Петрограде отнеслись к кабинету Гунариса с полным недоверием, усиленным, между прочим, и дополнительными данными о враждебном отношении его к русским притязаниям на Константинополь⁹⁹: упорство в этом отношении Греции заставляло предполагать, что она рассчитывает не столько на свои силы, сколько на сильную поддержку извне. Недаром новый министр иностранных дел Греции Зографос в первой же беседе с Демидовым (13 марта ⁄ 28 февраля), будто бы «сначала несколько озадаченный» указанием Демидова на исключительность русского положения в Константинополе и Проливах, спросил Демидова, «убежден ли я (Демидов) в сочувствии Англии нашему беспредельному господству в Константинополе и над Проливами и не предвидится ли по этому поводу затруднений со стороны Италии, Румынии и др. государств», а в связи с этим снова возбудил вопрос: «разрешено ли было бы греческим войскам при случае вступить с союзниками в Константинополе?»¹⁰⁰

Отсюда становится понятной бдительность, с которой следили в России за судьбою островов, расположенных около западного входа в Дарданеллы. Занятие Лемноса англичанами, совершившееся при содействии Венизелоса, уже отдавало в их руки этот остров с прекрасной Мудросской бухтой, но против этого было трудно возражать, хотя бы ввиду важности Лемноса для всей дарданелльской операции (см. телеграмму Демидова от 14/1 марта). Иначе обстояло дело с намерением греческого правительства либо просто объявить об аннексии Имброса и Тенедоса, а также Кастеллорицо и Северного Эпира, – стратегическая важность двух первых из которых была признана еще до войны русскими морскими и военными авторитетами¹⁰¹ (о таких намерениях сообщал Демидов в телеграмме от 29/16 марта, что тотчас вызвало категорический протест Сазонова 31/18 марта), либо добиться той же цели путем издания декрета об участии в выборах в новую палату депутатов (предшествующая была распущена в связи с отставкой Венизелоса) жителей названных территорий, что, по справедливому мнению представителей держав Антанты, заявленному ими греческому правительству, уже само по себе решит вопрос об аннексии (см. памятную записку французского посольства Сазонову от 3 апреля/ 21 марта). В результате повторных настояний трех представителей (см. телеграмму Демидова от 9 апреля ⁄ 27 марта и Сазонова от 20/7 апреля) греческому правительству пришлось в конце концов пойти на формальные уступки, тем более что на этот раз греческие притязания уже потому не могли встретить сочувствия и в Англии, что аннексия Северного Эпира должна была вызвать неудовольствие Италии, присоединение которой к Антанте представляло больший интерес, чем отношение к ней Греции (см. телеграмму Демидова от 14/1 апреля)¹⁰².

А между тем события в Дарданеллах приняли такой оборот, что вопрос об участии в них Греции снова приобретал для Англии усиленное значение.

9. Неудача у Дарданелл 18/5 марта. Возобновление переговоров с Грецией

После ряда, казалось, многообещавших бомбардировок внешних, а затем и внутренних фортов – первые относятся к периоду времени от 25/12 февраля до 2 марта ⁄ 17 февраля, вторые – ко времени от 2 марта /17 февраля до 12 марта ⁄ 27 февраля – силами союзного англо-французского флота Китченер наконец (уже после отставки Венизелоса) согласился во время заседания Военного совета от 10 марта отправить 29-ю дивизию и другие войска для поддержки операции и принял 12 марта под свое начальство также и морской дивизион, а стало быть, и общую ответственность за сухопутные операции, непосредственное руководство которыми вручалось генералу Гамильтону¹⁰³. Вслед за тем 18/5 марта состоялась долгожданная попытка форсировать линию внутренних фортов силами флота и кончилась неудачей при довольно тяжелых для флота потерях. После этого операции были фактически приостановлены до 25/12 апреля, когда совершилась, при очень тяжелых потерях и с недостаточными силами, высадка английских войск на южной и юго-западной оконечности Галлиполийского полуострова, не давшая серьезных результатов и скоро приведшая и здесь к переходу противников к позиционной войне¹⁰⁴.

Вскоре после того, как выяснились последствия неудачи 18/5 марта¹⁰⁵, английское правительство вернулось к мысли об обеспечении участия Греции в операции и произвело давление на Сазонова, дабы заставить его отказаться от непримиримой позиции, занятой им в начале марта до формального признания Англией и Францией русских притязаний. В связи с этим 4 апреля ⁄ 22 марта Сазонов известил Демидова, что «великобританское правительство придает большое значение помощи греческого флота в прорыве через Дарданеллы» и что он «считает необходимым идти навстречу желанию нашего союзника», а потому поручает Демидову сообщить Гунарису, сославшись на заявление греческого кабинета о его желании продолжать политику Венизелоса, что, очевидно, было признано удобным истолковать как «спонтанное» заявление Греции о желании примкнуть к Антанте, «что и союзники, со своей стороны, по-прежнему готовы предоставить Греции за ее участие в войне с Турцией земельные приращения в Айдинском вилайете», то есть в смирнской области. Заявление, которое должно было быть сделано совместно представителями держав Антанты, по одобрению Сазоновым редакции его, предложенной Англией и Францией (см. телеграмму Сазонова Демидову от 8 апреля ⁄ 26 марта), было сделано лишь 12 апреля ⁄ 30 марта.

Сущность его, как при данных условиях и следовало ожидать, была настолько неопределенна, что не могла произвести желательного Англии впечатления. Она сводилась к самым общим указаниям на территориальные приобретения в Смирне и части ее хинтерланда, да и то при непременном условии немедленного вступления Греции в войну (см. телеграмму Демидова от 12 апреля ⁄ 30 марта), то есть к предложению, уже отвергнутому ввиду его неопределенности даже Венизелосом, – характерный признак беспомощности дипломатической «работы» держав Антанты на Ближнем Востоке, обусловленной внутренним расхождением их интересов.

На что рассчитывал английский кабинет, повторяя такое предложение после выяснившейся окончательно коллизии греческих и русских намерений, да притом при ухудшившемся положении в Дарданеллах, сказать трудно. Во всяком случае, неудивительно, что новые, довольно продолжительные, переговоры, в которых принял участие бывший верховный комиссар Крита принц Георгий Греческий, не привели и на этот раз ни к какому результату.

Еще до вручения Гунарису заявления Антанты Демидов уже мог, ссылаясь на осведомленные источники, сообщить Сазонову, что греческое правительство готово встать на сторону Антанты и даже будто бы взять на себя инициативу в этом деле «при весьма определенных условиях, среди коих, по всей вероятности, поставлены будут требования допущения греческой дивизии, а быть может, лишь представителей греческой армии, совместно с союзниками, в Константинополь, а также твердых гарантий и компенсаций» (телеграмма от 9 апреля ⁄ 27 марта).

Ответ, данный Гунарисом Демидову и его коллегам 14/1 апреля и изложенный в памятной записке от 17/4 апреля, врученной Сазонову Драгумисом, действительно свидетельствовал о желании греческого правительства извлечь все возможные выгоды из создавшегося для него благоприятного положения. Подтвердив желание Греции принять участие в действиях против Турции, так как операции союзников (то есть именно дарданелльская операция!) «ведутся в естественной сфере ее национальных интересов», греческий кабинет указывал далее два альтернативных предварительных условия для отказа его от нейтралитета: для этого требовалось либо присоединение Болгарии к Антанте, что, «не будучи неосуществимым, не зависит, однако, от воли держав», либо «формальное обязательство» держав, «обеспечивающее ей (Греции) все выгоды полной солидарности со своими союзниками, то есть гарантирующее ей в течение войны и определенного периода, за ней следующего, неприкосновенность ее континентальной и островной территории, включая Северный Эпир».

Речь шла, таким образом, о договоре союзного характера, делавшем Грецию равноправным членом противогерманской коалиции, исключавшем возможность каких-либо дальнейших разговоров об уступке ею части своей территории Болгарии, поскольку она сама не взяла бы на себя инициативу предложить такую уступку, а с другой стороны, включавшем в ее территорию, наряду с Северным Эпиром, видимо, и острова, оспаривавшиеся у нее Россией. В дальнейшем содержание этого акта, «долженствующего установить принципиальнее соглашение», определялось еще шире. В нем должны были быть указаны: 1) «территориальные уступки, которые будут сделаны Греции в Малой Азии», 2) «территориальные и другие компенсации, которые державы были бы расположены ей предоставить для охраны прав и интересов эллинизма»¹⁰⁶, а также 3) «льготы (faci-lites) финансовые и льготы в отношении военного снабжения, которые они (державы) пожелали бы ей обеспечить, чтобы дать ей возможность реально выполнить те обязательства, которые она на себя примет».

За такой договор Греция соглашалась «принять на себя твердое обязательство сотрудничать (!)» с державами… «как скоро они будут готовы, комбинируя свои силы с греческими (то есть выставляя от себя достаточные отряды), предпринять против Турции военные действия, окончательной целью которых было бы уничтожение Турецкой империи», а не только благополучное окончание дарданелльской операции, ибо успех этой операции мог бы сам по себе привести к ускоренному миру с Турцией без уничтожения Турецкой империи, что могло бы и не дать желательных для Греции результатов, – то есть принять на себя обязательство за военные действия против Турции, фактически выходившие за пределы возможного в то время для Антанты. При этом специально оговаривалось, во-первых, что «различные частности нашего (греческого) военного соучастия», то есть все то, что могло придать упомянутому «твердому обязательству» реальный характер, должны быть оформлены специальной военной конвенцией в дополнение к ранее указанному «принципиальному» договору¹⁰⁷, а во-вторых, что «в случае, если Болгария будет продолжать оставаться нейтральной, сфера действий греческой армии не может быть вынесена за пределы европейской Турции», то есть как раз за пределы района, примыкающего к Галлиполийскому полуострову и Мраморному морю.

Несмотря на всю свою чрезвычайность, даже эти условия Гунариса еще не исчерпывали всей совокупности греческих чаяний. Из телеграммы Демидова от 14/1 апреля Сазонов уже знал, что принц Георгий Греческий, непосредственно перед этим прибывший из Парижа, – причем на него, по его словам, была возложена президентом республики Пуанкаре или, «по крайней мере», председателем совета министров Брианом, «с которым он близок», «официальная миссия», «с целью вывести Грецию из нейтралитета», – сказал «под секретом» французскому посланнику в Афинах, что, вернувшись в ближайшее время в Париж, он «приложит все усилия, чтобы там восторжествовала идея интернационализации Константинополя, как существеннейшего условия соответствующего участия Греции в войне», и вместе с тем «намекнул на моральное (!) удовлетворение, которое… должно быть дано Греции в вопросе о вступлении греческих войск в турецкую столицу».

Однако и этим еще не ограничивались надежды, поскольку их выразителем являлся принц Георгий, как показала телеграмма Бенкендорфа Сазонову от 17/4 апреля. Сообщая о миссии принца Георгия в Париже, – которую на этот раз возложили на него в Афинах, – великобританский посланник в Греции Эллиот известил Грэя, передавшего об этом сейчас же Бенкендорфу, что «в число условий греческого соучастия входит интернационализация Константинополя, вступление короля во главе греческих войск в Константинополь, уступка Кипра».

Вся картина дипломатической деятельности принца и весьма решительное ответное указание Грэя Эллиоту «о желательности рассеять всякие сомнения относительно судьбы, ожидающей эти предложения», из коих «ни одно… никоим образом не может быть принято (даже!) в соображение», не оставляют сомнения в истинном смысле всего этого эпизода. Очевидно, мы имеем тут дело с правильно рассчитанным шагом французского правительства, упорно отстаивавшего точку зрения первостепенного значения военных операций против Германии и весьма неохотно решившегося принять более крупное участие в дарданелльской операции и то лишь для того, чтобы не допустить чрезмерного укрепления Англии на Ближнем Востоке, – шагом, рассчитанным на то, чтобы парализовать охоту Англии к дальнейшему расширению операции. Равномерное с Англией участие в ней потребовало бы непосильного для Франции, по мнению Жоффра, напряжения ее военных сил, а потому представлялось целесообразным побудить греческое правительство выдвинуть условия, нежелательные как для России (интернационализация Константинополя и т. д.), так и для Англии (уступка Кипра, а также размеры требуемой от Антанты военной помощи!). Какую роль сыграла эта политика Франции, вполне сообразная с ее общим положением в данное время, не только в рассуждениях принца Георгия, но, может быть, и в более ранних заявлениях Гунариса, об этом поведают со временем французские и греческие архивы. Во всяком случае, цель была достигнута¹⁰⁸.

Вопрос об уступке Кипра, несомненно, не играл для английской политики решающей роли: о возможности прельстить этой уступкой Грецию, как известно (см. «Европ. державы и Греция» и Churchill «World Crisis»), в Англии говорили. Центр же тяжести для нее заключался в другом: в намечавшемся, по-видимому, влиянии Франции на греческую политику, которое грозило перемешать все карты, в чрезмерных, с точки зрения Англии, требованиях в смысле количества войск, на которые рассчитывала в помощь себе Греция, и в ее оппозиции против обеспечения участия Болгарии в войне уступкой греческих территорий. Привлечение же Болгарии к войне сильно интересовало в это время английское правительство, относившееся к нему, в связи его ставкой на Грецию, до русского протеста в начале марта и до срыва атаки 18/5 марта, значительно более хладнокровно – чтобы не сказать больше, – чем русское правительство.

В сношениях с русским правительством Грэй, разумеется, выдвигал другие мотивы, дававшие ему возможность подчеркнуть, что он отказывается от сделанных Грецией предложений, вследствие неумеренности ее требований и их не соответствующего русским интересам содержания, намекая в то же время на то, что несообразные предложения принца Георгия были приняты в Париже раньше даже, чем они стали известны в Лондоне и в Петрограде (см. памятную записку Бьюкенена Сазонову от 18/5 апреля)¹⁰⁹. Указанием на то, что одним из этих условий была «интернационализация Константинополя», другим – «уступка Кипра Греции», он подчеркивал как бы однородность интересов России и Англии в отклонении греческих условий, что давало ему в то же время возможность указать, что «принц… считает существенным, чтобы Константинополь был занят силами Англии, Франции и Греции до того момента, когда русские войска будут в состоянии вступить в него, так как он опасается, что последние не допустят туда других союзников, если они войдут первыми» (см. там же). Такая неожиданная откровенность Грэя, недавно еще, в пределах возможности, всемерно покрывавшего греков именно перед Россией своим заступничеством, свидетельствовала помимо его воли о том, что нечто в греческой политике его начало сильно беспокоить. Это «нечто» никак не могло заключаться в участии греческих войск в захвате Константинополя и во вступлении в него короля Константина, а, очевидно, лишь в опасении, что Греция, а с нею вместе и Константинополь, и Кипр, расположенный как в ближайшем соседстве с Александреттой, так и в недалеком расстоянии от Суэцкого канала, могут подпасть под влияние не ее самой, а Франции, многовекового ее соперника в Средиземном море.

Отнюдь не отказываясь от более далеких целей, в которых ее – как показали значительно более поздние события – не без основания подозревал Грэй, французская политика в это время стремилась лишь к тому, чтобы избавить себя в данный момент от чрезмерных успехов Англии на Ближнем Востоке. Благополучно возбудив подозрения России против Греции¹¹⁰, французская власть признала свое дело сделанным и ни минуты не задумалась над тем, чтобы выкинуть за борт принца Георгия. 19/6 апреля Палеолог, по поручению Делькассе, осведомил Сазонова о весьма отрицательном взгляде последнего на предложение кабинета Гунариса. Сущность его сообщения сводилась к тому, что: 1) нецелесообразно гарантировать Греции на длительное время неприкосновенность ее территории, ибо это исключает возможность привлечь к участию в войне Болгарию, с которой в это время также велись переговоры¹¹¹, 2) невозможно «объявить теперь же, что уничтожение Османской империи является конечной целью войны, в которой Греция приняла бы участие»¹¹², 3) невозможно «допустить, чтобы Греция одна определила как территорию, где может быть использована ее армия, так и условия открытия ею действий»: тут речь идет о «специальной военной конвенции», предположенной Гутарисом (см. памятную записку французского посла от 19/6 апреля).

Ввиду позиции Англии и Франции, определявшейся там и тут противоположными интересами, Сазонову оставалось только – к удовольствию той и другой, которые своими «уступками» приобретали новые права на «благодарность России», – ломиться в открытые двери и взять на себя одиум в отклонении греческой помощи, вдобавок незадолго до самых тяжелых поражений, понесенных русскими армиями до 1917 г.

20/7 апреля Сазонов ответил на французскую памятную записку своей собственной, в которой осведомлял Делькассе, что он «счастлив», что их мнения о заявлении Гунариса совпадают, а «сверх того» высказал свое убеждение, что не может быть речи о переговорах между союзниками и Грецией по вопросу о «территориальных компенсациях для охраны прав и интересов эллинизма». Вслед за тем он известил Извольского и Бенкендорфа телеграммой от 21/8 апреля о том, что «ни одно из вожделений греческого правительства», формулированных принцем Георгием, «не может, вопреки создавшемуся у принца убеждению, рассчитывать на сочувствие императорского правительства», а дальше заявлял: 1) что судьба Константинополя «окончательно решена союзниками, и никаких изменений в этом отношении не может последовать», 2) что «вступление эллинского отряда, и тем более во главе его короля Константина, недопустимо» и 3) что уступка Кипра Греции нежелательна не только с точки зрения Англии, но и с точки зрения России, так как она «обеспечила бы Греции преобладающее положение в восточной части Средиземного моря (!)».

Эти заявления Сазонова не встретили возражений ни в Париже, ни в Лондоне, и тем самым вопрос об участии Греции в дарданелльской операции еще раз отпал.

10. Вопрос о вступлении в войну Болгарии в апреле 1915 г

По мере того как возрастали затруднения на пути осуществления дарданелльской операции, а виды на привлечение к ней Греции становились, в связи с сопротивлением России, все менее благоприятными, английский кабинет стал усиленно интересоваться вопросом о дальнейшем направлении болгарской политики.

Уклончивая позиция, занятая Грэем в августе 1914 г. по отношению к попытке Сазонова привлечь Болгарию на сторону Антанты путем обеспечения ей серьезных компенсаций со стороны Сербии, Греции и Румынии и обещания ей Восточной Фракии до линии Энос – Мидия, объяснялась отчасти нежеланием Грэя содействовать воссозданию балканского союза под эгидой России, отчасти тем значением, которое придавалось в Лондоне участию Греции в дарданелльской операции. Отношение же решающих кругов Греции к

Болгарии и к каким-либо уступкам в ее пользу в области Эгейского и Мраморного морей, вытекавшее из старой вражды к опасному конкуренту и из опасений, как бы Болгария не встала поперек дороги осуществлению эллинских «национальных идеалов», было настолько отрицательное, что рассчитывать на возможность его преодоления было чрезвычайно трудно. А в то же время Греция, с первых же дней упомянутого выше выступления Сазонова в пользу Болгарии, всеми силами старалась удержать и сербское правительство от уступок, что вполне совпадало с преобладавшими в среде последнего настроениями. Всем этим вместе предрешалось отношение держав к Болгарии, приведшее между прочим уже во время войны – в феврале 1915 г. – к заключению Болгарией займа не в Париже, а в Берлине.

