Kitabı oxu: «Эволюция архитектуры османской мечети»

Государственный институт искусствознания

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований по проекту № 21-112-00068

Рецензенты:

И.В. Палагута, доктор исторических наук, Санкт-Петербургская государственная художественно-промышленная академия им. А.Л. Штиглица

А.Е. Гриц, кандидат искусствоведения, Государственный институт искусствознания

This book which is a sequel to the monograph Anatolian Mosque of the 11th – 15th Centuries, accurately considers the architecture of Moslem cult buildings from the 14th to the early 20th century. Special attention is paid to formation and development of the architectural type of the Great Ottoman mosque, which has become sort of an identification card of the whole Ottoman culture. The authors analyze the place of Sinan’s architectural workshop in the history of the Ottoman and Moslem cult architecture as a whole, how the Ottoman architecture of the 18th – 19th centuries adapted European samples, what the searches of national style looked like in the building practice of the last decades of the Ottoman Empire. Many of the monuments considered are attracted to the investigation of the history of the Ottoman cult architecture for the first time.

The book is addressed to historians of architecture and fine arts, orientalists, researchers of the culture of the Islam civilization, to readers interested in the culture of the Orient.

В издании использованы иллюстрации из личных архивов

Е. Кононенко, А. Абишева, М. Асхадуллиной, М. Бутырского, Е. Гончарова, О. Евдокименко, П. Коротчиковой, Н. Лаврентьевой, А. Малько, И. Митрофанова, И. Поповой, Е. Рухадзе, Е. Чеховской, Л. Ботеча, Ю. Вурмаза, Ш. Сахиноглу

© Кононенко Е.И., автор, 2021

© Прогресс-Традиция, 2022

Предисловие

Данная книга должна была стать частью большой работы «Очерки истории турецкой архитектуры», в которой я предполагал охватить под одной обложкой всю историю мусульманского зодчества на территории современной Турции, очертить основные проблемы, описать наиболее значимые памятники, выделить крупные фигуры и события, поделиться впечатлениями от отдельных культовых ансамблей, прикрывая субъективность отбора материала и его интерпретации самим жанром очерков.

Однако в процессе работы стало понятно, что историю архитектуры мусульманской Анатолии нельзя начинать со знаменитых памятников Конийского султаната: сооружениям, возведенным в XIII в. по заказу Сельджуков Рума, предшествовала архитектурная традиция тюркских княжеств – Артукидов, Данишмендидов, Салтукидов, в свою очередь опиравшаяся на культовое зодчество Великих Сельджуков, включивших Восточную Анатолию в состав Аббасидского Халифата. Исследовательская честность заставила рассмотреть влияние омейядских мечетей на формирование мусульманской архитектуры Анатолии, а сельджукских памятников XI–XII вв. – на возникновение самостоятельных типов культовых зданий в землях Артукидов, Данишмендидов и т. д. В свою очередь немногие дошедшие до нас памятники тюркских княжеств позволили реконструировать формирование особого архитектурного типа – «официальной сельджукской мечети» – в Конийском султанате к середине XIII в. Угасающая после монгольского завоевания, но по-прежнему авторитетная сельджукская традиция повлияла на сложение архитектурных школ в княжествах-бейликах, составивших в XIV в. конкуренцию периферийному государству Османов, и рассматривать становление раннеосманской архитектуры без учета «анатолийской альтернативы» было бы несправедливо…

Таким образом, первоначальный замысел разрастался, обрастал «протуберанцами» и превратился в работу, завершенную в 2014 г. и опубликованную под названием «Анатолийская мечеть XI–XV вв.»¹ Верхней границей рассмотренного материала стало взятие Константинополя в 1453 г. – это событие принципиально важно для сложения «имперской идеологии», восприятия османами себя как преемников Второго Рима и основателей новой мировой Империи, формирования «стамбулоцентричности» османского мира. Падение Византии маркировало вступление Османского государства – и архитектуры этого государства, – в стадию зрелости.

Но «великолепный век» оказался вне объема и задач «Анатолийской мечети». В «Заключении» я, надеясь на продолжение работы, наметил некоторые необходимые темы новых очерков: формирование архитектурного типа «большой османской мечети», творчество Синана, распространение столичной архитектурной традиции на окраинные территории Империи, реакция османской культуры на европейскую моду, «эпоха тюльпанов» и запоздалое «османское барокко», обращение к европейскому опыту в XIX в. и поиски национального стиля… Именно эти заранее сформулированные темы и предопределили содержание новой книги, посвященной собственно османскому культовому зодчеству.

Логично было бы продолжить рассмотрение материала с момента, на котором закончилась «Анатолийская мечеть», т. е. с середины XV в.; однако стало очевидным, что необходимо изложить предысторию и обрисовать контекст становления архитектуры «стамбульского периода». Предполагать непременное наличие предыдущей книги под рукой у читателя было бы самонадеянно, просто сослаться на опубликованную монографию показалось недостаточно, поэтому две первые главы в настоящей работе резюмируют сказанное ранее, – но лишь настолько, насколько это необходимо, чтобы избежать необходимости «смотреть подробнее», постоянно заглядывая под другую обложку.

Следует оговорить, что данная монография – первый опыт изложения истории архитектуры османской мечети от ее появления до распада Османской империи. Прекрасное исследование типологии мечети, предпринятое А. Кураном², прервалось на публикации раннеосманского материала. Авторы фундаментальных обобщающих работ ограничиваются определенным периодом, регионом, группой памятников или сосредотачиваются на конкретной научной проблеме (особенно это характерно для диссертаций)³. Попытки написать «большую историю» всего османского зодчества (включающую не только культовые комплексы, но и дворцы, административные сооружения, жилые здания) предоставили огромное количество фактов, однако само разнообразие рассматриваемых объектов зачастую вынуждало оставлять изложение этих фактов без выводов. Кроме того, авторы хрестоматийных «историй османской архитектуры» оговаривали подчинение своей работы некоей основной проблеме: для Г. Гудвина таковой стало выявление закономерности появления и творческого потенциала «османского барокко» XVIII в.⁴, Дж. Фрили ограничился периодом существования собственно Османского государства и лишь северо-восточной территорией современной Турции⁵; Д. Кубан стремился раскрыть прежде всего социальные связи османского зодчества, уделяя особое внимание документированным особенностям конкретного заказа и его исполнения⁶, при этом отталкиваясь от фигуры Синана, деятельность которого была положена им в основу периодизации материала.

Данная работа не должна восприниматься как претензия на полную и последовательную историю архитектуры османской мечети. Я пытался обозначить и проанализировать основные направления и проблемы формирования и развития различных типов и форм культового зодчества, зачастую объединяемых расплывчатым представлением о «турецкой мечети». Особое внимание уделено архитектурному типу «большой османской мечети», ставшему квинтэссенцией планировочных, конструктивных и композиционных поисков придворных мастеров⁷. Особенности и эволюция этого типа ранее явились предметом диссертационного исследования⁸; но любое расширение контекста предполагает новый взгляд. Необходимое привлечение иного материала, выделение других проблем и групп памятников – архитектурных типов («малых мечетей» Синана, «павильонных мечетей» XIX в. и т. д.), результатов частного заказа, стилистических поисков в последний век существования Османской империи – заставило значительно дополнить текст, пересмотреть некоторые собственные оценки и выводы, осознать и заполнить имеющиеся лакуны.

Очевидная неполнота данной монографии, возможные неточности, спорные суждения должны рассматриваться как стимул для продолжения исследований. Это же касается целого ряда вопросов, безусловно важных для понимания архитектуры, но вторичных (на мой взгляд) для формообразования либо же требующих иной авторской компетенции – например, материалов, архитектурного декора, росписей (как правило, поздних), проблем освещения, оформления михрабов, минбаров, лоджий и т. д.: постановку и решение этих вопросов я оставляю возможным последователям в надежде, что выполненная мной работа в чем-то облегчит их задачи.

Второй исследовательский акцент предлагаемого исследования – выделение политической риторики в качестве одного из основных (если не главенствующего) факторов формообразования мусульманского культового зодчества, т. е. использование архитектуры мечети для выражения идеи могущества государства и отражения его покровительства исламу. Полагаю, что читателям, взявшим в руки книгу по истории архитектуры, нет нужды объяснять пропагандистскую функцию архитектурных форм в целом и их возможности в создании в массовом сознании желаемого монументального образа, воплощающего приоритетные идеи безотносительно к тому, насколько они в действительности будут реализованы (то, что А.В. Иконников называл «прогностической моделью», а Б. Батуман – «идеологическим симулякром»⁹). Отсутствие религиозных нормативов форм мечети обеспечило их способность трансформироваться в результате любых влияний и отражать любые факультативные иконографические программы. Одна из таких программ была определена самим фактом закладки мечетей от имени правителя и заключалась в отражении в культовом здании представлений о легитимности власти, политических ориентиров и претензий¹⁰. Особенности подобных ориентиров и способы их реализации рассматриваются на примере различных типов сельджукских и османских культовых зданий.

В «Анатолийской мечети» внимание читателя было привлечено к памятникам, расположенным в трех десятках городов Турции. В настоящей книге, как и в монографии Дж. Фрили, акцент сделан в первую очередь на столичной архитектуре, и объясняется этот акцент задачей продемонстрировать векторы и проблемы эволюции османской мечети. Во-первых, поиски новых форм культовой архитектуры осуществлялись прежде всего (а иногда и исключительно) в Стамбуле придворными мастерами, работавшими по заказу самого султана, членов монаршей семьи и высших чиновников; провинциальные мечети часто или весьма слабо отражали эти поиски, или же вообще не отразили их. Во-вторых, значительная часть культовых зданий в провинциальных городах (в том числе наиболее крупных) либо подверглись активным (часто губительным) позднеосманским «реставрациям», либо оказались значительно перестроены уже в период Республики, когда их историко-художественное своеобразие было принесено в жертву более насущным потребностям общин.

Необходимо оговорить ориентацию публикуемых архитектурных планов, которая может показаться непривычной, особенно в сравнении с другими книгами по мусульманской архитектуре. В изданиях о европейском культовом зодчестве планы христианских храмов обычно ориентированы так, чтобы более четко выявить планировочный крест (т. е. «алтарем вверх»); эта традиция механически переносится на публикации планов нехристианских культовых сооружений. В данной книге речь идет о мечетях, ориентированных, как известно, на Мекку, что применительно к западной части Турции (в том числе к Стамбулу, о котором преимущественно и пойдет речь) является направлением на юго-юго-восток, а в восточных областях Анатолии мало отличается от «строго на юг». Поскольку мы привыкли к тому, что север на карте расположен вверху, планы мечетей сориентированы по «оси ислама», чтобы михраб, обращенный на юг, оказывался внизу. Важность «оси ислама» (киблы) в пространстве мечети предопределила рассмотрение направления на михраб как продольного, из чего следует, что перпендикулярные михрабной оси нефы обозначаются как поперечные вне зависимости от пропорций здания мечети.

Я глубоко признателен своим учителям и коллегам, сотрудникам Государственного института искусствознания и Государственного музея Востока, которые читали и обсуждали фрагменты текста на разных стадиях готовности, делились литературой, фотоархивами, контактами, впечатлениями. Особую благодарность я приношу Ш.М. Шукурову, многолетнее общение с которым, а также его лекции, доклады и книги сформировали мой интерес к мусульманской архитектуре, за помощь в постановке вопросов, акцентирование целого ряда проблем, а также за постоянное доброжелательное внимание к моей работе; Е.А. Багратиони фон Брандт, обратившей мое внимание на явный недостаток в отечественной историографии обобщающих работ по турецкой культуре (студентам до сих пор приходится пользоваться добротной, но устаревшей за полвека книгой Ю.А. Миллера¹¹); Т.Х. Стародуб, выступившей придирчивым, но неизменно заинтересованным и благосклонным научным редактором текста, положенного в основу книги; Э.А. Саламзаде, Э.Д. Зиливинской, И.В. Зайцеву, А.Е. Грицу, указавшим на ряд упущений и предложившим уточнения.

Было бы несправедливо не отметить важную роль в сборе материалов для этой книги студентов и слушателей различных вузов Москвы, инициатива которых позволяла мне многократно возвращаться в Турцию, а их «образованный дилетантизм» стимулировал поиск ответов на неожиданные вопросы и обратил мое внимание на целый ряд ранее не замеченных деталей. Отдельное спасибо М. Асхадуллиной, работа с которой обогатила исследование новыми памятниками и расширила представление о позднеосманском архитектурном «историзме».

Не могу не поблагодарить и «встречающую сторону» – имамов и служителей мечетей многих городов Турции, сотрудников музеев и реставраторов, позволявших мне заходить туда, где было закрыто, и смотреть то, что было не видно. Не могу не вспомнить добрым словом и многих не называвших своих имен жителей гостеприимной Турции, помощь которых облегчила поиски интересовавших меня памятников.

Без их участия этой книги или не было бы, или бы она была совсем другой.

Генезис зально-купольной мечети

Историю османской мечети невозможно представить в отрыве от предшествующего мусульманского зодчества Анатолии. Правда, такие попытки предпринимались – достаточно обратиться к работам Ю. Миллера, Г. Гудвина, Дж. Фрили, начавших свои обзоры с момента образования Османского государства. Однако такой подход не дает возможности продемонстрировать генезис тех типов культовых зданий, которые обозначаются как «турецкая мечеть» и противопоставляются другим региональным типам – мечетям «арабской» и «иранской»¹. Между тем композиционные отличия зально-купольной мечети, которая обычно описывается как «мечеть турецкого типа», сформировались задолго до появления той модели здания, которая ассоциируется с обликом Стамбула, «великолепным веком» Сулеймана I и архитектурными шедеврами Синана.

В данной главе мне придется кратко изложить материал, который и составил «Анатолийскую мечеть XI–XV вв.». В Предисловии к ней указывалось, что попытка обрисовать историю турецкой архитектуры «крупными мазками», ограничиваясь наиболее крупными явлениями и хрестоматийными памятниками, натолкнулась на необходимость проследить истоки и процесс формирования тех моделей, которые этими хрестоматийными памятниками представлены, и перебросить «мостики» от «больших османских мечетей» Стамбула к «официальным сельджукским мечетям» Конийского султаната, от них – к улу-джами (городским мечетям) XII в., а уже от них – к первым мечетям Анатолии, построенным на рубеже XI–XII вв. династией Великих Сельджуков, распространившей власть Аббасидского халифата на «дикий запад» мусульманского мира. Кроме того, выстраивание магистральной линии эволюции архитектуры «Великие Сельджуки – Конийский султанат – Османская империя» невозможно без обращения к памятникам тюркских эмиратов, на которые разделились анатолийские владения Великих Сельджуков, и княжеств-бейликов, образовавшихся после распада Конийского султаната и составлявших ощутимую конкуренцию Османам.

К моменту падения Византии история собственно Османской державы насчитывала уже полтора столетия², а история мусульманской государственности на территории Анатолии – более 400 лет. Выяснение истоков «классической» османской архитектуры заставляет обратиться ко всей традиции мусульманского культового зодчества Анатолии с момента ее исламизации.

Направленные Халифатом набеги тюрков-огузов (в том числе сельджуков), отодвигавшие северо-западные границы «территории ислама» (dar al-Islam) и затруднявшие проникновение в Сирию египетских Фатимидов и их потенциального союзника – Византии, привели к захвату мусульманами важнейшей пограничной крепости Манцикерта (Малазгирта); попытка отвоевания крепости в 1071 г. обернулась разгромом византийской армии и пленением императора Романа IV Диогена. Эта победа открыла тюркам дорогу в Центральную Анатолию, где на отвоеванных у Византии землях создавались мусульманские государства (эмираты), признававшие духовную власть багдадского халифа и вассальные по отношению к султанам из династии Великих Сельджуков³.

Создание империи Великих Сельджуков оценивается как поворотная точка в истории исламской цивилизации, а осуществленная этой империей тюркизация Ближнего Востока и Анатолии рассматривается как фактор, предопределивший будущее и мусульманского, и христианского мира⁴. Высокое качество художественных произведений, создававшихся под номинальной властью Великих Сельджуков на обширной территории Халифата, и сходство результатов художественных процессов, заметных прежде всего в архитектуре как наиболее показательной части материальной культуры «мира ислама» (распространение одних и тех же архитектурных типов, строительных приемов, принципов декора зданий), заставили исследователей говорить о некоем общем «сельджукском стиле» и о еще более широком «сельджукском влиянии», хронологически и географически выходящем за пределы существования государства Великих Сельджуков.

Бурное развитие мусульманской архитектуры в начале II тысячелетия и быстрое распространение новаций действительно оказались связаны с патронатом Дома Сельджука, и причину этого неожиданного «скачка» легко предполагать в смешении традиций, дополнении достижений арабского, иранского, византийского зодчества некими дотоле неизвестными тюркскими новациями; однако же собственно «тюркскую составляющую» в той мусульманской архитектуре, которую мы обнаруживаем в XI–XIII веках во владениях Халифата (в том числе в Анатолии), вычленить невозможно. Неоднократные попытки выделить и описать эту составляющую неизменно приводили к констатации недостаточности одного лишь «этнического фактора» и признанию нехватки данных для решения «проблемы сельджукского искусства»⁵. Правомернее говорить о том, что в рамках культурно неоднородного государства Великих Сельджуков его правители смогли сформировать единый государственный заказ, в результате реализации которого выработались, в частности, общие модели архитектурных сооружений и принципы их декора.

В качестве источников сельджукской архитектуры в привычном значении – как определенного территориально-хронологического комплекса памятников, – должны рассматриваться все региональные художественные традиции, с которыми тюрки, не имевшие к тому времени собственной развитой культуры, могли познакомиться в процессе миграций на запад. Сплавляя в официальном заказе разные художественные традиции, сельджуки оказались своеобразным катализатором эволюции мусульманской культуры. Появление новых моделей и типов архитектуры следует связывать прежде всего с региональными – иранскими, арабскими, армянскими, византийскими – традициями зодчества и с использованием наиболее доступных образцов, привлечением местных (в том числе немусульманских) строителей для выполнения султанских и княжеских заказов, обучением сельджукских мастеров в локальных артелях, имевших собственные приемы, наработки, пристрастия. Именно такой вариант – приспособление заимствованной модели мечети к местным условиям и архитектурным традициям – был использован на этапе становления анатолийского мусульманского зодчества.

Возникновение анатолийской мечети

Юго-Восточная Анатолия стала границей «мира ислама» уже в первые десятилетия арабских завоеваний; с IX в. Диярбакыр (бывшая византийская Амида) служил центром буферных эмиратов Шейхидов и Марванидов, в Харране с конца X в. обосновалась арабская династия Нумайритов. Именно с Харраном связана самая ранняя из сохранившихся на турецких землях мечетей – Джами аль-Фирдаус, при которой с VIII в. действовал один из древнейших университетов. Мечеть Харрана, описанная (хотя и с некоторыми ошибками) в конце XII в. Мухаммадом ибн Джубайром⁶, демонстрирует следование сирийской модели арабской дворово-гипостильной (колонной) мечети – на северо-западные окраины Халифата была перенесена омейядская архитектурная традиция, связываемая с переориентацией планировки христианских базилик⁷.

К этой же авторитетной омейядской модели поперечно-базили-кальной мечети обратились исполнители заказа Великих Сельджуков в Анатолии. Улу-джами Диярбакыра (1091/1092)⁸ кажется архитектурным архаизмом: здание, воспроизводящее дворовые мечети Сирии с поперечно-нефной планировкой и скатным стропильным перекрытием молитвенного зала, легко принять за перестроенную византийскую базилику с трансептом⁹. Источником плана для Улу-джами Диярбакыра стала знаменитая мечеть Омейядов в Дамаске (706–711): обе мечети имеют трехнефное членение молитвенного зала, произведенное с помощью аркад, повышенный трансепт по центральной оси, обширный северный двор со сдвинутым к востоку входом (в Дамаске окруженный галереями, в Диярбакыре – обстроенный зданиями). Необходимо учесть, что выходящая во двор аркада молитвенного зала мечети Омейядов до конца XIX в. оставалась открытой, не отгораживая пространства зала от двора, как это было принято во всех арабских мечетях и как это было сделано в Улу-джами Диярбакыра.

Безусловно, дамасская мечеть воспринималась как прославленный архитектурный ориентир, ставший прототипом для подавляющего большинства омейядских культовых памятников Сирии, Ирака, Палестины, Египта, задавая не только их планировку и конструкцию, но даже их пропорциональные отношения. Однако на выбор образца в данном случае могла повлиять и имевшаяся строительная практика: незадолго до битвы при Манцикерте и взятия Диярбакыра в течение полутора десятилетий от имени сельджукского султана Малик-шаха производилось восстановление дамасского памятника после пожара 1069 г., а на рубеже 1080-1090-х гг. Великими Сельджуками велись работы в Большой мечети (Джами аль-Кабир) Алеппо, являвшейся несколько упрощенной репликой мечети Дамаска¹⁰. Таким образом, к моменту строительства диярбакырской Улу-джами в распоряжении султана были мастера, знакомые с особенностями омейядских памятников Сирии и способные воспроизвести их наиболее узнаваемые черты в Анатолии.

Мечеть Омейядов, Дамаск. Вид с северо-запада. Аэрофотосъемка

Улу-джами, Диярбакыр. Вид с запада. Аэрофотосъемка

Необходимо, однако, отметить еще один важный фактор архитектурного цитирования омейядских образцов. Говоря о формировании арабской колонной мечети, О. Грабар отметил: «От мечети явно требовалось лишь одно – огромное пространство. Все дополнения относились либо к эстетической стороне, либо к власти и церемониальному упорядочению пространства»¹¹. В отличие от храмовых религий, ислам никак не нормирует культовую архитектуру, – даже необходимая ориентация на Мекку при совершении молитвы (кибла) может не выявляться архитектурными средствами¹². На архитектуру мечети, не зависящую от религиозных догматов, пространственной символики и образности, оказывали влияние целый ряд факторов, внешних по отношению к исламу, – климатические условия, привычные строительные материалы, традиции домусульманского культового зодчества и т. д. Но, как показывает вся история архитектуры мечети вообще и анатолийской (сельджукской, османской, турецкой) мечети в частности, важнейшую роль играло использование культового зодчества в качестве инструмента политической риторики, обусловленное способностью постройки выражать идеологические посылки. Архитектура, тем более культовая, наряду с нумизматикой и эпиграфикой¹³ стала одним из действенных инструментов прокламации политических ориентиров, – уже сами факты закладки мечетей на завоеванных территориях, отраженные мусульманскими историографами¹⁴, закрепляли образы правителей, радеющих о распространении ислама.

Методов визуальной политической риторики было лишь два: либо воспроизведение имевшихся авторитетных образцов, свидетельствовавшее о незыблемости и преемственности ценностей (ретроспекция), либо создание новых образцов, на которые должны были ориентироваться вассалы, декларируя верность сюзерену (проспекция). На только что присоединенных к Халифату землях тюркские правители должны были позиционировать ценности ислама, на давно исламизированных территориях – декларировать преемственность правления, и неудивительно, что политическая риторика новых владык Анатолии использовала легендарную славу первой мусульманской династии¹⁵.

Улу-джами Диярбакыра позволяет заключить, что в конце XI в. анатолийская мусульманская архитектура возникла в рамках типа арабской мечети. Ряд аспектов диярбакырского памятника (пропорции плана, композиция молитвенного зала, расположение центрального прохода и минарета) свидетельствуют о сознательной ретроспективной ориентации на «высокую традицию» Омейядов, и не важно, чем диктовался выбор такого «первоисточника» – географической близостью образцов, его безусловным авторитетом или же навыками мастеров, приобретенными в ходе ремонтных работ в Дамаске и/или Алеппо.

