Kitabı oxu: «Обаласка»

В этот июльский полдень, когда воздух дрожит над раскалёнными поверхностями, Ни́ве снова держит в руках фиолетовый радиоприёмник, чтобы слушать на нём помехи далёких гроз. В иссушенном зноем саду он чувствует, как его дыхание спекается в груди, сердце бьётся тяжело, выталкивая в уши тонкий звон, а мир вокруг превращается в выцветший слепок. Всё это, впрочем, не мешает Ниве время от времени делать лицо абсолютно непроницаемым, лишённым любых эмоций. Пластик приёмника уже так нагрет солнцем, что почти обжигает кожу, но Ниве без остановки крутит фиолетовое ребристое колёсико, расположенное на правой грани, и слышит треск; как и все прочие звуки в этой приглушённой и плавящейся реальности, скрежет доносится до него словно сквозь толстый слой ваты. Но на самом деле этот звук никак не связан с далёкими грозами. Колёсико прокручивается легко и гладко, без вязкости, без сопротивления, и красная стрелка настройки больше не движется по шкале радиочастот. Этот приёмник давно мёртв, с его корпуса истёрся почти весь пурпур, а треск пытается воспроизвести сам Ниве, скребя ногтем по решётке встроенного динамика. И почти ничто не прерывает этот звук — только лишь короткие, глухие щелчки, которые раздаются, когда летающие на большой скорости насекомые ударяются своими жёсткими телами о стены дома. Ниве думает, что, наверное, в такую жару здесь больше и не может быть никаких других звуков: дом стоит в отдалении от всех остальных домов в пригороде Обала́ска, и вокруг нет почти ничего, кроме заброшенных пустырей. Здесь едва ли можно услышать чужие голоса, но Ниве и не нужно их слышать, потому что он хотел бы слышать голос лишь одного человека — Тами́ла, которого не стало восемь лет назад. Тогда Ниве было всего восемь, и, хоть ему казалось, что он знает и понимает о брате всё, он не понимал ничего. Как узнать Тамила теперь? Как узнать человека, которого не стало, когда ты был слишком мал для того, чтобы видеть всё таким, каким видишь сейчас? Иногда ему кажется, будто он осознаёт лишь то, что их пригород давно заклинило на середине лета, и тогда Ниве сравнивает свои попытки вспомнить Тамила с помехами старого радио, сквозь которые не может прорваться ни одно слово, ни один различимый звук.

Когда в нескольких метрах за его спиной со стуком открывается тяжёлая входная дверь, Ниве не поворачивается, но мысленно видит, как прямоугольная тень коридора падает на горячие бетонные ступени. Это Мать. Она не спустится по этим ступеням, не выйдет на широкую площадку под навесом, она даже не ступит на порог, оставаясь недвижимым тёмным пятном в дверном проёме прохладного дома.

— У меня всё нормально, — быстро говорит Ниве, не дожидаясь её слов и надеясь, что его голос звучит достаточно ровно и спокойно, но насколько ровно и спокойно может он звучать, если сердце бьётся сейчас совсем по-другому?

— Нивен, ты уже слишком долго сидишь там один, — произносит Мать, но тот ничего не отвечает, потому что ему нечего добавить к тому, что он уже объявил. — Вернись в Ковчег.

Может быть, Ниве и вернётся. Но его брат Тамил, которого не стало восемь лет назад, потому что он покончил с собой в возрасте восемнадцати лет, не вернётся в этот дом уже никогда.

***

Пока Тамил, сидя на бетонных ступенях, настраивает гитару, маленькому Ниве хочется стоять к нему как можно ближе, и его тело не может устоять ровно, оно будто само раз за разом подаётся вперёд, в чужое пространство, однако ноги его при этом продолжают оставаться строго на одном и том же месте. Ниве хочет рассмотреть всё и вовремя сдуть пылинки там, где это потребуется, если только это будет возможным. Когда Тамил подкручивает колки, он всегда добивается какого-то особенного натяжения, и струны на его гитаре выглядят обманчиво податливыми, словно даже их разморило от неизбывного зноя Обаласки.

Когда Тамил берётся за настройку шестой струны, его пальцы сжимают колок настороженно, словно что-то проверяя или же сомневаясь в том, что делать дальше. Пластиковый наконечник выглядит как потрескавшийся от долгой засухи кусочек глины; когда-то этот наконечник был белым, а теперь помутнел, и его оттенок стал грязновато-янтарным, и в какой-то момент Ниве кажется, что под пальцами Тамила даже можно расслышать слабый хруст.

— Он может раскрошиться? — Ниве так сосредоточен на происходящем, что не может оторвать взгляд от помутнённой детали, и теперь даже его тело становится абсолютно неподвижным.

— Да, Ниве. Так и будет однажды, — отвечает Тамил и отстраняет руку от грифа, тем самым разрешая и Ниве дотронуться до повреждённого пластика.

Ниве дотрагивается до него нежно, осторожно, едва касаясь кончиком пальца и теперь даже не дыша, будто даже его дыхание или случайное движение может ускорить погибель и без того хрупкого материала — шершавого на ощупь, как Ниве выясняет теперь.

— Без него… ты сможешь настраивать струну без него? — спрашивает он, по-прежнему внимательно, без капли притворного любопытства изучая деталь.