Когда поэтому после неудачи 18/5 марта в Лондоне признали необходимым произвести попытку привлечь Болгарию к сотрудничеству с Антантой – об этом свидетельствует памятная записка Бьюкенена Сазонову от 8 апреля ⁄ 26 марта, – положение дел здесь успело принять неблагоприятный оборот, оставлявший уже потому мало надежд на удачный исход новой ставки сэра Э. Грэя, что параллельно с нею продолжались попытки увлечь и Грецию в орбиту «союзных держав»¹¹³.

С самого момента своего освобождения от турецкого владычества Болгария стала той из стран Балканского полуострова, в которой происходила наиболее напряженная борьба держав за преобладающее над ней влияние. В 80-х гг. это была борьба между Россией, с одной стороны, и Австрией и Англией, к которым вскоре примкнула и Италия, с другой стороны¹¹⁴; Германия и Франция стояли в общем в стороне, во всяком случае, не играли первенствующей роли. Первым внешним проявлением поворота в германской политике явился отказ ее в 1890 г. от возобновления русско-германского секретного договора 18 июня 1887 г., так называемого «Ruckversicherungsvertrag», одним из основных положений которого являлось признание Германией «законности преобладающего и решающего влияния России в Болгарии и Восточной Румелии». С превращением более ранних железнодорожных концессий Германии в обширную багдадскую концессию (1899 г.) в России поняли, что Германия, силою вещей и опираясь на мощность своей торговли и промышленности и на быстрый рост своего финансового капитала, окончательно вступает на путь борьбы за политическое влияние на Османскую империю, а вместе с тем и за влияние на Болгарию. С появлением на арене борьбы Германии естественно усилился и противоборствующий ей интерес к болгарским делам Франции.

В то же время совершался быстрый рост удельного веса Болгарии на Балканском полуострове, по сравнению как с Сербией, так и с Румынией. Рост болгарской армии лишь подчеркивал этот важный, при неустойчивом равновесии сил двух главных комбинаций великих держав, факт, на время отодвинутый назад поражением Болгарии в союзнической войне 1913 г.

Напряженная игра держав в Софии, отнюдь не ограничивавшаяся часто менявшимися в своем составе министерствами, отразилась на всем характере политической жизни болгарского общества, постоянно осложняя острую внутреннюю борьбу многочисленных болгарских партий примесью внешнеполитических соображений и влияний, глубоко отравлявших развитие политической жизни страны. Жгучему интересу болгарского общества к международной борьбе существенно содействовал и тот факт, что вследствие пересмотра Сан-Стефанского договора на Берлинском конгрессе 1878 г. – пересмотра, приведшего к своего рода «разделу» Болгарии, – основным вопросом национальной жизни Болгарии оставался вопрос о слиянии разных частей болгарского народа в одно государственное целое, иначе говоря, вопрос, неразрешимый без того или иного перелома в общем международном положении, так как Болгария сама по себе, очевидно, не располагала достаточными для этого силами. Наученная горьким опытом 1878 и следующих годов считаться с борьбой держав в качестве решающего фактора ее собственного национального развития, болгарская политика привыкла приглядываться к соотношению сил великих держав и лавировать между ними, выискивая удобный момент для собственных действий.

События 1908–1909 и 1912–1913 гг., с их болезненным для Болгарии окончанием, свидетельствовали как будто о том, что державы Антанты не решаются перед лицом категорического протеста Тройственного союза, в частности же Германии, настоять на таком разрешении существенного для дальнейшего развития Сербии вопроса о предоставлении ей выхода к Адриатическому морю, который ослабил бы ее тягу в сторону Македонии и далее к Салоникам. Именно это обстоятельство, снова и по необходимости направившее усиленное внимание Сербии в сторону спорной между нею и Болгарией Македонии, и привело к союзнической войне и к Бухарестскому миру, фактически лишившему Болгарию, кроме македонских областей, также и другого, высоко ценимого ею, приобретения, а именно Адрианополя, снова отошедшего к Турции. Как бы ни судить о политике Фердинанда, возложившей одиум союзнической войны формально на Болгарию, в самой Болгарии, естественно, не могли примириться ни с ее исходом, ни с тем жестким непониманием ее (Болгарии) прав и осуждением ее борьбы за них, которые посыпались на нее больше всего как раз из стран Антанты. В частности, впечатление от полного одобрения Россией предательского, с болгарской точки зрения, удара Румынии в тыл – одобрения, нашедшего себе выражение в даровании королю Карлу Румынскому русского фельдмаршальского жезла и в принятии Николаем II звания шефа того именно румынского полка, который первый вступил в 1913 г. на болгарскую территорию, а вслед за тем в свидании Николая II с Карлом в Констанце, – было чрезвычайно тяжело. Создавалось впечатление, что Россия, в степени зависимости политики которой от Англии и Франции не отдавали себе отчета и которую готовы были (не без содействия представителей прочих держав Антанты) считать ответственной за балканскую политику Антанты в целом, охотно выкинула за борт Болгарию для того, чтобы не допустить чрезмерного ее усиления, способного угрожать самому Константинополю, о захвате которого масса не только болгарского народа, но и болгарской интеллигенции, несомненно, не думала¹¹⁵.

Вместе с тем не следует забывать, что естественные условия хозяйственной жизни связывали Болгарию чем дальше, тем больше с срединными империями, тогда как ее связь с Францией и Англией, и в особенности с Россией, была в этом отношении весьма слаба. А это, как и блестящее развитие Германии в довоенные годы, в свою очередь, влекло за собой усиленный интерес к культурной жизни Германии и Австрии, в высших учебных заведениях которых число болгарских студентов росло с каждым годом.

С другой стороны, однако, имелись налицо и два условия, не благоприятствовавшие решительному повороту Болгарии в момент возникновения войны в сторону Германии и Австрии. Они заключались в явном стремлении Австрии к овладению через Сербию Македонией и Салониками, то есть господствующим положением на Балканах, с одной стороны, и в не менее явном стремлении Германии занять первенствующее положение в одряхлевшей Османской империи – из чего вытекала желательность для нее сохранить за Турцией не только Константинополь, но и значительную часть Фракии – с другой стороны. Вступать в орбиту германской политики значило, таким образом, отказаться на более или менее продолжительное время как от достижения первенствующего положения на Балканах, так даже и от осуществления «национальных идеалов» в их целом.

В результате вполне понятно, что Болгария заняла в начале войны выжидательное положение. Вывести Болгарию из этого положения могли только совершенно конкретные и сразу ощутимые выгоды или такое течение войны, которое убедило бы ее правителей в неминуемой победе одной из сторон.

В Европе плохо учитывали всю совокупность условий, определявших законность, с болгарской точки зрения, такого поведения Болгарии, как не учитывали в первое время и будущей продолжительности войны, о которой смутно догадывались лишь единицы, а также и значения, которое должно было в будущем выпасть на долю балканского театра военных действий. Ближе всего к пониманию важности участия Болгарии в войне были, по-видимому, в России, где были заинтересованы в том, чтобы отвлечь возможно большие силы Австрии от русского на сербский фронт и обезопасить себя от не исключенного еще удара Румынии по Южной России¹¹⁶. Однако попытка Сазонова добиться этого результата потерпела, как мы видели, крушение главным образом вследствие сопротивления Грэя и поддержанного им косвенно упрямства Сербии и Греции.

Вступление Турции в войну сразу осложнило дело и привело к новым переговорам – на этот раз по инициативе болгарского посланника в России Маджарова – между Россией и Болгарией, в которой с самого начала, еще со времени объявления русской мобилизации, царило убеждение, что этот акт имеет «двоякое значение: ответного на австрийское выступление и нашего (русского) желания раз навсегда покончить с вопросом о Проливах и Константинополе» (телеграмма русского посланника в Софии Савинского Сазонову от 31/18 июля 1914 г.). Известие о русско-турецкой войне вызвало поэтому в Софии большое возбуждение. Наиболее влиятельные оппозиционные партии (демократы, народники, радикалы) высказались открыто за присоединение Болгарии к Антанте; к тому же склонялись и «русофобские» круги, один из представителей которых, бывший помощник главнокомандующего в войне 1913 г. Савов, формулировал болгарские условия, сводившиеся к тому, что Россия гарантирует Болгарии: 1) «Македонию, согласно договора 1912 г. и границу Мидия – Энос, 2) безопасность тыла со стороны Румынии, 3) безопасность черноморских берегов и 4) свободу командования над болгарскими войсками» (телеграмма Савинского Сазонову от 1 ноября /19 октября).

«Воспользовавшись последним свиданием с Маджаровым, который сам заговорил о возможности совместного с нами выступления», Сазонов, уже осведомленный Савинским о настроении в Софии, высказался в том смысле, что «содействие Болгарии нам в войне с Турцией обеспечивает ей наше согласие (но не гарантию?) на приобретение Фракии по линию Энос – Мидия; содействие нам же на австрийском фронте в районе действий сербских войск обеспечило бы Болгарии в случае победоносной войны компенсации на базе договора 1912 г.», а к сведению Савинского добавил к этому, что «безопасность болгарского побережья могла бы быть достигнута разрешением нашему флоту пользоваться Бургасом, как базой для действий против Турции» (телеграмма Сазонова от 4 ноября ⁄ 22 октября)¹¹⁷.

Пробный шар, пущенный болгарским правительством, таким образом, не возымел успеха. Готовность Болгарии – добросовестная в одних кругах, фиктивная в других, наиболее в данный момент ответственных, – выступить плечом к плечу с Россией против Турции при условии гарантирования Болгарии компенсаций не столько за счет Турции, сколько за счет Сербии, столкнулась со стремлением России использовать болгар на более важном для нее с военной точки зрения, чем турецкий, австрийском фронте, а сверх того, несомненно, с ее нежеланием допустить удар всех болгарских сил на Турцию, то есть на район не только Адрианополя, но и Константинополя, который в России так же мало желали отдать в руки болгар, как позднее в руки греков¹¹⁸. О вожделениях болгарского правительства в этом вопросе несколько позднее открыто заявил первый болгарский посланник в Соединенных Штатах Америки Панаретов. «Вопрос о Константинополе, – говорил он, согласно донесению от 14/1 декабря 1914 г. русского посла в Вашингтоне, бывшего до того весьма неудачным посланником России в Софии, Бахметева, – весьма трудный. Болгарии он (Константинополь) не нужен, так как в нем может держаться только великая держава, и если бы Болгария этого и желала и вся Европа согласилась, то Россия не дозволила бы этого ни нам, ни Греции. Россия сама хочет взять Константинополь, но вместе с тем „немыслимо“¹¹⁹, чтобы Англия и Франция согласились на это, так что единственное разрешение, ежели он будет отнят у турок, – сделать его свободным городом под европейским контролем», то есть произвести ту же операцию «интернационализации» Константинополя, о которой, как о наилучшем для нее исходе, мечтала и Греция.

Не стоило бы говорить об упрощенной на первый взгляд редакции вопроса о привлечении к участию в войне Болгарии путем открытого подкупа видных ее государственных деятелей, о которой сообщил Извольский Сазонову телеграммой от 7 января 1915 г. ⁄

25 декабря 1914 г., если бы не то обстоятельство, что эта мысль, исходившая из «финансовых кругов», «хорошо знакомых с положением дел в Болгарии», была пущена в обращение вскоре после выступления Ллойд Джорджа за сербо-балканскую операцию союзников и если бы она не характеризовала с большой яркостью отношение финансового капитала, а вместе с тем и государственных людей Антанты к вопросу о покупке пушечного мяса на европейском или ином государственном рынке (см., кроме упомянутой телеграммы Извольского, ответную «сочувственную» телеграмму Сазонова Извольскому 9 января ⁄ 27 декабря, телеграмма Извольского Сазонову от 15/2 января 1915 г., Бенкендорфа (Барка) Сазонову от 8 февраля ⁄

26 января, телеграмму Барка Сазонову от 14/1 февраля, телеграмму Сазонова Извольскому от 23/10 февраля, телеграмму Извольского Сазонову от 24/11 февраля).

Новые переговоры держав с Сербией и Грецией об уступках Болгарии, сопутствовавшие этому «прожекту» и вызванные к жизни, как и он, предложением Ллойд Джорджа о сербской операции, снова окончились безрезультатно. Стоит лишь отметить усиленное внимание к ним Италии, также все еще колебавшейся между нейтралитетом и присоединением к Антанте и подстрекавшей, во имя своих собственных видов на превращение Адриатического моря в итальянское mare clausum, Болгарию против Сербии. Об этом свидетельствует, например, дышащий большой наивностью рассказ болгарского посланника в Петрограде Маджарова о беседе с ним итальянского посла Карлотти 13 февраля /31 января 1915 г. Говоря об опасениях Италии, вызванных возможным «значительным усилением Сербии на Адриатическом море», Карлотти лукаво заявил, что итальянцы «желали бы, чтобы мы (болгары) и там выступили соперниками Сербии» и что, «ради соблюдения равновесия на Адриатическом море, Италия готова содействовать Болгарии приблизиться к нему». Весьма характерно, что и такой несомненный «русофил», как Маджаров, хотя и, видимо, несколько озадаченный этой перспективой, все же, со своей стороны, «поддержал мысль, что в интересах Италии способствовать созданию Великой Болгарии» (вплоть до Адриатического моря и во всяком случае в ущерб сербам), разумеется, именно потому, что «только при этом условии можно сохранить экономическое и политическое равновесие на Балканском полуострове». Менее откровенен был Карлотта в вопросе о Константинополе и Проливах, зато итальянский премьер Соннино несколько позднее мог его порадовать телеграммой итальянского посланника в Софии (2 марта /17 февраля) о том, что там «действия у Дарданелл произвели глубокое впечатление, так как затрагивают жизненные интересы Болгарии и решение восточного вопроса». 3 марта ⁄ 18 февраля, во время решающего момента переговоров Англии и прочих держав Антанты с Грецией, уже приведших к категорическому протесту Сазонова против греческого десанта на Галлиполийском полуострове, Венизелос сообщил Эллиоту со слов греческого посланника в Софии, что «Радославов защищал перед ним мысль о сближении Болгарии с Грецией и Румынией против русской опасности на почве вопроса о Константинополе и Проливах» (см. телеграмму Демидова Сазонову 3 марта /18 февраля).

Успешный до 18/5 марта ход дарданелльской операции, несомненно, произвел в балканских столицах немалое впечатление¹²⁰. Однако в Лондоне лучше, чем где-либо, знали, насколько мало обеспечен ее исход без поддержки сухопутной армии. Этим объясняется усиленный интерес, проявленный там к Болгарии, в связи с намечавшимся – вследствие несогласия России – провалом надежд на греческий десант. Особенно характерна в этом отношении трехчасовая беседа Ллойд Джорджа с болгарским посланником Хаджемишевым, о которой последний сообщал Радославову шифрованной телеграммой от 4 марта ⁄ 19 февраля, ставшей вслед за тем достоянием и русского Министерства иностранных дел.

Говоря с напускной уверенностью о громадных силах – «даже 500 тысяч солдат», – которые Тройственное согласие «через шесть недель» будет в состоянии отправить в Турцию, «если сочтет это необходимым», а также о несомненном присоединении к нему Италии, о том, что «через три недели» начнется бомбардировка Смирны греками, и, наконец, о том, что и Румыния последует примеру Греции, Ллойд Джордж в то же время убеждал своего собеседника в необходимости немедленного вступления в войну Болгарии. За это Согласие «гарантирует ей: 1) Македонию в пределах договора 1912 г. вплоть до Битоля и Охриды, 2) утраченную в 1913 г. часть Добруджи и 3) Фракию до линии Энос – Мидия». Единственный пункт, в котором Ллойд Джордж оказался несговорчивым, – это вопрос, касавшийся уступок Греции. Опасаясь возможной отставки Венизелоса, в случае возбуждения перед Грециею вопроса об отказе от Кавалы, Ллойд Джордж ограничился тут довольно туманными фразами о том, что «Тройственное согласие, разумеется, не дало Греции обязательства не настаивать на уступке Кавалы (!), но эта местность могла бы отойти к Болгарии, если бы вопрос о Битоли был решен в пользу Греции и если бы ей за Кавалу была обещана Смирна с окрестностями». Действовать же болгарская стотысячная армия должна была «в Восточной Фракии»¹²¹.

Падение кабинета Венизелоса через три дня после этой беседы еще сильнее запутало положение, тем более что первое впечатление от бомбардировки дарданелльских фортов улеглось (телеграмма Савонского от 9 марта ⁄ 24 февраля) и такое видное в болгарской армии лицо, как генерал Савов, пришло к заключению, что «англо-французы встретили неожиданные затруднения при форсировании прохода через Дарданеллы», в то время как германцы «изыщут средства» для соединения своего с Турцией, для чего воспользуются более удобным путем через Румынию и Болгарию (шифрованная телеграмма Соннино Карлотти от 11 марта ⁄ 26 февраля). В то же время предложения Ллойд Джорджа не получили официального подкрепления со стороны представителей Антанты, а Россия загадочно молчала (телеграмма Трубецкого от 7 марта ⁄ 22 февраля, Савинского от 17/4 марта), либо ожидая инициативы Болгарии, чтобы продиктовать ей свои условия, либо вообще отклоняя участие ее в походе на Константинополь.

При таких условиях и крайне любопытный разговор английского генерала Пэджета, бывшего в Софии 16/3—17/4 марта, с королем Фердинандом, о содержании которого Трубецкой узнал «доверительно» от сербского престолонаследника, знавшего о нем, в свою очередь, от самого Пэджета, не мог иметь достаточно веского делового значения для решительного поворота в болгарской политике. Как известно, король Фердинанд в течение этого разговора заявил, что «линия Энос – Мидия не настолько интересует сама по себе Болгарию, чтобы она из-за этого пошла на войну с Турцией». Была ли после этого речь о Кавале, о Македонии и Добрудже, – неизвестно. Во всяком случае, «генерал сказал: „А Константинополь?“ – „Ну что же Константинополь, мы туда придем, чтобы уйти“, – возразил король. „Отчего, – спросил Пэджет, – может так случиться, что вы там и останетесь. Мы с Францией можем не всегда остаться союзниками России, и тогда для нас будет лучше, чтобы в Константинополе были вы“. Король ответил на это театральным жестом» (телеграмма Трубецкого Сазонову «лично» 1 апреля /19 марта).

11. Вопрос об оккупации Бургаса. – Протест Англии. – Англ о- русские трения

Молчание Петрограда, однако, отнюдь не означало, чтобы там перестали интересоваться вопросом об отношении Болгарии к войне.