Улу-джами Диярбакыра оказалась не только первой сельджукской мечетью Анатолии, но единственным памятником, в котором архитекторы Великих Сельджуков столь последовательно воспроизвели омейядскую модель. Однако даже столь краткой ретроспекции оказалось достаточно для того, чтобы авторитет новой династии визуально закрепился в узнаваемом архитектурном цитировании мечети Дамаска, причем закрепился настолько, что анатолийские вассалы Великих Сельджуков в меру своих сил воспроизводили в своих постройках характерные черты именно Улу-джами Диярбакыра, воспринятой уже как проспективный образец. В первой трети XII в. новые тюркские правители возводили в городах Юго-Восточной Анатолии небольшие культовые постройки, далекие как от аббасидских образцов, так и от синхронно складывавшегося типа иранской айванной мечети. В Улу-джами Битлиса и Сиирта¹⁶ были воспроизведены элементы, присутствовавшие в Диярбакыре, – членение молитвенного зала поперечными нефами, подчеркивание михрабной оси с помощью трансепта и/ или купола, перекрытия на аркадах. Таким образом, памятник, явившийся удачным примером архитектурного цитирования, сам стал источником «цитат» (не всегда очевидных). При этом конструкции построек в Битлисе и Сиирте видимых аналогий в предшествующей и современной им арабской архитектуре не находят. Отдаленные параллели их сводчатым перекрытиям можно обнаружить в сельджукских мечетях Ирана, хотя рассмотренные сооружения явно уступают по размеру и сложности планов, например, кирпичным мечетям Заваре и Наина. Использование в мечетях Восточной Анатолии каменных сводов может объясняться имевшимся здесь опытом возведения церквей, привлеченным для архитектурного заказа иной религии, иного типа сооружений и решения иных пространственных задач.

Таким образом, в первые же десятилетия после сельджукского завоевания Восточной Анатолии возводимые здесь немногочисленные мечети стали объектами архитектурных поисков. В результате довольно ограниченного выбора образцов для подражания и методов политической риторики в основу модели мечетей Великих Сельджуков была положена планировка, восходящая к омейядским памятникам. На базе этого варианта в Юго-Восточной Анатолии быстро сформировался новый тип мечети, в композиции которой, обходящейся без окруженного галереями двора, приоритет отдавался закрытому залу; мечеть из выделенной для молитвы территории превращалась в помещение, архитектурный объем, предопределяя появление зально-купольного культового здания.

Мечети тюркских эмиратов XII в

Поиски оптимальной для условий Анатолии композиции мечети активизировались после того, как Великие Сельджуки почти потеряли интерес к завоеваниям на Северо-Западе, сосредоточившись на династических междуусобицах и борьбе с исмаилитами, каракитаями и огузами¹⁷. Земли, отнятые в конце XI в. у Византии, перешли под контроль тюркских династий, формально сохранявших вассалитет по отношению к Аббасидскому Халифату и различным ветвям Дома Сельджука. Строительная деятельность князей-улубеев в различных районах Малой Азии имела разную активность и принимала различные формы, меняя интенсивность в зависимости от внутри- и внешнеполитической ситуации, финансовых возможностей и ряда других факторов. На протяжении XII в. в анатолийских эмиратах наметились сразу несколько векторов развития архитектуры мечети.

Улу-джами, Битлис. Вид с запада

Улу-джами, Сиирт. Вид с северо-запада

Один из вариантов мусульманского культового здания опирался на сирийскую традицию: в памятниках династии Артукидов, земли которых примыкали к сирийским владениям Халифата, была продолжена линия развития мечети, композиция которой состояла из поперечно ориентированного зала, предваренного двором. Большие (более 50 м вдоль стены киблы) мечети Сильвана (Майафарыкына), Мардина, Кызылтепе (Дунайсыра)¹⁸ демонстрируют единство плана: вытянутый вдоль стены киблы зал базилики, перекрытый сводами, также ориентированными в поперечном направлении (за исключением близких к крестовым сводов, перекрывающих ячейки в многократно перестроенной мечети Урфы¹⁹). В собственно артукидских базиликах (заложенных Артукидами, а не перестроенных из более ранних зданий) сделан шаг к большему единству внутреннего пространства за счет одинаковой ширины поперечных нефов; тем самым средний неф, более широкий в сирийских мечетях (планировка которых была унаследована от христианских базилик) и цитировавших их памятниках Великих Сельджуков, оказался избавлен от литургически не обоснованного акцентирования.

Важным элементом в артукидских мечетях стал купол над михрабной ячейкой плана, – в Улу-джами (Шелахаддин Айюби-джами) Сильвана, перестроенной около 1157 г., он появился в подражание знаменитому куполу Низама аль-Мулька в Пятничной мечети Исфахана²⁰, что свидетельствует о политических ориентирах восточно-анатолийских князей. Диаметр купола – 13,5 м, т. е. чуть меньше персидского образца, – практически равен длине михрабной оси старой мечети, и для погашения его распора понадобилось нарастить часть южной стены, укрепить ее контрфорсами, а с севера пристроить четвертый неф, центральные ячейки которого перекрыты крестовыми сводами. Подкупольное пространство с трех сторон ограничено одинаковыми аркадами из трех арок с более широкой центральной.

Несмотря на то что молитвенный зал мечети Сильвана «унаследован» Артукидами, перестройка здания и превращение его в купольную базилику ярко демонстрирует важность купола в артукидской архитектуре. Купол впервые в мусульманском зодчестве (не только анатолийском) оказался явной доминантой и объема мечети, и ее внутреннего пространства. Сферическое перекрытие над михрабной ячейкой стало необходимым элементом всех артукидских культовых сооружений (нормативность купола демонстрирует и артукидская перестройка Улу-джами Битлиса). Значительный размер куполов – от 10 м в диаметре – заставил зодчих увеличивать подкупольный квадрат до ширины двух, а то и (в Сильване) трех поперечных нефов, акцентируя михрабную ячейку и, укрепляя опоры, выделяя ее в максуру²¹. Модель купольной поперечной базилики, в которой оказались совмещены сирийская планировка и иранская конструкция (плоды как архитектурной ретроспекции, так и проспекции Великих Сельджуков), использована и в других больших мечетях Артукидов (в Мардине, Дунайсыре, Урфе).

Климатические условия Северной Месопотамии и близость сирийских источников обусловили сохранение в артукидских мечетях двора-сохна. Важность двора как неотъемлемой части комплекса мечети подчеркнута оформлением входов в молитвенный зал, акцентированием центрального прохода и появлением на дворовом фасаде зданий михрабных ниш, предназначенных для совершения молитвы вне перекрытого зала. В Улу-джами Мардина зал и фланкированный пристройками двор имеют одинаковые размеры, – сахн перестает быть лишь прилегающей территорией, а его измерения включаются в систему пропорций комплекса культового сооружения.

Улу-джами, Дунайсыр (Кызылтепе).

План (поАсланапа)

Улу-джами, Кайсери.

План (поАсланапа)

Улу-джами, Урфа. Интерьер. Барабан купола

Улу-джами, Кайсери. Интерьер. Центральный неф. Вид с севера

Однако, несмотря на воспроизведение в постройках Артукидов планировки арабских мечетей, необходимо оговорить, что молитвенный зал в них изолирован от двора: «проницаемость» границы между сахном (открытым двором) и зуллой (перекрытой частью мечети), сохранявшаяся в Улу-джами Диярбакыра, разрушается появлением северного фасада с входными порталами: анатолийские зодчие продолжили процесс изоляции зала мечети, намеченный уже в первых мусульманских архитектурных памятниках.

Другой вариант мечети был предложен в культовой архитектуре каппадокийского княжества Данишмендидов и владений Салтукидов в Эрзеруме. Сирийская традиция сюда не «дотянулась», а климатические условия Каппадокии и горных районов северо-восточной Анатолии оказались жестче, нежели в Северной Месопотамии; видимо, именно поэтому зодчие данишмендидских мечетей отказались от предваряющего двора и превратили их в полностью изолированные здания, единый архитектурный объем, лишенный декора фасадов.

Данишмендидские и салтукидские мечети – Улу-джами и Гюлюк-джами в Кайсери²², значительно перестроенные Улу-джами Сив аса и Эрзерума, – представляют собой ориентированные по продольной оси базилики, разделенные на нефы стрельчатыми аркадами (иногда опирающимися на колонны-сполии), поддерживающими плоские перекрытия. Над геометрическим центром зала, предопределенным нечетным числом продольных нефов и поперечных травей, появляется световой колодец, оказывающийся не только источником верхнего света в интерьере, но и центральным элементом композиции. Таким образом, возрастание изолированности молитвенного зала мечети происходит за счет «втягивания» сахна в интерьер²³. Два необходимых элемента, в классической арабской мечети следовавшие один за другим, в анатолийском варианте перестали быть последовательными: свет (сахн) не предваряет тень (зуллу), но оказывается окружен ею со всех сторон, становясь центром молитвенного пространства, – не литургическим, но теологически оправданным. Первоисточником подобных имитаций двора могли оказаться как окруженные помещениями небольшие дворики ханов (караван-сараев) и медресе, так и синхронно формировавшаяся иранская айванная мечеть, в которой двор-сахн становится центром композиции. Не исключено, что Данишмендиды, претендовавшие на политическое лидерство среди тюрков Анатолии, сознательно обратились к персидскому памятнику, сделав тем самым посильное копирование только что появившегося образца частью своей политической риторики, – аналогично тому как спустя полтора десятка лет купол исфаханской мечети вдохновил Артукидов на перестройку мечети в Сильване.

Световая ячейка акцентировала не только центральный неф, но и центральную травею, – тем самым делался шаг к выделению поперечной оси здания, предполагающей как усложнение планировочной схемы по сравнению с организацией движения лишь по продольной оси, так и окружение архитектурного объема свободным пространством. В мечетях Данишмендидов средняя травея еще не фиксирована боковыми входами, но в Улу-джами Кайсери боковые входы сделаны в торцах соседней, примыкающей с севера травеи, обеспечивая крестообразное расположение осей здания, характерное для синхронных иранских памятников и намеченное в сельджукских мечетях (чаще в варианте Т-образного пересечения осей) и особенно медресе XIII в.

Типы сельджукской культовой архитектуры

Данишмендидская модель – лишенная двора продольная базилика со световой ячейкой и купольной максурой перед михрабом – была положена в основу «официальной сельджукской мечети» – типа культового здания, разработанного в первой половине XIII в. в рамках особой программы монументальной пропаганды Конийского (Румского) султаната и ставшего наглядным показателем процесса «огосударствления культуры».

Результаты перестройки султанами Рума мечетей городов присоединенных княжеств (Кайсери, Эрзерум) и целый ряд культовых построек, патроном которых являлись либо сам султан, либо члены его семьи и сохранившие вассальную власть местные династии (Алаеддин-джами в Нигде, Улу-джами в Дивриги и Малатье, Хуанд-хатун в Кайсери²⁴), демонстрируют безусловное единство планировочных решений, конструктивных приемов и элементов декоративной программы. Эти памятники опирались на региональные традиции мусульманской архитектуры XII в., но при этом становились образцами друг для друга и выстраиваются в последовательную линию развития, свидетельствуя о риторической нормативности архитектуры²⁵. К общим чертам таких зданий относятся продольно-базиликальная планировка, акцентирование квадратной михрабной ячейки и перекрытие ее куполом, выделение центрального нефа, замена примыкающего с севера двора-сохна на «унаследованную» от данишмендидских мечетей световую ячейку в центре интерьера (в Улу-джами Малатьи, воспроизводящей план мечети в иранском Заваре, – небольшой внутренний дворик²⁶). Общим для больших сельджукских построек является и расположение входов в здание, подразумевающее, но старательно избегающее четкого акцентирования осей, – в отличие от иранского типа четырехайванной мечети, формировавшегося в то же время.

Планы «официальных сельджукских мечетей» XIII в.:

Улу-джами вДивриги, Улу-джами в Малатъе (Батталгази),

Хуанд-хатун-джами в Кайсери (поАсланапа, Созену)

Говоря о программной унификации сельджукской архитектуры, необходимо отметить, что постройки султаната Рума, организуя вокруг себя городское пространство, потребовали и особого оформления фасадов, что привело к появлению особого знакового элемента декора, – «сельджукского портала»²⁷. Сложившаяся в первой трети XIII в. устойчивая портальная композиция с остроугольной сталактитовой нишей служила «репрезентативной маской» зданий и являлась частью понятного современникам визуального кода, передаваемого не только с помощью строительных надписей, но и посредством самой своей структуры, резного орнамента, рельефных изображений. «Сельджукский портал» маркировал идею сильной государственной власти, в тот момент однозначно отождествляемой с династией Сельджуков Рума. В этом качестве он появляется на фасадах караван-сараев, мечетей и медресе, воздвигаемых от имени султанов, но не использовался в постройках на подчиненных землях без указания формулы вассалитета (как показывает пример комплекса в Дивриги)²⁸.

Мечети Сельджуков Рума взяли на себя и выполнение новой для мусульманских культовых построек функции. Большие мечети предыдущих столетий появлялись, как правило, внутри городской застройки, часто на месте христианских храмов. «Официальные мечети» в быстро растущих торговых городах Рума часто закладывались вне цитаделей и становились новыми «точками конденсации» мусульманского населения, организуя вокруг себя новые кварталы и зачастую предоставляя им необходимую инфраструктуру, – больницу в Дивриги, медресе в Малатье, целый комплекс Хуанд-хатун с учебным заведением, благотворительной столовой и хамамом (а соответственно – и с налаженным водоснабжением) в Кайсери. В этом качестве религиозные ансамбли XIII в., направляя развитие городов в рамках высокого патроната, оказались предтечами более поздних благотворительных комплексов-куллие, вокруг которых складывались кварталы османских столиц: проспективное инфраструктурное «программирование» анатолийских поселений, начатое сельджукским патронатом, также окажется достойным подражания.

Улу-джами, Дивриги. Интерьер. Центральный неф. Вид с севера

Эшрефоглу-джами, Бейшехир. Центральный неф. Вид с севера

После поражения при Кёсе-даге (1243) Сельджуки Рума были вынуждены признать сюзеренитет монгольских ильханов. Ослабление правящей династии, борьба ее ветвей за власть, разделение султаната привели к девальвации значения «официальной сельджукской мечети». Разрушение монаршего архитектурного патроната выдвинуло новых заказчиков – верхушку сельджукской и монгольской администрации, вассальных князей приграничных марок, религиозные братства²⁹; изменился и сам заказ – во второй половине XIII в. его объектом стали прежде всего небольшие квартальные мечети, компактные медресе, дервишеские обители (текке, завие) и благотворительные сооружения (больницы, караван-сараи). Но несмотря на политический кризис, инерция авторитета Сельджуков Рума еще несколько десятилетий заставляла заказчиков и архитекторов использовать в городских мечетях элементы унифицированной иконографической парадигмы – купольные михрабные ячейки, световые колодцы в интерьере, «сельджукские порталы» (Хаджи Кылыч-джами в Кайсери (1250), Улу-джами в Байбурте (1283), Эшрефоглу-джами в Бейшехире (1299)³⁰).

Безусловно, далеко не все мечети, возводимые на территориях Рума, были включены в такую более или менее выраженную «государственную программу»: будучи направлена на прокламацию власти конийских султанов, она логично проявлялась прежде всего в крупных мечетях, возводимых или перестраиваемых в наиболее значимых в политическом или экономическом отношении центрах, где эта прокламация была актуальна. На фоне памятников, соответствовавших султанскому заказу, существовало и значительное количество культовых зданий, выполнявших лишь ритуальную функцию и не претендовавших на следование «типовой» модели или архитектурное цитирование какой-либо известной постройки. Большинство таких небольших квартальных или базарных мечетей (в турецкой историографии и быту они, как правило, обозначаются словом месджит в противовес большой пятничной джами), которые строились сельджукскими чиновниками, купцами, гильдиями, имеют схожую композицию – квадратный в плане молитвенный зал, часто с входом в углу, перекрытый куполом на тромпах либо на «турецких треугольниках»³¹, иногда – небольшой сводчатый портик или пронаос в антах, в некоторых случаях – дополнительное помещение гробницы заказчика (месджиты Хаджи Феррах и Эрдемшах в Конье, Акшебе Султан в цитадели Алании, Гюдюк Минаре в Акшехире³²). «Аполитичность» и ординарность подобных памятников позволила им избежать «идеологических» перестроек, а простота архитектуры уберегла от зачастую еще более разрушительных ремонтов. Более того – именно этот тип, по конструкции и композиции близкий к небольшим византийским церквям, получил распространение на северо-западе Малой Азии и во многом повлиял на формирование османской мечети. Появление в анатолийских городах небольших месджитов синхронно отмеченной для восточно-христианской архитектуры тенденции к уменьшению размеров молитвенных сооружений³³; однако применительно к месджитам речь должна идти, вероятно, не об индивидуализации поклонения, а лишь об оптимальных размерах культового здания для определенного количества регулярно пользующихся им молящихся.

На волне почитания вероучителей в анатолийских центрах во второй половине XIII в. сложился особый тип культового здания, сочетавшего функции квартальной мечети и дервишеской обители – текке³\ Такие учреждения становились центрами религиозной и социальной активности, а их строительство и содержание за счет вакуфного фонда³⁵ (как правило, не облагавшегося налогами) не только обеспечивало патронам поддержку влиятельных духовных лидеров, но и приносило финансовую выгоду³⁶. Став «низовой» альтернативой «государственному исламу», дервишеские обители оказались новыми центрами социальной консолидации и аналогично султанским комплексам формировали вокруг себя необходимую инфраструктуру. Непременным элементом текке был квадратный зал, перекрытый куполом, использовавшийся для всех публичных мероприятий – коллективных молитв, зикров, сема, диспутов и занятий с учениками-мюридами. Именно купольный зал как центр архитектурной композиции роднит планировку текке с квартальными месджитами, что позже облегчало перестройку обителей в городские мечети.

Частный архитектурный патронат представителей анатолийской администрации проявился в закладке медресе, готовивших не только (или даже не столько) исламское духовенство, но и резерв образованных чиновничьих кадров. Отказавшись от практики расширения мечетей до религиозно-учебных комплексов³⁷, сельджукские заказчики предпочли разделить функции зданий. Внутри заимствованного из Ирана типа айванного медресе были продолжены поиски оптимальных пространственных, композиционных и конструктивных решений, отвечавших задачам организации обучения, – медресе сдвоенные (Чифте-медресе в Кайсери), двухэтажные (Чифте минаре в Эрзеруме), с разным количеством айванов, со сводчатыми или купольными аудиториями, со специальными молитвенными помещениями (Гёк-медресе в Амасье, Буруджие и Гёк-медресе в Сивасе, Сырчалы в Конье и др.³⁸), с размещением гробниц основателей внутри помещений медресе либо же с вынесением их за пределы основного объема… При этом анатолийские медресе превратились в отдельно стоящие здания, стали самостоятельными пространственными объектами, приобрели фасады, отмеченные порталами и минаретами и, организуя вокруг себя пространство и конкурируя в городской панораме с большими мечетями, оказались новыми «точками конденсации» застройки.

В дополнение к иранской дворово-айванной композиции в землях Сельджуков Рума во второй половине XIII в. сложился локальный вариант маленького айванного медресе, в котором жилые и учебные помещения сгруппированы вокруг квадратного купольного зала, благодаря окулюсу и бассейну под ним выполнявшего функцию внутреннего дворика, – аналогично тому как ранее в больших мечетях полноценный сахн был заменен на световые колодцы в интерьере. Хрестоматийные купольные медресе Коньи 1250-1260-х гг. – Бюйюк Каратай и Индже минаре³⁹ – сооружены по заказу высших сановников, последовательно занимавших пост великого визиря и не испытывавших недостатка ни в амбициях, ни в средствах; от исполнения этих заказов правомерно ожидать предельного качества, на какое была способна позднесельджукская архитектура, и декор зданий столичных школ эти ожидания полностью оправдывает. Конструкция и композиция двух построек имеют очевидное сходство: центральные залы перекрыты куполами диаметром более 10 м, опирающимися на огромные тромпы, закрытые составными сферическими треугольниками (из пяти и четырех вертикальных долей), спускающимися до середины высоты стен; в купольные залы открываются западные айваны, использовавшиеся для занятий и коллективных молитв (в их южных стенах имелись михрабные ниши); с севера и юга залы фланкированы рядами сводчатых комнат-худжр, предназначенных для проживания учеников. Наличие центральной купольной ячейки с окулюсом и айвана, используемого в качестве молитвенного зала, предопределили планировку раннеосманских мечетей-завие⁴⁰.

Слева: медресе Бюйюк Каратай,

Конья. План; справа: медресе Индже минаре,

Конья. План (по Созену)

Медресе Индже миноре, Конья. Вид с востока

Учитывая, что первые купольные медресе появились в Анатолии еще в середине XII в., можно говорить, что вполне объяснимые в условиях анатолийского климата процессы перекрытия дворов мечетей и медресе и «втягивания» их внутрь объема зданий происходили синхронно, и к середине XIII столетия результаты этого процесса были закреплены в официальной архитектуре Конийского султаната. Вместе с тем унификация сельджукской архитектуры, очевидная в первой половине XIII в., постепенно уступала место решениям, объясняемым как включением в архитектурный патронат новых групп заказчиков (индивидуальных и коллективных) с более скромными амбициями и возможностями, так и иными задачами, продиктованными городскими мусульманскими общинами, суфийскими орденами, дервишескими и ремесленными братствами. Следование сложившейся типологии и риторическое цитирование нормативных образцов уступали функциональным требованиям. Хотя в процесс сокращения размеров сооружений, общий для XIII в., сельджукская архитектура в силу своего позднего возникновения оказалась вовлечена меньше, чем, например, византийская, славянская или закавказская, из-за слабости госзаказа в третьей четверти столетия большая городская мечеть – улу-джами – практически исчезла как тип на целое столетие, зато возникшая только к середине XIII в. композиция айванно-купольного медресе и близкая к нему структура текке стали основой для османских айванных мечетей «типа Бурсы».

Медресе Бюйюк Каратай, Конья. Интерьер. Вид с востока

Мечети анатолийских княжеств XIV–XV вв

После распада Конийского султаната в начале XIV в. на землях Анатолии образовался целый ряд мусульманских княжеств-бешшков. Некоторые из таких княжеств возникли в результате амбиций сельджукских чиновников, пытавшихся, пользуясь слабостью Сельджуков Рума, создать собственные «династии», которых хватало лишь на одно-два поколения; другие – и таких было большинство, особенно в западных районах Малой Азии, куда не дотягивалась власть сюзеренов-ильханов, – были образованы в результате укрепления на границах Конийского султаната тюркских племен, чьи вожди получали уделы-уджи в обмен на вассальную службу. Западные бейлики имели возможность осваивать приэгейские долины Западной Анатолии, не контролируемые ни Византией, ни Румом; восточные оказались зажаты между Румом, ильханами и контролируемой Мамлюками Сирией и обеспечивали свое существование, лавируя между политическими интересами более сильных соседей.

Одной из провинциальных территорий постсельджукской Анатолии, имевшей больше возможностей для экстенсивного развития и в силу ряда обстоятельств сумевшей этими возможностями воспользоваться, был бейлик Османа, сложившийся у северо-западных границ Конийского султаната. Последовавшее подчинение анатолийских княжеств Османскому государству привело к восприятию османской архитектуры как отражению «мэйнстрима» политического и культурного развития постсельджукской Анатолии. Между тем памятники бейликов демонстрируют наличие «анатолийской альтернативы» османскому зодчеству, – вполне понятной, если учесть, что после распада Конийского султаната унифицированный «сельджукский архитектурный стиль» получил сразу несколько векторов развития⁴¹. Отправной точкой для эволюции планировочных и композиционных решений во всех случаях оставались наработки позднесельджукского зодчества: «официальная сельджукская мечеть», небольшие купольные месджиты, айванные и купольные медресе.

От архитектуры бейликов, правители которых не менее Сельджуков Рума и Османов нуждались в монументальном выражении своих политических устремлений, правомерно ожидать примеров последовательного развития позднесельджукских типов мусульманских сооружений без привнесенных конструктивных решений. Правда, следует учитывать два важных обстоятельства.

Во-первых, архитектура Конийского султаната к концу XIII в. оказалась в значительной степени инерционна и лишь развивала и упрощала типы и модели зданий, появившиеся в первой половине столетия. Новых источников для обогащения сельджукской традиции и придания толчка ее дальнейшему развитию в Восточной Анатолии не было, и мастера бейликов вынуждены были либо воспроизводить отработанные модели, либо заимствовать свежие идеи у османских архитекторов, менее связанных с сельджукскими наработками и имевших возможность обращаться к византийскому опыту, что вело к постепенной «османизации» архитектуры бейликов. Кроме того, важным источником османского влияния на архитектуру бейликов был прямой заказ отдельных представителей местной правящей элиты, – например, османских «принцесс», в результате династических браков вошедших в круг региональных патронов.

Во-вторых, насильственной «османизации» многие памятники архитектуры подверглись после вхождения бейликов в состав Османского государства. Речь чаще всего шла не столько о политически мотивированной перестройке памятников по османской модели, сколько о требуемом расширении помещений и об османских реставрациях ветшавших провинциальных зданий в XVII, XVIII и особенно в XIX вв., в ходе которых многие сохранившиеся мечети получили несвойственные им дополнительные помещения и целые нефы, перекрытия и элементы декора.