— Без него настраивать струну будет неудобно. Больно. — Тамил вновь касается колка, но теперь уже с явным намерением всё-таки начать его вращать. — Я, разумеется, придумаю, чем его заменить.

В этот день Тамил ещё долго, до позднего вечера сидит с гитарой, но разве он не делает так постоянно? Просто теперь он перебирается совсем далеко от бетонных ступеней, туда, где забор утопает в зарослях, и даже не видя его глаз, Ниве знает, что в них снова много непонятной тоски, и ему остаётся лишь тихо сожалеть о том, что брат не играет с ним, но и это уже давно не кажется ему чем-то необычным.

И теперь Ниве вдруг понимает, что почти не помнит Тамила без его гитары, — тот всегда был с ней; и ровно так же невозможно представить его и без бледности кожи, и без печали в задумчивых тёмно-серых глазах, напоминающих ночную глушь. Тамил создавал искусство, и он был произведением искусства сам. Он был невероятно красив, и сейчас Ниве точно знает, как описать эту красоту. Это гипнотическая, тревожная, трагичная красота. Ровно такая же, как и его музыка. Тамил почти не играл внутри дома — всегда в саду. Он сидел спиной к дому, низко опустив голову, почти утыкаясь в гриф, и пряди тёмных, слегка вьющихся волос закрывали его лицо. Корпус гитары, покрытый глухим матовым слоем, казался выточенным из куска сухой чёрной туши, как та, что хранится в картонных коробка́х, и эта гитара всегда звучала странно и глухо. Тамил каждый раз играл что-то медленное и запутанное, и часто это была одна и та же тоскливая, отрешённая мелодия. В такие моменты Ниве ощущал, что вокруг брата разворачивается катастрофа, точнее, катастрофа вокруг Тамила разворачивалась почти постоянно, но в такие моменты она становилась слишком уж явной, едва ли не осязаемой, словно до неё вот-вот можно было дотянуться руками. Но Ниве не смог бы уйти, даже если бы захотел, потому что он испытывал и восторг тоже. Он помнит длинные, странно выгнутые пальцы Тамила, которые небрежно касались струн и были мягки и пугающе точны, помнит сложные, космические звуки. Тамил выжимал из этого старого инструмента, похожего на провал в пространстве, намного больше, чем он мог дать. Гитара стонала, она плакала; это можно было услышать, даже когда Тамил просто проводил пальцем по струнам. Она плакала вместо него, потому что он не мог. И только смерть смогла заставить его разлучиться с этой гитарой — ничто более не смогло бы это сделать, и Ниве уяснил это очень хорошо.

«Ниве, моя гитара — это и есть я», — однажды сказал ему брат.

— Тамил, я даже не знал, что такое депрессия, — говорит Ниве так, будто брат может услышать его и будто это может хоть как-то ему помочь.

Это не чувство вины — Ниве не считает хоть сколько-нибудь полезным винить себя в естественном детском эгоизме, — это чувство упущения самого, без сомнения, дорогого, чувство полной беспомощности перед безвозвратно утерянным. Теперь Ниве до глубокого отчаяния хочет поговорить с Тамилом, и в первую очередь он, разумеется, хотел бы найти для него нужные слова, а уже потом Ниве рассказал бы о том, что он и сам, кажется, начинает чувствовать что-то очень похожее на то, что чувствовал брат.

***

Как только Ниве замечает, что Тамил, сидя в траве, держит в пальцах крупного чёрного жука с длинными усами, то тут же бросает все свои дела и подбегает к брату. Тамил осторожно зажимает насекомое двумя пальцами с боков и внимательно рассматривает его, и Ниве наклоняется, чтобы рассмотреть тоже, и он пока не знает, что притягивает его больше: сам жук или же неравнодушие к этому жуку Тамила. Когда Ниве видит насекомое прямо перед собой, то замечает на его чёрных надкрыльях точечные ямки, и жук кажется ему кожаным и пористым. Ниве подмечает и то, что надкрылья жука выглядят потёртыми, будто выгоревшими на летнем солнце, и что в некоторых местах они вовсе не чёрные, а бронзовые. Сегменты его длинных усов, словно гипнотизирующих горячий воздух, плотно соединены между собой и напоминают крошечную черепичную кладку. Жук, удерживаемый пальцами и потерявший опору, настолько быстро перебирает всеми тремя парами длинных лап с цепкими коготками, что Ниве кажется, будто кто-то нажал на кнопку перемотки прямо во время просмотра видеокассеты.

Как только Тамил хочет поднести насекомое поближе к Ниве, тот машет руками и быстро отпрыгивает назад.

— Нет, Тамил, не сажай его на меня! — И в этот же момент Ниве мысленно спрашивает сам себя, не слишком ли громко и взволнованно прозвучали его слова, и он тревожно поворачивает голову в сторону дома, однако интерес к насекомому очень скоро побеждает в нём все прочие эмоции.

— Нет, нет, — тихо успокаивает его Тамил. — Просто посмотри на него поближе. Это усач, и я держу его так, чтобы своими челюстями он не укусил никого из нас, поэтому сейчас он безопасен. Ниве, эти жуки, если их потревожить, могут издавать звук, похожий на то, как звучит басовая струна гитары, если быстро и несколько раз провести по ней ногтем. Этот звук мы слышим потому, что части тела жука трутся друг о друга. Можно сказать, что усачи громко и отчаянно кричат, как только что-то разозлит или побеспокоит их.