На другой же день после того, как окончательно было решено направить русский десант к Босфору, а именно 2 марта /17 февраля, Верховный главнокомандующий «весьма секретно» предложил Сазонову «употребить все безусловно возможные средства, дабы заставить Болгарию дать… свое согласие» на использование русским флотом болгарской гавани Бургаса для операций по погрузке углем. Так, по крайней мере, определялась ближайшая задача Сазонова.

Вечером того же дня вопрос был обсужден тремя министрами, считавшимися, согласно рескрипту 14/1 февраля, ближайшим образом причастными к делу, то есть Сазоновым, генералом Сухомлиновым и адмиралом Григоровичем. При этом выяснилось, что Сазонов считал обращение к Болгарии за соответствующим разрешением крайне нежелательным, «так как Болгария наверное потребует себе крупных компенсаций». Сверх того, «переговоры были бы длительны и сделались бы вскоре известными неприятелю, что обнаружило бы ему наши планы и затянуло (бы) операцию». «Поэтому является предпочтительным овладеть Бургасом, даже без разрешения Болгарии, а прийти туда с флотом, протралить рейд и на нем расположиться». Обладание Бургасом, как постоянной угольной стоянкой, было признано чрезвычайно желательным. «Все же завладеть им, путем открытого насилия, настолько невыгодно в политическом отношении, что было бы желательно, по возможности, обойтись без него». Однако другие возможные стоянки представляли при ближайшем рассмотрении также весьма серьезные затруднения, и в результате совещание сделало попытку спихнуть с себя решение вопроса – «что предпочтительнее, занять ли силой Бургас и тем вызвать осложнения с Болгарией» или же занять один из прочих пунктов (Зунгулдак или Эрегли на малоазиатском, Инаду на европейском побережье) – на… командующего Черноморским флотом (см. записку Григоровича от 3 марта /18 февраля).

4 марта /19 февраля командующий флотом адмирал Эбергард весьма резонно ответил, что «суждение о том, какому способу занятия Бургаса должно отдать предпочтение, принадлежит правительству, от которого зависит также решение нарушить нейтралитет Болгарии»; со своей же стороны он, как военный, интересовался лишь вопросом о том, «допускаются ли военные действия против Болгарии, в случае сопротивления силою против нашего базирования в ее порте», а вместе с тем самым решительным образом отвергал три указанных Григоровичем, помимо Бургаса, пункта стоянки, хотя и признавал даже за Бургасом известные неудобства.

Сазонов, недавно еще настаивавший на «самостоятельной русской операции» против Босфора, затем всячески умолявший о том, чтобы русские войска во что бы то ни стало приняли участие в начатой англичанами операции, оказался в весьма затруднительном, чтобы не сказать более, положении, как только силою вещей был поставлен на очередь конкретный вопрос, неизбежно связанный с осуществлением его мечты об увенчании здания войны водворением креста на храме Св. Софии.

В его «всеподданнейшей записке» от 5 марта ⁄ 20 февраля отразилась вся безнадежность позиции России по отношению к Болгарии¹²². С одной стороны, «испрошение (этот, особо обидный для Николая II, термин был, несомненно, применен сознательно) от болгарского правительства согласия на использование Бургаса, как базы для нашего флота, представляется затруднительным, ибо наше достоинство не позволяет нам подвергнуться возможности получения от Болгарии даже уклончивого ответа, под предлогом необходимости для нее придерживаться и впредь нейтралитета». С другой же стороны, «занятие Бургаса без предварительного уговора (каковой Сазонов, едва ли только ввиду несогласия одной Болгарии, считал, очевидно, невозможным) связано с серьезными последствиями, потому что будет истолковано болгарским правительством как посягательство на его независимость», а в этом отношении российское правительство уже имело возможность на горьком опыте 80-х и 90-х гг. убедиться в большой щепетильности не только правительства, но и общественного мнения Болгарии. В результате вопрос о Бургасе устранялся, и высказывалось мнение, что «было бы предпочтительнее, чтобы адмирал Эбергард нашел возможным грузиться углем в портах Анатолии». Записка Сазонова и дополнительный к ней «пифийский оракул», каковым представляется изумительная по своей бюрократической талантливости «отписка» адмирала Григоровича от того же числа, исторгла от Николая II надпись: «согласен».

Вынужденная считаться с «государевой волей», которую она же непосредственно перед этим выдвинула против вмешательства Сазонова в дело о захвате Босфора, Ставка, однако, на этом не успокоилась. По поручению Янушкевича Кудашев тотчас запросил Сазонова, «каков срок, попущенный болгарскими правилами нейтралитета для стоянки в болгарских портах военных судов воюющих держав». «Это необходимо знать, – пояснял Кудашев, – на случай, если малые наши суда, вследствие бури, принуждены будут спрятаться в Бургасе»; вместе с тем он высказывал надежду, что удастся добиться под благовидными предлогами от Болгарии продления этого срока сверх нормального (со времени Второй гаагской конференции 1907 г.), 24-часового. Ставка, пользовавшаяся советами адмирала Ненюкова, явно предпочитала Бургас Зунгулдаку, Эрегли и Инаде.

Раньше еще, чем удалось обдумать неясные и даже двусмысленные ответы Савинского на вопрос о действовавших в Болгарии положениях насчет нейтралитета (телеграмма Сазонова ему и его Сазонову от 7 марта ⁄ 22 февраля и заключение по тому же вопросу юрисконсультской части Министерства иностранных дел от того же числа), из Ставки последовало подтверждение этого ее мнения. «Примиряясь с невозможностью пользоваться Бургасом как базой для нашего военного флота», Верховный главнокомандующий в личной беседе с Кудашевым заявил, что «считает необходимым, по крайней мере, обеспечить за нашими судами возможность грузиться в названном порте углем, что вполне возможно ввиду предусмотренного международным правом 24-часового срока стоянки в нейтральном порте судов воюющих держав». А потому желательно безотлагательно предупредить болгарское правительство о том, «что мы намерены воспользоваться предоставленным нам несомненным правом и рассчитываем на корректное отношение к нам болгар. Всякая их отговорка, говорилось вслед за тем, например ссылка на существование минного заграждения и на отсутствие лоцманов для ввода судна в порт, будет сочтена нами за недружелюбный акт, который будет нами учтен впоследствии» (!). Вслед за тем, со слов великого князя, подчеркивалось, что вопросу о пользовании Бургасом придается «для успешного действия нашего флота у Босфора» «решающее значение», другие же порты и стоянки – в частности, особо рекомендованный Сазоновым в его всеподданнейшей записке от 5 марта ⁄ 20 февраля Зунгулдак – решительно отвергались (телеграмма Кудашева Сазонову от 8 марта ⁄ 23 февраля).

А между тем вскоре после этого была получена отчаянная телеграмма Савинского от 13 марта ⁄ 28 февраля, в которой он, ссылаясь на взбудоражившую его телеграмму Сазонова от 7 марта ⁄ 22 февраля о правилах болгарского нейтралитета «относительно стоянки военных судов в болгарских портах», предлагал Сазонову «не дипломатический акт перед правительством для получения его согласия, а личное обращение государя императора к королю и народу болгарскому телеграммой с возвещением, что нужды и интересы славянства потребовали принятия такой-то меры (захвата какого-либо – какого же, он сам не знал – болгарского порта), которая не может не вселить в сердце всех болгар и их государя сердечного отклика, – что вся будущность Болгарии решается в эту минуту и что Россия, верная своим заветам и традициям, позаботится о младшей сестре, которая должна отнестись к ней в этот решительный момент с полным доверием».

Как видно из многочисленных предшествовавших телеграмм Савинского, он отлично понимал, что нет реальной возможности побудить руководящие круги Болгарии, если не вступить в войну на стороне Антанты, то хотя бы держаться фактически, а не на словах только, благожелательного нейтралитета, не дав им сразу, вместо словесных гарантий, реальные «залоги». В этом отношении его взгляды совпадали с взглядами Сазонова в самом начале войны. Если он поэтому в данный момент, важность которого, разумеется, определялась не только вопросом о Бургасе или ином болгарском порте, но и возраставшими, казалось, успехами дарданелльской операции, которая вот-вот должна была вступить в решительную фазу, предлагал – к этому сводится смысл его телеграммы, если очистить ее от словесного налета – апеллировать через голову короля и правительства к болгарскому народу («открытое обращение в такой форме увлечет весь народ; ни король, ни правительство не будут в состоянии противостоять»), то это само по себе свидетельствовало о трудности положения дела Антанты и, в частности, России в Болгарии. Насколько сам Савинский понимал рискованность этого приема – либо пан, либо пропал! – видно из того, что он тут же рекомендовал подготовить такое выступление воззванием экзарха, то есть главы болгарской церкви как в пределах царства Болгарского, так и во всех областях (Турции, Македонии), где жили болгары православного вероисповедания.

Было ли учтено симптоматическое значение этих суждений в Петрограде, мы не знаем. По существу же предложение Савинского, по мнению товарища министра иностранных дел Нератова, «не требовало движения». Это мнение встретило 4 марта /19 февраля полное одобрение Николая II.

В связи с этим и с поездкой Николая II в Ставку весь вопрос получил новый оборот. 19/6 марта – на другой день после роковой для дарданелльской операции неудачи англо-французского флота, о которой в Ставке еще не знали, – генерал Янушкевич обратился к Сазонову с «совершенно секретным» письмом, возложившим на Сазонова во имя «государевой воли», – воспоследовавшей за докладом великого князя о мнении адмирала Эбергарда относительно «невозможности выполнить эту операцию (десантную экспедицию у Босфора), не базируясь на Бургас», – весьма трудную дипломатическую задачу. Николаю II в самом деле «благоугодно было указать на необходимость вновь обсудить вопрос о Бургасе». Он нашел «крайне желательным поставить вопрос нашим союзникам, что так как они признают необходимым наше одновременное содействие в овладении Босфором и Константинополем, то как бы они посмотрели на занятие нами Бургаса, как промежуточной базы для флота и десанта даже вопреки согласию (= несогласию?!) Болгарии («но без всякого вооруженного с нею столкновения», – гласило примечание). В этом отношении мы могли бы действовать лишь в согласии с нашими союзниками, то есть при совместном дипломатическом выступлении» (перед болгарским правительством, – мысль, надо полагать, внушенная Николаю II и Ставке самим же Сазоновым). «Скорейшее выяснение точки зрения союзных правительств на этот вопрос» признавалось вместе с тем крайне необходимым, «дабы не задержать развивающегося успеха союзников» (!).

Зная, в отличие от Ставки, о неудаче 18/5 марта, Сазонов поручил Кудашеву, присланному в Петроград с предписанием устно поддержать поручение Ставки, высказать надежду, что последние неудачи союзников не отзовутся на переговорах с Болгарией о Бургасе, «если бы наши союзники согласились на таковые переговоры», в чем Сазонов, очевидно, был далеко не уверен после того, как он противился своим вмешательством участию греков в дарданелльской операции (телеграмма Кудашева Янушкевичу от 20/7 марта).

Опасения Сазонова полностью оправдались. Уже 23/10 марта он поручил Кудашеву телеграммой передать Янушкевичу текст памятной записки, полученной им от Бьюкенена в ответ на возбужденный им – согласно «государевой воле», но против собственного убеждения¹²³ – вопрос об отношении английского правительства к занятию Бургаса. Как и следовало ожидать, сэр Э. Грэй полагал, что «занятие Бургаса без согласия Болгарии было бы, в особенности в настоящее время (после 18/5 марта!), весьма серьезной политической ошибкой, которая даже может повести к гибельным последствиям», ввиду чего Грэй поручил Бьюкенену «повторить» Сазонову все возражения английского правительства против такого образа действий, – возражения, имевшие до этого времени, очевидно, устный характер, а ныне повторенные, едва ли без содействия Сазонова, в более ответственной письменной форме.

Результат оправдал ожидания Сазонова. Уже 24/11 марта Янушкевич известил Сазонова о том, что великий князь «вполне согласен с мнением сэра Э. Грэя», а 28/15 марта Бьюкенен мог сообщить Грэю о получении им русской памятной записки, подтверждавшей, что великий князь «всецело разделяет наши (английские) возражения политического характера против занятия Бургаса без согласия на то Болгарии».

Ни в России, ни в Англии, видимо, не отдавали себе отчета в значении для Болгарии событий этих недель – сначала успеха, а затем неудачи дарданелльской операции. О нем можно судить, помимо предшествующих данных, на основании длиннейшего, добросовестнейшего, «ученейшего» и весьма наивного «секретного донесения» Маджарова своему правительству от 27/14 марта, видимо ставшего достоянием русского правительства через посредство организованной при Генштабе военной контрразведки, на которую со свойственной военным властям в военное время энергией были возложены весьма разнородные функции¹²⁴. В нем Маджаров, ссылаясь на шифрованную телеграмму, полученную им «9 марта 1915 г.» (надо полагать, старого стиля, то есть 22 марта н. ст.), заявлял, что ныне «понял, что болгарское правительство решило не оказывать Тройственному соглашению, а особенно России, даже той помощи, которую Греция и до настоящего времени (то есть, очевидно, после падения Венизелоса) оказывает Франции и Англии, не оскорбляя этим ни Германии, ни Австро-Венгрии, ни Турции и не считая этого за нарушение нейтралитета. Мало того, эта телеграмма дала ему «серьезный повод предполагать, что Вы (Радославов и его правительство) решили не соблюдать до конца нейтралитета», иначе говоря, решили встать на сторону Германии, Австро-Венгрии и Турции».

Ни в России, ни, в особенности, в Англии, однако, и тогда не поняли, что весы болгарской политики склонялись в сторону срединных империй.

В Англии нарастало убеждение, что дарданелльская операция, подвергшаяся тяжелой неудаче 18/5 марта, осуждена, без содействия болгар, на полный неуспех. 3 апреля /21 марта Демидов извещал Сазонова о том, что английский военный агент объяснял трем дипломатическим представителям Антанты в Афинах, что «из всех планов десанта высадка в (находившемся в руках болгар) Дедеагаче представляет самые благоприятные условия и позволит избежать десанта на Галлиполийском полуострове, который натолкнулся бы на грозную по своей организации оборону». «Вследствие этого он высказал убеждение, что, по его мнению, следует обратиться к Болгарии за разрешением на пропуск 150 тысяч англо-французов (аналогичное разрешение только что было признано Грэем невозможным для пользования русскими Бургасом), число которых может быть доведено до 250 тысяч человек, для совместных действий с русскими войсками, которые высадятся со своей стороны» (где?!!). Пораженный тем, что «положение было представлено нам крайне серьезным с военной точки зрения», Демидов, говоря от имени всех трех представителей держав Антанты, был склонен думать, что Тройственное согласие должно было бы действовать в Софии с наибольшей твердостью, заявив, в случае надобности, о своем решении считать отказ или предложение неприемлемых условий за акт недружелюбный. Непосредственно за этим пробным шаром, пущенным из Афин, Грэй предложил Сазонову «пригласить болгарское правительство высказаться окончательно, согласно ли оно присоединиться к союзным державам на условиях получения Македонии в границах 1912 г. со включением Монастыря, а также Фракии до линии Энос – Мидия». Извещая Извольского и Делькассе 7 апреля ⁄ 25 марта о том, что он согласился на это предложение, Сазонов, однако, указал в то же время на необходимость заявить болгарскому правительству, что оно может рассчитывать на благожелательное отношение союзников только в том случае, если им немедленно будут приняты меры к прекращению действий болгарских четников, усилившихся перед этим в Македонии.

Дальнейшее течение переговоров отличается некоторыми весьма любопытными странностями, смысл которых может быть вскрыт лишь предположительно. Одна из них заключается в том, что, по словам английского посла в Париже, переданным Делькассе французскому посланнику в Софии Панафье, а последним Савинскому (см. телеграмму Савинского от 16/3 апреля), Сазонов говорил Бьюкенену 10–11 апреля (28–29 марта) о «проектируемых им угрожающих мерах против Болгарии» в связи с поведением последней в валандовском инциденте, который связывался с действиями четников, но произошел недели за две до того, – инциденте, который в свое время было решено оставить без внимания, который, по свидетельству Савинского, «уже забыт» и, по его же словам, вдобавок падал на ответственность австрийских эмиссаров, а не болгарского правительства. Если же принять во внимание, что английское правительство в памятной записке об обращении к Болгарии, врученной Сазонову 8 апреля ⁄ 26 марта, высказывалось в том смысле, что оно считает уместным, делая сообщение по предмету болгарского сотрудничества, «не упирать на (упомянутый) четнический набег», то настойчивость Сазонова в этом вопросе заставляет думать, что его – в свое время так настаивавшего на необходимости добиться путем крупных и реальных компенсаций присоединения Болгарии к Антанте – на этот раз английская инициатива побуждала к заведомо неприятным для болгарского правительства мероприятиям. Насколько серьезны были эти мероприятия, явствует из шифрованной телеграммы Грэя Бьюкенену от 9 апреля ⁄ 27 марта, в которой последнему поручалось уведомить Сазонова о том, что английское правительство «твердо держится своей точки зрения о том, что не следует нарушать болгарский нейтралитет». А так как нейтралитет Болгарии мог быть нарушен союзниками лишь захватом одного из ее портов, то есть Варны, Бургаса или Дедеагача, то, поскольку вопрос был возбужден Сазоновым, речь могла идти лишь о первых двух и, в частности, по всему вероятию, о Бургасе, наиболее близком к Константинополю. Новая перемена фронта Сазонова объясняется, по-видимому, тем, что он к этому времени уже знал из телеграммы Савинского от 2 апреля ⁄ 20 марта о том, что зять Радославова «открыто говорил, что Болгария не протестовала бы, если бы Россия высадила свои войска в Бургасе, а Англия и Франция – в Дедеагаче». Сверх того, 9 апреля ⁄ 27 марта, то есть в тот самый день, когда Грэй послал названную телеграмму, Савинский, телеграфируя о своем долгом разговоре с Радославовым, сообщал, что последний «дал ему понять, что был бы рад, если бы болгарам форсировали реку, если бы правительство было поставлено перед совершившимися фактами»¹²⁵. Воспользовавшись намеком, Савинский «спросил его, во-первых, что бы ответило болгарское правительство, если бы ему теперь был поставлен союзниками категорический вопрос – да или нет? На это он сказал, что он ответил бы: да; во-вторых, я спросил, верны ли… слова его зятя… и соответствуют ли они истине? На это он ответил: не нужно двух десантов, довольно одного выхода (sic!); так как мы уверены, что он не будет нам враждебен, то мы его и примем охотно и тогда решим детали». Не указывало ли это, в особенности в устах русофоба Радославова, на то, что в Болгарии готовы примириться с десантом в Дедеагаче? И не поэтому ли Никольсон несколько дней спустя так настаивал перед Бенкендорфом на том, что «английское правительство было бы решительно против проекта нарушающей нейтралитет высадки наших войск в Бургасе, даже если бы эта крайняя мера принудила болгарское правительство к выступлению», причем сослался на слова Грэя, что «английское правительство было бы поставлено в противоречие с принятой им позицией по отношению к нарушению бельгийского нейтралитета, что он считает невозможным». При всей трогательности этой заботы о соблюдении норм международного права, она – в особенности после занятия англичанами Лемноса – едва ли могла произвести на Сазонова слишком убедительное впечатление…

Чем бы ни было вызвано внезапное изменение во взглядах Сазонова на занятие Бургаса – настоянием ли Ставки и Николая II, резолюция которого на телеграмме Бенкендорфа (14/1 апреля) констатирует, что «Бургас нужен, как последний наш этап к Босфору, а вовсе не для десанта», желанием ли получить в виде Бургаса своего рода «залог» дальнейшего образа действий болгарского правительства на случай участия болгар в походе на Константинополь, стремлением ли затруднить новую англо-болгарскую комбинацию в области Проливов путем возбуждения вопроса о Бургасе в виде «угрожающей меры» против болгарского правительства, – во всяком случае, происходили длительные пререкания по этому делу между русским и английским кабинетами, инициатива которых, несомненно, принадлежит Сазонову.