Основа, на которую опиралось культовое зодчество бейликов, – как восточных, так и западных (в том числе владений Дома Османа), – была общей; но если в результате патроната Сельджуков Рума появился относительно гомогенный архитектурный стиль, ставший отражением государственной идеи и ее составной частью, то различия бейликов в географическом положении, строительных возможностях, активности контактов с соседями и в степени «сельджукизации», – прочности политических связей с Конийским султанатом и наличия сельджукских памятников, которые могли служить образцами, – привели к формированию собственных требований к культовым зданиям и предпочтений в выборе источников развития мусульманской архитектуры.

В то время как османская мечеть на первом этапе заимствовала конструкцию сельджукских купольных месджитов и византийские приемы возведения перекрытий, мастера бейликов обратились к другим доступным источникам, зачастую старательно цитируя географически близкие памятники (так, например, поступали патроны из династии Джандаридов в Северной Анатолии, заказчики-Эретниды в Каппадокии и наместники ильханов в Эрзеруме)⁴².

Наиболее последовательно использование и сельджукских, и османских наработок можно проследить в памятниках бейлика Караман, распространившего свою власть на значительную часть Центральной и Юго-Восточной Анатолии и почти полтора века остававшегося основной, а затем единственной политической альтернативой османскому господству над Анатолией (бейлик был ликвидирован в 1483 г. в ходе Восточного похода Мехмеда II Фатиха). Целый ряд памятников середины XIV – середины XV в. в столице княжества Ларенде (совр. г. Караман) и в соседних городах (ларендские мечети Юнус Эмре, Хаджи бейлер, Дикбасан, Улу-джами в Эрменеке, Эски-джами в Гаферияте (Казимкарабекире)) представляют собой колонные базилики, интерьеры которых разделены на поперечные нефы стрельчатыми аркадами, несущими деревянные потолки. Возможно, членение залов небольших мечетей на поперечные нефы с помощью стрельчатых аркад по сирийско-артукидскому образцу и использование деревянных потолков следует считать характерными чертами небольших городских мечетей бейлика Караман; во всяком случае, перечисленные памятники демонстрируют единство конструктивно-планировочных решений, что позволяет объединить их в локальную группу. Подобную же консервативность местной архитектурной традиции следует отметить и в композиции караманидских медресе – дворовых с одним айваном, противолежащим входу (медресе Эмир Муса-бек в Ларенде, Оба около Аланьи, Ак-медресе в Нигде⁴³), причем следование местным формам проявилось даже в реализации на территории Карамана прямого османского заказа, как показывает медресе Хатуние в Ларенде (1382)⁴⁴.

Между тем архитектура бейликов (в том числе Карамана) не ограничилась упрощением сельджукских типов построек и воспроизведением уже опробованных моделей, но оказалась способна на самостоятельные планировочные, композиционные и конструктивные решения, причем довольно смелые даже по сравнению с достижениями раннеосманского зодчества. Так, в мемориальном комплексе Ак-текке («Белая обитель», 1370) в Ларенде зал мечети, чуть вытянутый по михрабной оси, перекрыт имеющим овальное основание большим куполом на низко опущенных парусах; основания минаретов, поставленных на северных углах зала, и выступы стен на северных углах играют роль необходимых в данной конструкции контрфорсов. Хотя к этому времени мастера северо-западной Анатолии уже активно экспериментировали с купольными перекрытиями, в синхронных османских мечетях диаметр куполов, опиравшихся либо на тромпы, либо на «турецкие треугольники», не превышал 10 м; поднятый на парусах купол Ак-текке достигает 13 м. Вероятно, своим происхождением конструкция перекрытий Актекке обязана не османским влияниям, а знаменитым сельджукским купольным медресе Коньи XIII в., в которых мощные тромпы были скрыты визуально схожими с парусами большими составными сферическими треугольниками. Явное конструктивное и композиционное достижение караманской архитектуры может быть объяснено прямым развитием сельджукских наработок, хотя ближайшим аналогом конструкции перекрытия Актекке-джами является более скромный купол на парусах в Худавендигар-джами, именно в это время возводимой в османской Бурсе Мурадом I, тестем Алаеддина Али Караманоглу⁴⁵.

Архитектура Карамана не могла, да и не должна была развиваться в изоляции от османских влияний: сдержанное политическое противостояние двух наиболее могущественных эмиратов Анатолии не препятствовало контактам между ними, в том числе в области мусульманской архитектуры. В той же мечети Ак-текке можно отметить ряд архитектурных «османизмов», – закрытый с торцов портик с повышенным уровнем пола боковых ячеек, имеющих михрабные ниши, акцентирование угловых устоев (как в Орхание-джами в Биледжике). Однако именно в культовой архитектуре столицы Карамана уже в третьей четверти XIV в. появилось единое зальное пространство, перекрытое большим куполом, т. е. была реализована та задача, к решению которой спустя несколько десятилетий будут стремиться зодчие османских мечетей. Необходимо отметить также, что в ларендской «Белой обители» расширение подкупольного зала за счет добавления северного вестибюля произошло на десятилетие раньше, чем в раннеосманской Йешил-джами в Изнике⁴⁶.

Ак-текке, Караман. План (по Кызылтану)

Ак-текке, Караман. Интерьер. Вид с северо-востока

Если архитектура бейликов Центральной и Восточной Анатолии могла опереться на не прерывавшиеся традиции зодчества Сельджуков Рума, то на приэгейском западе Малой Азии, исламизированном только в XIV в., таких традиций не было. Правители западных бейликов обошлись без заимствования сельджукской административной системы, создавая новые модели и экономических, и межрелигиозных отношений, при этом приспосабливая для своих нужд уже существовавшие типы мусульманской архитектуры. Сохранившиеся здания, позволяющие судить о направлении эволюции архитектуры эгейских княжеств, единичны, однако уцелели эти памятники не в последнюю очередь именно из-за своей архитектурной уникальности, которую османские власти оказались способны оценить даже в качестве образцов для собственной строительной практики⁴⁷.

В первую очередь это касается Манисы, столицы бейлика Сарухан, позже ставшей фактически «вторым двором» османских султанов, куда наместниками для «стажировки» назначались наиболее перспективные престолонаследники и куда при необходимости удалялись женщины из монаршей семьи, выступавшие патронами местных архитектурных памятников.

Улу-джами в Манисе (1368–1376) Г. Крэйн охарактеризовал как «самую важную и интересную по планировке анатолийскую мечеть XIV в.»⁴⁸ План постройки представляет собой практически идеальный квадрат, разделенный на две почти равные части, – двор (29,9 х 16,9 м) и молитвенный зал (29,9 х 15,3 м). Обе части можно представить как абсолютно идентичные, состоящие из квадратных ячеек, расположенных по четыре на михрабной оси и по семь на поперечной, со слиянием девяти ячеек в единое пространство, примыкающее к южным стенам двора и зала, – в северной половине образуется открытый двор, окруженный галереей-рева-ком, а в южной – большая ячейка, перекрытая куполом на парусных тромпах. Основание купола диаметром 10,8 м покоится на выступах стены киблы и шести массивных столбах, имеющих на внутренней стороне угол, подчеркивающий октагональность подкупольного пространства. Треугольные ячейки, образующиеся в углах квадрата, в который вписывается октагон, перекрываются лотками; остальные 19 ячеек молитвенного зала перекрыты сомкнутыми сводами на стрельчатых арках.

Архитекторы Улу-джами Манисы вернули в планировку анатолийской мечети открытый двор-сахн, который уже в культовых зданиях Данишмендидов XII в. и Сельджуков Рума XIII в. был заменен световой ячейкой в интерьере молитвенного зала. Правда, открытая часть двора Улу-джами Манисы уменьшена до размеров подкупольной секции молитвенного зала и занимает лишь 9 ячеек из 28, но, тем не менее, двор четко отделен от молитвенного зала и имеет собственную поперечную ось, образованную проходами в восточной и западной стенах и акцентированную как понижением уровня пола, так и рядами сдвоенных колонн.

Улу-джами, Маниса. План (по Гудвину)

Улу-джами, Маниса. Интерьер.

Вид с северо-запада

Улу-джами, Маниса. Вид с юго-востока

Необходимо отметить, что все элементы плана Улу-джами Манисы, выглядящие новациями по сравнению с памятниками османской архитектуры, уже существовали в анатолийском зодчестве; более того – поперечная ориентация изолированного молитвенного зала и открытый двор, предоставляющий единственную возможность входа в зал, могут расцениваться как архаизмы – именно от них старательно избавлялись архитекторы Данишмендидов и Сельджуков Рума, превращая мечеть в продольную базилику и сливая пространства зуллы и сахна в зальном интерьере со световой ячейкой. План молитвенного зала саруханского памятника вызывает ассоциации с артукидскими мечетями XII в. – преобладанием поперечной оси, объединением нескольких поперечных нефов в подкупольной секции, октагональной постановкой опор, конструктивной необходимостью дополнительного северного нефа, принимающего распор купола по оси михраба. Однако зодчие мечети Манисы, пользуясь давно отработанными элементами, создали новую композицию: с одной стороны, объединили молитвенный зал и двор в единое и по высоте, и по пропорциям здание, уже самими размерами подчеркнув равенство двух частей сооружения; с другой – обеспечили доминанту купола в интерьере молитвенного зала: в данном случае не купол вводится в поперечную нефную базилику в качестве перекрытия максуры, а продольные нефы фланкируют с боков подкупольное пространство, подчиняющее себе правую и левую части интерьера.

Ранние мусульманские здания бейлика Ментеше демонстрировали предельно простую альтернативу развитым сводчатым конструкциям постсельджукских мечетей и куполам византийских церквей, но недолгое османское влияние, проявившееся после присоединения княжества к Османскому государству, оказалось столь значительным, что план и композиция Ильяс-бей-джами в Балате (1404), возведенной после восстановления независимости бейлика Тимуром, напоминают самые ранние османские мечети в Изнике и в Бурсе, однако строительные возможности, возросшие за несколько десятков лет, позволили перекрыть почти квадратную ячейку (18 X 18,5 м) куполом диаметром 14 м – самым крупным из современных ему анатолийских купольных перекрытий, поднятым на почти 18-метровую высоту.

Памятники анатолийских бейликов свидетельствуют о том, что накопленные в течение XIII в. конструктивные и типологические наработки вполне позволяли создавать композиции культовых зданий, составлявшие достойную альтернативу решениям, примененным в раннеосманских мечетях, и достижения мастеров бейликов могли служить ориентирами для зодчих северо-запада Малой Азии.

* * *

В течение четырех столетий с момента исламизации Анатолии в архитектуре северо-запада мусульманского мира накапливались предпосылки для возникновения нового типа архитектуры культового здания – зально-купольного. Именно пошаговое развитие зального пространства и понимания места купола в композиции молитвенного зала, эксперименты с конструкцией купольных перекрытий, исчезновение и возвращение двора в архитектурную композицию привели к появлению особой модели сооружения, которая во второй половине XV в. в османском зодчестве Стамбула приобрела композиционные характеристики «большой османской мечети».

Ильяс-бей-джами, Балат.

План (по Курану)

Ильяс-бей-джами, Балат. Вид с севера

Присоединение Юго-Восточной Анатолии к державе Великих Сельджуков сопровождалось выбором образцов для мусульманского строительства. Таким образцом для первой сельджукской мечети по целому ряду причин (географическая близость прототипов в Алеппо и Дамаске, подготовленность мастеров, следование династической риторике) стала омейядская традиция: в Улу-джами Диярбакыра были воспроизведены поперечно-базиликальный трехнефный зал с акцентирующим михрабную ось трансептом и обстроенный зданиями двор-сохн. Но уже в следующих мечетях, построенных в первой трети XII в. в Битлисе и Сиирте под формальным патронатом Великих Сельджуков, размеры молитвенного зала оказались резко сокращены, понефное стропильное перекрытие уступило место цилиндрическим сводам, из композиции культового здания исчез двор – очевидно, не востребованный как место совершения коллективной молитвы в условиях климата Курдистана. Анатолийские зодчие оказались способны на поиск самостоятельных конструктивных и композиционных решений в пределах избранной модели, что предопределило акцентирование архитектурного объема молитвенного зала и появление зально-купольной мечети.

Уже в течение XII в. в мусульманской архитектуре Анатолии сложились региональные модели базиликально-купольной мечети, связанные как с различиями в климате Северной Месопотамии и горных районов Каппадокии и Закавказья, так и с государственным патронатом в пределах княжеств Артукидов и Данишмендидов (эта же модель использована салтукидскими мастерами).

Артукидская модель, реализованная в памятниках Сильвана, Мардина, Дунайсыра, Урфы, демонстрирует зависимость от сирийской мечети: поперечная нефная базилика зала предваряется двором, причем в Улу-джами Мардина зал и двор имели одинаковые размеры, что говорит о пропорционировании плана здания. В артукидских мечетях появляются и принципиальные отличия от арабских прототипов: во-первых, граница между молитвенным залом и двором перестает быть проницаемой и превращается в полноценный фасад с входными порталами, михрабными нишами и архитектурным декором (сохранившимся в Дунайсыре и Сильване), что свидетельствует о продолжении процесса изоляции зала; во-вторых, михрабная ячейка плана зала увеличивается и охватывает два, а то и три нефа (в перестроенной мечети Сильвана), что вынуждает зодчих вводить дополнительные опоры для куполов на тромпах, выделяя подкупольное пространство в интерьере, а купол – в объеме молитвенного здания.

Еще более показательные изменения базилики «сирийского типа» произошли в культовой архитектуре Данишмендидов. С одной стороны, имело место конструктивное упрощение перекрытий – сохранившиеся памятники Кайсери и Сиваса приобрели плоские стропильные перекрытия (такое же легко реконструируется в Гюлюк-джами), поднятые на аркадах; с другой – данишмендидские мастера изменили ориентацию базилики с поперечной на продольную, что подчеркнуто и направлением разделяющих нефы аркад вдоль «оси ислама».

Наиболее яркие изменения коснулись сахна и михрабной ячейки: из композиции каппадокийской мечети исчез двор, видимо, малофункциональный в условиях прохладного климата и обильных осадков, зато в центральной части интерьера появилась световая ячейка, аналогом которой являются пока еще небольшие дворы синхронных иранских айванных мечетей. Выделение подобного композиционного центра предопределило и акцентирование поперечной оси, образуемой боковыми входами в зал, а последующее перекрытие таких сахнов сомкнутыми сводами или куполами с окулюсами потребовало усиления опор и вычленения планировочной ячейки в центре интерьера. Появление боковых входов в свою очередь вызвало необходимость изолировать здание мечети в застройке, обеспечить возможность прохода вдоль фасадов, а затем (при строительстве мечетей вне старых кварталов) вычленить здание в пространстве, превращая его в архитектурный объем и особо оформляя фасады.

Выделение в планировке базилик Артукидов и Данишмендидов михрабной ячейки, объединяющей примыкающие продольные и/или поперечные нефы, и перекрытие ее куполами на тромпах или парусах потребовало укрепления угловых столбов и придания им Г- или Т-образного сечения; это привело к созданию в интерьере купольной максуры, вычленяющей место перед михрабом и превращающейся в смысловой центр зала. Таким образом, «ось ислама» внутри мечети акцентируется световой ячейкой в центре композиции (в идеале – на пересечении осей) и максурой у стены киблы. Легко предположить, что один из векторов дальнейшей эволюции турецкой мечети будет связан с совмещением этих двух акцентов.

Данишмендидская модель культового здания была положена в основу «официальной сельджукской мечети», сформировавшейся в начале XIII в. в архитектуре Конийского султаната. Целый ряд памятников, возведенных под непосредственным патронатом султана или членов его семьи в наиболее важных городах Рума, в том числе в центрах присоединенных уделов мелких князей, демонстрируют единство планировки и композиции – продольные базилики с выделенной купольной максурой и световой ячейкой в центре интерьера, компенсирующей отсутствие двора. Такая унификация мечетей, строящихся по заказу правящей династии, соответствует хорошо описанным процессам проявления «унитарного стиля Алаеддина» в управлении государством, подчинении исламских институтов и культурной политике. Создание модели «официальной сельджукской мечети», отвечающей задачам государственной пропаганды, дополненное формированием «сельджукского портала» как индикатора монаршего заказа, должно расцениваться как один из наиболее ярких примеров программного использования мусульманской культовой архитектуры в качестве инструмента политической риторики⁴⁹, и этому примеру позже будет следовать «большая османская мечеть».

Среди новшеств архитектуры Рума следует выделить активное использование разнообразных сводчатых конструкций – разнонаправленных цилиндрических (Хуанд-хатун-джами и перестроенная Гюлюк-джами в Кайсери, расширенная Улу-джами в Эрзеруме), сомкнутых, крестовых, зеркальных, сложных нервюрных, зонтичных (Дивриги, Малатья, Кайсери), что свидетельствует о широких контактах мастеров и знакомстве как с сирийско-артукидскими и иранскими аналогами, так и с христианскими памятниками⁵⁰.

Превращение Сельджуков Рума в вассалов ильханов, ослабление и формализация политической власти султанов, дробление династии привели к резкому сокращению монаршего архитектурного патроната во второй половине XIII в. и постепенному исчезновению типа «официальной сельджукской мечети»⁵¹. Крупные культовые здания, возводимые самими султанами или членами их семей (Улу-джами в Девели, Ахмед-паша-джами в Токате), явились плодами не «госзаказа», а личной инициативы и личного же финансирования⁵². Модель «официальной мечети» была использована при перестройке в молитвенные здания караван-сараев и возведении нескольких новых построек (Хаджи Кылыч-джами в Кайсери, Улу-джами в Байбурте, Эшрефоглу-джами в Бейшехире), однако речь должна идти лишь об инерции авторитетного архитектурного типа; тем не менее в новых городских мечетях бережно сохранялись закрепленные в домонгольских сельджукских памятниках визуальные элементы государственной парадигмы.

Изменение системы архитектурного патроната привело к появлению новых групп заказчиков (верхушка сельджукской и монгольской администрации); изменился и сам заказ – во второй половине XIII в. его объектом стали прежде всего небольшие квартальные мечети (месджиты), дервишеские обители (текке), медресе, благотворительные сооружения (больницы, ханы, имареты). Применительно к этим типам активно разрабатывались композиции купольных зданий, среди которых следует особо выделить восходящую к иранской айванной планировке специфическую для Анатолии модель купольного медресе, в которой небольшой центральный двор был превращен в зал, перекрытый куполом с окулюсом (медресе Бюйюк Каратай и Индже минаре в Конье). Световая купольная ячейка, функционально аналогичная двору-сохну, как центр композиции, дополненной расположенным по оси айваном и боковыми кельями, была в дальнейшем использована в модели османской мечети-завие, а составные сферические треугольники, маскирующие опорные тромпы куполов, повлияли на огромные паруса караманидских текке.

Типологическое «распыление» позднесельджукской мусульманской архитектуры стало основой для формирования зодчества анатолийских бейликов XIV в. Сохранившиеся памятники демонстрируют преемственность развития архитектуры XIV в. по отношению к зодчеству Сельджуков Рума. В период монгольского сюзеренитета и после распада Конийского султаната ни один из появившихся ранее в Анатолии типов мусульманской архитектуры – «официальная мечеть», месджит, текке, айванное и купольное медресе – не исчез; в разной степени их планировочные и композиционные решения были использованы мастерами тюркских княжеств, в том числе Османского государства. Дальнейшая эволюция унифицированного стиля, определенного госзаказом, в условиях политической раздробленности привела к акцентированию различных предпочтений и выделению региональных вариантов, каждый из которых опирался на различные новации мастеров Конийского султаната.

Очень часто образцами для мастеров бейликов становились географически наиболее близкие сельджукские памятники, а в ряде случаев зодчие старались «цитировать» наиболее характерные черты мечетей или медресе Конийского султаната в пределах одного города (мечети Нигде, медресе Эрзерума), что создавало видимость преемственности форм и сохранения местных архитектурных школ. Ориентация на существовавшие образцы не препятствовала архитекторам экспериментировать с уже имевшимися типами мусульманских зданий, например, сочетая айванную планировку медресе с купольным перекрытием двора (ильханидское медресе Якутие в Эрзеруме), соединяя композицию месджита с портиком текке (джандаридская Ибн Наджар-джами в Кастамону), совмещая под одним куполом мечеть, мавзолей и завие, но вынося за пределы здания жилые помещения-табхана (Ак-текке в Карамане).

История архитектуры бейликов – как и политическая история большинства из них – оказывается звеном между сельджукским зодчеством (общей основой) и господством османских форм в результате включения всей Анатолии в состав Османского государства. Продолжительность существования локальных традиций (там, где о них можно говорить), интенсивность поисков и оригинальность решений по целому ряду причин оказались разными, однако некоторые новации, примененные в культовых памятниках княжеств, опередили находки османских архитекторов и были позже использованы в османских мечетях. Особо следует выделить увеличение размера куполов на парусах, получение единого зального пространства, перекрытого одним куполом, и расширение интерьера за счет введения северного вестибюля, достигнутые в караманском Ак-текке, и разработку композиции мечети, основанной на модульном равенстве купольного зала и двора, в Улу-джами саруханской Манисы.

Именно Улу-джами в Манисе во многом предопределила появление через несколько десятилетий «большой османской мечети» как особого типа культовой архитектуры:

– во-первых, в композицию молитвенного здания был возвращен двор, окруженный широкими галереями;

– во-вторых, двор мечети получил собственную поперечную ось, образованную боковыми проходами и акцентированную понижением уровня пола и рядами сдвоенных колонн;

– в-третьих, в поперечно вытянутом зале октагональное подкупольное пространство перед михрабной нишей было развито из максуры в композиционную доминанту интерьера, подчинившую себе боковые части зала без ущерба для конструкции нефов (в отличие от артукидских и данишмендидских памятников);

– в-четвертых, за счет равной высоты стен и единства кладки произошло объединение зала и двора в один архитектурный объем, расчлененный лишь двумя ярусами оконных проемов и входными порталами, что обеспечило доминанту купола на барабане, ощутимую, правда, только на удалении от здания.

Можно говорить о том, что, отталкиваясь от одних и тех же источников, архитекторы бейликов (в том числе Османского) на протяжении XIV в. решали одни и те же задачи и предложили сразу несколько вариантов зально-купольной мечети. Конструктивные решения, на которые отважились мастера бейликов, порой оказывались смелее, чем позволяли себе их османские коллеги (купол Ак-текке в Карамане, Ильяс-бей-джами в Балате, планировка и конструкция Улу-джами Манисы). То, что появившееся в середине XV в. огромное купольное здание султанской мечети, ассоциирующееся с образом «турецкой мечети» в целом, стало именно «османским», было предопределено исключительно политическими причинами.

Мечеть в раннеосманской архитектуре: основные типы

Периодизация и типология османской архитектуры

При обращении к истории османской культуры выявляется не только понятное для историков искусства несовпадение исторической и стилистической периодизации, но и, как ни странно, отсутствие некоего общепринятого варианта последней, во всяком случае, применительно к османской архитектуре. Впрочем, то же самое можно сказать и о периодизации истории самого Османского государства, которая может быть как словарно-обобщенной (с непременным выделением разной длительности «золотого века империи» и соответственно периодов «становления» и «упадка»), так и предельно дробной (по годам правления султанов).