В полном соответствии с этим находился и текст обращения трех держав к болгарскому правительству, составленный Сазоновым и предложенный им Лондону и Парижу 9 апреля ⁄ 27 марта¹²⁶. Этот текст не удовлетворил даже Делькассе, согласившегося, в отличие от Грэя, что следует «ныне же серьезно предостеречь Болгарию против дальнейшего потворства покушениям македонских банд», но находившего, что предложенная Сазоновым редакция отчасти излишне обидна для болгарского правительства, отчасти недостаточно тверда, а главное, высказавшегося за то, чтобы в основу обращения было положено предложение тех конкретных компенсаций, которые были намечены Грэем и заменены Сазоновым совершенно туманной фразой. На этом последнем настаивал и Асквит (см. телеграмму Извольского от 10 апреля ⁄ 28 марта и от 12 апреля ⁄ 30 марта). Несмотря на то что Николай II «склонялся к мнению Делькассе» (см. его пометку на телеграмме Извольского от 10 апреля ⁄ 28 марта), и на то, что Грэй считал «необходимым… прибавить, что, в случае активного выступления болгарского правительства, три державы примут в соображение национальные стремления Болгарии», окончательный текст обращения, препровожденный Савинскому 14/1 апреля, ограничивался сверх приведенной выше угрожающей части ничего не значащим заявлением, что, «если королевское правительство готово действовать совместно с союзниками, последние намерены изыскать средства для удовлетворения его пожеланий и употребить свое влияние и свои усилия, чтобы обеспечить их осуществление»¹²⁷, то есть, по справедливому замечанию Савинского, был еще менее категоричен, чем даже то сообщение, которое было безрезультатно сделано болгарскому правительству 9 декабря ⁄ 26 ноября 1914 г. (см. телеграмму Савинского от 16/3 апреля 1915 г.).

Впечатление, произведенное этим на Савинского, чрезвычайно показательно.

Совершенно сбитый с толку, Савинский невольно пришел к заключению, что Сазонов стремится к разрыву с Болгарией. Он не мог сомневаться в том, что Сазонов отлично понимал явную неудовлетворительность нового обращения, которое «не только обречено на полнейший провал, но оттолкнет от нас даже самых преданных нам друзей», среди которых «вызовет недоумение и горчайшее разочарование». В то же время лично он был убежден, что «разрыв с Болгарией был бы теперь несвоевременным», ибо, по его мнению, население ее «с каждым днем более и более высказывается за присоединение к Согласию», и даже «самые крайние элементы, вроде македонцев, готовы идти на уступки, отказываясь теперь (под влиянием ли не сорвавшейся еще дарданелльской операции, под влиянием ли указаний из английского посольства?)¹²⁸ от всяких территориальных изменений до окончания войны». Признавая, что, «конечно, императорскому правительству это виднее» и что он высказывает свои соображения «исключительно с местной точки зрения, не зная общего политического положения», Савинский, однако, считает «нравственной обязанностью» необычно решительным тоном повторить, что «сообщение… оттолкнет от нас всю Болгарию; если мы хотим этого, то результат обеспечен». В конечном итоге обращение к Болгарии, предложенное Грэем, не было сделано, и вопрос возник вскоре вновь, но при значительно ухудшившихся для Антанты условиях¹²⁹. Не может подлежать сомнению, что Сазонов решился на принятый им образ действий лишь в силу весьма веских в его глазах соображений, вытекавших как раз из того «общего политического положения», влияние которого на его политику подозревал и Савинский. Как в марте по отношению к грекам, так месяц спустя по отношению к болгарам он стремился саботажем английской инициативы спасти Константинополь и Проливы от захвата их ближайшими балканскими соседями, являвшимися орудиями в руках Англии, стремившейся создать такие объективные условия, которые привели бы к интернационализации этого района¹³⁰. Перед этой целью, которая представлялась ему первенствующей, всякие соображения военного характера отступали на задний план.

12. Высадка на Галлиполийском полуострове. – Новые переговоры с Болгарией и с Грецией и их неудача

Дальнейшее развитие дела находилось под влиянием двух событий: неудачи англо-французской попытки овладеть Галлиполийским полуостровом и успешных действий германо-австрийских войск в Галиции и в районе Ковенской и Курляндской губерний.

Англо-французская десантная операция началась 25/12 апреля, и в первые же дни (25/12—28/15 апреля) продвижение англичан внутрь полуострова (французы действовали на азиатской стороне с целью задержать там части турецких сил) разбилось об отчаянное сопротивление турок, руководимых германскими офицерами под общим начальством Лимана фон Сандерса, и о недостаток собственных резервов. Контратака турок (1 мая /18 апреля – 3 мая ⁄ 20 апреля) и новое наступление союзников (6 мая ⁄ 23 апреля – 8 мая ⁄ 25 апреля) равным образом не привели к серьезным результатам, и на полуострове установились те же условия позиционной войны, что и на Западном фронте. За это время англичане потеряли около 15 тыс. человек убитыми и ранеными, французы около 4 тыс. человек, из общего состава десанта около 60 тыс. человек.

Прорыв армии Макензена на Дунайце совершился 1 мая /18 апреля и отбросил русские войска до Сана, приведя вместе с тем к очищению ими Северной Венгрии, законченному к 6 мая ⁄ 23 апреля – 9 мая ⁄ 26 апреля¹³¹. Вместе с тем выяснилось колоссальное превосходство германо-австрийских войск артиллерийским снаряжением при полном истощении не только артиллерийских снарядов, но и запаса винтовок в русской армии¹³². 24/11 мая началось русское отступление из Галиции: 3 июня /21 мая пал Перемышль, 22/9 июня – Львов. А параллельно с этим германо-австрийское наступление ширилось и охватило вскоре весь фронт от Карпат до Балтийского моря.

Впечатление от обоих этих фактов было чрезвычайно сильно. Достаточно сказать, что, в связи с ним и с опасениями за состояние снаряжения английской армии, в Лондоне наступил 14/1 мая острый правительственный кризис, приведший через неделю к коренной реорганизации кабинета Асквита путем включения в него ряда представителей консервативной партии, причем Черчилль, на которого возлагалась влиятельными кругами главная ответственность за дарданелльскую операцию, лишился должности первого лорда адмиралтейства.

Само собою разумеется, что торжество германо-австро-турецких войск, весь размер которого по отношению к России в первые дни не поддавался еще полному учету, но которому, разумеется, с первых же дней как по отношению к Дарданеллам, так и по отношению к русскому фронту германская дипломатия и печать позаботились придать широчайшее значение, произвело в рядах колеблющихся нейтральных не менее крупное впечатление, чем в рядах самих союзников. Особенно оно было на руку тем кругам, в частности в Греции и Болгарии, которые и раньше склонялись на сторону срединных империй.

Что касается дарданелльской операции, то оборвать ее теперь же в Англии сочли невозможным, несмотря на всю оппозицию, которую она встречала чем дальше, тем больше, как авантюра не только безнадежная, но и вредная. Решающим соображением послужило, по-видимому, опасение рокового для престижа союзников как на Ближнем Востоке, так и среди мусульманского мира вообще впечатления, которое мог бы произвести отказ Англии от ее продолжения. Но раз был признано необходимым продолжать начатое дело, хотя и с сильно подорванной верой в благополучное его завершение, вопрос об усилении десантного отряда иными сухопутными войсками приобретал, очевидно, усиленное значение. При этом особенно возрастала важность участия в деле Болгарии, ибо на Россию при данных условиях не приходилось рассчитывать, а участие греческих войск могло повлечь за собой опасность перехода Болгарии на сторону врагов, – опасность, выросшую и без того, в связи с общим положением дел.

а) Вопрос об участии России. – Загадочный эпизод

Что касается участия России, то уже 13 мая ⁄ 30 апреля до Сазонова дошли сведения о возможной переброске на Западный фронт намеченного для отправки в Константинополь экспедиционного корпуса, в силу чего он поручил Кудашеву обратить внимание начальника штаба на крайнюю нежелательность с «политической точки зрения» отвлечения корпуса «от прямого его назначения», признавая «невозможным, чтобы Царьград, составляющий самое ценное приобретение, которое нам может дать настоящая война, был завоеван исключительно трудами наших союзников, помимо нашего участия». На следующий день Кудашев его, правда, успокоил, что, хотя «намеченный первоначально для Константинополя корпус действительно направлен в Галицию, но он уже заменен в Одессе другим», но, когда Сазонов 15/2 мая пожелал узнать, состоит ли последний «из перворазрядных войсковых частей», он получил в тот же день неприятное известие, что «отряд состоит из 3 бригад ополченцев, гвардейского экипажа, 2 морских батальонов, 1 казачьего полка», причем к этому «следует прибавить 1 кавказскую дивизию», всего около 40 тыс. человек (см. также телеграмму Сазонова Кудашеву от 29/16 мая и весьма пессимистическое письмо к нему Кудашева от 3 июня /21 мая).

«Перворазрядные войска», таким образом, были заменены далеко не перворазрядной, внутренне ничем не спаянной группой разных частей, в которой численно играли большую роль ополченские части, боевое значение которых расценивалось весьма невысоко. Положение на австро-германском фронте не позволяло «мариновать», по выражению Кудашева, войска, собранные в Одессе для будущего десанта у Босфора, и они были использованы на самом важном, то есть Западном, фронте.

А между тем 30/17 мая как раз Ставка внезапно выдвинула загадочное предположение об отправке к Дарданеллам русского отряда силой «до 6000 человек»… из Владивостока.

При рассмотрении этого предположения прежде всего обращает на себя внимание именно то обстоятельство, что мысль о нем возникла в Ставке, и притом в такое время, когда трудность положения на австро-германском фронте уже выяснилась с полной определенностью (см. телеграмму великого князя от 30/17 мая Николаю II). Для Николая II вопрос оказался «совершенно новым» и вызвал недоумение. «Не знаю, – телеграфировал он 31/18 мая, – какую пользу принесет участие столь малого отряда в операциях с союзниками у Дарданелл. Напротив, всякое усиление нашего десантного корпуса в Черном море, по-моему, крайне необходимо». Ввиду этого он признал нужным обсудить вопрос в Петрограде, в частности, с Сазоновым. Дополнительные соображения великого князя не отличались особой убедительностью. В них говорилось о том, что «посылка намеченного отряда имеет безусловно моральное значение в смысле участия в занятии Константинополя одновременно с союзниками, так как босфорский десант возможен лишь после проникновения союзного флота в этот пролив через Мраморное море», а далее указывалось на то, что ввиду затяжки в действиях союзников отряд поспеет вовремя к месту своего назначения. Об усилении же десантного корпуса в районе Черного моря не говорилось вовсе (см. телеграмму великого князя Николаю II от 1 июня /19 мая).

Вторая странность этого эпизода заключается в отношении к нему Сазонова, а вслед за тем и Китченера. Во всеподданнейшем докладе, представленном им Николаю II и сообщенном вместе с тем через Кудашева в Ставку (см. телеграмму его от 2 июня ⁄ 20 мая), Сазонов высказался в том смысле, что «с политической точки зрения… посылка наших войск к Дарданеллам может соответствовать нашим интересам при условии, что отряд не будет слишком незначителен, ибо иначе намеченная цель не была бы достигнута», а в то же время особенно напирал на необходимость оставить в силе обещание, ранее данное союзникам, относительно черноморского десантного корпуса. Это, очевидно, усилило сомнения Николая II в целесообразности такой сложной операции, как переправка войск кружным морским путем с Дальнего Востока к входу в Дарданеллы. Однако во время ближайшего его «визита» в Ставку он, по обыкновению, дал себя переубедить, и 12 июня ⁄ 30 мая Янушкевич мог известить Сазонова о согласии его на предложение Ставки, а вместе с тем указал и срок, к которому «по климатическим условиям» могла состояться отправка отряда из Владивостока, а именно 14/1 июля: иначе говоря, высадка отряда у Дарданелл едва ли могла бы совершиться раньше конца августа нового стиля.

О намерении Ставки Сазонов, согласно указанию великого князя, довел до сведения союзников и, в частности, Англии. И тут мы сталкиваемся с третьей странностью. Она заключается не столько в том, что помощник генерала Вилльямса сообщил Кудашеву, «что лорд Китченер очень недоволен посылкою нашего отряда», так как «провести 4500 чел. с лошадьми, пушками, обозами причинит англичанам массу хлопот, а пользы делу не принесет», – сколько в отношении к этому сообщению генерала Данилова. Данилов, сообщил Кудашев Сазонову письмом от 22/9 июня, тот самый Данилов, который еще в феврале отнесся так отрицательно ко всякой мысли об отправке каких-либо военных или морских сил к Босфору и к мысли о занятии Константинополя, покуда война с Германией не будет благополучно окончена, – теперь при явно ухудшившихся в последнем отношении условиях отнесся к сообщению Кудашева о взгляде Сазонова «с необычайной горячностью. Он мне сказал, что, как русский человек, не может допустить мысли, что при взятии Константинополя не будет русских войск и что, если англичанам наш отряд и причинит хлопоты, то это не беда, этим стесняться не надо, так как они попросту не желают, чтобы мы вошли в Константинополь вместе с ними». «Это вопрос политический, а не военный, – заметил он, – и в нем и «верховный главнокомандующий, и начальник штаба, «и я чувствуем одинаково». Мало того: когда Кудашев снова упомянул о взгляде Сазонова на нежелательность отправки слишком слабого отряда, Данилов возразил: «Так пусть С.Д. Сазонов так категорически скажет. Если он возьмет на себя объяснить России допустимость взятия Константинополя без всякого участия наших войск, то это его дело. Но мы (военные) не хотим, чтобы нам было поставлено в упрек, что мы не могли уделить даже 4000 человек для этой операции». На возражение же, что принять «символическое» участие в занятии Константинополя Россия могла бы и путем отправки к Босфору десантного отряда из Одессы, Данилов ответил «очень основательным», по мнению Кудашева, доводом, что, по его (Данилова) расчетам, «взятие Константинополя может состояться и без завладения Босфором», тогда как одесский десант «может быть высажен только¹³³ на Босфоре», «а потому, если мы хотим участвовать в церемониале взятия города, то наши войска должны прибыть с юга».

И наконец, четвертая и величайшая странность! Из ответного письма Сазонова от 25/12 июня Кудашев должен был убедиться, что, в отличие от Данилова, в котором внезапно заговорило сердце «русского человека», Сазонов, наоборот, внезапно уверовал, что «завоевание Константинополя произойдет, главным образом, в интересах России (!!!), – поэтому мы не можем брать на себя ответственность за малейшее стеснение деятельности союзников в этом направлении (!!)», а потому, раз Китченер против отправки преположенного отряда, то ему, Сазонову, «кажется безусловно желательным отказаться от таковой посылки», ибо «с политической точки зрения в интересах преследуемой сообща цели необходимо избегать всего, что могло бы хотя бы преходяще бросить тень на добрые отношения между союзниками и вызвать у них подозрение, что мы желаем без особых усилий разделить лавры, доставшиеся им ценой стольких жертв».

Две недели спустя, 7 июля ⁄ 24 июня, Янушкевич в краткой телеграмме известил Сазонова о том, что накануне Николай II одобрил предположение великого князя «об отмене отправки нашего экспедиционного отряда в Дарданеллы, ввиду встреченных затруднений технического характера», а 9 июля ⁄ 26 июня Сазонов известил об этом столь же лаконически, через Извольского и Бенкендорфа, Париж и Лондон.

Недостаточность находящегося в нашем распоряжении материала не позволяет вскрыть истинный смысл всех тех бутафорских фраз, которыми обменялись по поводу этого проекта Ставка и Сазонов. Совершенно ясно лишь то, что нельзя придумать лучшего примера правильности известного изречения, что язык дан человеку, чтобы… скрывать свои мысли. Пытаясь проникнуть за кулисы этой буффонады, можно лишь высказать некоторые, более или менее правдоподобные, предположения и сделать некоторые сопоставления.

Что касается мотивов Ставки, то прежде всего напрашивается мысль, что перемена ею фронта и проявленный генералом Даниловым страх перед «упреком», который может быть сделан «Россией» «военным», находились в тесной связи с пошатнувшимся ее авторитетом после галицийского прорыва, с одной стороны, и с воздействием на нее, с другой стороны, общественных кругов, влиятельных в Государственной думе, созыв которой, несомненно, предстоял. С этой точки зрения могло представляться желательным подогреть доверие к Ставке и к ее умению внимательно блюсти такой «основной интерес России», как приобретение Константинополя. А так как военное положение фактически исключало возможность серьезной самостоятельной операции, то приходилось ограничиваться «символическим» жестом. Вдобавок это давало возможность свести на нет вопрос об одесском десанте, что и составило сразу предмет опасений Сазонова, и освободить целый корпус для операций на австро-германском фронте, составлявшем по-прежнему предмет первенствующей заботы Ставки.

Быть может, однако, не следует упускать из виду и другое обстоятельство, а именно попытки, исходившие из Германии, как раз в связи с ее громадными успехами на русском фронте, зондировать почву насчет возможности сепаратного мира с Россией. К 27/14 мая относится второе из писем М.А. Васильчиковой на имя Николая II, написанное в Берлине на основании повторных ее бесед с германским статс-секретарем по иностранным делам фон Яговом¹³⁴. Говоря о сильно увеличившемся стремлении к миру с Россией при острой ненависти к Англии, она, в частности, сообщала, со слов фон Ягова, что «Россия выиграет гораздо больше, если она заключит благоприятный мир с Германией, даже в вопросе о Дарданеллах, который, признает Германия, представляет вопрос первостепенной важности для России… Англия стремится добиться преобладающего влияния в Константинополе и, несмотря на все ее обещания, она никогда не позволит России захватить этот город или сохранит его за собой, если последняя его займет».

Как бы ни оценивать степень любезно-верной преданности русских правящих кругов союзникам и степень их готовности не обращать внимания на «здоровый эгоизм», проявлявшийся последними за время войны, едва ли можно допустить, чтобы мысль о сепаратном мире никогда не приходила в голову людей, ответственных за судьбы России, ее династии и ее командующих слоев, и чтобы эта мысль не служила предметом обсуждений, хотя бы и неофициальных, наисекретнейших и оставивших след лишь в памяти их участников и уж, конечно, не в виде каких-либо протоколов, формальных записок и т. д. Круг лиц, ближе осведомленных о разных шагах Германии в этом направлении, был, несомненно, чрезвычайно ограничен, но тем не менее общие сведения о них просачивались разными путями еще во время войны в более широкие круги, чему, надо полагать, содействовали и германские власти, в интересы которых входило вызывать в среде врагов неуверенность друг в друге¹³⁵. Весьма естественно, что к числу лиц, наиболее заинтересованных в том, чтобы быть в курсе этих дел, и в то же время располагавших через контрразведку исключительными средствами получать нужные им сведения, принадлежали «военные люди» в Ставке. Не позволительно ли поставить, ввиду этого, в некоторую связь неожиданную телеграмму великого князя 30/17 мая и недоуменный ответ Николая II от 31/18 мая с письмом Васильчиковой от 27/14 мая, в котором, кстати сказать, содержались, между прочим, весьма нелестные германские отзывы о великом князе, который «за последнее время делает ошибку за ошибкой и… совсем не жалеет солдат»?

Краткость срока, протекшая между указанными тремя датами, едва ли может служить возражением против этого. В таком случае можно было бы допустить, что предложение великого князя было направлено против рекомендуемого Васильчиковой сепаратного мира, ибо должно было подкрепить как раз в том пункте, относительно которого фон Ягов указывал на полное расхождение английских и русских интересов, военное сотрудничество двух держав. Ведь видеть в 5—6-тысячном отряде средство для воспрепятствования Англии прочно завладеть Константинополем, а стало быть, акт, намеренно враждебный по отношению к Англии, очевидно, нельзя. Некоторым подтверждением такой догадки может, пожалуй, служить и последующее поведение Сазонова. Та явно лживая и явно нарочитая елейность, с которой он писал Кудашеву о необходимости «избегать всего, что могло бы хотя бы преходяще бросить тень на добрые отношения между союзниками», заставляет думать, что в Петрограде в этом вопросе совесть не у всех была чиста и что представлялось желательным парализовать уже возникшие в Лондоне или Париже подозрения. Участвовал ли сам Сазонов в обсуждении письма Васильчиковой, дошли ли об этом сведения на запад и происходили ли на эту тему беседы у Сазонова с Бьюкененом и Палеологом, мы не знаем, но весь характер его письма Кудашеву свидетельствует о том, что Сазонов считал на этот раз нужным проявить особую предупредительность по отношению к союзникам. Формальный повод к нравоучительному тону его суждений о союзниках дала ему сама Ставка или, точнее, отношение к ее предположению Китченера, которому опять хотели «навьючить» союзный отряд.

Допуская возможность обоих этих объяснений занимающего нас факта, отнюдь не исключающих друг друга, следует заметить, что во всем этом деле нашло себе выражение ослабление удельного веса военной мощи России в борьбе с срединными империями, а стало быть, и ослабление ее политического веса в антигерманском союзе. Во Франции и в Англии ожидали, что Россия исполнит роль гигантского «парового катка» (steamroller), который должен пройтись тяжеловесной массой своих многомиллионных армий по Восточной Германии, уничтожая на своем пути до самого Берлина всякое сопротивление. Эта роль оказалась ей непосильной. Мало того: не было оснований рассчитывать, что и в будущем, когда русские войска снова будут снабжены достаточным количеством орудий, винтовок, снарядов и т. д., они смогут сыграть роль тарана, пробивающего стены германской твердыни. Не оказались, правда, на предположенной высоте и соединенные силы Франции, Англии и Бельгии на Западном фронте. Ошиблись в расчетах друг на друга не только союзники, но и Россия. Однако Западный фронт союзников все же укрепился настолько, что здесь трудно было ожидать глубокого прорыва. На востоке, наоборот, прорыв стал совершившимся фактом, и трудно было сказать, удастся ли его остановить и предотвратить грозившую всей русской армии полную катастрофу, а если удастся, то с какими потерями и на какой, отдаленной от германской границы, линии. Отсюда тревога правительственных и иных руководящих народной жизнью кругов России; отсюда надежда Германии на возможность переговоров о сепаратном мире; отсюда, наконец, изменение во взаимоотношениях держав Антанты. Утрачивая веру в собственную мощь, русские власти начинают в возрастающей степени сознавать зависимость благополучного исхода войны от военной силы союзников и от той помощи, которую они смогут и пожелают оказать России в «затянувшейся» грозной войне. Россия фактически утрачивает положение равноправного члена Антанты: обратившись еще раньше в силу своих фискальных затруднений к финансовому патронату Англии и Франции, она под влиянием тяжелых поражений постепенно попадает и в военном отношении в положение их клиента. При таких условиях Ставка признает не только возможным, но и политически целесообразным принять «символическое» участие в дарданелльской операции, напоминая тем самым о русских интересах в области Проливов; Сазонов же, учитывая впечатление, которое неизбежно произведет это предложение в Англии, в докторальном тоне проповедует Ставке необходимость полагаться на добрую волю союзников, не прибегая к раздражающим их жестам. Ожидания Сазонова оправдались: в Англии, где, несомненно, о письме Васильчиковой узнали, увидели в предположении Ставки новый знак недоверия к английским намерениям, – недоверия, с которым сталкивались уже не раз, как мы видели, именно в вопросе о дарданелльской операции, а быть может, и признак успеха противоанглийского, германского влияния и сочли нужным проявить свое недовольство. В результате же Ставке пришлось отказаться от ее плана.

Этим эпизодом ограничился вопрос об участии России в дарданелльской операции, ответственность за которую в Англии поныне старательно возлагают именно на Россию. Тем более возрастало значение Болгарии.

б) Вопрос о Греции

В то же время, однако, представлялось нежелательным оттолкнуть и Грецию, несмотря ни на подозрения насчет «германофильства» Константина, ни на неблагоприятные Антанте сведения о стараниях греческого Генерального штаба убедить сербов в необходимости подготовиться к совместному против Болгарии действию, если только и как только последняя приступит к мобилизации. Так как это само по себе грозило весьма нежелательными последствиями – оттягиванием сербских сил от австрийской границы, если не прямым столкновением враждебных балканских государств, – то Сазонов охотно согласился на предложение Грэя не только довести до сведения греческого кабинета о «крайне отрицательном» отношении двух держав «ко всякому выступлению эллинского правительства, способному вызвать трения его с Болгарией», но и пригрозить ему потерей их «сочувствия и благоволения» (телеграмма Демидову от 27/14 апреля и ответная телеграмма Демидова от 29/16 апреля).

Уклонение Франции от участия в этом выступлении двух других держав, сильно обеспокоившем Зографоса, и тот факт, что, когда, вслед за тем, последний обратился 1 мая /18 апреля в Лондон, Париж и Петроград с предложением предоставить союзникам греческий флот с тем, однако, чтобы греческая армия осталась целиком в распоряжении правительства, на случай болгарского нападения (см. телеграмму Демидова 4 мая /21 апреля), – ответ, по взаимному согласию союзников, был дан ему не кем иным, как Делькассе, показывает, что франко-греческие связи, уже обнаружившиеся во время предшествовавших переговоров, не оборвались. В то же время, однако, ответ, который Делькассе был уполномочен своими коллегами в Лондоне и в Петрограде дать греческому посланнику, не мог удовлетворить греческое правительство, ибо содержал согласие трех держав принять сотрудничество Греции в том случае, если оно не будет обставлено никакими условиями. Ответ Зографоса от 5 мая ⁄ 22 апреля был, по обыкновению, уклончив: в нем указывалось, что Греции раньше, чем принять решение, необходимо увериться, что неприкосновенность ее территории будет уважаться как во время войны, так и в будущем мирном договоре (это снова исключало уступку ею Болгарии Кавалы), что ей будут предоставлены все необходимые денежные и военные средства и что размер территории, которую она приобретет по окончании войны в Малой Азии, будет приблизительно соответствовать тому, на что рассчитывал в свое время Венизелос. «Раздраженный» этими, не слишком скромными, пожеланиями, Делькассе 7 мая ⁄ 24 апреля повторил, что Греция должна сделать свое предложение сотрудничества, не выдвигая условий, а ограничиваясь выражением «надежды, что она будет пользоваться благом (beneficiera) полной солидарности с ее союзниками, – откуда вытекает гарантия ее территориальной неприкосновенности», – и «вручая полное покровительство своим жизненным интересам трем державам Согласия».

Горячая поддержка, оказанная принцем Георгием, находившимся в Париже, этой несколько туманной и загадочной формулировке, позволяет думать, что устно ему было дано такое ее истолкование, которое, по его мнению, соответствовало интересам Греции. В частности, следует обратить внимание на слова о «полной солидарности с союзниками», на которой Делькассе советовал грекам строить свои надежды¹³⁶. Дело в том, что когда, несколько месяцев спустя, удалось убедить Пашича согласиться на известные уступки Болгарии за обещанные Сербии по окончании войны огромные приращения на западе и когда Грэй признал необходимым, ввиду недовольства среди сербов, «дать г. Пашичу окончательную гарантию насчет территорий, которые Сербия получит в результате победоносной войны», он не только предлагал точно их перечислить, но «сверх того желал, в качестве залога нашей добросовестности, пригласить Сербию сделаться участницей союза 5 сентября» (1914 г.), на основании которого державы «согласились, что, когда наступит время обсуждения условий мира, ни одна из союзных держав не поставит каких-либо условий мира без предварительного согласия каждого из других союзников». В этом, вместе с отказом от сепаратного мира, заключалось все содержание договора, в котором участвовали позднее, кроме трех держав Антанты, лишь Япония и Италия. Предложение Грэя встретило возражения со стороны Италии, и Грэй счел нужным обратиться через посла в Риме к барону Соннино с необычайно настойчивой телеграммой, дабы убедить его в необходимости такого чрезвычайного шага, о чем он известил и Сазонова (памятная записка Бьюкенена от 2 августа ⁄ 20 июля). «Возражения барона Соннино против какого-либо подобного заявления мне вполне известны, – говорилось здесь, – но я чувствую себя вынужденным обратиться к нему с личным призывном пересмотреть его отношение к делу. Я уже лично обязался насчет приобретения Сербией Боснии и Герцеговины и широкого доступа к Адриатическому морю в Далмации. Сдержанность в вопросе точного определения этих территорий не может сделать это обязательство менее связывающим, оно может лишь сделать его воздействие на сербское общественное мнение менее сильным. Барон Соннино, по-видимому, опасается впечатления на итальянское общественное мнение, если он даст свое согласие на вышеприведенные пункты, но ему надлежало бы принять во внимание, что полное согласие Италии на окончательное обязательство (pledge) перед Сербией будет иметь неоценимое значение в деле приобретения приверженности славян, над которыми ей вскоре предстоит властвовать. Оппозиционное поведение со стороны Италии в этом деле ставит ее в неблаговидное положение. Ее, ныне признанные, притязания в Истрии и Далмации уже затруднили нашу задачу на Балканах; они и теперь подвергают нас риску возможной неудачи на Дарданеллах со всеми последствиями, которые явились бы результатом такой неудачи». Горячность тона, столь мало свойственна обычным дипломатическим актам, исходившим от Грэя, разумеется, объясняется прежде всего тревогой за все положение на Балканском полуострове и необходимостью преодолеть сопротивление Италии против предоставления Сербии Фиуме, Спалато, Рагузы, Катарро и Сан-Джованни-ди-Медуа в качестве действительно «широкого доступа к Адриатическому морю».

Наряду с этим, однако, обращает на себя внимание значение, которое он придавал своему предложению «пригласить Сербию сделаться участницей союза 5 сентября», в качестве «залога нашей добросовестности» и «окончательного обязательства перед Сербией». Ясно, что формальному участию в этом союзе приписывалось особое значение. В связи с этим следует признать вероятным, что слова Делькассе об установлении «полной солидарности» Греции с «союзниками» имели смысл, выходивший за пределы моральных гарантий и «покровительства» греческим интересам, а должны были дать Греции, путем включения ее в число союзников, формальный «залог добросовестности» держав Антанты.

Из этого, однако, не следует, чтобы в Париже решили теперь же исключить всякую возможность о переговорах по части уступки Кавалы Болгарии. Когда Константин, не убежденный советами принца Георгия, поручил последнему 10 мая ⁄ 27 апреля добиться свидания с Пуанкаре и получить от него необходимые Греции точные заверения, он указывал ему, что «существо дела заключается в том, чтобы державы Антанты дали нам торжественное обещание, что они сами будут уважать и заставлять других уважать до восстановления мира (то есть до заключения мирного договора) нашу территориальную неприкосновенность и что они не допустят никакого ущерба для нее в будущем мирном договоре», и предлагал ему обратить внимание Пуанкаре на то, «что Греция вправе поражаться, что дружественные державы, готовые принять ее в качестве союзницы¹³⁷, уклоняются от того, чтобы ясно договориться с нею». Но того, чего добивался Константин, а именно ясного и точного ответа со стороны держав, Пуанкаре не мог ему дать. С одной стороны, он спросил принца (как сообщил последний Константину 11 мая ⁄ 28 апреля): «Как можете вы вообразить, что мы можем распорядиться какой-либо частью территории союзного государства без его согласия», – из чего логически вытекало, что Греция будет вольна отказаться от уступки Кавалы в любой момент и, в частности, при заключении мирного договора, – а с другой стороны, он заявил, что державы не могут дать требуемого обязательства, дабы болгары, убедившись, что Кавала для них потеряна, не встали на сторону врагов¹³⁸. В результате Зографос известил 13 мая ⁄ 30 апреля державы Антанты, что Греция вынуждена отказаться от вступления в войну, но сохранит по-прежнему благожелательный им нейтралитет.

в) Переговоры с Болгарией

Формальная инициатива переговоров Болгарии с Антантой, начавшихся уже 27/14 апреля, то есть тотчас после высадки на Галлиполийском полуострове, принадлежала Болгарии в лице ее посланника в Лондоне, осведомившегося у Грэя об ответе держав на предшествовавший запрос его правительства, какие точные предложения они готовы ему сделать, так как без таковых оно не будет в состоянии в будущем к ним присоединиться. Заявив, что без совещания с союзниками он не в состоянии дать ответа, Грэй в дальнейшем разговоре признал, что «уступка Кавалы может оказаться не невозможной», несмотря на то что «Грецию в таком случае придется компенсировать в районе Смирны, то есть за счет Великобритании», имеющей лишь в этом районе Малой Азии железнодорожные интересы. В общем же он настаивал на том, что инициатива по вопросу о сотрудничестве должна исходить от болгарского правительства, которое должно убедить союзников в искренности своих желаний (памятная записка Бьюкенена Сазонову 29/16 апреля).

Официального обращения болгарского правительства за этим, правда, не последовало, однако 7 мая ⁄ 24 апреля Бьюкенен мог известить Сазонова памятной запиской о разговоре, состоявшемся 4 мая /21 апреля между британским военным атташе в Софии и военным министром Фичевым, который считался и позднее сторонником сотрудничества с Антантой. Фичев, указав на эту свою точку зрения, высказанную и в Совете министров, настаивал, что «для того, чтобы после тяжелых жертв и разочарований, причиненных Болгарии последними войнами, вызвать энтузиазм, необходимо дать нации определенный объект борьбы. Предыдущие войны велись во Фракии ради Македонии, но если такая кампания (то есть новая война ради Македонии во Фракии, а не в Сербии) должна быть повторена, они (нация) должны получить окончательные заверения (definite assurance), что на этот раз национальные пожелания будут достигнуты». Отсюда вытекало требование гарантии державами линии Энос – Мидия во Фракии, линии 1912 г. в Македонии и части Добруджи.

Лишний раз, таким образом, союзные державы встретились с изначальными и неизменными требованиями не только болгарского двора, но и болгарского общественного мнения, неустранимость которых признал Сазонов еще в начале августа 1914 г. Если Кавала в числе их не была упомянута, то не потому, что в Болгарии были готовы отказаться от гавани, которая имела для нее большое экономическое и стратегическое значение, а потому, что вопрос о ней уже считался поставленным на благоприятную почву первой беседой с Грэем. На этот раз, однако, Грэй решил не дожидаться, пока союзные правительства согласуют свой дальнейший образ действий, а поручил – без ведома Сазонова, который узнал об этом из телеграммы Савинского 11 мая ⁄ 28 апреля и вслед за тем из памятной записки Бьюкенена от 12 мая ⁄ 29 апреля, – британскому посланнику в Софии, пресловутому Айронсайду, «неофициально» уведомить Радославова, что «во всех дискуссиях с другими государствами (речь шла о Греции и Румынии) относительно возможного их участия в войне мы заботливо избегали связывать себя какими-либо условиями, которые воспрепятствовали бы нам поддержать законные болгарские пожелания», но что «чем больше уходит времени без каких-либо дружественных указаний (indication) со стороны Болгарии, тем труднее будет держать для нее дверь открытой». «Это неофициальное сообщение исторгло (elicited) у премьер-министра обещание, что Болгария присоединится к союзникам, если они обеспечат ей как спорную, так и бесспорную зону в Македонии (первая включает Куманово, Ускюб и Дибру), вместе с Кавалой, Сересом и Драмой. Если Болгария этого не получит, она останется нейтральной»¹³⁹.

«Неофициальное» сообщение Айронсайда Радославову, состоявшееся, по-видимому, 9 мая ⁄ 26 апреля, повергло бедного Савинского, не привыкшего и раньше к тому, чтобы его держали в курсе дела, в полное недоумение, тем более что Айронсайд поставил о нем в известность как его самого, так, по-видимому, и французского посланника Панафье, только дня через два после того, как оно состоялось. При этом он доставил себе дешевое удовольствие добавить, «в виде объяснения» своего поведения, мало корректного, с точки зрения «союза» и прежней его практики в Болгарии, где предоставлялась первенствующая роль России, «что Англия форсирует Дарданеллы в интересах России, что цель этой тяжелой операции – предоставить нам Константинополь и что для уменьшения жертв нужно скорейшее выступление Болгарии» (см. телеграмму Савинского от 11 мая ⁄ 28 апреля).