Однако привычная двухчастная европейская периодизация, рассматривающая историю Османской империи только как «взлет и падение» (с кратким «великолепным веком»), уже давно подвергается критике, причем если и хронологические рамки, и содержание «взлета» споров не вызывают, то этап «падения» (decline), которому некоторые исследователи отводили более трех столетий (с конца XVI по начало XX в.), кажется и чрезмерно затянутым, и не соответствующим такой оценке. На протяжении большей части этого периода Османская империя оставалась и грозной военной державой, союза с которой искали европейские монархи, и владычицей обширнейших территорий. Вторая половина XVI в. ознаменовала изменение модели развития Империи: исчерпание возможностей экстенсивного развития (прежде всего газавата) и переход к администрированию – децентрализации власти, делегированию полномочий, реформированию правовой и финансовой систем, госаппарата, образования, распределению налоговых поступлений. И султан, и визири понимали и принимали необходимость подобных преобразований; центральная власть осознавала вызовы времени и пыталась на них реагировать имевшимися средствами (например, предоставляя некоторую автономию провинциям и одновременно ограничивая амбиции местных элит, распространяя практику откупа натурального налога, удовлетворяя требования янычар), что во многом подготовило реформаторскую политику султанов XIX в.¹

Исходя из удобства объяснения политических процессов, Л. Дарлинг предложила иную периодизацию истории Османской империи, выделив этапы «экспансии» (1300–1550), «консолидации» (1550–1718) и «трансформации» государства (1718–1923)². Такое деление длительного периода «упадка» действительно позволяет обозначить преемственность целого ряда изменений, однако очевидно, что если логичная для историков рубежная дата «1718 год» (Пожаревацкий мир с Австрией и Венецией, после которого Османы активно включаются в европейскую дипломатию) была бы удобна и для периодизации османской культуры, отмечая начало «эпохи тюльпанов», то проведение какой-либо хронологической границы в 1550-х годах грубо разделяет и «великолепный век» в целом, и деятельность Синана в частности (хотя такое деление было бы аналогично, например, привычному разделению Высокого и Позднего Возрождения).

Многие авторы обобщающих работ в той или иной мере опирались на предложенную еще в 1930-х гг. Дж. Арсевеном «стилевую периодизацию» османского искусства. Таких «стилей» Арсевен выделил семь: «стиль Бурсы» (1325–1501); «классический стиль» (1501–1616); «обновленный классический стиль» (1616–1703); «стиль [эпохи] тюльпанов» (1703–1730); барокко (1730–1808); ампир и псевдоренессанс (1808–1874); неоклассический стиль (1875–1923)³. В этой модели «пионер турецкого искусствознания» по примеру своих европейских учителей опирался именно на смену архитектурных стилей, распространяемую им на другие виды искусства и ремесла. Нетрудно заметить, что «стили» эти выделены искусственно, по аналогии с существовавшими европейскими концепциями, взятыми за образец гуманитариями молодой Турецкой Республики, а приводимые точные хронологические рубежи не соответствуют реальным художественным процессам. Так, выделение некоего «стиля Бурсы», охватывающего почти 200 лет, не отражает эволюцию искусства периода становления Османской империи и превращения ее в мировую державу, сопровождавшегося как освоением достижений интегрированных в нее региональных культур, так и выработкой собственной идеологии и соответствовавшего ей художественного языка.

Тем же путем пошел Ю. Миллер, разделив книгу «Искусство Турции» на крупные хронологические «блоки»: конец XIV – вторая половина XV в., конец XV – начало XVII в., первая половина XVII – начало XVIII в., XVIII – начало XIX в., – акцентировав (в соответствии с требованиями времени издания книги) социально-политические изменения, на самом деле мало или запоздало влиявшие на развитие искусства⁴.

Почти одновременно с работой Ю. Миллера была опубликована хрестоматийная монография турецкого исследователя Апталлы Курана «Мечеть в раннеосманской архитектуре», и по сей день остающаяся отправным пунктом для любых попыток типологического рассмотрения османского культового зодчества. Замысел исследования Курана был намного шире – во Введении к монографии автор огласил структуру задуманного им трехтомного исследования османской мечети, и сама эта структура обозначила вариант периодизации всего материала: изданный как самостоятельная монография I, «раннеосманский», том охватил XIV–XV вв., II том должен был быть посвящен «золотому веку» Османского государства (XVI–XVII столетия), III том охватывал бы памятники периода «упадка» (decline) Империи (с начала XVIII в. до Первой мировой войны)⁵. Тем самым Куран предопределил логичную трехчастную схему, основанную на выделении некоего классического периода османской архитектуры (очевидно совпадающего с расцветом государства), соответственно предшествующего (раннеосманского) этапа становления этой архитектуры и неизбежного после «золотого века» ее упадка (позднеосманского периода).

Эта же трехчастная схема используется и в обобщающей литературе последних лет, иногда в закамуфлированном виде: в частности, Д. Кубан в своей грандиозной «Османской архитектуре» разделил подробное рассмотрение материала на четыре части, объединенные в два больших раздела – «Османская архитектура до Синана» и «Османская архитектура после Синана»⁶, при этом часть III, формально входящая в «послесинановский» раздел, озаглавлена «Синан и классическая османская архитектура».

Безусловно, введение любой периодизации – не более чем условность, принимаемая для облегчения систематизации (а в случае обобщающего исследования – и рубрикации) материала в зависимости от избранных критериев; однако при разговоре о развитии (т. е. историческом процессе) конкретного архитектурного типа на протяжении нескольких столетий необходимо оговорить, какие временные рамки подразумеваются под неизбежно используемыми определениями «раннеосманский» и «позднеосманский», «этап формирования» и «этап эволюции».

Очевидными историческими рубежами рассмотрения любой фактологии, связанной с Османским государством, являются даты «1299» (прокламация независимости бейлика Османа) и «1922» (упразднение султаната). Также не вызывает сомнения выделение в качестве «высокой фазы» середины XVI столетия – в истории это «великолепный век» Сулеймана I, достижение Империей наивысшего политического могущества, в истории архитектуры – «эпоха Синана», разделившая османское зодчество на «до» и «после». Вопросы вызывает определение длительности этой «высокой фазы», рубежных памятников, а также внутренняя «рубрикация» ранне-и позднеосманского периодов, достаточно длительных и неоднородных.

При любом выделении раннеосманского этапа в сложении османской архитектуры для эволюции имперской идеологии, – во всяком случае, для осознания этой идеи османами и ее последующего выражения в архитектурных памятниках, – более чем какое-либо другое событие (будь то выход в Европу, завоевание Анатолии или восстановление халифата) важно взятие Константинополя и восприятие османами себя преемниками Второго Рима, создателями новой мировой Империи. Именно дата падения Константинополя (1453) должна маркировать вступление Османского государства – и архитектуры этого государства, – в стадию зрелости. «Обретение Стамбула» (долго сохранявшего османизированное название Константиние, Konstantîniyye) и перенесение сюда столицы государства маркируют начало следующего исторического этапа, связанного с укреплением государственной власти, достижением Османской империей предельного могущества и превращением ее в халифат⁷. Изменения по сравнению с предшествующим раннеосманским периодом легко отмечаются уже в первых стамбульских мечетях, возведенных по заказу сановников, не говоря уже о комплексах, заложенных под непосредственным патронатом Мехмеда Завоевателя и предопределивших сложение нового типа культового здания, который далее придется обозначать как «большую османскую мечеть».

Для рассмотрения истории османской культовой архитектуры кажется логичным отсчитывать начало «классического этапа» от взятия Константинополя и продлить этот этап до конца XVI в. Основным содержанием этого этапа в свете избранной темы становятся формирование архитектурного типа «большой османской мечети» и разработка его вариаций в творчестве Синана.

На «позднеклассическом» этапе, охватывающем XVII и XVIII вв., отчасти объединяющем исторические периоды «консолидации» и «трансформации» Империи (по Л. Дарлинг), происходила адаптация типа «большой османской мечети» к изменившимся условиям заказа, кристаллизация уже найденных решений, обогащение османской культуры как европейскими (прежде всего барочными) заимствованиями, так и архаизирующими элементами, создающими отсылки к историческому наследию. Небольшое количество сохранившихся памятников, иллюстрирующих направления художественного поиска в сфере культовой архитектуры, также оправдывает дидактическую задачу объединения материала двух столетий (по Арсевену, относящегося к «обновленному классическому стилю», «стилю тюльпанов» и «османскому барокко»).

Очевидные перемены и в культуре в целом, и в архитектуре в частности в последнее столетие существования Османской империи предполагают более подробное рассматрение позднеосманского материала XIX – начала XX в. Новые приоритеты заставили пересмотреть и риторику, и привычные формы культового зодчества; «вестернизация» повлекла как интерес к выразительным средствам европейского зодчества, так и перенесение на берега Босфора новейших трендов стилеобразования, в том числе полученных из первых рук; попытки предложить новые идеологические ориентиры стимулировали поиск соответствующих им репрезентативных форм, продолженный уже после распада Империи, ликвидации халифата и создания Турецкой Республики.

Как уже указывалось, призмой для рассмотрения эволюции мусульманской архитектуры окажется «большая османская мечеть», о которой ниже придется говорить особо. Этот архитектурный тип, маркирующий «классический этап» эволюции османского зодчества, представленный хрестоматийными постройками, предопределившими панораму Стамбула и ныне оцениваемый как национальный визуальный бренд Турции, логично дополняет несколько типов мечети, получивших развитие уже на протяжении раннеосманского периода.

Именно типологическая систематизация архитектуры раннеосманской мечети была целью упомянутой фундаментальной работы А. Курана, на которую уже полвека опираются все исследования, в той или иной степени затрагивающие типологию османской архитектуры. Исследователь выделил три типа планировочно-композиционных решений:

1) single-unit mosque – здание, композиция которого сводится к одной (или очевидно доминирующей) ячейке, как правило перекрытой куполом; внутри этого типа выделены «мечеть с единым объемом» (single-unit mosque with complex massing) и «мечеть с разделенным интерьером» (singleunit mosque with articulated interior);

2) айванная мечеть – здание с выраженной центральной планировочной секцией, вокруг которой группируются другие ячейки (тут выделены подтипы «осевая айванная мечеть» (axial eyvan mosque) и «айванная мечеть с пересекающимися осями» (cross-axial eyvan mosque));

3) multi-unit mosque – мечети, пространство которых состоит из нескольких объемов, среди которых выделены подтипы «с одинаковыми ячейками» (with similar units') и «с различными ячейками» (with dissimilar units)⁸.

Необходимо обратить внимание на то, что в основу типологии Курана положен способ формирования архитектурной композиции, но аналогичные типы можно выделить, исходя из функций культовых зданий. Мечеть, сводящаяся к одному объему, – это, как правило, небольшое купольное здание ограниченной вместимости, соответствующее понятию месджит и обычно выполняющее функции квартальной мечети. А. Куран указывал на появление этого простейшего композиционного решения только в османском зодчестве; между тем опирающиеся непосредственно на стены сводчатые перекрытия единственной ячейки плана были достаточно разработаны еще в сельджукских мавзолеях, а месджиты в анатолийской архитектуре получили распространение уже во второй половине XIII в. в рамках индивидуального и общинного (корпоративного) заказа.

Под «айванной мечетью» подразумевается тип, который в более поздних исследованиях именуется «мечетью Т-образной планировки»⁹ или «мечетью типа Бурсы». В качестве источника этой архитектурной композиции справедливо указаны купольные медресе позднесельджукской Коньи, а в качестве предшествующего «функционального аналога» – дервишеские обители-текке. Такие здания появились в городах Анатолии во второй половине XIII в. и служили не только местом коллективной молитвы, но и резиденциями почитаемых духовных лидеров, где могли собираться члены определенных братств (тарикатов), проводились особые формы поклонения (зикр, сема), диспуты, занятия с учителями. Маленькие текке, связывая странствующих дервишей, местную элиту, ремесленные объединения, торговцев, горожан, иммигрантов, становились центрами не только религиозной, но и социальной активности в анатолийских городах. Строительство текке позволяло заказчику не только продемонстрировать благочестие и увековечить свое имя на портале культового здания, но и получить поддержку влиятельных групп суфиев или дервишей, к которым прислушивались горожане и купцы. Кроме того, содержание культового сооружения давало возможность защитить имущество от возможных посягательств государства и переводить часть собственности в категорию вакфа (т. е. укрывать активы от налогообложения), что превращало мусульманскую благотворительность в финансово выгодное предприятие¹⁰. Несмотря на небольшие размеры, ограниченную вместительность и предельную архитектурную простоту (непременным элементом всех обителей был квадратный зал, использовавшийся для всех публичных мероприятий, в который открывались айваны и вокруг которого группировались жилые помещения-табхана), дервишеские обители весьма успешно выполняли и градостроительную функцию, формируя вокруг себя необходимую инфраструктуру целых микрорайонов-махалла¹¹.

Симметричное расположение боковых келий и айванов относительно центральной оси в некоторых обителях должно рассматриваться как непосредственный аналог «айванных мечетей с пересекающимися осями». Подобные мечети возникли в раннеосманском зодчестве прежде всего как «мемориальные» – они являлись центрами комплексов-куллие, обычно включавших в себя и гробницу заказчика, и, будучи общедоступными, обладали ограниченной вместимостью и не являлись «соборными», но предоставляли помещения-табхана для длительного пребывания духовных учителей, молившихся об упокоении основателя такого комплекса. Куллие с «мемориальными мечетями» также создавали необходимую инфраструктуру и становились центрами новых кварталов.

Наконец, под «мечетями, составленными из нескольких объемов» Куран подразумевал формирование единого зального пространства. Это прежде всего вместительные раннеосманские улу-джами, типологически и функционально восходящие к «официальным сельджукским мечетям» и, как будет показано, предвосхитившие «большие османские мечети».

При всех несомненных достоинствах типологии османской мечети А. Курана ее очевидным недостатком является выделение композиции молитвенного зала в качестве единственного типологического критерия. Турецкий исследователь проигнорировал наличие двора мечети, который следует рассматривать как неотъемлемую часть и ритуального пространства мусульманского культового сооружения, и архитектурной композиции здания. Объяснением этому служит сосредоточение автора на раннеосманском материале: действительно, в анатолийских и румелийских памятниках XIV- первой половины XV в., справедливо рассмотренных как развитие типологии культового зодчества султаната Сельджуков Рума, наличие архитектурно оформленного двора являлось редкостью. Возможно, в анонсированном втором томе исследования А. Куран скорректировал бы созданную им типологию мечети применительно к «золотому веку» (XVI–XVII столетия); но необходимо указать, что в подтип «многообъемных мечетей с неодинаковыми ячейками» (multi-unit mosque with dissimilar units') оказались включены как мечети с двором, так и двора не имевшие, что нарушает логику архитектурной композиции¹²; увы, второй том так и не появился, и как и насколько предложенная типология могла измениться применительно к материалу «классического периода», можно только догадываться. Очевидно, что сложение «больших османских мечетей» в XVI в. должно было эту типологию смешать: даже беглый просмотр планов привлекаемых Кураном сооружений наводит на мысль, что за хронологическими пределами раннеосманской архитектуры грань между выделенными типами стирается.

Кроме того, введенная Кураном «композиционная» типология в случаях, когда автор пытался показать ее эволюцию, вступала в противоречие с им же предложенной периодизацией (например, исходя из списка памятников в «Приложении» сооружения конца XV в. – периода правления Баязида II – должны быть разделены на «раннеосманские» и «классические»).

Однако, несмотря на замечания, при необходимости кратко обрисовать развитие раннеосманской культовой архитектуры и подвести читателя к памятникам середины XV в., не вошедшим в «Анатолийскую мечеть», группировка материала именно по типологическому принципу оказывается наиболее удобной, и в этом случае типология Курана себя полностью оправдывает.

Становление османского культового зодчества

Как и все западноанатолийские княжества, бейлик Османа возник на землях, не входивших в состав Конийского султаната, и не унаследовал напрямую ни позднесельджукскую административную систему, ни регламентированную практику вакуфного патроната, но вполне мог их заимствовать и приспосабливать к своим нуждам и особенностям. Османское государство периода его становления следует рассматривать лишь как один из бейликов, притом возникший достаточно поздно (по сравнению с, например, Караманом и Хамидом), дольше многих других княжеств сохранявший вассалитет по отношению к Сельджукам Рума и далеко не самый могущественный.

Османы в полной мере воспользовались уникальностью и момента, и географического положения своих земель: удаленный и от Коньи, и от ильханов, бейлик сложился в условиях политического вакуума в Западной Анатолии, когда византийские государственные органы переместились из Никеи в едва отдышавшийся после IV крестового похода Константинополь, а укрепление новой мусульманской державы и расширение ее территории первоначально оправдывалось газаватом, что позволяло привлекать тюркских воинов-гази. Литературный штамп: «Османам повезло с географией»¹³ – вполне оправдан, и создание нового бейлика на границе с византийской Вифинией, рассматриваемой мусульманами как дар аль-харб («территория войны»), стало очередной фазой процесса исламизации и тюркизации Анатолии, лишь приостановленного в XIII в. крестовыми походами и монгольским нашествием.

Османская государственность отсчитывается с 1299 г., когда улубей Фахреддин Осман Гази (1258–1326), наследник вождя огузского клана Кайы Эртогрула, декларировал независимость своих владений в районе Биледжика и Согута от номинального сюзерена – Конийского султаната. Несмотря на удаленность от центров Анатолии, а вернее, благодаря этому, пограничный бейлик Османа уже в первые десятилетия своего существования зарекомендовал себя как наиболее активная политическая сила: сюда, на крайний запад мусульманского мира, стекались мигранты из разоренных монголами земель, готовые стать газа – защитниками веры. Победа под Коюнхисаром (1302) отдала Осману Вифинию, после чего его гази вышли к Эгейскому, Мраморному и Черному морям и отрезали Византию от Анатолии, обеспечив контроль над сухопутными контактами тюркских эмиратов и христианского Запада.

Сын Османа Орхан I Гази (Победоносный) (1288–1359) перенес резиденцию в завоеванную в 1324 г. Бурсу (византийскую Прусу), в 1345 г. подчинил своего южного соседа – бейлик Кареси – и получил выход к Дарданеллам. При Орхане Османский бейлик шагнул в географическую Европу, что предопределило направление дальнейших завоеваний. В течение почти тридцатилетнего правления следующего султана – Мурада I Худавендигара (1360–1389) – Византия, Сербия и Болгария фактически превратились в вассалов Дома Османа, а османская столица в 1365 г. переместилась во фракийский Адрианополь (Эдирне), поближе к основным театрам военных действий; в то же время нанесенное Караману поражение при Конье (1386) расширило азиатские владения Османов до Токата. Всего нескольких десятилетий хватило для превращения маленького удела на северо-западе Анатолии в могущественную державу в двух частях света.

Первые правители Османского государства вряд ли уделяли специальное внимание архитектурному госзаказу; однако успех газавата должен был найти отражение в появлении мечетей на завоеванных землях, и если первоначально мусульман вполне устраивала экспроприация церквей и переориентация их внутреннего пространства (так, например, произошло с храмом Св. Софии в Никее), то уже в 1330-1340-е гг. при Орхане появляются специально построенные небольшие купольные здания, вполне достаточные для функционирования в качестве квартальных мечетей.

Необходимо отметить, что в становлении раннеосманской архитектуры сыграл свою роль «византийский фактор», что, впрочем, являлось лишь очередным обращением «мира ислама» к культурному наследию Византии¹⁴. Очень быстро – уже к 1330-м гг., – появился ряд новшеств, отличающих османские постройки от зданий соседних бейликов, более зависимых от «сельджукского наследия». На первый взгляд объяснить новации достаточно просто, если учесть доставшееся Османам византийское наследие, – причем речь должна идти не о программном воспроизведении образцов «высокого искусства», а лишь о привлечении местных мастеров (иногда документально засвидетельствованном) для возведения необходимых памятников. В англоязычной литературе даже существует контаминационный термин byzlamic (Byzantium + Islamic), используемый для характеристики раннеосманских зданий¹⁵. Однако оправдать особенности раннеосманской архитектуры только византийским влиянием или же обогащение им же «сельджукского наследия» затруднительно: так, Р. Остерхут, неоднократно акцентировавший сочетание оригинальных решений и заимствований в гетерогенной раннеосманской архитектуре, говорил о «наложении» византийской и собственно османской составляющих (аналогичном слиянию элементов сельджукской и византийской административных систем в османском госаппарате). По его мнению (вероятно, излишне категоричному), в течение всего XIV в. невозможно найти ни одного «чисто османского здания», – уже просто потому, что в это время еще нет каких-либо критериев «османского здания». Применительно к ряду памятников Вифинии и Фракии вообще непонятно, являются ли эти здания перестроенными византийскими, достроенными при Османах либо же самими Османами заложенными (такова, например, мечеть Йилдырым в пригороде Эдирне). Р. Остерхут обозначил несколько различных механизмов византийско-османского архитектурного «наложения» – активное использование сполий, заимствование мусульманскими мастерами характерной византийской «полосатой кладки», работа одних и тех же артелей на строительстве церквей и мечетей, программное цитирование знаковых образцов; но в любом случае речь должна идти о весьма быстром интегрировании и византийской архитектурной практики, и ее носителей в османскую культуру¹⁶.

Показательно, что еще до появления в Изнике первой османской мечети (таковой считается Хаджи Озбек-джами) здесь сразу после завоевания города в 1332 г. от имени старшего сына Орхана Гази было построено медресе Сулейман-паша, надолго ставшее образцом учебного заведения¹⁷. Архитектура первого же османского сооружения демонстрирует разрыв с типологией сельджукских медресе – как дворовых, заимствованных из

Ирана, так и купольных, композиция которых сложилась в Конье в середине XIII в. П-образная планировка 12 купольных помещений изникского комплекса находит аналогии в медресе Сирии – например, ал-Фирдаус в Алеппо (1236)¹⁸. Хотя о появлении каких-то собственных, характерных именно для османской мусульманской архитектуры задач, риторики, специфики заказа и тем более о наличии собственно османских мастеров говорить явно преждевременно¹⁹, нельзя не отметить стремление и способность османского зодчества уже на самом раннем этапе формирования не следовать имевшимся перед глазами и многократно апробированным в Анатолии планировочно-композиционным решениям, а расширять круг возможных образцов и приспосабливать эти решения к своим нуждам.

Раннеосманские однокупольные мечети

Первые османские молитвенные здания, появившиеся в Изнике и Бурсе, оказались однокупольными месджитами, типологически мало отличающимися от позднесельджукских квартальных мечетей. Самой ранней сохранившейся постройкой является изникская Хаджи Озбек-джами (Чарши-месджит, 1333–1334), демонстрирующая скромность как возможностей, так и строительных задач: интерьер ее представляет собой квадрат со стороной около 8 м, внутреннее пространство значительно меньше иных сельджукских месджитов Коньи и сравнимо с мавзолеями. Нельзя не отметить явную зависимость Хаджи Озбек-джами от византийских образцов, – выявленное на фасадах чередование рядов плинфы и каменной кладки в стенах метровой толщины, перекрытый цилиндрическим и зеркальным сводами утраченный в 1940-х гг. трехчастный западный портик в антах, поддерживаемый двумя колоннами с византийскими капителями, сохранявшееся до того же момента черепичное покрытие купола. При этом в первой изникской мечети использован 12-гранный переход от четверика к подкупольному восьмерику, получивший название «турецких треугольников»; этот прием, ранее использовавшийся в небольших мавзолеях, следует, видимо, считать османским вкладом в конструкцию купольного перекрытия мечети²⁰.

Схожа с изникской мечетью и старейшая мечеть Бурсы – Алаеддин-бей-джами²¹ в южной части византийской крепости (Хисара): квадратное помещение со стороной немногим более 8 м образовано мощными стенами метровой толщины, на которые опирается пояс из 16 наклоненных вовнутрь «турецких треугольников». Но если вход в Хаджи Озбек-джами был сделан с запада, то план мечети Алаеддин-бей уже характеризуется четкой осью, проходящей через михраб, дверной проем на противоположной северной стороне и купольную центральную ячейку трехпролетного фасадного портика в антах. Маленькая крепостная мечеть в Бурсе предвосхитила планировочное и композиционное развитие всей последующей османской культовой архитектуры: четко ориентированный по оси михраба четырехугольный молитвенный зал, перекрытый куполом и предваренный купольным портиком.

Планы османских однокупольных мечетей:

Хаджи Озбек-джами в Изнике, Орхание-джами в Биледжике,

Алаеддин-джами в Бурсе (по Курану, Гудвину)

Следует оговорить, что входные портики первых же мечетей Изника и столичной Бурсы служили не только (и даже не столько) для оформления фасадов, сколько для расширения молитвенного пространства при отсутствии двора, – по-турецки они именуются son cemaat yeri, «место последней общины», т. е. опоздавших занять место в зале мечети до начала коллективной молитвы. Такие портики обычно имеют михрабные ниши на южных стенах, и подобное расширение ориентированного должным образом пространства ритуала следует рассматривать как функциональный аналог сахна (открытого двора) арабских мечетей и специфическое османское дополнение планировки культовых зданий.