Сэр Эдуард Грэй отплатил, таким образом, Сазонову за его мартовскую победу над его проектом вступить, опираясь на греческую армию, в Константинополь; отплатил и за саботаж его предыдущей попытки привлечь Болгарию на сторону Антанты – отплатил в полном сознании, что с событиями в Галиции наступила та катастрофа русской армии, которую Ллойд Джордж и Черчилль предсказывали с начала года, и что Сазонову на этот раз придется капитулировать. Об этом свидетельствует конец памятной записки, врученной Сазонову 14/1 мая, в которой сообщалось о том, что Грэй ответил несколько уклончиво на запрос болгарского посланника в Лондоне относительно судьбы спорной зоны в Македонии, как подлежащей совместному обсуждению союзных держав, а также относительно готовности их гарантировать Болгарию, в случае ее присоединения к союзникам, против нападения со стороны Греции и Румынии. «Сэр Эдуард Грэй, – говорилось здесь, – был бы рад узнать взгляды г. Сазонова: он предполагает, что будет невозможно дать какое-либо обещание насчет спорной зоны и что, пожалуй, несвоевременно торопить болгарское правительство в момент, когда русские войска отступают в Галиции». «Настоящий момент неблагоприятен для переговоров (с Болгарией), принимая во внимание отступление русских войск в Галиции», – повторяет новая памятная записка от 15/2 мая. Вслед за тем Сазонов извещается о мнении весьма видного болгарского деятеля Геннадиева относительно необходимости для Болгарии «иметь Кавалу, хотя она и не рассчитывает получить спорную зону», а вместе с тем о том, что «ввиду того факта, что всякая железнодорожная линия от Софии до Кавалы может быть проведена лишь через Серее и Драму (из коих обладание в особенности Сересом стратегически угрожало греческим Салоникам), обладание этими последними пунктами также включается в обладание Кавалой». 19/6 мая последовало новое давление Грэя. В этот день Сазонову по поручению Грэя опять была предъявлена памятная записка, в которой сообщалось о том, что Грэй получил из Софии телеграмму, «настаивающую на желательности сделать Болгарии окончательное письменное предложение», и потому предлагает дать соответственные инструкции посланникам трех держав. «Выбор момента… мог бы быть предоставлен сэру Г. Бакс-Айронсайду, как предлагал г. Геннадиев», причем «было бы, однако, желательно (но, стало быть, не необходимо), чтобы французский и русский посланники получили инструкции присоединиться к действию, предпринятому посланником его (великобританского) величества». Содержание предложенного Грэем сообщения определялось при этом так: «В обмен на сотрудничество Болгарии против Турции союзные державы соглашаются на немедленную оккупацию и владение Болгарией Фракией до линии Энос – Мидия. Союзные державы гарантируют Болгарии по окончании войны часть Македонии между нынешними границами Греции и Болгарии и линией Эгри-Паланка – Сопот – Охрида, включая город Эгри-Паланка, то есть так называемую бесспорную зону». В тот же день 19/6 мая Сазонов с некоторыми формальными, по существу, оговорками принял эту программу действий и препроводил ее Савинскому, отказавшись вместе с тем поневоле, поскольку и инициатива выступления, и форма его свидетельствовали о первенстве Великобритании, от многолетних притязаний России на своего рода права первородства в Болгарии (телеграмма Сазонова Савинскому от названного числа).

Тем временем переговоры союзников с Болгарией – отчасти благодаря им самим, отчасти независимо от них, – стали известны в Сербии и в Греции. Пашич, опираясь на обсуждение дела совещанием, в котором участвовали король Петр с престолонаследником, нынешним королем Александром, Совет министров и другие выдающиеся государственные и общественные деятели Сербии, известил 28/15 мая посланников Антанты о своем отрицательном отношении к их предположениям относительно уступок македонских территорий Сербии ради вовлечения Болгарии в войну против срединных империй. Он настаивал на том, что это решение имеет окончательный характер и что никакое иное сербское правительство не отступит от него, о чем свидетельствует тот факт, что нынешний кабинет включает в себя представителей всех политических партий Сербии.

Греческое правительство пошло еще дальше. Тем же числом, что сообщение Пашича, был помечен торжественный протест его перед державами Антанты против их образа действий. Последний казался кабинету Гунариса безусловно «противоречащим принципам справедливости и свободы, провозглашенным державами Антанты», а потому ему представлялось «абсолютно невозможным (для них) ограбить (de-pouiller) нейтральное государство, вдобавок государство, благожелательный нейтралитет коего был столь постоянно полезен союзникам, с тем чтобы купить за счет его территорий помощь народа, который до сих пор сделал все, что он мог, для того чтобы помочь врагам Антанты». «В силу какого права и на каком основании могут они изувечить нашу страну?.. Все это дело представляет невообразимое оскорбление (наших прав): оно доказывает, что наши опасения были обоснованы и наше требование гарантий было абсолютно необходимо»¹⁴⁰.

При таких условиях неудивительно, что выступление представителей Антанты в Софии, последовавшее 29/16 мая, не имело успеха.

Ответ на предложение трех держав заставил себя ждать до 15/2 июня. За это время Савинский мог донести Сазонову о разных сомнениях, возбужденных этим предложением в болгарском обществе. Они касались обязательства для Болгарии выступить «со всеми вооруженными силами» без гарантирования Болгарии от нападения на нее со стороны Румынии и Греции, получения Болгарией компенсаций лишь при условии территориального расширения Сербии, ограничения размера компенсаций «бесспорной» зоной Македонии (телеграмма Савинского от 3 июня /21 мая № 308), наконец, опасения, как бы болгар не заставили продолжать войну с Турцией и после падения Константинополя, то есть в Малой Азии и даже на Кавказе (телеграмма его же от того же дня № 309 и ответная телеграмма Сазонова от 5 июня ⁄ 23 мая). Но центр тяжести заключался, несомненно, не в этом, а в огромном впечатлении, произведенном русскими поражениями, которые вместе с положением дел на Западном фронте и на Дарданеллах усиливали ожидание конечной победы Германии. На этом фоне яростные возражения Сербии и Греции против ожидаемых от них уступок в пользу Болгарии получали, естественно, усиленное значение (см. шифрованную телеграмму Грэя Бьюкенену 27/14 июня).

Неудовлетворительность болгарского ответа, в котором высказывалось пожелание уточнения сообщения Антанты по ряду вопросов, заставила английский кабинет обратить свои взоры на Румынию, а поскольку речь шла о Дарданеллах, снова и на Грецию, хотя переговоры с Болгарией и не были оборваны¹⁴¹. После свидания ответственнейших английских и французских министров, состоявшегося в первых числах июля в Кале, Бенкендорф телеграфировал 3 июля ⁄ 20 июня, что там «сошлись во мнении, что в настоящий момент имеется больше шансов заставить вступить в войну Румынию, чем Болгарию, и что немедленные шаги должны быть предприняты не в Софии, в Бухаресте… Скептицизм по отношению к Болгарии заметно усилился за последнее время», а потому «предлагаемые Болгарии условия, еще более определенные, чем те, которые были уже сделаны, имея мало шансов быть полезными, представляли бы весьма серьезные неудобства, вследствие впечатления, которое они произвели бы в Сербии и Греции». О том же говорила и памятная записка, врученная Бьюкененом Сазонову того же 3 июля ⁄ 20 июня.

Несколько дней спустя – 8 июля ⁄ 25 июня – Демидов уже извещал Сазонова о том, что ему «доподлинно известно», что в связи с весьма вероятным возвращением к власти Венизелоса английское правительство снова собирается поднять «со свойственной ему настойчивостью» вопрос о присоединении Греции к союзным державам.

Прибавив к этому совершенно справедливо, что «затяжка военных операций у Дарданелл и мало надежный исход переговоров с Болгарией придает несколько большую цену греческому выступлению», он испрашивал указаний насчет «допускаемого (Сазоновым) при создавшихся условиях предела греческого содействия и формы его проявления», то есть, в частности, о допустимости участия греков в дарданелльской операции сухопутными войсками.

Вскоре, однако, по неподдающимся сейчас выяснению причинам, тайна которых пока погребена в лондонских и парижских архивах, снова наступил поворот в сторону Болгарии. В то время как английское правительство не затруднилось прибегнуть по отношению к Греции к такому крутому приему, как захват острова Митилены (Лесбоса) «в качестве базы для операции против Дарданелл», о чем сэр Фр. Эллиот известил 25/12 июля греческое правительство (см. телеграмму Демидова Сазонову от 27/14 июля), оно же решило сделать новую попытку воздействия на Болгарию путем предоставления ей за немедленное объявление войны Турции: 1) оккупации части «бесспорной» зоны Македонии с тем, что вопрос об остальной части этой зоны, а также и о «спорной» зоне будет решен при заключении мира, 2) Фракии до линии Энос – Мидия и 3) Сереса. Сверх того, оно предлагало обещать Болгарии рассмотреть в благоприятном для нее смысле вопрос о Кавале, при условии отказа ее от Салоник, Кастории и Бодены. Этот бесконечный торг с переторжками возбуждал, по-видимому, в Петрограде, чем дольше он длился, тем меньше доверия к возможности достигнуть им каких-либо результатов, а сверх того, руководящее положение, занятое Англией в деле переговоров с Болгарией, и нажим, который она предлагала предпринять преимущественно на Сербию и лишь во вторую очередь на Грецию, естественно, должны были действовать раздражающим образом на русские правящие круги. В связи с этим английский кабинет счел нужным прибегнуть к столь мало «конституционному» средству, как к личная телеграмма Георга V Николаю 11 от 28/15 июля, в которой Георг настаивал на том, что немедленное сотрудничество Болгарии имело бы величайшее значение для обеспечения успеха операций в Дарданеллах и что «нужно приложить все усилия, чтобы его гарантировать», а вместе с тем выражал «искреннюю надежду», что Николай «найдет возможным уполномочить свое правительство согласиться на предложенные шаги в Нише и Софии и пошлет соответственное письмо сербскому престолонаследнику в сознании, что «чрезвычайно важно для нашего дела, чтобы союзные силы, оперирующие в районе Проливов, были бы способны закончить эту операцию в наикратчайший срок». В ответной телеграмме от 30/17 июля Николай II «вполне признал» необходимость участия Болгарии, но выразил сомнение в том, что его письмо принцу Александру «могло иметь какой-либо результат». Не желая, чтобы на него и Россию в Сербии возложили неприятную ответственность за уступки, которые «уже раньше» вызвали «сопротивление сербов», поддержанное в свое время самой же Англией, он выразил весьма естественное желание, чтобы одновременно с ним обратились в Ниш как сам Георг, так и Виктор-Эммануил и Пуанкаре.

Тем не менее письмо в Сербию было отправлено – правда, с заметным запозданием и притом по совету российского посланника князя Трубецкого, не на имя принца Александра, а на имя короля Петра Сербского (10 августа ⁄ 28 июля), а до этого 3 августа ⁄ 21 июля состоялось очередное выступление союзных держав – Англии, России, Франции и Италии – в Софии. Единственном результатом были новые сомнения болгарского правительства, воспользовавшегося тем фактом, что одна из участвовавших в выступлении держав, а именно Италия, к тому времени сама еще не объявила войны Турции, против которой предлагали выступить Болгарии (см. шифрованную телеграмму великобританского посла в Софии О’Бейрна Грэю от 5 августа ⁄ 23 июля), и что, сверх того, еще неизвестно, подчинятся ли Сербия и Греция требуемым Антантой с их стороны уступкам (телеграмма Савинского от 4 августа ⁄ 27 июля). А в то же время одновременные с софийским выступлением Антанты выступления ее в Сербии и Греции привели в Нише к длительным переговорам с Сербией, к которым Пашич считал себя, по его собственному заявлению, вынужденным, ввиду полной зависимости Сербии от Антанты¹⁴², а в Афинах – 12 августа ⁄ 30 июля к решительному протесту правительства против того насилия, которое собираются совершить державы Антанты над нею. Зная об этих затруднениях союзных держав, Радославов, давно уже вместе с королем Фердинандом поставивший свою ставку на срединные империи, спокойно мог заверить Савинского в том, «что свой ответ на наши предложения он ставит в зависимость от исхода переговоров в Афинах, и особенно в Нише, и ранее, чем этот исход выяснится, ответа не последует» (телеграмма Савинского Сазонову 12 августа/ 30 июля).

Тем временем новая попытка английских десантных сил овладеть Галлиполийским полуостровом, предпринятая 6 августа ⁄ 24 июля, едва ли не с намерением оказать решающее воздействие на балканские государства, однако снова без достаточного расчета сил, привела к новому – далеко не единственному и, пожалуй, даже не наиболее крупному, но наиболее важному по своим последствиям – поражению. Чрезвычайно кровопролитные бои 6—10 августа (24–28 июля), 15/2—16/3 августа и 21/8 августа стоили десантному отряду, общая численность которого достигла к этому времени приблизительно 120 тыс. человек, около 45 тыс. человек убитыми и ранеными, побудили генерала Гамильтона требовать подкреплений в 50 тыс. человек и фактически решили судьбу дарданелльской операции¹⁴³.

6 сентября ⁄ 24 августа в Плессе был заключен союзный договор Болгарии с Германией и Австрией. 10 сентября ⁄ 28 августа Радославов открыто заявил об этом факте. 15/2 сентября, когда вопрос уже был окончательно и бесповоротно решен, Антанта сделала еще одно и последнее – нелепое при данных условиях – предложение, дабы привлечь Болгарию на свою сторону. 21/8 сентября была объявлена мобилизация Болгарии, а 4 октября /21 сентября Савинский предъявил болгарскому правительству безнадежный русский ультиматум, за которым последовало вступление Болгарии в войну на стороне Германии, Австрии и Турции.

Еще до этого определилось крушение последних надежд Антанты на Грецию, несмотря на то что 3 августа /21 июля Венизелос, вследствие благоприятных в общем результате выборов в новую палату¹⁴⁴, снова стал во главе греческого правительства. Отношение его к уступкам в пользу Болгарии было всегда по меньшей мере столь же враждебное и неуступчивое, как и отношение Пашича. Получив извещение от Пашича об условном согласии на уступки, на которых настояла Антанта, Венизелос тотчас 31/18 августа опротестовал такое решение Сербии, как противоречащее смыслу греко-сербского союза, а именно территориальному равновесию на Балканском полуострове и взаимной гарантии владений. Однако поведение Болгарии и сведения о концентрации германо-австрийских войск на северной границе Сербии предвещали предстоящий удар по Балканскому полуострову. Взволнованные этой перспективой и, в частности, тем, что «при таких условиях союзникам придется очистить Галлиполи, потерпев громадный нравственный урон», представители Антанты в Афинах «зондировали почву относительно положения, которое в таком случае займет Греция». При этом выяснилось, что для отказа Греции от нейтралитета потребовалось бы создание оборонительного союза Румынии, Греции и Сербии против Болгарии (телеграмма Демидова Сазонову от 15/2 сентября) или посылка союзниками в дополнение к 150 тыс. греческой армии, которая могла бы быть двинута на север для поддержки сербов или, «дабы покончить с турками, для похода на Константинополь», еще 150 тыс. «европейских, а не колониальных войск» (две телеграммы его же от 22/9 сентября). Уже 24/11 сентября был получен телеграфный ответ, что требуемый союзный отряд будет послан, а вслед за тем и известие о том, что головная часть отряда уже посажена на суда и направляется в Салоники. Быстрота действий союзников, не соответствовавшая взглядам короля, привела к формальному протесту Венизелоса от 1 октября /18 сентября, а так как союзники не обратили на него внимания и начали высадку своих войск в Салониках на следующий день, 2 октября /19 сентября, то в Греции наступил новый правительственный кризис, и Венизелос подал в отставку. Новый кабинет Заимиса известил державы, что Греция остается нейтральной.

Салоникская операция служила началом новой главы в борьбе союзников за Балканский полуостров. Дарданелльская же операция была тем самым прервана. После нескольких колебаний английского кабинета 12 декабря ⁄ 29 ноября было принято окончательное решение очистить Галлиполийский полуостров. Ночью с 19/6 на 20/7 декабря и с 7 на 8 января (25–26 декабря) последние английские войска были посажены на суда. «Английское предприятие» пришло к бесславному концу. Широко распространенное убеждение, что, «раз ввязавшись в него, Англия ни за что от него не откажется, а доведет его до благополучного окончания», не оправдалось.

1.В «Записке по поводу отправления на Дальний Восток судов Черноморского флота 1904 г.» (секретный архив министра, досье «Проливы, II, 1911–1912 гг.») говорится: «Морское министерство видит в балканских портах Черного моря наши естественные базы».

2.Существенный интерес представляет пропущенная на третьем месте фраза, предусматривающая, при условии сердечного сотрудничества России и Англии, возможность благоприятного поворота в английском «общественном мнении». Очевидно, это и дало возможность впоследствии говорить об «обещании», заключавшемся в этом «отказе».

3.Вопрос был впервые поставлен перед Ставкой письмом Сазонова Янушкевичу от 21/8 декабря 1914 г., о чем будет сказано дальше.

4.W. Churchill. «The World Crisis». London, 1922. T. I. C. 485. Русский посланник в Афинах Демидов известил Сазонова 18/5 августа об этом предложении.

5.Churchill, там же.

6.См. греческую «Белую книгу» (за время от октября 1915 г. по июнь 1916 г. Афины, 1921. Ч. II. № 3. С. 21–22). Письмо относится ко времени окончания переговоров России, Англии и Франции о Константинополе и Проливах, а потому особенно характерно. Настоящие – максимальные – желания греческих политиков, с королем Константином во главе, заключались в создании неовизантийской империи с Константинополем в качестве столицы. Курсив везде, где нет особой оговорки, наш.

7.Churchill. Указ. соч. Т. I. С. 486.

8.Churchill. Указ. соч. Т. I. С. 486–487.

9.Corbett. «Official History of the War. Naval Operations». T. II. C. 204.

10.Churchill. Указ. соч. T. I. С. 487–488.

11.Churchill. Указ. соч. Т. I. С. 488–489. Такую же цель преследовало, несомненно, предложение, сделанное Черчиллем Грэю 9 сентября, о переброске русских войск через Архангельск, Владивосток или Порт-Артур для захвата полуострова.

12.Churchill. Указ. соч. С. 489. Заметим, что Марк Керр «упомянул, как о другом возможном объекте, о районе Александретты». См. об этом дальше.

13.Churchill. Указ. соч. Т. I. С. 495.

14.Там же. Т. II. С. 47.

15.Попытка держав Антанты привлечь в это же время Грецию к оказанию Сербии активной помощи не увенчалась успехом (Abbott. «Greece and the Allies». London, 1922. C. 21–22).

16.См.: Lord Bertie. «Diary 1914–1918», запись от 17/4 декабря 1914 г.: «Согласно Китченеру, русский верховный главнокомандующий известил французского главнокомандующего (Жоффра), а наш военный агент в России известил британское правительство, что, так как русские страдают от недостатка вооружения, им, быть может, придется отступить даже до Буга и держаться оборонительного образа действия, что позволило бы германцам занять Варшаву. Результатом этого было бы значительное усиление германских сил на западном театре войны для нападения на англо-французские позиции. Я спросил, имела ли бы такая атака какой-либо шанс на успех, ибо мне давали понять (во Франции), что Жоффр и Френч оба уверены, что они смогут удержать нынешние позиции. Китченер сказал, что ему известно, что такая уверенность существует, но он не считает ее обоснованной». (Разговор происходил в присутствии Асквита и Грэя.)

17.Один из наиболее опытных английских наблюдателей европейской жизни, Н. Wickham Steed, признает, что он даже после марнских боев предполагал, что война кончится весной 1915 г. См. его книгу «Through thirty years, 1892–1922». A personal narrative, London, 1924: В 2 т. T. II. С. 33).

18.Churchill. Указ. соч. Т. II. С. 92. В другом месте, давая характеристику Китченера, Черчилль подчеркивает, что, несмотря на крайне пессимистические и в основе своей правдивые сообщения полковника Нокса, не Китченер, а именно Ллойд Джордж обратил внимание на катастрофическое состояние русских военных сил, приведшее весной 1915 г. к победоносному движению Макензена, к очищению не только Галиции, но и Варшавы, Брест-Литовска и т. д. В том же духе, что и Ллойд Джордж, высказался секретарь Военного совета полковник Хенки.

19.Churchill. Указ. соч. Т. II. С. 92–93.

20.Churchill. Указ. соч. С. 197: «В начале войны поведение России было вполне корректно. Она присоединилась к Англии и Франции, уверяя Турцию, что территориальная неприкосновенность Оттоманской империи будет соблюдена при заключении мира. Но как только Турция, отвергнув это честное (fair) предложение, выступила против нее, поведение России изменилось». Дальше идет речь об известном разговоре Николая II с Палеологом.

21.Там же. Оценку подлинных мотивов английского правительства см. в введении к т. I настоящего издания.

22.«Первоначальный» план, то есть план, вытекавший из русско-французских военных конвенций, которых русская Ставка держалась чрезвычайно строго, обращен в английском переводе, – в том виде, как он напечатан у Черчилля (т. II, с. 93), – в «нынешний» (present) план, что является или недоразумением, или… прискорбной передержкой.

23.Подчеркнуто в подлиннике.

24.Так же мало ожидали не только в России и в Англии, но и во Франции головокружительного быстрого продвижения германских войск через Бельгию в Северную Францию и победоносного их шествия почти до самого Парижа.

25.Недостаток снаряжения проявлялся в это время чрезвычайно остро и в Англии (см.: Churchill. Указ. соч. Т. II. С. 273, 276, 298, 309–312, 332, 351, 406, 412–414) и даже во Франции (см., напр., Abbott. «Greece and the Allies». London, 1922. C. 22). Относительно Франции см.: Lavisse. «Histoire de France contemporaine. T. IX (La Grande Guerre). Гл. VII. C. 153 и сл., особ. с. 157, а также Bertie. «Diary». Т. I. С. 133; «Недостаток вооружения, в особенности артиллерийских снарядов, замедляет действия повсюду и, в частности, со стороны французов, которые всегда думали, что они имеют их достаточно. Расход их был невероятно велик и далеко превысил все калькуляции».

26.Churchill. Т. II. С. 93–94.

27.Примером этой осторожности может послужить одно характерное замечание Черчилля, лично наиболее заинтересованного в снятии с себя ответственности за операцию, а потому и дающего косвенно наибольший материал по вопросу. Воспроизводя часть записки, разосланной им в июне 1915 г. и содержавшей доводы в пользу привлечения Болгарии на сторону союзников путем обеспечения ей территориальных уступок со стороны Сербии и Греции, он говорит, что дальше «обсуждалась реакция, которую такая политика могла вызвать в Сербии и Греции, но это едва ли поддается опубликованию» (Churchill. Т. II. С. 425).

28.См. ниже. С. 27.

29.Churchill. Т. II. С. 95–96. Первый лорд адмиралтейства (Черчилль) является парламентским главой морского ведомства, первый морской лорд – его техническим главой.

30.Курсив подлинника. Вопрос о нефти приобрел решающее значение для боеспособности и развития английского флота в 1912 г. Тогда же под председательством Фишера была образована королевская комиссия on oil supply, по предложению которой последовало заключение англо-персидского нефтяного соглашения и контракта, отдавших все нефтяные источники Персии на 30 лет под контроль английского правительства. См. об этом весьма поучительный рассказ Черчилля (Т. I. С. 130–134), а также чрезвычайно интересную не только по этому вопросу книгу Девенпорт и Кук «Нефтяные тресты и англо-американские отношения» (рус. пер.). М., 1925. Гл. I–III.

31.Курсив подлинника.

32.Corbett. «Naval Operations». V. II. Р. 79.

33.Churchill. Т. II. С. 97–98.

34.Churchill. С. 98 и 99.

35.Там же. С. 101–102.

36.Сокращенный протокол заседаний, там же. С. 110–111; письмо Черчилля Асквиту о Катарро. С. 112.

37.Churchill. Т. I. С. 120.

38.Там же.

39.См. Bertie. «Diary». Т. I. С. 135 (от 28/15 марта 1915 г.): в ответ на упреки, сделанные Делькассе в палате депутатов за его согласие отдать России Константинополь и Проливы, «Делькассе указал, что Франция получит Александретту!». Утверждают, что Грэй сказал Камбону, когда этот вопрос обсуждался между ними: «Но вы не потребуете же, чтоб я признал, что Александретта составляет часть Сирии?» См. также «Раздел Азиатской Турции». М.: Изд. НКИД, 1924 и Corbett, «Naval Operations». Т. II. С. 79. В результате англо-французских переговоров надзор за береговой полосой от Мерсины до Эль-Ариша действительно был вверен английскому адмиралу, но вместе с тем канула в вечность столь необходимая «из-за психологии народов Востока» александреттская операция. Позднейшая (9 ноября 1915 г.) попытка Китченера снова вернуться к этому плану была тотчас отвергнута как адмиралтейством, так и вновь образованным 2 ноября War Committee (см.: Churchill. Т. II. С. 496).

40.Подчеркнуто в подлиннике.

41.См. недатированное письмо Янушкевича Сухомлинову (Красный архив. Т. II. С. 79): «Визит (Николая II) кончился благополучно и милостиво. Указано, что весь вопрос о Проливах привести к одному знаменателю предварительно в Ставке, а то С.Д. (Сазонов) будет вести свою политику, как повел Барк в Париже, замышляя экспедицию трех союзных корпусов в Сербию… и это не спрося ни Вас, ни нас». О сербской экспедиции см. ниже.

42.Churchill. Т. II. С. 157.

43.См. доклад Барка Николаю II (Красный архив. Вып. V. С. 50–53).

44.См. выше. С. 15.

45.И понимая, очевидно, нежелательность возложить «ответственность», от которой отказывалась Франция, на Россию.

46.В связи с ними, а также и с вопросам об Александретте состоялась поездка Делькассе в Лондон, где он пробыл с 6 по 10 февраля (24–28 января).

47.Churchill. Т. II. С. 204. Письмо было написано 6 марта. Это не помешало г. Уинстону Черчиллю полгода спустя – 15 октября 1915 г. – разослать членам великобританского кабинета памятную записку, в которой содержатся (Churchill. «World Crisis». Т. II. С. 486–487) следующие примечательные строки: «Россия потеряла в этой войне более 4¹/₂ миллиона человек и потопила около миллиона германцев в собственной крови. В начале войны она принесла в жертву свои собственные войска в преждевременных (для нее) попытках помочь французам и нам самим (англичанам). Наши операции на западе оказались совершенно неспособными (have totally failed) снять с нее в течение последних пяти месяцев, когда она была подвергнута главному давлению врага, часть (производимого на нее) давления. Несмотря на ее совершенно несравнимые (absolute beyond comparison) затруднения (difficulties), недостатки (deficiencies) и потери (losses), она продолжает с чрезвычайным упорством и лояльностью (most stubbornly and loyally) противостоять (to make head) общему врагу, и в ее готовности действовать так и впредь заключается надежда на успешный исход войны. Единственный большой выигрыш (prize) и вознаграждение (reward), которые Россия может приобрести, представляет Константинополь. Вернейшее средство восстановить ее вооружение, единственный путь подстегнуть ее усилия заключается в открытии Дарданелл и Босфора».

48.Corbett. Т. II. С. 124.

49.Churchill. Т. I. С. 493. Непосредственно эти слова относятся ко времени англо-греческих переговоров в августе 1914 г. Важнее то, что они определяют сущность мотивов Грэя, как официального представителя английской политики, лишь весьма условно и, главное, одностронне. См. введение в первый том настоящего издания.

50.Abbott. «Greece and the Allies». Лондон, 1922. С. 22–23. Автор пользуется рядом неизданных доселе документов, что не мешает ему систематически извращать ход событий и их смысл путем умолчания о других, по общему правилу более важных, документах.

51.Abbott. Указ. соч. С. 23–25.

52.По словам Берти (Diary. Т. I. С. 121), в первые же дни бомбардировки Дарданелльских фортов, – запись его относится к 26/13 февраля, – в Париже наблюдалось «возрастающее чувство подозрительности в отношении русских поползновений на Константинополь и желательности продвижения Англии и Франции (в этом вопросе Англии отводят первенствующее место) в Константинополь до России, с тем чтобы московиты не имели развязанных рук в решении судьбы этого города и Проливов, Дарданелл и Босфора». В другом месте (Т. I. С. 132) он сообщает, что во французской палате депутатов наблюдались в марте 1915 г. «опасения», что Англия и Россия «распорядились насчет судьбы Константинополя за спиной Франции». О резко отрицательном отношении французских видных государственных и общественных деятелей, в том числе Клемансо, Бриана, Ганото, Буржуа и др., к передаче России Константинополя и Проливов, ср. тут же. Т. I. С. 128, 134–135, 139–141, 213–214, 236, 246, 263, 340 и др. К числу их относился и Бретейль, которого Извольский в 1912 г. рекомендовал Сазонову в качестве преемника Жоржа Луи на пост французского посла в Петербурге. См. также об этом в отделе, касающемся вопроса об организации временного управления Константинополем и окрестной областью.

53.Этому препятствовали и старые, сохранившиеся еще во время мировой войны, надежды влиятельных английских кругов отделить Австрию от Германии и найти в ней снова, как некогда, противовес против России. О живучести этих тенденций в английских правящих кругах свидетельствует, помимо воли, Steed в своей упомянутой выше книге. Сам он, бывший от 1907–1912 гг. представителем Times в Вене, пришел к заключению, что эти надежды совершенно неосновательны, что Австрия принуждена быть вассалом Германии и что интересы Англии требуют – ради победы Англии над Германией – «взрыва» Австрии через чехословаков и югославян. См. его книгу. Т. I. Гл. VI–IX. Т. II. С. 41–55, 97-101, 123–163 и др.

54.А далее, с точки зрения Англии, и против России.

55.В отличие от Черчилля и др., Эббот признает, что уже 4 августа 1914 г. король Константин, по собственной инициативе представивший английскому штабу план операций против Галлиполи, выработанный в греческом штабе, получил от Вильгельма II телеграмму, извещавшую о заключении германо-турецкого союзного договора, и сообщил содержание телеграммы главе английской морской миссии, вице-адмиралу Марку Керру (с. 10 и 15–16). Заметим кстати, что в этой телеграмме Вильгельм II говорит, что «германские военные корабли (то есть «Гебен» и «Бреслау») идут на соединение с турецким флотом, дабы действовать совместно с ним». Черчилль и об этом «ничего не знал» и даже не мог себе представить такой удивительной комбинации…

56.Так, уже после вступления Турции в войну болгарский премьер Радославов обуславливал присоединение Болгарии к Антанте немедленной передачей Болгарии территории до Вардара (телеграмма Сазонова от 25/XI 1914 г. № 4170).

57.Сообщая «доверительно» о двух своих разговорах с Пашичем, в которых он его убеждал, «что ныне наступил, быть может, единственный момент, упустить который было бы преступно, чтобы предпринять в Софии шаги к привлечению активной помощи Болгарии» за «определенные» компенсации, Штрандтман далее говорит, что «Пашич отлично сознает всю сложность политической обстановки и необходимость уговора с Болгарией, но вместе с тем предвидит серьезные трудности в направлении этого вопроса со стороны сербского общественного мнения, а главным образом опасается чрезмерной требовательности болгар по этому последнему пункту. Он будет надеяться на нашу помощь и на наше умеряющее, если понадобится, воздействие в Софии. За разрешение пользоваться нашим посредничеством он приносит глубокую благодарность вашему высокопревосходительству».

58.О том, насколько сомнения в этом отношении были основательны, см., напр., поучительный рассказ Черчилля, т. I, с. 261–262, а также названную выше книгу Стида, т. II, в особенности с. 8, 11, 12, 14, 16, 31.

59.Об этом говорилось в телеграмме от 10 августа ⁄ 28 июля Демидову.

60.«Поведение Сербии за последние дни вызывает в нас некоторое недоумение. Ежедневно к нам поступают всевозможные просьбы, которые мы стараемся посильно удовлетворить. Между тем со стороны Сербии мы не видим той же готовности удовлетворить разумные наши просьбы. Мечтая о Великой Сербии, Пашич высказывает очень мало желания идти на необходимые и умеренные жертвы, чтобы заручиться благожелательным нейтралитетом Болгарии» (Телеграмма Штрандтману от 12 августа ⁄ 30 июля № 1847).

61.Телеграмма Сазонова Извольскому и Бенкендорфу от 28/15 августа № 2224: «По доходящим до нас сведениям, сербское и греческое правительства высказывают совершенно не оправдываемый обстоятельствами оптимизм относительно положения, занимаемого турецким и болгарским правительствами. Вследствие этого ни то ни другое не расположены к уступкам в пользу Болгарии… Во всяком случае, если греческое и сербское правительства рассчитывают на помощь трех держав, то они обязаны считаться и с нашими настояниями. Ввиду этого полагаем, что указания о желательных уступках в пользу Болгарии должны быть сделаны в Афинах и Нише в дружеской, но самой категорической форме, которая облегчит даже Пашичу и Венизелосу необходимые быстрые решения. Представления эти должны быть сделаны вполне солидарно, без ссылки представителей той или иной державы, что он только поддерживает своего русского коллегу». Телеграмма Сазонова Бенкендорфу от 29/16 августа № 2259: «Английский посол сообщил сущность инструкций, данных английским представителям в Сербии, Афинах и Софии… Грэй полагает, что державы Тройственного согласия должны ограничиться указанием на желательность компенсаций в пользу Болгарии, предоставив балканским государствам самим взаимными переговорами определить их размер. Между тем, из телеграммы Штрандтмана ясно, что Пашичу можно только навязать необходимость известных компенсаций, но рассчитывать на добровольные уступки совершенно невозможно. По отношению к Греции Грэй снова хочет повторить обеспечения против нападения со стороны Болгарии, не отдавая себе отчета в том, что успокоенное подобными заверениями греческое правительство не будет расположено на уступки в пользу Болгарии…»

62.Такая тенденция Сербией действительно была проявлена.

63.Греция, в лице Венизелоса, оказывала и тогда, и позднее сильное влияние в смысле неуступчивости Сербии.

64.См.: Churchill. Т. I. С. 486–487.

65.Телеграммы Савинского полны жалоб на английского посланника Айронсайда, «постоянно уклонявшегося от совместных выступлений» с Россией и Францией (телеграмма от 29/16 августа Сазонову) и т. д.

66.О Делькассе см. телеграмму Извольского Сазонову от 16/3 февраля 1915 г.

67.Churchill. Т. II. С. 179–180.

68.Не следует упускать из вида, что Черчилль во всем своем труде неоднократно и настойчиво подчеркивает полное с ним единодушие в этом вопросе премьера Асквита, со стороны которого, сколько известно, возражений не последовало… A bon entendeur salut, говорят в таких случаях французы… Напомним, что Асквит, как и Грэй, принадлежал к империалистическому крылу либеральной партии…

69.В связи с этим не мешает напомнить, как тогда – в момент полной неизвестности исхода войны и проявления, никем не предвидевшейся в таком объеме, германской военной мощи – оценивалось Черчиллем, и, разумеется, не только им, значение и смысл захвата германских колониальных владений. «Нам, – говорит он (Churchill. Указ. соч. Т. I. С. 283), – не следовало упускать времени при захвате залога ради ее (т. е. Бельгии) освобождения».

70.См. краткое изложение меморандума у Abbott’a (с. 23–24) со ссылкой на текст меморандума, напечатанного в Nea Hellas от 21 марта 1915 г.

71.См.: Abbott. С. 24–26. Текст опубликован также в Nea Hollas от 22 марта 1915 г. Весьма интересно, что Эббот признает ненужным воспроизвести содержавшиеся в меморандуме точные указания на расположение той территории «в западной части Малой Азии», приобретение которой Венизелос считал возможным.

72.Churchill. Т. II. С. 180–181. Политический смысл этих решений заключался, очевидно, в том, чтобы вовлечь, несмотря на возражения России, Грецию в «английское предприятие», доказав греческому правительству степень серьезности намерений великобританского правительства вступить в решительную борьбу с Турцией за Проливы. См. об этом дальше.

73.Churchill. Там же. С. 182. Упоминание о значительности английских сил, предназначенных к участию в дарданелльской операции, относится, очевидно, не к 29-й дивизии, параллельно с которой должна была действовать одна из вновь образованных французских дивизий, а к отряду австралийских и новозеландских войск, который предполагалось отправить туда же из Египта, где они высадились 1 декабря /18 ноября 1914 г. и оказались ненужными после ликвидации турецкого наступления на район Суэцкого канала, выяснившейся уже к 4/5 февраля и законченной к 11 февраля (см.: Corbett. «Naval Operations». Т. II. С. 110–118).

74.Churchill. Там же. С. 182–183.

75.Уже после этого, 25/12 февраля, Грэй с своей стороны высказал Бенкендорфу надежду, «что, если удастся выполнить проект и если будет возможно попутно разбить турецкий флот, что очистит Черное море, императорское правительство сочтет возможным высадить русский военный десант достаточной силы, согласованно с союзными десантами».

76.Тот же вопрос он возбудил на следующий день одновременно перед Николаем II и великим князем, ссылаясь на настояния Палеолога и Бьюкенена «от имени их правительств» (телеграмма Кудашеву от 1 марта /16 февраля).

77.Состав русского экспедиционного отряда продолжал и впоследствии интересовать союзников (см. телеграмму Извольского 19/6 марта, телеграмму Сазонова Кудашеву 29/16 марта). Телеграммой от 31/18 марта Сазонов известил Китченера, по поручению великого князя, через Бенкендорфа о том, что «численность сил, назначенных для действий против Константинополя, равняется одному корпусу в полном составе, под командой ген. Истомина», о чем из Лондона, однако, не сочли нужным сообщить в Париж, где были недовольны тем, что «сказанный (английский) штаб недостаточно держит французское правительство в курсе своих планов и предположений касательно дарданелльской операции» (телеграмма Извольского Сазонову 11 апреля ⁄ 29 марта). Высшее командование над всеми союзными силами было вручено сначала адмиралу де Робеку, затем генералу Гамильтону (см. телеграмму Бенкендорфа 22/9 марта, телеграмму Кудашева Сазонову 28/15 марта и телеграмму Янушкевича Эбергарду от того же числа).

78.Churchill. Т. II. С. 183–184.

79.Churchill. Т. II. С. 185–186.

80.На самом деле оно не было парализовано. Уже после этого последовало взятие Перемышля и т. д.

81.Вставки, заключенные в скобки, здесь и в других местах, наши.