Другой способ расширения внутреннего пространства квадратной в плане мечети демонстрирует Орхание-джами в Биледжике: в ее толстых стенах вырезаны четыре арочных «айвана» 2-метровой глубины, превращающие план интерьера в равноконечный крест²². Эти «айваны» оставляют в углах зала мощные устои со стороной более 3 м, служащие несущим каркасом конструкции и позволяющие превратить боковые стены в заполнение плоскостей арок. Переход от четверика к восьмерику, держащему уплощенный купол диаметром около 9,5 м, осуществлен за счет мощных горизонтальных уступов, заполняющих верхние углы интерьера.

Небольшая группа первых османских однокупольных зданий демонстрирует важность типа месджита для культовой практики молодого мусульманского государства и продолжение сельджукской традиции в северо-западной Анатолии, хотя и при уменьшении размера куполов по сравнению с предшествующими памятниками этого типа и повышении запаса прочности конструкции, предполагающей опору перекрытий на толстые стены или массивные угловые устои. Уже в первые десятилетия существования Османского бейлика в его архитектуре были сделаны шаги к созданию зальной купольной мечети, расцениваемой как принципиальный вклад турок в архитектуру ислама. Простота и функциональность мечетей этого типа предопределила их постоянное воспроизведение (так, Д. Кубан говорит о «сотнях месджитов, возведенных в правление Мехмеда Завоевателя»²³), но именно указанные достоинства сделали излишними какие-либо архитектурные эксперименты в пределах данной модели здания²⁴; рубежные памятники в истории раннеосманского зодчества появлялись в результате попыток совместить разные типы мечети.

Мечети Т-образной планировки

Если происхождение однокупольных мечетей легко связывается с сельджукскими месджитами, то собственно османский тип культового здания – «айванные» мечети, или мечети-завие – формируется уже в правление Орхана I. Данная группа памятников часто обозначается как «мечети типа Бурсы» (хотя их распространение не ограничивается анатолийской столицей Османов) и «мечети Т-образной планировки» (или «Т-типа»)²⁵; с необходимыми оговорками вне узкоспециальных типологических исследований эти термины могут использоваться равноправно. Функционально и композиционно культовые здания этого типа восходят к позднесельджукским дервишеским обителям-текке, айванным и купольным медресе, где жилые кельи-табхана и хозяйственные помещения компоновались симметрично относительно оси центрального зала либо двора²⁶. На самом деле далеко не все раннеосманские мечети с продольно-осевой планировкой и боковыми помещениями можно определять как «айванные»²⁷ именно из-за полной или частичной изолированности табхана, предполагавших наличие очагов (заглубленных дровяных каминов) и стенных ниш для размещения книг и личных вещей; в ряде случаев эти боковые помещения не имели прохода непосредственно в молитвенный зал мечети. Первые мечети, в которых боковые помещения открыты в пространство молитвенного зала, появились только в правление Мурада I (Худавендигар-джами в Бурсе) и получили развитие в памятниках первой половины XV в. Однако именно полноценные айваны, расширяющие молитвенный зал, не позволяют функционировать в качестве завие (т. е. обители) ряду построек XV в., лишенных дополнительных изолированных табхана (мечети Мезид-бей в Бурсе, Исхак-паша в Инегёле, Исхак-бей в Скопье). Если А. Куран подразумевал под «айваном» только приподнятую южную часть сооружений, являвшуюся собственно молитвенным залом, причем не всегда перекрытым куполом, то такая композиция мало отличается от, например, мечети Гедик Ахмед-паша в Афьоне, отнесенной им же к типу multi-unit mosque²⁸, или Махмуд-паша-джами в Стамбуле. Йилдырым-джами в окрестностях Эдирне не имеет поднятий уровня пола, но уверенно определена Кураном как «айванная»²⁹, хотя этот памятник, перестроенный из византийского здания, не может рассматриваться в рамках типологии османской архитектуры; мечети Бали-бей в Бурсе, Аладжа в Салониках и ряд других схожих сооружений XV в. вообще не имеют «айванной» михрабной ячейки.

Появление мечетей-завие в раннеосманской архитектуре связывается с Бурсой и окрестностями. Орхан Гази-джами (1339) у подножия Хисара из-за небольших размеров не могла служить городской мечетью, но стала частью одного из первых османских вакуфных «полифункциональных комплексов», включавшего медресе, странноприимный дом (хан), хамам и благотворительную столовую (имарет); куллие Орхание предопределило направление развития османской столицы на нижней террасе Улудага.

Небольшие размеры Орхан Гази-джами и ее расположение на удалении от крепости не позволяют рассматривать ее как «соборную» мечеть османской столицы; не служила она и мемориальной мечетью – династическая усыпальница, в которой похоронен Осман, а затем и Орхан, расположилась в бывшем баптистерии византийского монастыря Св. Ильи. Наличие изолированных помещений в северной части здания, доступных из полуизолированных и сильно пониженных боковых «айванов», предполагает функционирование Орхан Гази-джами именно как завис, дававшего приют дервишам. Хотя Т-образная планировка с группировкой разноуровневых купольных помещений (пол южного поднят над северным на три ступени, боковых – на две) вокруг увенчанной куполом северной секции, выполняющей функцию «двора» (соответствующая, по типологии Курана, «айванной мечети с пересекающимися осями»³⁰), была обычна для текке султаната Рума XIII в.; для Западной Анатолии подобная композиция оказалась, видимо, новшеством³¹.

Для решения вопроса о приоритетном назначении небольшого культового здания вне стен Хисара Бурсы необходимо учитывать роль дервишеских объединений (прежде всего каландаров) и в организации османского газавата, и в формировании раннеосманской идеологии³². Следует учесть также, что в первой половине XIV в. в бейликах Центральной Анатолии именно текке становились альтернативой медресе и в качестве места подготовки интеллектуальной элиты, и в качестве ядра вакуфных комплексов вне административных центров городов³³; сложение куллие Орхание в Бурсе вокруг мечети-завие у подножия Хисара вписывается в эту практику.

Как и в более раннем медресе Сулейман-паша в Изнике, в основном объеме Орхание-джами используются несколько разных по диаметру, высоте и конструкции куполов. Расположение самого большого купола над южной секцией подчеркивает приоритет «молитвенного зала» над «двором» (северной ячейкой, в которую открываются боковые табхана), акцентируя тем самым функцию мечети.

Орхание-джами, Бурса.

План (по Курану)

Орхание-джами, Бурса. Вид с северо-востока

Состоящий из пяти ячеек портик мечети Орхан Гази поднят на цоколе; две ячейки с каждой стороны от центрального прохода имеют повышенный уровень пола и служат «местом последней общины», что подтверждает функционирование здания в качестве общедоступной мечети. Анты в торцах портика заменены бифориями, превратившими закрытый «пронаос» в сквозную галерею вдоль фасада. К четырем куполам интерьера добавлены небольшой купол над входом и три купола над «местом последней общины» (угловые ячейки перекрыты зеркальными сводами), – Орхан Гази-джами «обзавелась» первым (из сохранившихся) в османской архитектуре купольным портиком, который станет неотъемлемым композиционным элементом турецкой мечети.

В царствование Мурада I (1360–1389) тип мечети-завие получил сразу несколько векторов развития – как в сторону большей компактности плана, так и в сторону усложнения композиции здания. Первый вариант иллюстрируется возведенной в Изнике именно в качестве дервишеской обители Якуп Челеби-джами (1380-е гг.), воспроизводящей Орхание в Бурсе в упрощенном виде, без дополнительных комнат-табхана. Принципиальным новшеством композиции является расширение площади повышенного молитвенного зала за счет большей части северной секции: пониженной («дворовой») оказывается только ее примыкающая ко входу треть. Купол над северной ячейкой значительно меньше, чем над южной: пространство «дворовой» части визуально утрачивает самостоятельность и полностью подчиняется молитвенному залу.

Йилдырым-джами, Бурса. План (по Курану)

Схожее решение – интеграция северной ячейки в молитвенный зал – применено в возводимой в те же годы (1378–1391) на удалении нескольких кварталов Йешил-джами³⁴. Изникская «Зеленая мечеть» стала первым османским опытом расширения внутреннего пространства с помощью архитектурной конструкции. А. Куран поставил данный памятник в начало выделенного им типа «купольных мечетей с расширенным залом»³⁵, подразумевая «расширение» за счет добавления ячеек (нефов, галерей) с собственным перекрытием. Однако появление этого типа можно вывести и из «айванных» мечетей.

Йешил-джами, Изник. План, разрез (по Курану)

Йешил-джами, Изник. Вид с северо-запада

Интерьер мечети разделен на две части – квадратное в плане подкупольное пространство и отделенный от него двумя колоннами «вестибюль», центральная часть которого также перекрыта куполом, по диаметру почти совпадающим с поднятым на барабане куполом портика. Таким образом по центральной оси мечети возникает перекличка купольных перекрытий зала, вестибюля и фасадной галереи. Общая глубина «места последней общины» и вестибюля равна стороне подкупольного квадрата – архитектор создает план постройки из двух одинаковых квадратов, как это сделал его коллега при проектировании Улу-джами в Манисе (законченной за два года до начала строительства Йешил-джами в Изнике), однако в отличие от саруханской мечети, увеличивает одну часть здания за счет другой.

Пол молитвенного зала Йешил-джами повышен на три ступени относительно уровня входа, «напоминая» об айванно-осевой композиции; но вместо боковых айванов или изолированных табхана по обе стороны от входа оказываются две угловые секции вестибюля, перекрытые зеркальными сводами, пол которых находится на одном уровне с подкупольным залом, – попасть в эти секции можно, лишь поднявшись по ступеням, ориентированным по продольной оси здания. Таким образом, перекрытая зонтичным куполом с имитацией светового фонаря маленькая пониженная входная ячейка в композиции мечети занимает место, соответствующее купольным «дворовым» ячейкам на пересечении осей «айванов» в мечетях «Т-типа».

Оригинальность композиции «Зеленой мечети» в Изнике можно описать следующим образом: открытые боковые «айваны» втягиваются в границы общего с портиком планировочного квадрата, сокращаются до угловых ячеек вестибюля и разворачиваются в направлении киблы. Эти небольшие угловые ячейки конструктивно не нуждаются в полуизолирующей их третьей стене – перекрывающие их зеркальные своды положены на перпендикулярные арки, опорой для которых служат по одной колонне с каждой стороны от центрального прохода. Благодаря общему уровню пола и замене разделяющих помещения стен арками на колоннах образуется единое пространство первой «купольной мечети с расширенным залом».

Полусферический купол зала имеет диаметр 10,5 м и высоту 5 м. Конструктивным новшеством для раннеосманской архитектуры явилась его частичная (только с северной стороны) опора на колонны, – далее распор купола принимают на себя широкие продольные арки вестибюля. Высота стены вместе с барабаном равна стороне подкупольного квадрата – в разрезе получается минималистичное архитектурное пространство, состоящее из куба и полусферы. Кроме того, впервые в анатолийской мечети вертикаль в пространстве зала (высота интерьера – 15,5 м) превалирует над горизонтальным измерением – это подчеркивают и барабаны вестибюля и портика.

Другой вариант развития композиции мечети-завие представляет Худавендигар-джами в Бурсе (закончена около 1385 г.), являвшаяся частью куллие, заложенного Мурадом I к западу от Хисара на месте загородного византийского дворца. Уникальность данного раннеосманского памятника заключается как в равноправном совмещении в одном здании функций мечети и медресе, так и в четком поэтажном разделении помещений для этих функций: мечеть расположена на первом этаже, медресе – на втором.

Четко выделенным композиционным центром Худавендигар-джами является центральная ячейка, перекрытая 11-метровым куполом с окулюсом, что подчеркивает ее связь с двором-сохном и световыми ячейками «официальных сельджукских мечетей» и медресе. Боковые айваны в данном случае полностью открыты в центральную секцию, но, в отличие от сельджукских двухэтажных айванных медресе (например, Чифте минаре в Эрзеруме), не объединяют оба этажа – над ними проходит галерея, соединяющая кельи-худжры. Все три айвана перекрыты цилиндрическими сводами, крестообразно ориентированными по осям здания и подчеркивающими доминанту купола над центром.

Открытость боковых айванов не лишает Худавендигар-джами возможности функционировать и как текке – вдоль западной и восточной стен зала расположены по три помещения-табхана; в одни из них можно попасть из центральной ячейки, в другие – из вестибюля. Кроме того, на втором этаже расположены 12 маленьких худжр для проживания учащихся и 4 помещения большего размера, в которых могли располагаться штатные преподаватели и странствующие дервиши-вероучителя.

Худавендигар-джами, Бурса.

Аксонометрия (по Огуз)

Сочетание в одном здании функций квартальной мечети, дервишеской обители и полноценного медресе следует признать нехарактерным для османской архитектуры, тем более что загородное расположение комплекса Худавендигар позволяло разделить эти функции между специально построенными зданиями. Важно отметить, что в данном комплексе почти напротив входа в мечеть возводится мавзолей (тюрбе) султана-патрона, закладывая тем самым мемориальную функцию раннеосманских куллие. Интересно, что все мечети в составе более поздних султанских куллие Бурсы (Йилдырым, Йешил, Мурадие) должны быть отнесены к «айванным с пересекающимися осями», что заставляет говорить о сложении в османской столице отдельной архитектурной модели мечети, связанной с дополнительными мемориальными функциями здания.

Баязид I Йилдырым (Молниеносный) начал строительство куллие уже через год после прихода к власти, и к 1396 г. работы были завершены³⁶. Вакуфная запись оговаривает возведение в составе комплекса несохранившегося отдельного здания завие; тем не менее в Йилдырым-джами по обе стороны от каждого открытого бокового айвана расположены табхана со входами из углов центральной секции, и архитектор здания явно ориентировался на уже существовавшие в Бурсе султанские мечети Орхан Гази и Худавендигар. Планировочную «Т» образуют четыре купольные ячейки, при этом южный айван увеличен до размеров центрального «двора», а площадь каждой из угловых табхана, перекрытых зеркальными сводами, близка к боковым айванам³⁷.

В интерьере Йилдырым-джами делается важный шаг к интегрированию айванов в центральную ячейку плана, к объединению пространства. В мечети Орхан Гази боковые айваны, равные по длине центральной секции, сообщались с ней проходами, ширина которых составляла всего около половины длины айванов, а массивная подпружная арка сужала проход в южный айван, зрительно отсекая его от центральной ячейки; айваны Худавендигар-джами ничем не ограничиваются, но использование полуцилиндрических перекрытий даже визуально уменьшало боковые объемы. В противовес предшественницам айваны Йилдырым-джами открыты в центральную ячейку, позволяя почти полностью охватить их взглядом и визуально расширяя пространство молитвенного зала.

Йешил-джами, Бурса. План (поАйверди)

Доминирование двух почти одинаковых куполов в композиции мечети Баязида I – как внутри, так и снаружи, – и создание единого пространства можно считать принципиальным новшеством, определившим дальнейшее развитие мемориальных мечетей XV в.³⁸ Визуальное расширение интерьера достигается и конструктивными элементами: выходные арки боковых айванов сделаны стрельчатыми, что подчеркивает высоту помещений; южный айван отделен огромной «аркой Бурсы» (полуциркульной аркой с поднятой верхней частью дуги), акцентирующей ширину охваченного ею проема, расширенного в нижней части с помощью консолей.

Очередной шаг в развитии айванных мечетей был сделан в куллие Мехмедие (оно же Йешил – «Зеленое»³⁹), заложенном в 1412 г. в период «османского междуцарствия»⁴⁰. Йешил-джами была закончена к 1419 г., но полностью оформлена уже после смерти заказчика. Необходимо отметить, что к моменту возведения комплекса Мехмеда I уже был возрожден тип зальной улу-джами, но мечеть в куллие Мехмедие следует типологии айванного завие; этот факт свидетельствует о четком различии между вместительной городской мечетью, наделяемой, как будет показано ниже, триумфальными коннотациями, и мемориальной мечетью-завие, сохранявшей память о своем заказчике.

Расположение дополнительных помещений-табхана, фланкирующих боковые айваны с севера и юга, аналогично планировке соседней Йилдырым-джами, хотя конструкция Йешил-джами усложнена: помимо куполов над южным айваном и центральной секцией боковые айваны и южные табхана перекрыты практически одинаковыми зонтичными куполами на сталактитовых тромпах⁴¹.

Мурадие-джами, Бурса. План (по Курану)

А. Куран рассматривал план «Зеленой мечети» как четырехвайванный, считая трансформированным северным айваном развитую многочастную входную часть здания и видя принципиальное новшество планировки в двух боковых крыльях вестибюля, в которых расположены ведущие на второй этаж лестницы⁴². Между тем подобное расположение лестниц уже было использовано в Худавендигар-джами, а развитые вестибюли восходят еще к сельджукским медресе. Сходство с мечетью-медресе Мурада I проявляется и в расположении проходов в северную пару табхана, изолированную от молитвенного зала и доступную только из вестибюля.

Композиционным новшеством Йешил-джами является хункар-мафиль – роскошно отделанная «царская ложа», расположенная над входом в молитвенный зал и фланкированная изолированными помещениями для свиты или женщин султанской семьи. Выделенное место для правителя появилось в позднесельджукских «официальных мечетях», но, например, в Эшрефоглу-джами в Бейшехире выглядит как возвышение в юго-западном углу интерьера. В османской архитектуре подобное «приватное» помещение возникло впервые: предшественники Мехмеда I не нуждались в выделении особого места в построенных ими мечетях. Хункар-мафиль, поднятый на второй ярус, Г. Гудвин уподобил висящему в воздухе четвертому айвану интерьера Йешил-джами⁴³.

Отличием «Зеленой мечети» от других памятников ее типа является отсутствие входного портика. На облицованном мрамором северном фасаде по обе стороны от входа сделаны глубокие михрабные ниши, предполагающие совершение молитвы вне интерьера мечети и аналогичные михрабам в портике Йилдырым-джами, а на пилястрах на уровне пола второго этажа имеются нефункциональные профилированные консоли, на которых заметны пяты несуществующих арок. В то же время гипотетический портик из пяти ячеек, обычный для раннеосманских султанских мечетей, противоречит имеющимся световым проемам второго яруса и роскошному резному порталу Йешил-джами. Возможно, замену предполагавшегося, но не возведенного «места последней общины» мраморным фасадом следует считать компромиссом, датируемым правлением уже Мурада II⁴⁴.

Мурад II, чье 30-летнее правление (1421–1451, с перерывом в 1444–1446 гг., когда султан уступил трон сыну Мехмеду II, но затем вернулся к управлению) было направлено на укрепление и расширение Османского государства на Балканах и в Анатолии, прославился среди современников и благочестием, и активным архитектурным патронатом, – в одном

Эдирне и его пригородах появились около десятка новых куллие и имаретов⁴⁵. В старой Бурсе уже в середине 1420-х гг. заложен комплекс Мурадие, ставший некрополем нескольких поколений семьи султана и наметивший застройку к западу от Хисара.

В мемориальной Мурадие-джами (1426) воспроизведена Т-образная композиция с развитыми купольными айванами, полностью открытыми в центральную секцию. Боковые айваны и центр имеют одинаковый уровень пола, образуя единое развитое по поперечной оси пространство к северу от повышенного южного айвана. Центральная ячейка доминирует в интерьере мечети, что сразу заметно при входе – западный и восточный айваны и меньше ее по площади, и сильно понижены, тромпы их куполов почти полностью видны через полуциркульные арки почти во всю длину айванов, которыми последние соединяются с центральной ячейкой.

Обычная для мемориальных мечетей функция завие в Мурадие-джами сведена только к двум маленьким табхана в северных углах, по обе стороны от пониженного вестибюля; эти помещения изолированы от молитвенного зала, полностью скрыты от глаз молящихся и доступны только через сводчатые коридоры в северной части здания либо непосредственно с улицы через отдельные входы. В планировке помещений, интеграции айванов, композиции портика отмечается целый ряд «отсылок» к предшествующим султанским памятникам, однако Мурадие-джами не воспринимается как анахронизм, наоборот, постройка превращается в своеобразную квинтэссенцию типа мемориальных мечетей.

Центральная и южная секции Мурадие-джами являются одинаковыми планировочными квадратами и перекрыты куполами диаметром 10,6 м, но айван поднят на 6 ступеней, что значительно ограничивает его пространство; кроме того, часть объема оказывается занята огромными выпуклыми тромпами, начинающимися на трети высоты стен. Зодчий мечети создавал визуальный эффект, рассчитанный на движение «зрителя» по михрабной оси интерьера: это подчеркивается и композицией монументального портика, сильно повышенного относительно перекрытий здания и становящегося скрывающей архитектурное тело декорацией.

Тип улу-джами в анатолийской архитектуре XV в

Третий тип культовых построек, возрожденный в раннеосманской архитектуре на рубеже XIV–XV вв. после столетнего «забвения», – многокупольная зальная мечеть, которую за неимением лучшего термина приходится называть «улу-джами». Это понятие часто (даже в авторитетных справочных изданиях) переводят буквально «большая (соборная, пятничная) мечеть»⁴⁶. Между тем необходимо оговорить, что улу-джами – это определенный статус культовой постройки, не зависящий ни от размеров, ни от местонахождения, ни от условий для проведения пятничной проповеди. Это название мечеть может утратить в результате переименования (например, получить имя конкретного патрона при перестройке, расширении), но не может приобрести постфактум – оно дается только при закладке здания. Распространение «официальной сельджукской мечети» и «унитарного стиля Алаеддина», сопровождавшееся возведением больших культовых построек, создало возможность трактовки улу-джами как «государственной» мечети (state mosque)⁴⁷; однако за редким исключением (Дивриги, Малатья, Девели, Байбурт) большие мечети в городах Конийского султаната, в том числе в его столице, получали имена высоких заказчиков, эпонимов-вероучителей или связывались с другими постройками, топонимами, отличительными деталями. Эта же практика была продолжена и в XIV в. в культовой архитектуре бейликов: архаичные по архитектуре улу-джами единичны (караманидский Эрменек, ильханидский Саримсаклы, саруханская Маниса, Мил ас в Ментеше), некоторые были позже перестроены и в ряде случаев приобрели эпонимов.

Раннеосманские однокупольные месджиты и мечети-завие – как здания, построенные по частному заказу, так и превосходящие их размерами «мемориальные мечети» султанских куллие Бурсы, – были безусловно способны выполнять функцию квартальных мечетей, но их вместимости, даже с учетом «места последней общины», явно не доставало для собирания молящихся на пятничную проповедь. При этом ни один из памятников «типа Бурсы», распространенного в османскую Румелию и далее на Балканы, не сохранил название «улу-джами», – и видимо, не претендовал на него.

А. Куран пытался объяснить применение термина улу-джами к османским памятникам конструктивными особенностями, в частности перекрытиями, – по его версии, раннеосманские улу-джами принадлежат к типу «многокупольных (multi-domed) мечетей» (при этом Куран признавал, что не все многокупольные мечети являлись улу-джами)⁴⁸. Однако историческое использование названия улу-джами не подразумевало не только «многокупольности» (например, в улу-джами Великих Сельджуков, Артукидов и Сельджуков Рума имелся только один купол на пересечении планировочных осей или над михрабной ячейкой), но и наличия купола вообще – так, в Улу-джами Сиваса и Байбурта куполов нет, а в памятниках Данишмендидов и Салтукидов он появился только в результате перестроек Сельджуками Рума). Таким образом, «архитектурно-конструктивное» объяснение данного термина не является исчерпывающим.

3. Огуз связала возведение улу-джами с неким особым «имперским заказом»: в отличие от квартальных мечетей и молитвенных помещений при медресе, куллие, имаретах, текке, улу-джами возводились в самом центре города под непосредственным патронатом правящего бея или султана и оставались изолированными зданиями, выполнявшими исключительно культовую функцию, причем сопряженную с легитимизацией власти, – именно здесь в проповедях-хугпбах («барометрах» политической ситуации) регулярно поминалось имя сюзерена⁴⁹. Возможно, поэтому городские мечети, где прокламировалось имя заказчика в качестве политического лидера, никогда не получали его в качестве официального названия, чаще всего повторяя урбоним либо приобретая «случайное», но понятное горожанам имя-маркер, как это произошло в Эдирне с Эски-джами (Старой мечетью) и Юч Шерефели-джами («мечетью Трех балконов»). Это наблюдение позволяет закрепить за рассматриваемыми памятниками программный статус «государственных мечетей» и видеть в них инструмент официальной политической риторики; однако это же характерно для ряда больших сельджукских и османских мечетей, получивших имя заказчика и не являвшихсяулу-джами.