82.К этому времени в Военном совете было принято ограничивать срок, на который строились расчеты и принимались решения, тремя месяцами. На самом деле успешные для германцев операции начались позднее, чем ожидал Черчилль, а именно в начале мая.

83.При условиях позиционной войны, установившихся на Западном фронте вслед за окончанием так называемой победы на Марне, то есть за отказом германцев от полного разгрома французской армии и отступления их от первоначально занятой, угрожавшей Парижу, линии, все выгоды вплоть до 1918 г. были на стороне обороняющегося, тогда как наступающий при колоссальных потерях в лучшем случае достигал возможности продвижения лишь на несколько километров.

84.Вставка Черчилля.

85.Вставка Черчилля.

86.Churchill. Т. II. С. 186.

87.Насколько это не соответствовало действительности, видно из пункта 5 вышеприведенной «оценки положения» Черчилля, что, впрочем, само по себе не исключает возможности, что такой аргумент был применен по отношению к Венизелосу его английскими «официозными» друзьями и советниками.

88.Abbott, с. 28 со ссылкой на дополнительный доклад комиссии английской палаты общин по дарданелльской операции.

89.«Этот меморандум, – замечает Эббот, – никогда не был опубликован и не может быть опубликован и теперь». Не заинтересуются ли им и не опубликуют ли его хотя бы французские исследователи этой эпохи… Возможно, что они найдут и нем интересные и для них вещи… V.J. Seligman, «The Victory of Venizelos». A study of greek politics, 1910–1918. Лондон, 1920. C. 39, сообщает следующие любопытные данные об этом меморандуме, который, и по его словам, «никогда не может быть опубликован». В нем высказывалась мысль, что Англия нисколько не будет недовольна, если «более великая Греция» встанет в Малой Азии поперек дороги русскому наступлению. «Это именно указание – suggestion – король впоследствии довел до сведения царя, дабы дискредитировать в его глазах Венизелоса». Ясно, что этим дискредитировался отнюдь не один только Венизелос, а также и Англия.

90.Abbott. С. 29.

91.Churchill. Т. II. С. 190–192.

92.Там же. С. 193.

93.Отнюдь не исключена возможность, что выбранный шифр должен был облегчить возможность ее расшифрования, дабы этим путем вызвать со стороны России действия, коими определилось бы ее отношение к делу. Такие приемы практиковались.

94.См. также последующие телеграммы Демидова от 3 марта /18 февраля. В первой из них он сообщал о предстоявшем чрезвычайном совете под председательством короля для решения вопроса «об активном выступлении Греции против Турции, в виде безотлагательного содействия англо-французским силам производством десанта значительного греческого отряда на Галлиполи».

95.Его разделяли как Извольский и Демидов, так и кн. Гр. Трубецкой, состоявший посланником в Сербии (см. телеграмму от 4 марта /19 февраля), и Савинский (телеграмма от 6 марта /21 февраля).

96.Телеграмма Демидова от 5 марта ⁄ 20 февраля. В тот же день Венизелос обратился к греческим посланникам в Лондоне, Париже и Петрограде с памятной запиской, сообщенной Драгумисом Сазонову лишь 8 марта ⁄ 23 февраля, то есть уже после отставки Венизелоса, но до образования нового кабинета Гунариса. Текст заявления, представленного Драгумисом, совпадая отчасти буквально с текстом, данным – в выдержке – у Эббота, существенно расходится с последним, так как Эббот не упоминает вовсе о самой существенной стороне телеграммы, а именно об оговорке Венизелоса, что, «не имея политических притязаний на Константинополь и Проливы, мы обладаем там столь крупными моральными и экономическими интересами, что не можем занять позицию незаинтересованности в их режиме», что практически совпадало с идеей «интернационализации» Константинополя.

97.«Вспоминая» о своей дипломатической деятельности в России, сэр Дж. Бьюкенен решительно ни одним словом не обмолвился об этих весьма знаменательных переговорах. Зато он упоминает о том, что «в начале марта Сазонов говорил французскому послу и мне о возбуждении, которое вызывает в стране вопрос о Константинополе, и о необходимости его радикального решения. По его словам, царь чувствовал, что… он должен без замедления узнать у своих союзников, дают ли они определенное согласие на включение Константинополя в состав Российской империи в случае победы». Вслед за тем он рассказывает о получении им 13 марта ⁄ 28 февраля инструкции сообщить «лично царю» о согласии Англии на это его требование.

98.См. упомянутый выше набросок письма его Грэю, в котором содержатся и такие характерные слова: «Если Россия не позволит Греции помочь нам, я приложу все свои силы, чтобы помешать ей завладеть Константинополем».

99.См. перехваченную шифрованную телеграмму японского посла в Петрограде Мотоно от 19/6 марта о том, что японскому посольству в Риме стало известно о беседе Гунариса с секретарем японской миссии в Афинах, в которой Гунарис заявил, «что Англия и Франция дали свое согласие на то, чтобы Константинополь принадлежал России, и что Греция не может допустить этого».

100.Европейские державы и Греция. № III. С. 6. См. также телеграмму Демидова от 19/6 марта о его разговоре со Стрейтом, назначенным греческим посланником в Константинополь, в котором Стрейт снова «признался», что «предложение интернационализации (Константинополя) встретило бы сочувствие в Греции».

101.См. т. I, памятные записки Базили и Немитца.

102.В конце концов и при обстановке, изменившейся вследствие русских поражений на австро-германском фронте, «жители островов Имброс и Тенедос, считаемых ими неразрывной частью королевства, избрали депутатов в греческий парламент» (см. телеграмму Демидова Сазонову от 18/5 июня 1915 г.).

103.Churchill. Т. II. С. 188 и 197.

104.См. об этом ниже.

105.Из рассказа Черчилля и приведенных у него документов явствует, что мысль о возможности и целесообразности новых попыток форсировать проход через Дарданеллы была оставлена не сразу. Преемник адмирала Кардена, сложившего командование как раз накануне 18/5 марта по «внезапной болезни», адмирал де Робек, сначала высказывавшийся за продолжение операции, 23/10 марта после свидания с прибывшим на место генералом Гамильтоном отказался от этой мысли и известил адмиралтейство о том, что совместные действия флота и десанта могут начаться не ранее 14/1 апреля, а 24/11 марта генерал Гамильтон перенес свою главную квартиру… в Александрию.

106.На просьбу пояснить, в чем заключаются эти компенсации, Демидову было дано устное разъяснение, «что это требование имеет в виду религиозные и школьные привилегии греков, остающихся за пределами греческой территории», из чего он сделал заключение, что, «вероятно, этот намек касается прав патриархата», издавна игравшего роль главного форпоста Греции в пределах Османской империи (телеграмма Демидова от 14/1 апреля). О «религиозных и школьных» интересах разных наций в Константинополе см. дальше в отделе о проектах организации временного управления Константинополем.

107.Несколько дней спустя по желанию греческого Генштаба это требование было – с обычной ссылкой на двусмысленное поведение Болгарии – пояснено в том смысле, что державы должны быть готовы отрядить против Турции такие силы, которые вместе с греческими равнялись бы соединенным силам Болгарии и Турции (считая, что греки могли выставить около 250 тыс. человек, это значило, что державы должны были выставить никак не меньшее число – см. телеграмму Демидова Сазонову от 18/5 апреля), и что, сверх того, сфера греческих действий должна была быть ограничена районом к западу от Галлиполийского полуострова, причем державам предоставлялось, если они того пожелают, получить поддержку Греции и на самом полуострове при том, однако, условии, что они первые произведут десант. Ср.: Abbott. Указ. соч. С. 36.

108.Против этой оценки политики Франции не может служить возражением то обстоятельство, что позднее, в сентябре 1915 г., французское правительство решило отправить в район Дарданелл, сверх уже имевшихся там к этому времени двух дивизий, еще четыре дивизии, вручив командование всеми ими генералу Саррайлю, устраненному в июле Жоффром от руководства операциями в верденском секторе франко-германского фронта.

109.См. телеграмму Бенкендорфа от 26/13 апреля о разговоре его с Никольсоном, постоянным (не парламентским) помощником Грэя.

110.Вопрос о возможном «участии (греческих) войск во вступлении в Константинополь», о котором он получил сведения от русского военного агента в Греции, встревожил, между прочим, и великого князя Николая Николаевича, по приказанию которого Кудашев сообщил 16/3 апреля Сазонову, что великий князь «считает с военной точки зрения (!) крайне желательным избежать совместного с греческими военными силами вступления в Константинополь».

111.См. дальше, с. 59 и сл.

112.«Теперь же» – обыкновенная отговорка Франции (и Англии) от всяких решений по вопросу о Проливах, а тем более о Константинополе (начиная с 1908 г.). В расчеты Франции «уничтожение Османской империи», с существованием которой для ее финансовых кругов были связаны огромные интересы, вообще не входило.

113.Положение дел в Болгарии было настолько сложно, что, даже если бы у держав Антанты к этому времени существовали точные данные об обязательствах короля Фердинанда и правительства Радославова по отношению к Германии и Австрии, это не лишало бы их само по себе оснований рассчитывать на иной оборот в отношении Болгарии к войне.

114.Внешним выражением дружественной группировки этих трех держав по болгарским делам явились два секретных их соглашения от 12 февраля – 24 марта и от 12–16 декабря 1887 г., опубликованные Прибрамом (Pribram. «Die Geheimvertrage Oesterreich-Ungarns», 1879–1914).

115.Это, однако, отнюдь не исключает того, что не только король Фердинанд, но и некоторые военные и партийно-политические круги (Гр. Начевич и др.) мечтали завладеть Царьградом. Этим манили Фердинанда в 1912–1913 гг. из Вены и из Берлина.

116.Впервые австро-румынский «оборонительный» союзный договор против России был заключен 30/17 октября 1883 г. и был в тот же день дополнен соответствующим договором с Германией, а позднее, 15/3 мая 1888 г., и с Италией. Продолженный на таких же началах, то есть при соучастии в нем Германии и Италии, 25/13 июля 1892 г. до сентября 1896 г., а затем 17/4 апреля 1902 г. до 25/12 июля 1908 г., он был возобновлен австро-румынским актом 5 февраля /23 января 1913 г., к которому примкнула 26/13 февраля того же года Германия, а 5 марта ⁄ 20 февраля – Италия. Ликвидирован объявлением Румынией войны против Австрии и Германии, последовавшим 27/14 августа 1916 г.

117.К этому времени в Петрограде уже были получены сведения о воздействии агитационной поездки Н. Бекстона в Болгарию на некоторые круги болгарского общества, возбудившие опасения, что Болгария может оказаться в орбите английской игры за преобладание на Балканском полуострове.

118.Весьма любопытные данные о русско-болгарских «недоразумениях» по вопросу о Константинополе, а стало быть, и о Проливах, в 1912–1913 гг. содержат воспоминания Неклюдова. Рассказав о константинопольских надеждах царя Фердинанда и близких к нему кругов, Неклюдов говорит: «Я знал, с другой стороны, что среди нас (русских), – или, по крайней мере, среди нашего Генштаба, – имело силу положение о запретной зоне (a prohibited area) около Проливов, в пределах коей притязания какой бы то ни было иной державы не были бы нами допущены; болгары были об этом предупреждены с 1909 г.».

119.Кавычки подлинника.

120.О Софии см., например, телеграммы Соннино от 6 марта /21 февраля, Савинского от 9 марта ⁄ 24 февраля и Диаманди от 10 марта ⁄ 25 февраля.

121.Следует обратить внимание на то, что Ллойд Джордж счел нужным упомянуть о том, что «английский посланник в Софии больше не пользуется полным доверием кабинета и что английское правительство полагает, что он не мог занять надлежащего положения перед болгарским», в силу чего английское правительство было бы готово его отозвать. Слова Ллойд Джорджа содержали, таким образом, открытое дезавуирование в лице посланника принятой до того, равнодушной к Болгарии, политики, на которую жаловались и Савинский, и сам Сазонов.

122.Напомним, что на следующий день, 6 марта /21 февраля, Сазонов фактически окончательно отклонил своими четырьмя условиями участие Греции в дарданелльской операции.

123.Это подтверждается весьма любопытной для внутренней русской жизни этого времени шифрованной телеграммой Бьюкенена Грэю от 24/11 марта, в которой Бьюкенен уведомлял Грэя о том, что Сазонов «очень рад, что ваше превосходительство столь решительно высказались по поводу насильственного нарушения болгарского нейтралитета, так как это усилило его позицию в отказе на просьбу военных властей о занятии (Бургаса)».

124.На это указывает факт нахождения при этом донесении препроводительного письма генерала Беляева от 13 апреля ⁄ 30 марта.

125.См. также телеграмму Извольского Сазонову от 12 апреля ⁄ 30 марта на ту же тему.

126.Проект обращения в телеграмме Сазонова от этого числа № 1625 Извольскому и Бенкендорфу: «Союзные державы располагают неопровержимыми доказательствами, что австрийские агенты стараются увлечь Болгарию на путь, противоречащий ее жизненным интересам и традициям ее прошлого. Сеть их интриг простирается на всю страну; в течение последних дней этими агентами был организован набег вооруженных банд на Македонию в соучастии с худшими македонскими элементами. Болгарский народ подвергается опасности быть без его ведома и против его воли ввергнутым в конфликт, последствия которого для него могут быть столь же гибельными, как катастрофа 1913 г. Стремящиеся обеспечить после нынешнего тревожного времени долгий период мира, союзные державы считают своим долгом предупредить королевское правительство насчет опасностей, которым подвергает зигзагообразная (tortueuse) его политика страну. Отдавшись на службу двух центральных империй, оно не может дать Болгарии выгод, которые ей могут обеспечить только союзники. Если королевское правительство будет упорствовать в своем состоянии соумышленничества с врагами Тройственного согласия и будет продолжать допускать (tolerer) их козни, – союзники признают себя свободными от обещаний, которые они сочли нужным ему сделать (речь идет о предложениях, сделанных Болгарии 9 декабря ⁄ 26 ноября 1914 г.) и возложить на него ответственность за события, которые могли бы быть последствием сего».

127.Текст совпадает с приведенным в предыдущем примечании с добавлением к нему в конце слов: «Болгарское правительство, однако, может быть уверено, что союзники не желают быть вынужденными принять враждебную Болгарии позицию и что они взирают благожелательно на законные притязания народа болгарского. Если королевское правительство и т. д.».

128.Следует также иметь в виду весьма тесную связь, существовавшую издавна у дворца с частью македонских революционных организаций.

129.Следует заметить, что в результате позднейших переговоров Сазонов был вынужден отказаться от вышеприведенной редакции, переработать ее коренным образом (несмотря на его слова, что «новая редакция… отличается весьма мало от предыдущей»), выбросить из нее некоторые особенно обидные выражения и, главное, включить в нее конкретные указания на предлагаемые Болгарии компенсации, а именно Восточную Фракию до линии Энос – Мидия и Македонию до линии Эгри-Паланка – Кепрюлю – Охрида (последнее после войны и при условии получения Сербией предполагаемых для нее державами компенсаций). Препровождая новый проект на рассмотрение держав 24/11 апреля, он, однако, высказался в том смысле, что «сообщение, дабы произвести весь свой эффект, надлежало бы сделать после того, как присоединение Италии к Тройственному согласию станет известным болгарскому правительству» (памятная записка его, врученная Палеологу и Бьюкенену, и приложенный к ней проект сообщения).

130.В телеграмме от 28/15 апреля Савинский, познакомившийся только к этому времени со всем ходом переговоров, констатировал, что «здесь (то есть в Софии) имеются указания, что даже (!) Англия не примирилась бы вполне с нашим будущим господством на Проливах», причем высказал довольно фантастическую мысль, что «чем больше будет у нас помощников (!!) при взятии Константинополя, тем нам будет легче справиться с претензиями каждого из них (!!)». В связи с этим он снова настаивал на желательности привлечения болгар, действуя на них указанием на греческую конкуренцию.

131.В Ковенской и Курляндской губерниях 27/14 апреля началось наступление армии Лауенбурга, дошедшей вскоре до Митавы.

132.Германским штабом оно было окончательно установлено к 3 июня ⁄ 21 мая.

133.Подчеркнуто в подлиннике.

134.Уже в первом письме от 10 марта ⁄ 25 февраля М.А. Васильчикова сообщала – на основании разговоров «с двумя немцами и одним австрийцем – все трое более или менее влиятельные лица», но «не дипломаты» – о желательности для срединных империй сепаратного мира и о том, что на ее вопрос «А Дарданеллы?» ей ответили: «Стоит русскому царю пожелать, и проход будет свободен».

135.Бетман-Гольвег. «Betrachtungen zum Weltkrieg». Т. I. С. 99—101, свидетельствует о том, что ни одна из попыток, сделанных в течение 1915–1916 гг. германским правительством вовлечь русские власти в переговоры о сепаратном мире, не встретила практически никакого отклика. Но из этого, разумеется, не следует, что вопрос в Петрограде вовсе не обсуждался.

136.Заметим, что об этом говорилось уже в меморандуме Драгумиса от 17/4 апреля.

137.См.: Abbott. С. 38. До этого в официальной переписке шла речь о сотрудничестве, о том, что Греция соединит свою судьбу с державами и т. п.

138.См. там же. С. 39.

139.Вслед за тем высказывается сомнение в возможности гарантировать Болгарии сверх бесспорной также и спорную зону.

140.Abbott. Указ. соч. С. 41. Записка была вручена Сазонову 31/18 мая.

141.Об этом свидетельствуют, например, памятная записка английского посольства Сазонову от 20/7 июня, содержащая резюме решений, к которым пришло совещание посланников трех держав в Софии, и вторая памятная записка того же посольства от того же дня, в которой Грэй уже предлагал свой «уточненный ответ», контрпроект Сазонова в форме такой же памятной записки посольствам Франции, Англии и Италии от 21/8 июня с согласием на включение Сереса и Драмы в район уступаемой Болгарии Кавалы, его же памятная записка посольствам трех держав от 29/16 июня, в которой он соглашался с Грэем относительно неудобства уточнить предложения, сделанные Болгарии, дабы не произвести в Сербии и Греции неблагоприятного впечатления, но настаивал на «сомнительности» сотрудничества Греции и нецелесообразности сообщать ей о результатах переговоров в Софии, его же памятная записка тем же от 10 июля ⁄ 27 июня, в которой он констатирует, что «он никогда не имел в виду прибегнуть к силе оружия с тем, чтобы заставить Сербию или Грецию уступить Македонию Болгарии» и т. д. и т. д.

142.Ответ был дан лишь 1 сентября /19 августа и содержал обычные оговорки относительно обеспечения Сербии хорватских земель, части Баната и «самоопределения» словенцев, то есть поглощения Далмации, на более или менее значительную часть которой претендовала Италия, будущим великосербским государством.

143.Churchill. Т. II. С. 452.

144.В 1910 г. он собрал 146 голосов из 182, при выборах 1915 г. лишь 185 из 314.

Pulsuz fraqment bitdi.