Важное для определения особого статуса улу-джами замечание сделала Г. Неджипоглу: в раннеосманских столицах подобные здания появлялись только после крупных военных побед, преимущественно над «неверными», – в Бурсе такая мечеть воздвигнута Баязидом I после разгрома крестоносцев Сигизмунда I, «новая мечеть» в Эдирне (Юч Шерефели-джами) построена после триумфального венгерского похода Мурада II⁵⁰; если появившаяся при Мураде I в болгарском Филибе (Пловдиве) большая мечеть являлась улу-джами, то повод для ее особого статуса также очевиден⁵¹. Правда, первая улу-джами в Эдирне (будущая Эски-джами – «Старая мечеть»), завершенная Мехмедом I, стала памятником его победы в братоубийственной борьбе за «наследство Баязида», а появление Улу-джами в Аксарае явилось следствием похода Карамана на османскую Бурсу.

Замечание Г. Неджипоглу справедливо и для более ранних анатолийских улу-джами: первые мечети, построенные Великими Сельджуками в конце XI – начале XII в. в Диярбакыре, Битлисе, Сиирте, с полным основанием должны были считаться символом победившего ислама. «Вторая волна» возведенияулу-джами пришлась на середину XII в., когда Артукиды, Данишмендиды, Салтукиды активно расширяли свои уделы с помощью газавата за счет земель Византии и ее союзников в Закавказье. «Третья волна» XIII в. – мечети Сельджуков Рума в Дивриги (центре подчиненного княжества Менгуджакидов) и в Малатье (где находился в заточении будущий султан Алаеддин Кейкубад); достаточным поводом для возведения улу-джами в конце XIII в. в Девели и Байбурте могли быть переменные успехи ветвей династии в борьбе за остатки власти Сельджуков Рума, и повод этот в тот момент вряд ли казался менее важным, нежели окончание «османского междуцарствия», отмеченное Улу-джами (Старой мечетью) в Эдирне. Появление Улу-джами в Манисе, оторванной от жилой застройки и малопригодной для выполнения функции городской мечети, следует связать с укреплением бейлика Сарухан и его союзническим участием в османском походе на Балканы⁵².

Вывод о военных победах как поводе для возведенияулу-джами в городах Анатолии заставляет рассматривать подобные мечети в качестве своеобразного мемориала военной славы мусульманского государства, безусловно, не ослабляя их культовой функции⁵³. Отсюда понятно, почему улу-джами в момент строительства не получали какого-либо собственного имени: возводясь по монаршему заказу, они являлись инструментом государственной пропаганды, акцентировали результаты газавата и расширение «территории ислама» либо же просто военные успехи конкретного эмирата, султаната или бейлика, заставляя при этом нивелировать роль индивидуального заказчика, сколь бы высокопоставлен он ни был, и ограничивать его высокомерие в соответствии с исламской этикой. В качестве собственного мемориала заказчик мог основать вакуфное куллие, медресе или квартальную мечеть, увековечившие его имя. Правда, в ряде случаев улу-джами могли «потерять» свой мемориальный статус – например, при перестройке мечети имя заказчика «восстановительных» работ зачастую вытесняло память о некогда одержанных победах.

Первая Улу-джами в османской архитектуре появилась в Бурсе к 1400 г. и строилась по обету⁵⁴ одновременно с мемориальным комплексом Баязида I – куллие Йилдырым, что впервые демонстрирует четкое различие функций и риторики двух монарших заказов.

А. Куран однозначно отнес Улу-джами Бурсы к планировочному типу мечетей, пространство которых составлено из одинаковых ячеек (multi-unit mosque with similar units)⁵⁵; при этом 20-купольная мечеть Бурсы оказалась в одном ряду с двухкупольными Абдал Мехмед-джами в Бурсе, Сарачхане в Амасье, Гедик Ахмед-паша-джами в Афьоне, шестикупольной Зинджирликуйю в Стамбуле, девятикупольной Эски-джами в Эдирне, создавая впечатление, что османская архитектура пошла по пути механического увеличения количества перекрытых куполами ячеек зального интерьера. На самом деле предшественников у Улу-джами Бурсы в этом типологическом ряду нет – все перечисленные памятники датируются уже XV в. (причем большинство – второй половиной), и данный тип будет развиваться в направлении сокращения количества пространственных ячеек.

Архитектор Улу-джами обратился к композиции сельджукских зальных мечетей, составив план зала из 20 одинаковых квадратов -5 в поперечных нефах, 4 в продольных. Принципиальным новшеством оказалось перекрытие огромного (более чем 60 х 50 метров) зала 20 одинаковыми куполами диаметром около 11 м на парусах, опирающимися на 12 крещатых столбов, 14 выступающих из стен пилонов и укрепленные устои в углах, – итого 30 опорных точек, между которыми переброшены мощные стрельчатые подпружные арки⁵⁶. Хотя размеры куполов и пролетов арок не превысили конструктивных возможностей сельджукского зодчества, османский мастер создал каркас, позволивший разгрузить стены и разместить два яруса световых проемов, осветив с двух сторон угловые ячейки. Основания куполов закрыты восьмигранными световыми барабанами, причем барабаны среднего нефа оказываются выше, – этот прием обеспечивает доминанту центрального нефа, ведущего к михрабу.

Улу-джами, Бурса. План (по Курану)

В отличие от «официальных сельджукских мечетей» в Улу-джами Бурсы акцентировано пересечение осей – боковые входы расположены симметрично, а купол над пересечением осей сделан световым, отсылая как к редуцированным ячейкам-сохнам в интерьерах построек Данишмендидов и Сельджуков Рума, так и к окулюсам раннеосманских культовых зданий (Худавендигар-джами в Бурсе, имарет Нилуфер Хатун в Изнике). Таким образом, в первой османской зальной мечети сделаны важные шаги не только к увеличению внутреннего пространства, но и к его структуризации, выявлению маршрутов движения в интерьере и обеспечению его освещенности. Размеры молитвенного зала позволили отказаться от предваряющего портика как «места последней общины»: знаковая функция Улу-джами анатолийской столицы явно преобладала над культовой; возможно, отсутствие дополнительного пространства для совершения молитвы объясняется и архаизирующим подражанием «большим сельджукским мечетям», не имевшим внешних дворов и портиков.

Улу-джами, Бурса. Вид с северо-запада

Улу-джами, Бурса. Интерьер. Вид с востока

Новаторство мечети Бурсы оказалось настолько очевидным, а вместимость – столь впечатляющей, что этот памятник сразу стал образцом для подражания. Безусловно, поход Тимура и поражение Баязида I в Ангорской битве (1402), приведшие к десятилетнему «османскому междуцарствию» и реставрации ряда бейликов, ранее подчиненных Османами, сократили строительную активность в Западной Анатолии; однако и правители княжеств, и претенденты на османский престол по-прежнему воспринимали закладку городских мечетей как политический акт, должный засвидетельствовать легитимность, прочность и могущество власти: мусульманское культовое здание по-прежнему оставалось действенным инструментом пропаганды.

Старший сын Молниеносного Баязида, Сулейман Челеби, после битвы при Анкаре укрепившийся в Румелии, в 1403 г. начал строительство большой мечети в центре Эдирне. В закладке сразу после крушения Османской державы в ее европейской столице мечети, ориентированной на знаковую постройку в столице анатолийской, следует видеть недвусмысленную политическую претензию, и показательно, что завершил строительство более удачливый Мехмед I: окончание «долгостроя» (1414) совпало с окончанием междуцарствия. Первоначально мечеть носила имя Сулеймание-джами, закончена была уже как Улу-джами, а после появления в Эдирне в середине XV в. новой большой Юч Шерефели-джами стала просто «Старой мечетью» – Эски-джами⁵⁷.

Сравнение Эски-джами в Эдирне и Улу-джами в Бурсе показывает уже и иные возможности мастеров, и иные амбиции заказчиков: интерьер квадратного (со стороной 49,5 м) в плане здания разделен на девять одинаковых ячеек, и хотя купола подняты выше, это конструктивное достижение не отражается на восприятии интерьера: достигнутый в Улу-джами Бурсы эффект единого зального пространства не находит продолжения. Интерьер Эски-джами распадается на совокупность отдельных огромных пространственных ячеек, каждая из которых, правда, превышает размеры первых османских мечетей: если 20 куполов Бурсы имели диаметр 10,6 м, то в Эдирне мастера поднимают на мощные пилоны купола диаметром в 13,5 м – сразу на четверть больше. Однако следование прототипу проявляется в доминанте центрального нефа, повышенного за счет отрезков стен, подведенных под основания куполов.

План Старой мечети Эдирне легко может быть получен из плана Улу-джами в Бурсе путем «сокращения» последнего за счет отсекания северного и крайних боковых нефов – своего рода П-образного окружения сохраненных девяти ячеек центрального ядра. Это сходство подчеркивается и размещением оси боковых входов в крайних северных ячейках, и выделением пересечения осей, над которым возведен восьмигранный лотковый свод с окулюсом, закрытым фонарем⁵⁸.

Подобно мечети в Бурсе Эски-джами обходится без двора. К ее северному фасаду пристроен портик с повышенными крыльями, но это «место последней общины» появилось уже после того, как большая мечеть румелийской столицы передала свой статус улу-джами мечети Юч Шерефели⁵⁹.

Оценивая мечеть в Эдирне как «последнюю настоящую улу-джами»⁶⁰, Г. Гудвин ограничивался лишь османским материалом, игнорируя строительную активность бейликов, возросшую в период «османского междуцарствия»; кроме того, автор оставил вне рассмотрения и Большую мечеть (Буюк джамия) в болгарской Софии (1451–1494), возведенную по образцу именно Эски-джами⁶¹, что демонстрирует распространение нормативной типологии из румелийской столицы в балканские провинции Османской империи.

Эски-джами, Эдирне. План (по Курану)

Синхронно со строительством мечети в Эдирне Улу-джами появилась в Аксарае, принадлежавшем бейлику Караман – главному политическому конкуренту османов в Анатолии⁶². Здание было заложено в 1409 г. беем Мехмедом II на месте сельджукского здания и строилось до начала 1430-х гг. С одной стороны, в аксарайской постройке оказались воспроизведены конструктивные достижения мастеров Конийского султаната, позволяющие рассматривать ее как продолжение типологии «официальной сельджукской мечети» (что вполне ожидаемо для архитектуры Карамана); с другой – очевидным прототипом для данного сооружения, более близким географически и более важным с точки зрения политической риторики Караманидов, стала османская Улу-джами в Бурсе. После поражения Османов под Анкарой Мехмед II Караманоглу воспользовался междуусобицей наследников Баязида, совершил набег на Бурсу, сжег и разграбил город; очевидно, это важное для военной истории Карамана событие и стало поводом для возведения улу-джами как своеобразного «трофея», цитирующего уже знаменитый памятник анатолийской столицы Османов.

Эски-джами, Эдирне. Вид с востока

Эски-джами, Эдирне. Интерьер. Центральный неф. Вид с севера

Несмотря на ряд перестроек, интерьер мечети сохранил первоначальное деление на пять продольных нефов, перекрытых на высоте около 8 м крестовыми сводами на стрельчатых арках с пониженными перемычками, опирающимися на граненые столбы и выступающие из стен консоли, – композиция аксарайской мечети посильно воспроизвела османский прототип, однако лишь с двумя небольшими куполами: над михрабной ячейкой и над центральной секцией четвертой от стены киблы травеи. В таком акцентировании центрального нефа двумя куполами, характерном для магрибинских мечетей, можно видеть проявление связей Карамана с Мамлюками, хотя зодчие аксарайской Улу-джами не нарушили зального пространства повышением центрального нефа.

* * *

Возникновение собственно османской архитектуры показывает, что архитекторы бейлика, располагавшегося на «диком Западе» мусульманского мира, мало ориентировались на сельджукское наследие и смело создавали собственные варианты функционально необходимых типов зданий, активно пользуясь при этом трудом византийских мастеров. Необходимость в квартальных мечетях удовлетворялась экспроприацией церковных зданий и возведением небольших месджитов, молитвенное пространство которых расширялось портиками; простая планировка таких зданий позволила сосредоточиться на развитии купольных конструкций, уже в первые десятилетия существования османской архитектуры дав зодчим возможность выбора способов перекрытия зального интерьера.

Уже к 1340-м гг. в зодчестве столичной Бурсы сформировалась особая модель мечети-завие, в которой роль центрального двора выполнялась ячейкой, перекрытой световым куполом, а молитвенный зал сводился к купольной же ячейке с поднятым полом. Боковые помещения, также открывавшиеся в центральную ячейку, служили табхана, но довольно быстрое развитие данного архитектурного типа привело к интеграции боковых комнат в общее пространство мечети и превращению их в глубокие айваны. На протяжении нескольких десятилетий османские мастера экспериментировали с композицией зданий «типа Бурсы», как усложняя ее за счет введения дополнительных помещений, выделения вестибюля, введения галерей и лоджий второго яруса, так и упрощая, стремясь к слиянию пространств айванов и центральной секции. Очевидными задачами архитекторов являлись, с одной стороны, увеличение доступного молящимся пространства мечети при сохранении функции завие, предполагавшей наличие изолированных или полуизолированных помещений, а с другой – объединение (конструктивное, композиционное, визуальное) планировочных ячеек в единое пространство. При этом культовые здания данного типа оказались лишены дворов: архитектурный объем мечети предваряется лишь фасадным портиком, приспособленным для совершения молитвы вне интерьера.

Улу-джами, Аксарай.

План (поАсланапа)

Улу-джами, Аксарай. Интерьер.

Вид с северо-запада

Однако выполнение мечетями «типа Бурсы» функции завие, прекрасно согласовывавшейся с заупокойно-мемориальным посвящением куллие, центром которых они являлись, не отвечало задачам строительства «соборных» культовых зданий. На рубеже XIV–XV вв. в османскую архитектуру была возвращенаулу-джалш – вместительная зальная городская мечеть. Важно, что возрождение улу-джами как особого типа мечетей сопровождалось закреплением их риторического значения, связанного с военными триумфами и представлением о победном мемориале. Эта идеологическая коннотация позже будет перенесена и на новый тип «большой османской мечети», заменивший улу-джами после завоевания османами Константинополя.

Композиция огромной Улу-джами в Бурсе, которая представляет собой мультипликацию одинаковых купольных ячеек, идеально соответствовала задачам создания вместительного зального пространства и уже в начале XV в. была посильно воспроизведена в османском Эдирне и караманидском Аксарае; при этом уменьшение масштаба построек сопровождалось развитием перекрытий – увеличением размера куполов в эдирнской Эски-джами и заменой куполов крестовыми сводами без выделения центрального нефа в караманской постройке. Общими характеристиками данного типа зданий оказывается отсутствие двора и фасадного портика (в Старой мечети Эдирне он является позднейшим добавлением) и введение в интерьер светового купола (в мечети Аксарая легко реконструируемого).

Эволюция раннеосманской культовой архитектуры демонстрирует последовательный отход от сельджукской типологии и разработку собственных моделей зданий, не только полнее отвечавших функциям, но и выражавших пропагандистские посылы. Выделение в зальных мечетях купольной михрабной ячейки стало началом активных экспериментов со сферическими перекрытиями. К началу XV в. в мусульманских культовых постройках использовались и тромпы, и паруса, и пояса «турецких треугольников», что позволяло не только разнообразить конструкции, но и добиваться особых декоративных эффектов. Купола диаметром до почти полутора десятков метров, опирающиеся на стены, на угловые устои, на четыре, шесть и восемь опор, использовались для акцентирования михрабных ячеек и трансептов, комбинировались в айванных мечетях и фасадных портиках с сомкнутыми, зеркальными, крестовыми, зонтичными сводами, становились и безусловными доминантами интерьера и частью целых систем перекрытий вплоть до 20 ячеек в Улу-джами Бурсы.

Таким образом, к середине XV в. в мусульманской архитектуре Анатолии появились все элементы композиции нового архитектурного типа (который далее будет определен как «большая османская мечеть»). Эти элементы оставалось совместить в одном здании, обеспечив доминанту центрального купола как в интерьере, так и в объеме здания, подчинить молитвенный зал подкупольному пространству, расширить место для совершения молитвы за счет двора (что уже было сделано в отдельных мечетях бейликов), но главное – превратить здание мечети не просто в архитектурное тело, а в очевидный градостроительный ориентир – как освободив прилегающую территорию, так и подчеркнув размеры самого здания с помощью минаретов, которые из «чистой функции» (возвышение для провозглашения азана) должны были стать частью архитектурной композиции. Памятником, в котором оказались сделаны эти шаги, стала построенная Мурадом II новая городская мечеть Эдирне – Юч Шерефели-джами.

В поисках нового типа: мечеть Юч Шерефели

К моменту появления новой огромной мечети фракийский Эдирне, с конца XIV в. являвшийся фактическим местом пребывания монарха и двора и безусловной румелийской столицей Империи, уже имел полноценную большую мечеть столичного масштаба (нынешняя Эски-джами) у подножия господствующего холма, на котором возвышался Старый дворец⁶³. Спустя всего четверть века при Мураде II у того же подножия в нескольких сотнях метров от многокупольной улу-джами было начато строительство нового вместительного культового здания, и при любом обращении к этому памятнику сразу же возникает вопрос о его действительной необходимости. Еще одна огромная мечеть, появившаяся в центре не слишком-то большого города, явно превосходила обычные масштабы мечетей куллие, вокруг которых формировались новые кварталы⁶⁴, и не соответствовала планировке дервишеских обителей – ее нерасчлененное пространство предназначено не для уединения, но именно для коллективной молитвы. Г. Гудвин предполагал, что на этом месте могла существовать более ранняя мечеть⁶⁵, однако проигнорировал вопрос о причинах, по которым размеры новой постройки превзошли не только другие мечети Эдирне, но и все до того момента существовавшие анатолийские сооружения.

Вряд ли небольшой румелийский город испытывал серьезную потребность в новых городских мечетях, так что причину появления Новой мечети следует искать вне ритуальных нужд османской столицы. Необходимо оговорить, что у Новой мечети Эдирне были все основания «отнять» у Старой статус улу-джами как победного монумента – ко времени закладки Юч Шерефели-джами Мурад II мог похвастаться победами на Балканах, а к моменту окончания – разгромом объединенной крестоносной армии под Варной, завоеванием Морей и подавлением восстания в Албании⁶⁶. Правда, новаторские «три балкона» оказались более значимым поводом для урбонима, но название «улу-джами» к Старой мечети не вернулось.

Юч Шерефели-джами, Эдирне.

План (по Курану)

Юч Шерефели-джами, Эдирне.

Аксонометрия (по Крэйну)

Юч Шерефели-джами продемонстрировала и новый масштаб архитектуры, и новые требования к молитвенному пространству, и конструктивные возможности османского зодчества.

Здание мечети занимает почти квадратный участок (65 х 67 м) на нивелированной цоколем террасе к западу от дворцового холма. В отличие от мечетей-завие, никаких айванов, табхана и других дополнительных помещений здесь нет, – архитектор⁶⁷ блестяще справился с задачей получения единого пространства большой городской мечети вне зависимости от того, чем (или кем) была продиктована эта задача. Правда, в отличие от других уже существовавших улу-джами, данная постройка обрастает комплексом зданий, типичных для раннеосманского куллие – медресе, кораническая школа, имарет (современные сооружения – результат реставрации после землетрясения 1752 г.); однако считать Юч Шерефели-джами частью султанского мемориального комплекса невозможно, поскольку куллие Мурадие в Эдирне к моменту закладки новой большой мечети уже существовало.

Композиция мечети Трех балконов четко разделена на две части – закрытый молитвенный зал и открытый двор, окруженный галереей. Подобная планировка, восходящая к сирийско-артукидской модели мечети и воскрешенная в XIV в. в культовых зданиях анатолийских бейликов (в Манисе и Айясолуке), в османской архитектуре использована впервые.

В интерьере Юч Шерефели-джами безусловно господствует огромный купол диаметром 27 м⁶⁸ – самый крупный из созданных в Анатолии до того момента: диаметр куполов османских мечетей XIV в. редко превосходил 8 м, в Улу-джами Бурсы достиг 10,6 м, в Эски-джами в Эдирне – 13,5 м.

Купол мечети Трех балконов поднят на шестигранный барабан с 12 световыми проемами, поддерживаемый снаружи контрфорсами и опирающийся на выступы стен зала и две огромные опоры. Таким образом, архитектор мечети Эдирне сокращает восемь точек, необходимых для опоры 11-метрового купола в Манисе, до шести, между которыми переброшены широкие стрельчатые арки, обращаясь к подкупольному гексагону впервые после артукидских Улу-джами в Мардине и Дунайсыре XII в. и «официальной сельджукской мечети» в Малатье XIII в. Наличие двух опор в интерьере не превратило широкий зал в двухнефный; благодаря своим шести граням огромные столбы воспринимаются обтекаемыми, подчеркивая безусловную доминанту подкупольного пространства, – действительно гигантского по сравнению со всеми предшествовавшими зданиями. Баланс горизонтальных (карнизы опор) и вертикальных (грани опор и сталактитовые консоли барабана) элементов делает пространство молитвенного зала уравновешенным и статичным; да оно и слишком велико, чтобы «растекаться» или устремляться вверх. На визуальное «расширение» пространства «работает» также светлый камень, из которого сложена мечеть. Столбы в пятах арок имеют граненые выемки, также визуально облегчающие их массу, с остатками каллиграфических архивольтов.

Юч Шерефели-джами, Эдирне. Интерьер. Подкупольное пространство. Вид с северо-востока

Распор центрального купола по продольной оси передается на пристенные пилоны и четыре контрфорса, фланкирующие в интерьере центральный портал и михраб, а по поперечной – на стрельчатые арки, соединяющие свободно стоящие опоры и боковые стены здания. Архитектор был вынужден «играть» с сечением пристенных опор, развернутых под углом, «обозначая» в их кладке массивные колонны со сталактитовыми капителями, – в этом можно усмотреть хорошее усвоение конструкции мечети в Манисе. На переброшенные между опорами и стенами арки опираются четыре малых купола над угловыми ячейками, дополняющие пятикупольное перекрытие интерьера, – и такое расположение куполов, оправданное для византийской крестово-купольной системы, в османской архитектуре также является новацией.

Западные и восточные пары ячеек воспринимаются как единые боковые крылья интерьера, фланкирующие подкупольное пространство, причем подобная композиция поставленных по одной оси квадратных купольных ячеек хорошо знакома по мечетям «типа Бурсы». Перекрытия угловых ячеек оказываются разными – зонтичный свод над юго-западной, полноценные купола над остальными; различны и конструкции опор сводов – тромпы и закрытые сталактитами паруса; снаружи, однако, все перекрытия воспринимаются как купола на восьмигранных барабанах.

Особой проблемой для архитектора должны были стать треугольные ячейки, образуемые центральным шестиугольником и угловыми квадратами подкупольной секции. Проблема эта решена блестяще – в ограниченных мощными подпружными арками вытянутых по продольной оси здания треугольниках, заполненных сталактитами, поставлены световые барабаны, оказывающиеся дополнительным источником верхнего освещения, обеспечивающим равномерность света в интерьере. Установленные на них маленькие купола снаружи фланкируют главный купол мечети и дополняют ее многокупольную композицию, также типичную для будущих османских построек.

В отличие от Улу-джами Манисы, где молитвенный зал и двор были равны по площади и одинаковы по пропорциям, в мечети Эдирне двор оказывается больше закрытой части сооружения и представляет собой поперечно вытянутый прямоугольник, окруженный П-образной перекрытой куполами галереей, примыкающей к портику перед северным фасадом молитвенного зала (большая ее часть реконструирована в XVIII в.). Размеры мечети позволяют сделать портик из семи ячеек, также перекрытых куполами на парусах со значительно повышенной центральной ячейкой; при этом уровень крыльев южного портика приподнят, по-прежнему позволяя ему выполнять функцию места для опоздавших на молитву. Три прохода, ведущие во двор, – центральный в середине северной стороны галереи и боковые, примыкающие к углам портика, – акцентированы более широкими и высокими стрельчатыми арками и куполами большего диаметра; подобное выделение входов во двор мечети также будет заимствовано архитекторами мечетей следующих столетий.

Композиционным новшеством Юч Шерефели-джами, задавшим новый османский стандарт, оказалась постановка по углам двора четырех минаретов – до этих пор мусульманские культовые здания обходились максимум двумя минаретами. Архитектор эдирнской Новой мечети не просто «зафиксировал» двор четырьмя вертикалями, он создал очевидную городскую доминанту, с которой минареты Эски-джами и небольших куллие конкурировать не могли и которая и по сей день четко маркирует старый центр города. Более столетия, до возведения Селимие-джами, 67-метровый «трехбалконный» минарет оставался самым высоким в османском зодчестве, и конструкция его трех винтовых лестниц, ведущих каждая к своему балкону, долго оставалась уникальной.

Целый ряд черт Юч Шерефели-джами – единое купольное пространство молитвенного зала, опорный шестиугольник, пятикупольная композиция, наличие двора и расположение минаретов по его углам – оказались в османской архитектуре либо возвращениям к забытой практике, либо принципиальными новшествами. Ни в коей мере нельзя умалять и значение Улу-джами в Манисе, безусловно знакомой архитекторам Мурада II: обращение к саруханскому образцу в Новой мечети европейской столицы Османов привело не просто к развитию его новаций, но к их сочетанию с конструктивными достижениями раннеосманской архитектуры и изменению типа «победной мечети» (улу-джами).

Все исследователи турецкой архитектуры были единогласны в оценке грандиозной постройки в Эдирне как рубежного памятника в истории раннеосманского зодчества, хотя его место относительно этого рубежа определяли по-разному. Ю.А. Миллер сдержанно охарактеризовал Юч Шерефели-джами как «еще один шаг на пути выработки собственных решений в османском зодчестве»⁶⁹; А. Куран этот «шаг» уже назвал «смелым скачком»⁷⁰; авторы «Энциклопедии Османской империи» отметили, что мечеть знаменует переход от ранней к классической османской архитектуре⁷¹. М. Киль охарактеризовал «революционное» здание как «величайшее архитектурное предприятие на Балканах со времен Юстиниана» и присоединился к мнению Н. Певзнера, считавшего, что эта во многих аспектах инновационная постройка так же предопределила развитие турецкой архитектуры в XVI в., как перестроенные аббатом Сугерием хоры аббатства Сен-Дени – возникновение готической архитектуры в Европе⁷²; отправной точкой для будущих классических «больших османских мечетей» назвал Юч Шерефели-джами и Г. Крэйн⁷³. Д. Кубан в «Османской архитектуре» просто выделил отдельную главу «Новый тип улу-джами», в которой речь идет об одном-единственном памятнике, соединившем результаты экспериментов анатолийской, сирийской и мамлюкской архитектуры и оцененном как «зенит» процесса развития архитектуры до взятия Константинополя⁷⁴.

Напротив, Г. Гудвин писал, что мечеть Эдирне особого влияния на того же Синана не оказала и что ее следует рассматривать скорее как кульминацию архитектуры периода бейликов, нежели как начало нового этапа в османской архитектуре⁷⁵. Г. Стерлин, выстраивая концепцию развития продольного пространства османских мечетей, оценил возвращение в Юч Шерефели-джами к поперечной ориентации молитвенного зала как «реакцию», шаг назад в некоей «генеральной линии» формирования турецкой архитектуры⁷⁶.

Следует отметить, однако, что Синан, начинавший свою инженерную деятельность в Румелии и создавший именно в Эдирне мечеть Селимие (1569–1575), которую – по легенде – считал своим наиболее зрелым творением, просто не мог игнорировать имевшиеся здесь культовые здания; кроме того, и в Селимие-джами, и в построенной во время ее возведения в Стамбуле мечети Соколлу Мехмед-паша в Кадырга (1571–1572) Синан использовал опору купола на октагон и гексагон соответственно, вопреки развитию византийских планировок и планов-тетраконхов в его же более ранних работах. Кроме того, Синану пришлось работать и в Манисе, и местная Улу-джами, во многом повлиявшая на мечеть Юч Шерефели, должна была быть ему прекрасно известна.

При подъезде к Эдирне с запада, по Белградской дороге, «главный» минарет мечети, стоящий у северо-западного угла молитвенного зала и давший название всему сооружению, воспринимается как пятый минарет синановской Селимие-джами – уже такое «оптическое» выравнивание разновеликих и разновременных башен двух знаменитых мечетей Эдирне опровергает замечание Г. Гудвина о незначительном влиянии Юч Шерефели-джами на Синана.

Что касается «реакционности» поперечной планировки зала, то говорить о какой-либо нормативности и тем более «прогрессивности» продольной организации пространства в османской культовой архитектуре XV в. не приходится: это характерно лишь для мемориальных мечетей-завие, и то если считать их центральную пониженную ячейку (имитацию двора между айванами) частью молитвенного зала. Османские архитекторы и позже создавали «поперечно ориентированные» мечети, и даже пространства большинства первых больших культовых зданий мечетей новой столицы – Стамбула (мечетей Эйюп, Фатих, Атик Али-паша, Селим Явуз) – не могут безоговорочно быть определены как «продольные».

Вряд ли имеет смысл искать место Юч Шерефели-джами по ту или иную сторону некоего «водораздела», отделяющего раннеосманскую архитектуру от «классического» периода османского зодчества. Мечеть Трех балконов следует считать памятником, консолидирующим достижения раннеосманской архитектуры и создающим композиционную основу для сложения уже в следующие десятилетия нового типа мусульманского здания. Но для появления сооружений подобного масштаба – поистине «имперского», – требовалась достойная его строительная площадка, равно как для окончательного сложения имперской идеологии, соответствовавшей размерам раскинувшегося в двух частях света Османского государства, требовалось знаковое событие. Таким событием стало взятие в 1453 г. находившегося едва ли не в центре турецких владений и всего в 250 км от османского Эдирне византийского Константинополя.

Формирование типа «Большой османской мечети»

На протяжении полутора столетий с момента образования Османского бейлика Византия была вынуждена уступать османам одну территорию за другой. К середине XV в. Палеологи властвовали только над северными и западными окрестностями Константинополя и Морейским деспотатом на Пелопоннесе. При этом османы, владея почти всеми Балканами, легко перебрасывая войска через Дарданеллы, окружив Второй Рим своей территорией, ограничивая его торговлю и дипломатию, воздерживались от окончательной ликвидации последних остатков формальной Византийской империи, связанной дипломатическими и династическими союзами, но несколько раз «репетируя» взятие Константинополя¹.

К середине XV в. «ислам подобрался к Византии столь близко, что поглощение последней было делом времени»². Собственно, падение великого Города было предсказано Пророком Мухаммадом на заре ислама – в «Муснад» Ахмада ибн Ханбаля приводится хадис: «Посланник Аллаха говорил: “Однажды Константинополь, несомненно, будет покорен. Завоевавший его командующий – очень хороший командующий, завоевавшая его армия – очень хорошая армия”»³. Таким командующим оказался Мехмед II, вошедший в историю как Фатих – «Завоеватель». Результат длительной осады Константинополя, не получившего реальной помощи от союзников-единоверцев, был предсказуем. Для османов же символический эффект победы над заведомо слабым противником безусловно превалировал над политическим⁴: они не только исполнили предначертанное, но и получили все основания считать себя наследниками Второго Рима, тем более перенеся столицу своей Империи в Константиние – город, воспринимавший сам себя и действительно воспринимаемый как центр мира⁵.

Взятие Константинополя стало поворотной точкой самосознания османов, – в том числе архитектурного. Это событие оценивается как важнейшее в турецкой истории и предопределяет «стамбулоцентричность» османского мира⁶. Здесь, на холмах Второго Рима, уже найденные архитекторами пространственно-композиционные решения и достигнутый в Эдирне масштаб зального пространства, перекрытого куполами, нашли мощный стимул для дальнейшего развития «в лице» Св. Софии Константинопольской. Великий храм, построенный Юстинианом, должен был быть включен в число знаковых культовых памятников ислама, подобно тому как дамасская базилика Иоанна Крестителя стала мечетью Омейядов и как Храмовая гора Иерусалима стала Харам аш-Шариф, – фактически Мехмед Завоеватель лишь следовал алгоритму, заложенному халифом Умаром и Халидом аль-Валидом⁷. «Космичность» легендарной Софии, программно воплощавшей «концепцию божественного домостроительства», легко позволила ей стать мечетью, но этот акт так же легко обрел обоснование в мусульманских легендах⁸. Достаточно указать на очевидную параллель между действиями Пророка Мухаммада, очистившего Каабу от идолов и сделавшего ее святыней Единобожия, и демонстративным шагом его тезки Мехмеда II, превратившего знаменитый христианский храм в место поклонения Аллаху: «Вход Мухаммада в Каабу и Мехмеда в Софию – события сходные, знаменующие повержение старого религиозного порядка, прежних кумиров и торжество нового религиозного знания»⁹.

Архитектура Св. Софии задала образец для османских мечетей. Английский журналист Генри Мортон – тот самый, который документировал вход Говарда Картера в гробницу Тутанхамона и карманный дайджест книг которого раздавался британским солдатам, – уверенно писал, что «любая мечеть в Стамбуле и во многих исламских странах является в каком-то смысле копией христианского храма Святой Софии»¹⁰. Перетекающая в полукупола гигантская полусфера, основание которой пропускает свет, поднятие перекрытия на четырех опорах на недосягаемую высоту, «растворение» опорной конструкции в огромном зале интерьера на несколько десятилетий стали ориентирами для османских архитекторов, сформулировали целый ряд архитектурных тем и оказались поводом для несинхронного, но оттого не менее важного соревнования возможностей. При этом сравнение с грандиозным византийским храмом – это прием не европейских исследователей, но уже османских историографов, современников и очевидцев превращения Константинополя в новую столицу совершенно иного государства: так, хронист XV в. Турсун-бей в «Книге Завоевателя» отмечал, что стамбульская мечеть Мехмеда II – Фатих-джами – построена по подобию Св. Софии, но в соответствии с новейшей строительной практикой¹¹.

Храм Св. Софии Константинопольской.

Разрез, план (по Кинроссу)

Мехмед II был прекрасно образован, владел несколькими языками и, судя по его библиотеке, знал и античную литературу, и вдохновлялся примером не только Пророка, но и Александра Великого, воспринимавшегося как объединитель Европы и Азии¹². Перед началом строительных работ в новой столице султан изучал топографические сочинения и инициировал несколько одновременных крупных проектов, хорошо осознавая программную роль новой архитектуры в процессе «османизации» Константинополя¹³, – куллие Эйюп и Фатих, дворцы Сарай Атик и Топкапы, крепость Йеникуле, арсенал и судоверфи Терсане, Крытый базар (Kapalıçarşı), несколько бедестенов… Необходимо учесть и «ренессансные коннотации» османской культуры второй половины XV в., соответствовавшие как эстетическому «плюрализму» Константинополя, так и «космополитическим» амбициям султана, ощущавшего себя владыкой мировой державы¹⁴. Художественные контакты с итальянскими государствами и Священной Римской империей укрепились после заключения мира с Венецианской республикой (1479), результатом чего стала работа при султанском дворе итальянских художников – достаточно напомнить хрестоматийные примеры приглашенных к двору Мехмеда II Джентиле Беллини и Констанцо да Феррара, а также указать на явное влияние венецианской архитектуры на оформление фасада Изразцового павильона дворца Топкапы (1472) и «турецкие мотивы» в творчестве Витторе Карпаччо. Выстраивание особых отношений Османского государства с Венецианской республикой объясняется не только их соседством на Балканах, но и ослаблением Генуи, потерявшей доступ в свои черноморские колонии¹⁵. Так, в планировке куллие Фатих отмечаются параллели с идеальными архитектурными ансамблями итальянского Ренессанса, прежде всего с миланским Оспедале Маджоре, законченным Антонио Филарете в 1456 г. – через три года после взятия османами Константинополя¹⁶.

Стамбульские мечети правления Мехмеда II

Эйюп-джами

Первым шагом исламизации Константинополя (после предсказуемого обращения церквей в мечети) стало архитектурное оформление мусульманской реликвии – могилы Абу Айуба (Эйюпа) аль-Ансари¹⁷, чудесным образом обнаруженной на берегу Золотого Рога недалеко от Адрианопольских ворот (Эдирнекапы) в период длительной осады 1453 г. Уже через три года вокруг гробницы сподвижника Пророка было возведено османское куллие, традиционно включавшее вакуфные медресе, имарет и хамам; мечеть Эйюп стала местом, где проводился ритуал коронации султанов («опоясывание мечом Османа»). Название мечети и куллие перешло на целый исторический район бывшего Константинополя, явив, очевидно, наиболее ранний пример османской топонимики в завоеванном Городе.

Куллие Эйюп было разрушено землетрясением 1766 г.; здание мечети, «восстановленное» три десятилетия спустя, имеет мало общего с «первой Эйюп-джами» 1456 г.¹⁸, и при обращении к первоначальной постройке приходится опираться на реконструкции Э. Айверди¹⁹, выполненные по отрывочным описаниям османского путешественника XVII в. Эвлии Челеби.

Эвлия Челеби отметил наличие в интерьере мечети единственного купола, поддерживавшие его мощные арки и полукупол михрабной ниши, очевидно принимавший распор в направлении киблы. Э. Айверди представил мечеть Эйюп как центральнокупольное здание, квадратная подкупольная ячейка которого перекрыта куполом диаметром около 13 м, поднятом на парусах. Подобная конструкция в середине XV в. уже не представляла никаких сложностей. Понятно, что с севера распор купола передавался на купольные ячейки портика, оформлявшего южную часть двора, особо отмеченного в описании Эвлии, – таким образом, после эдирнской Юч Шерефели-джами окруженный галереями двор становится обычной частью композиции османских мечетей.

«Первая» Эйюп-джами, Стамбул. План (реконструкция, по Курану)

Д. Кубан указал в качестве аналогии передачи распора купола на полукупол михрабной ячейки конструкцию айв анной мечети Рум Мехмед-паша в Ускюдаре, на азиатском берегу Босфора²⁰; однако эта мечеть с куполом диаметром всего около 10 м была возведена около 1471 г. и представляет уже более зрелую фазу архитектуры периода правления Мехмеда II. Необходимо отметить, что уже в постройках следующего султана – Баязида II (мечети Шейх Бефа, Баязидие и Атик Али-паша в Стамбуле, Хатуние в Манисе) передача распора центрального купола на полукупол михрабной ячейки (по образцу конструкции Айя-Софии) станет распространенным приемом.

Больше вопросов вызывает конструкция Эйюп-джами в поперечном направлении. Эвлия Челеби оговорил отсутствие колонн в интерьере мечети, но не упомянул о каких-либо помещениях помимо молитвенного зала, и аналогия с мечетью Рум Мехмед-паша, где вокруг центральной ячейки расположены четыре купольных табхана, невозможна. На реконструкции Айверди по обе стороны от подкупольной секции Эйюп-джами помещены вытянутые вдоль михрабной оси прямоугольные ячейки, ширина которых равна половине подкупольного пространства, перекрытые полукуполами того же радиуса, что и центральный купол. Таким образом, Айверди посчитал, что в первой же стамбульской большой мечети была воспроизведена знаменитая конструктивная система Св. Софии, только развернутая в поперечном направлении. Однако подобная конструкция будет применена в османской архитектуре только в 1490-х гг. и в меньшем масштабе (несохранившаяся стамбульская мечеть Шейх Бефа²¹). Намного легче представить «первую Эйюп-джами» с боковыми ячейками, перекрытыми цилиндрическими сводами; но в любом случае молитвенный зал мечети должен был оказаться вытянутым в поперечном направлении, вдоль стены киблы, подтверждая нормативность Юч Шерефели-джами.

Важно отметить также, что небольшая, но несомненно знаковая мечеть Эйюп стала одной из главных доминант Стамбула. Безусловная важность мусульманской святыни и места коронации предопределили ее закрепление уже в XVI в. на топографических планах города работы Насуха Матракчи, поклонение гробнице Айюба аль-Ансари зафиксировано на миниатюрах в османских хрониках (например, «Сулейман-наме»), а благодаря расположению на холме на изгибе Золотого Рога вне стен Константинополя отсюда открывался один из лучших видов на османскую столицу, позволявший охватить взглядом всю цепочку куполов «имперских» мечетей, поэтому комплекс Эйюп (правда, уже перестроенный после землетрясения) попал на пейзажи А. Меллинга, X. Саттлера, В. Лейтча, А. Прециози и др. Это подтверждает и «закрепление» удачно выбранного места с помощью мечети, и использование последней в качестве ориентира.

Фатих-джами

«Османизация» Константинополя и превращение его в столицу султаната быстро привели к формированию «полюса власти» в виде султанского дворца²² и к необходимости решения градостроительных задач в уже существовавшей плотной застройке внутри Феодосиевых стен. Важным этапом явилось основание в 1463 г. на месте разрушенной двумя годами ранее церкви Св. Апостолов (Апостолейона) – второго по значению храма Константинополя, династического некрополя, временной резиденции патриарха²³, – куллие Фатих с беспрецедентной для османской архитектуры (и для исламского зодчества в целом) симметричной планировкой комплекса, мечетью, превосходившей по размерам всех своих османских предшественниц (с куполом диаметром 26 м), и гробницей самого Мехмеда Фатиха. Вероятно, закладку огромной мечети и гигантского -200 X 220 м – куллие на столь знаковом месте и для сакральной, и для реальной топографии Константинополя (на гребне водораздела Мраморного моря и Золотого Рога) следует рассматривать как очередной акт своеобразного османского «замещения святынь», ставящий Мехмеда II в один ряд с Константином Великим и Юстинианом: благодаря genius loci выбор места захоронения превращал султана-завоевателя в преемника императоров²⁴.

Куллие Фатих в Стамбуле (1463–1470).

План (реконструкция, по Кубану)

Фр. Скарелла. Мечеть Мехмеда II. 1686 (по Неджипоглу)

«Первая» Фатих-джами. План.

Реконструкция (по Ульгену)

«Первая» Фатих-джами. Разрез.

Реконструкция (по Курану)

Фатих-джами была завершена в 1470 г. и на протяжении столетия – до возведения Сулеймание-джами – оставалась главной доминантой Стамбула, что зафиксировано, например, на картах Насуха Матракчи, «Виде Константинополя» (1535) Дж. ди Вавассоре и знаменитой «Панораме Константинополя» (1559) Мельхиора Лорка²⁵; именно последняя является важнейшим источником для реконструкции облика «первой мечети Фатих» – землетрясение 1766 г., разрушившее Эйюп-джами, не пощадило и комплекс Завоевателя. Мечеть Фатих была «отреставрирована» к 1771 г. по проекту Мехмеда Тахира в формах более поздних мечетей-тетраконхов и с барочной декорацией. Реконструкции здания Мехмеда II опираются на исследования М. Агаоглу 1930-х гг.²⁶ и привлекаемую в качестве поздней аналогии Селимие-джами в Конье (1558)²⁷.

Композиция Фатих-джами следует образцу мечетей Юч Шерефели и Эйюп и состоит из купольного зала и предваряющего его большего по площади двора; два минарета фиксировали северные углы зала. Молитвенный зал реконструируется как вытянутый вдоль стены киблы и разделенный на 12 модульных квадратных ячеек. Шесть ячеек, образующих боковые продольные нефы (по три в каждом), перекрыты куполами на парусах; два модульных квадрата, примыкающие к стене киблы, образуют единую михрабную ячейку, перекрытую полукуполом; остальная часть зала отведена подкупольному квадрату. Таким образом, конструкция мечети Фатих должна повторять Эйюп-джами – центральный купол по продольной оси передает распор на михрабный полукупол и портик дворового фасада (глубокий портал выполняет функцию дополнительного контрфорса), а в поперечном направлении – на купольные боковые нефы, отраженные на гравюре М. Лорка и на миниатюре из собрания Кёпрюлю²⁸. Можно говорить о том, что в Фатих-джами оказались совмещены поперечная конструкция Юч Шерефели (большой центральный купол с четырьмя малыми угловыми) и продольная конструкция Эйюп (купол + полукупол); в этом случае трудно представить, чтобы южные угловые ячейки были перекрыты иначе, чем остальные части боковых нефов. Снаружи возникал многокупольный объем с плавным переходом огромного центрального купола в южный полукупол (эта плавность на гравюре Лорка подчеркнута контрфорсами барабана), с перекличкой очертаний и форм, которая станет неотъемлемой составляющей образа «большой османской мечети».

Идея «совмещения» в Фатих-джами конструкций двух ее предшественниц подтверждается еще и неравномерным расчленением интерьера: если для опоры подпружных арок северных ячеек боковых нефов, «обрамляющих» центральный купол, архитектору²⁹ было достаточно колонн (скорее всего – сполий, взятых из византийского храма), то южная пара опор должна была принимать на себя и купол, и полукупол, поэтому на реконструкциях эти опоры выглядят крещатыми столбами, иногда увеличенными в поперечном направлении. Такие столбы должны были зрительно «отсекать» южные угловые ячейки, подчеркивая доминанту подкупольной части молитвенного зала.

Фатих-джами на гравюре М. Лорка «Панорама Константинополя» (1559) (фрагмент)

А. Куран отнес «первую Фатих-джами» к подтипу multi-unit mosque with dissimilar units, поместив ее в типологический ряд, в основе которого находятся арабские мечети с акцентированным продольным нефом (Дамаск, Кайруан) и в который оказались включены Иса-бей-джами в Аяйсолуке, Улу-джами в Манисе и Юч Шерефели-джами в Эдирне³⁰. Тем самым исследователь типологии османской мечети подчеркнул закономерность появления композиции стамбульских мечетей Мехмеда II. Однако очевидно, что оба реконструируемых культовых здания – Эйюп-джами и Фатих-джами – составляют особую группу «султанских мечетей», появившихся в новой османской столице именно благодаря прямому монаршему заказу. Эти памятники характеризуют как единство конструкции (центральный купол, михрабный полукупол, боковые нефы) и композиции (купольный объем молитвенного зала, двор, два минарета в общих углах зала и двора), так и программность возведения: Эйюп-джами «зафиксировала» обретенную мусульманскую святыню и стала важнейшим ритуальным центром Империи, Фатих-джами превратилась в мемориал завоевания, «заместила» византийский императорский некрополь и зафиксировала новую политическую реальность.

Кроме того, обособленность данной, пусть и весьма немногочисленной, группы памятников заметна на фоне других мечетей Стамбула, появившихся вскоре после падения Византии. Очевидным следствием исламского завоевания стало обращение в мечети византийских храмов³¹, но очень быстро в Городе появились и новые здания квартальных мечетей. Наряду с султанским заказом в обеспечении нужд мусульманской общины активное участие приняли и высшие османские чиновники, и именно архитектурный патронат «вельможных мечетей» ярко оттеняет исключительность зданий, заложенных самим султаном.

Махмуд-паша-джами (1463) рядом с Крытым базаром отнесена А. Кураном к «мечетям с различными ячейками», Мурад-паша-джами в стамбульском районе Аксарай (1465–1471) и Рум Мехмед-паша-джами (1469–1471) на азиатском берегу в Ускюдаре – к типу «осевых айванных мечетей»³²; между тем основа композиции всех трех зданий одинакова – центральный зал образован двумя ячейками (в первых двух случаях – купольными, в последнем михрабная ячейка перекрыта полукуполом), окруженными изолированными помещениями (в Махмуд-паша-джами эти помещения еще и отделены от молитвенного зала сводчатым коридором). Объединяют эти мечети и небольшие размеры – диаметр их куполов не превышает 13 м, оставаясь в пределах возможностей и раннеосманских, и византийских зодчих, и новыми доминантами города эти мечети не становятся (за исключением Рум Мехмед-паша, возведенной на холме Ускюдара). Однако ни одна из этих мечетей не выполняла привычную для раннеосманской культовой архитектуры функцию завие – несмотря на композиционное сходство, постройки визирей возводятся именно как квартальные мечети в различных частях Стамбула; можно говорить о том, что сама функция дервишеской обители для строительства в новой османской столицы перестает быть актуальной³³. В то же время, следуя отработанной типологии, «мечети визирей» лишены двора – их пятикупольные портики с приподнятыми крыльями по обе стороны от центрального прохода остаются «местом последней общины», что подтверждают михрабные ниши северных фасадов.

Селимие-джами, Конья (1558).

План (по Созену)

Необходимо отметить и такую деталь, как имитация в постройках Мурада-паши и Рум Мехмеда-паши полосатой византийской кладки. Р. Остерхут именно мечеть Рум Мехмед-паша привлек в качестве опорного памятника для постановки вопроса об «этническом самоощущении» османской архитектуры, напоминая о византийском происхождении заказчика и возможности сознательного воспроизведения привычных константинопольских форм в мусульманской архитектуре³⁴. Очевидно, заказчик Мурад-паша мог руководствоваться теми же мотивами, но если Рум Мехмед-паша-джами благодаря толстым слоям красного кирпича, акцентированным на фасадах подпружным аркам центрального купола, помещенным в люнеты тройным узким оконным проемам и размещением повышенных световых проемов в барабане выглядит как византийская постройка, то Мурад-паша-джами из-за слишком аккуратных одинаковых по ширине рядов кирпичной и каменной кладки производит впечатление нарочитой стилизации византийской техники, бутафорской декорации большой раннеосманской айванной мечети. В то же время мечеть Махмуда-паши, имевшего не меньше оснований для акцентирования своего происхождения, облицована камнем, как и большинство раннеосманских мечетей культовых зданий XV в., начиная с Баязид-джами в Бурсе.

Махмуд-паша-джами. План (по Кубану)

Махмуд-паша-джами. Интерьер

Рум Мехмед-паша-джами. План (по Кубану)

Мурад-паша-джами. План (по Кубану)

Рум Мехмед-паша-джами. Вид с севера-востока

Возможно, воспроизведение византийской техники при строительстве квартальных мечетей имело целью посильно «архаизировать» новые мусульманские здания, избежать их бросавшейся в глаза «новизны» и посильно органично вписать в застройку Константинополя. Перед архитекторами «султанских мечетей» такая задача явно не стояла – эти памятники маркировали начало нового этапа в жизни древнего города, задав и новый масштаб мусульманского строительства.

Мечети правления Баязида II и Селима I

Новый этап в истории османской культовой архитектуры приходится на правление сына и внука Мехмеда Фатиха, Баязида II (1481–1512) и Селима I (1512–1520). За время своего тридцатилетнего султаната Баязид укрепил Империю на Балканах (завоевание венецианских владений на Пелопоннесе и в Далмации), в Восточном Причерноморье и в Анатолии (ликвидация бейлика Караман), обеспечив своим преемникам возможность продвижения в Венгрию и Сирию. Важным экономическим и культурным фактором правления Баязида стало переселение в османские города, в том числе в Стамбул, изгнанных из Испании евреев, составивших ощутимую конкуренцию грекам в сферах, предоставленных османами (международная торговля, ряд ремесел, интеллектуальная и художественная деятельность, в том числе архитектура).

Селим I в свое краткое царствование благодаря военным кампаниям против Сефевидского Ирана и Мамлюкского Египта вдвое увеличил подвластную Османам территорию за счет присоединения Сирии, Палестины, Хиджаза, Египта, побережья Алжира, Северного Причерноморья. В результате этих завоеваний султан стал «хранителем двух святынь» (т. е. Мекки и Медины) и, пленив в Каире формального аббасидского халифа аль-Мутаваккиля III, перенес в Стамбул столицу халифата и священные реликвии, легитимизировав деяния своих потомков в глазах мусульман-суннитов³⁵.

Архитектуру периода правления Баязида II и его сына Селима I Г. Гудвин определял как «прелюдию к большому стилю»³⁶, подразумевая под последним расцвет зодчества в XVI в. Наиболее яркой чертой этой «прелюдии» явилось отчетливое градостроительное мышление и строительство крупных ансамблей – уже не характерных для раннеосманского периода куллие, представлявших набор зданий с определенными функциями, но четко спланированных «микрорайонов» с организованными подходами и проходами, функциональными зонами, собственными архитектурными

доминантами и даже с заранее продуманными возможностями наилучшего восприятия. Предполагается, что за большинством крупных архитектурных проектов, связываемых с патронатом Баязида II, стоит фигура одного мастера, но был ли это Хайреддин, с которым традиционно связывается возведение комплексов в Эдирне и Стамбуле, его предшественник на посту придворного зодчего Ильяс-ага или же некий Йакуб-шах, часто упоминаемый в исследованиях последних лет применительно к строительству стамбульской Баязид-джами³⁷, не известно.

Баязид-джами в Амасье

Первым крупным проектом, связанным с заказом Баязида II, является ансамбль в Амасье, где будущий правитель в соответствии с османской практикой «стажировался» в качестве наместника одного из важнейших городов Анатолии. Комплекс заложен в 1481 г. (весной этого года Баязид стал султаном) на южном берегу р. Йешил-Ырмак на свободной площадке, которая использовалась в качестве праздничной мечети-намазго³⁸, и таким образом появление здесь мечети зафиксировало и архитектурно оформило уже существовавшее пространство мусульманского ритуала.

В состав ансамбля вошли мечеть, медресе, кораническая школа и имарет с рядом хозяйственных помещений. Три здания комплекса – мечеть и фланкирующие ее два здания Г- и П-образной планировки, отделенные от центрального объема мечети проходами, – выстроены вдоль одной линии, образуя общую плоскость фасадов с юга, со стороны основной городской застройки, и разворачиваясь галереями дворов и входами к реке, организуя участок набережной. Правомерно говорить о том, что архитектура ансамбля рассчитана на восприятие прежде всего со стороны реки – с мостов и возвышающейся за ней горы, в крутом склоне которой, обращенном к югу, вырублены фасадные гробницы понтийских царей, а на вершине расположена крепость. Такое положение комплекса подтверждает внимание мастеров Баязида II к созданию точек зрения на возводимые объекты, выстраиванию городских доминант и противопоставлению значимых мест.

Композиция Баязид-джами в Амасье не предусматривала ни двора, ни доминанты купола, ни единого пространства зала, которые уже наличествовали в стамбульских мечетях Мехмеда II. Хотя Баязид-джами строилась как пятничная мечеть³⁹ и не предназначалась для использования в качестве завие, архитекторы в очередной раз обратились к осевой планировке двухкупольного зала. Если бы это здание было завершено пятью годами ранее, его следовало бы рассматривать в ряду культовых построек высших чиновников Мехмеда II (каковым и являлся наместник Амасьи) наряду со стамбульскими мечетями Мурада-паши и Махмуда-паши. Возможно, ориентиром для заказа шехзаде (наследного принца) служила другая мечеть Амасьи, расположенная у реки к востоку от нового комплекса, – Баязид-паша-джами (1419), построенная великим визирем Мехмеда I и полностью соответствующая айванным мечетям-завие «типа Бурсы»⁴⁰. Султанская мечеть Амасьи, во-первых, демонстрирует компромисс между сохранением привычного архитектурного типа и решением новых задач, уже поставленных в стамбульских памятниках, и, во-вторых, является важным шагом к появлению ансамблей Баязида II в Эдирне и Стамбуле.

Баязид-джами, Амасья. План (по Курану)

Баязид-джами, Амасья. Разрез (по Курану)

Баязид-джами, Амасья. Интерьер. Вид с северо-востока

Две квадратные ячейки мечети Баязида II перекрыты куполами диаметром 15 м (южный) и 13 м (северный), опирающимися на образованные стрельчатыми арками октагоны. «Айванность» молитвенного зала оказывается чисто символической – южная часть приподнята по отношению к северной лишь на одну невысокую ступень, причем «айваном» оказываются лишь три четверти южного подкупольного пространства, а пол северной четверти оказался на одном уровне с северной ячейкой.

Еще одна планировочная новация Баязид-джами – узкие боковые нефы, каждый из которых составлен из трех квадратных ячеек, причем две из них соответствуют северной ячейке центрального нефа, как и в стамбульских мечетях Фатих, Рум Мехмед-паша и Мурад-паша. Однако сторона квадрата южной – «айванной» – секции центрального нефа оказывается чуть больше, чем северной; это расширение в центральном нефе замаскировано неодинаковыми выступами крещатых столбов, поддерживающих общую подпружную арку больших куполов, но вынудило ощутимо сузить южные ячейки боковых нефов в поперечном направлении; по продольной оси эти ячейки сужены меньше, что заставило архитектора перекрывать их куполами на овальных основаниях. В результате такого эксперимента южные ячейки боковых нефов по михрабной оси соответствуют лишь четверти южной части центрального нефа.

Высота полов боковых нефов такая же, как в «айванной» части, т. е. поднята на одну ступень по отношению к центру интерьера. Налицо попытка архитектора одновременно и сохранить обычное для мечетей «типа Бурсы» разделение интерьера на айваны, повышенные относительно «дворовой» ячейки, и слить пространство, объединяя прилегающие к этой ячейке табхана в продольные боковые нефы, «расширяя» северную ячейку за счет «придания» ей еще четверти площади южной и уменьшая перепад высот условных айванов с трех-четырех ступеней, обычных для мемориальных султанских мечетей первой половины XV в., до одной. Этот странный компромисс демонстрирует стремление распространить поиски единого зального пространства, очевидные в османской архитектуре начиная с момента возведения Юч Шерефели-джами, на традиционный «тип Бурсы», для новой столицы уже явно архаичный, но все еще актуальный для зодчества Анатолии и балканских провинций Империи⁴¹.

Баязид-джами, Амасья. Вид с северо-востока

Бросается в глаза, что, посильно объединяя интерьер, архитектор Баязид-джами в Амасье вынужден применять компромиссные решения и в конструкции здания. Появление продольных боковых нефов привело к исчезновению стен, ранее разделявших табхана и принимавших на себя распор куполов в поперечном направлении. Зодчий Фатих-джами без особого труда справился с этой задачей с помощью арок по образцу Св. Софии; провинциальный мастер использовал дополнительные контрфорсы на линии крещатых пилонов, разделяющих подкупольные пространства центрального нефа; в продольном направлении добавлен контрфорс за михрабом. Весьма вероятно, что усиление конструкции контрфорсами явилось излишней перестраховкой; но если выступ на стене киблы, «прикрывающий» михрабную нишу и увенчанный маленьким куполочком, воспринимается органично, то своеобразные «крылья» – отрезки стен, перпендикулярные западному и восточному фасадам, – у зрителя оправдания не находят. Зодчий использовал их как часть оформления входов, расположенных на серединах боковых фасадов и ведущих в центральные ячейки боковых нефов, – таким образом, внутреннее пространство здания приобрело сквозную поперечную ось по образцу классических раннеосманских улу-джами в Бурсе и Эдирне, которой султанские мечети Стамбула пока что были лишены, но которая появится позже в «больших османских мечетях». Правда, ось боковых входов и михрабная ось пересекаются в точке, находящейся под южной частью северного купола центрального нефа и не имеющей никакого логического оправдания (центр зала, проекция высшей точки купола, пересечение диагоналей и т. п.), и такое расположение осей тоже оказывается своеобразным компромиссом.

Северный фасад Баязид-джами оформлен 5-купольным портиком по образцу мечетей «типа Бурсы» – с повышенными крыльями и с михрабными нишами по обе стороны от входа. Два минарета поставлены на северных углах зала (один из минаретов реконструирован после землетрясения 1668 г.), и такое их расположение должно свидетельствовать о «султанском статусе» постройки – ни одна из упомянутых «вельможных мечетей» не имеет двух минаретов, тогда как композиция мечетей Эйюп и Фатих предусматривала именно парность фланкирующих вертикалей.

Баязид-джами в Эдирне

Одновременно с возведением комплекса в Амасье Баязид II в 1484–1488 гг. вел строительство комплекса в румелийском Эдирне. Место для ансамбля было выбрано к северо-западу от города за р. Тунджа, недалеко от загородного дворцового комплекса (Сарайичи), расширенного при Мехмеде II и ставшего основной монаршей резиденцией в периоды сбора войск для европейских походов османов. Закладка большого куллие за городом и организация необходимой и даже, казалось бы, излишней для него инфраструктуры⁴² наверняка предполагала развитие города в направлении Нового дворца, подобно вынесенным за пределы застройки сельджукским и раннеосманским куллие (Хатуние в Кайсери, Худавендигар в Бурсе); правда, как и в случае с куллие Гази Михал⁴³, этого не произошло, – Эдирне так и не «дотянулся» до комплекса Баязида II, но к северу от него возникло самостоятельное поселение – махалла Йениминарет.

Особая функция комплекса Баязида была обусловлена включением в его состав дарушшифа – госпиталя, необходимого после завершения каждой военной кампании, в котором практиковались учащиеся находившегося здесь же медицинского медресе и который обслуживался имаретом с приданными ему мельницей, складами и другими необходимыми хозяйственными постройками. Слава куллие Баязидие как мединститута, готовящего практикующих врачей, выходила далеко за пределы османских территорий, а сама дарушшифа была полноценной клиникой, предоставлявшей пациентам прием узких специалистов (в том числе хирургов, стоматологов, акушеров, психиатров), лекарственную терапию, пребывание и восстановление под наблюдением врачей, необходимые диеты⁴⁴. Для клиники был выстроен отдельный корпус, включавший палаты для пациентов, кухни и аптеку, «кабинеты» принимающих врачей, сгруппированные по периметру внутренних двориков и шестиугольного купольного зала.

Куллие Баязида II в Эдирне.

План (по Юкселю): 1-мечеть;

2 – медресе; 3 – дарушшифа;

4 – имарет; 5 – караван-сарай

Расположенную в центре комплекса мечеть А. Куран отнес к особой группе «мечетей с одним объемом и дополнительными частями» (single-unit mosque with complex massing), которую был вынужден выделить в рамках простейшего типа однокупольных мечетей для объединения небольшого количества памятников, появившихся во второй половине XV в. и обладающих некоторыми элементами мечетей-завие – в частности, дополнительными помещениями-табхана, расположенными, как правило, на дополнительной поперечной оси в северной части большой купольной ячейки и придавая памятникам этого подтипа Т-образную планировку. Место Баязид-джами в этой группе определено турецким исследователем как кульминация (highlight)⁴⁵.

Молитвенный зал мечети Баязида II представляет собой одну квадратную ячейку, перекрытую куполом диаметром 20,5 м – уже одно это демонстрирует привлечение к реализации проекта другого мастера (помимо того, что одному архитектору было бы крайне сложно контролировать одновременное строительство в Амасье и Эдирне). Подкупольная секция образована кубом с гранями, равными диаметру купола; нижние точки огромных парусов находятся точно на середине высоты стен, и в разрезе зала образуются две одинаковые дуги, расположенные одна над другой. Под пяты арок парусов в углах зала подведены граненые четвертьколонны, не конструктивные, однако грамотно подчеркивающие тектонику интерьера⁴⁶. Использование парусов позволило архитектору разгрузить стены, прорезанные тремя (на боковых стенах) и четырьмя (на стене киблы) горизонтальными рядами световых проемов, что при отсутствии боковых нефов и наличии светового барабана сделало интерьер самым светлым из всех предшествующих мечетей «классического периода» османской архитектуры. Аналогичный прием и эффект будут использованы Синаном при возведении Михримах Султан-джами у Эдирнекапы в Стамбуле (1555)⁴⁷.

Баязид-джами, Эдирне. План (по Курану)

Цельность интерьера молитвенного зала нарушается примыкающими к северной стене деревянными двухъярусными балконами по обе стороны от высокого входного портала, и своеобразной «царской ложей», расположенной в юго-восточном углу помещения. Балконы, закрытые решетками и предназначенные для женщин, являются поздним дополнением, что доказывается лестницами на верхний ярус, частично перекрывающими проходы в изолированные угловые табхана. Особое место для правителя – эмир-мафиль (emir-mahfili, «княжеское возвышение») или хункар-мафиль (hünkâr-mahfili, «возвышение для господина»; слово hünkâr входило в официальную титулатуру султана) воспроизведено в османской мечети впервые⁴⁸, но и для сельджукской архитектуры было редкостью. Возможно, первоначально это возвышение в эдирнской мечети было поднято на деревянных столбах (аналогично сохранившемуся в позднесельджукской Эшрефоглу-джами в Бейшехире) и лишь позже приняло вид широкого мраморного балкона, поднятого на аркадах, опирающихся на мраморные колонны, но оно существовало в юго-восточном углу интерьера изначально. Появление хункар-мафиля в мечети медицинского комплекса под Эдирне могло объясняться необходимостью оградить султана от контакта с пациентами лечебницы; но в любом случае наличие этого элемента в интерьере Баязид-джами свидетельствует о ее особой роли места молитвы самого султана Османского государства – в существовавших к тому времени городских мечетях Эдирне подобных мафилей не было (в Эски-джами «царское место» в виде деревянной террасы появилось позже). С этого момента хункар-мафиль станет индикатором османских мечетей, возводимых по непосредственному заказу правящего султана; подобные отделенные места, недоступные для простых молящихся, были призваны не только обеспечить комфортную изоляцию правителя во время пребывания в мечети, но и буквально «вознести» его над уммой, а также «обозначать» незримое присутствие эмира, упоминаемого в хутбе (проповеди с выражением лояльности светскому владыке) в городских мечетях.

С востока и запада к кубическому объему мечети пристроены два блока табхана, в плане образующие вместе с квадратным залом литеру Т. Каждое из текке⁴⁹ также квадратное в плане, длина их достигает ⅔ длины основного объема мечети, а высота – трети высоты куба до двойного фриза; каждое разделено на девять одинаковых ячеек, перекрытых куполами на парусах; центральные квадраты являются аналогами дворовых световых ячеек, их купола имеют фонари; примыкающие ячейки, образующие рукава равноконечного креста, выполняют функцию отрытых в центр айванов; изолированными оказываются только угловые секции, которые могли служить пристанищем для восьми человек (при одноместном размещении). Происхождение подобной композиции блоков табхана из девяти ячеек можно возводить как к византийской крестово-купольной системе, так и к четырехайванной планировке центрально-азиатских зданий; однако Г. Гудвин указал и более близкий и представительный аналог – Изразцовый павильон (Çinili Köşk, 1472), позже вошедший в состав дворца Топкапы, первое светское здание османского Стамбула, сочетающее иранские и венецианские черты⁵⁰. В этом случае правомерно говорить о распространении планировочных приемов столичной архитектуры в провинцию, использовании композиции светских зданий в культовом зодчестве, приспособлении наработок дворцовой архитектуры к более прозаическим нуждам.

В отличие от дополнительных помещений в раннеосманских мечетях-завие, легко доступных из основного пространства мечети (обычно из центральной – «дворовой» – секции), табхана, пристроенные к Баязид-джами, оказываются изолированными – в боковых стенах молитвенного зала сделаны по три оформленные портальными рамами прохода, ведущие в прилегающие к залу айваны боковых блоков и угловые ячейки, но эти проходы закрыты двустворчатыми дверьми, что позволяло регулировать проникновение из молитвенного зала мечети как в оба комплекса табхана, так и непосредственно в соседние с ним индивидуальные помещения. Необходимо отметить, что благодаря наличию проходов в мечеть в каждом из текке располагались два помещения, обитатели которых имели возможность проходить прямо в зал мечети, минуя общие айваны, и две полностью изолированные комнаты, входы в которые открываются в айваны возле внешних дверей, позволяя сразу выйти за пределы мечети; кроме того, жильцы «внешних» северных табхана имели возможность незаметно покинуть их через проходы внутри оснований минаретов. Возможно, распределение помещений разной степени доступности извне и изнутри регламентировалось какими-то различиями в статусе или деятельности «гостей».

«Статусность» Баязид-джами подчеркнута и наличием двора, по периметру окруженного купольными галереями, – этот композиционный элемент, отсутствующий в синхронно строившейся мечети в Амасье, сближает здание в Эдирне со стамбульскими культовыми памятниками предшествовавшего царствования. Наличие текке по обе стороны от основного объема позволило развить фасадный портик до семи ячеек, как и в Юч Шерефели-джами, но в данном случае длина портика не соответствует молитвенному залу – реальной ширины последнего «хватает» только на три ячейки.

Баязид-джами, Эдирне. Вид с юго-запада

Баязид-джами, Эдирне. Вид с юго-востока

При входе во двор, однако, создается привычная для раннеосманской мечети картина 5-купольного фасадного портика, поскольку угловые ячейки закрываются боковыми галереями, – в Новой мечети Эдирне такая иллюзия не возникала из-за меньшей глубины двора, и входящий по михрабной оси сразу может охватить взглядом углы сахна. Двор Баязид-джами намного глубже – на семь фасадных ячеек приходится шесть боковых; при этом архитектор не позволил себе играть с размером ячеек галерей и их перекрытиями, использовав купола одинакового диаметра на парусах (в галереях двора Юч Шерефели-джами ячейки разного размера перекрыты как куполами разного размера, в том числе с овальными основаниями, так и крестовыми сводами). Расположение боковых входов во двор мечети аналогично Улу-джами в Манисе, Юч Шерефели-джами в Эдирне и реконструкции стамбульской Фатих-джами – поперечная ось проходит вдоль фасадного портика через первые ячейки галереи, соседние с южными угловыми, что свидетельствует о закреплении той планировки двора, которая будет характерна для типа «большой османской мечети».

Баязид-джами, Эдирне. Интерьер: вид с северо-запада

Баязид-джами, Эдирне. Двор: вид с северо-востока

Особенностью композиции Баязид-джами является постановка минаретов – из-за дополнения основного объема мечети двумя текке 25-метровые башни оказались не на углах молитвенного зала, как почти во всех предшествующих постройках с двумя минаретами, а разнесены по поперечной оси и даже вынесены за пределы двора. Это приводит к изменению пространственной композиции здания – из-за небольшой высоты крыльев-текке минареты со стороны города воспринимаются оторванными от купольного объема мечети и визуально фиксируют не сам этот объем, а прилегающее к нему пространство, зрительно увеличивая ожидаемые размеры мечети и четко обозначая наличие на удалении от Эдирне не отдельно стоящего здания, а целого ансамбля построек⁵¹.

Если композиция комплекса Баязида II в Амасье была рассчитана на восприятие со стороны реки, разворачиваясь к ней портиками и дворами, то в Эдирне архитекторы, расположив ансамбль госпиталя к северо-западу от города на открытом месте, лишенном застройки, обратили мечеть к жилым кварталам стеной киблы. Зритель воспринимал ансамбль полностью развернутым вдоль поперечной оси, охватывая симметрично организованную панораму, – кубический объем, увенчанный куполом и фланкированный на некотором отдалении одинаковыми иглообразными минаретами. Хотя здания госпитального куллие расположены не симметрично, расстояния от галерей двора мечети до «внешних» стен соседних с мечетью построек (южной стены клиникп-дарушшифа и северной стены имарета) почти одинаковы (ок. 46 м), и, не видя издалека различий в оформлении фасадов и размерах их куполов, наблюдатель получает впечатление абсолютно симметричного ансамбля с акцентированным центром.

Кажется, никто из исследователей не обращал внимание на тот факт, что все три воздвигнутые в XV в. главные культовые здания румелийской столицы расположены на одной линии и михрабные оси Эски-джами, Юч Шерефели-джами и Баязид-джами практически совпадают.

Частный патронат эпохи Баязида II

Безусловно, архитектурный патронат османских мечетей не ограничивался исключительно султанским заказом. Уже в Конийском султанате наряду с «официальной сельджукской мечетью» появились своего рода «малые формы» культовой архитектуры (месджиты, текке), возводившиеся высшими чиновниками, ремесленными братствами, общинами⁵². Османское государство поощряло мусульманскую благотворительность, поддерживая традиционную систему вакуфных учреждений и используя для своих нужд ее административные, образовательные, коммерческие ресурсы и возможности⁵³. Возведение мечетей и куллие, помимо безусловной заслуги перед Всевышним, увековечивания памяти и обеспечения сохранения захоронения основателя, оказывалось для частного патрона выгодным и финансово (позволяя вывести часть активов из налогообложения), и репутационно, что было особенно важно для «профессиональных османов»⁵⁴ – иноплеменников (обычно балканского происхождения), игравших важную роль в управлении государством.

Помимо самого султана, безусловно олицетворявшего высшую власть, в возведении культовых объектов в крупных городах, в том числе в активно и демонстративно исламизируемом Константиние, – активно участвовали несколько групп заказчиков. Каждая из этих групп обладала не только определенными финансовыми возможностями, но и, очевидно, четким пониманием как своего места на социальной лестнице, так и соответствующих и приличествующих ему способов демонстрации статуса, включавших одежду, головные уборы, оформление жилья, а также лимитированный набор построек в основанном ими куллие, архитектурные формы построенной мечети и даже оговоренные в вакуфной документации суры Корана, читаемые в ней дополнительно к намазам⁵⁵.

Наиболее активные и показательные группы заказчиков можно объединить в два кластера, особенности патроната которых частично описаны в литературе:

1) члены монаршей семьи – принцы-шехзаде, сестры, жены и дочери султана, а с середины XVI в. – и матери (валиде султан)⁵⁶. Очевидно, что в силу принадлежности к Дому Османа эти патроны могли претендовать как на неофициальное государственное финансирование своих проектов, так и на привлечение к их реализации высокопрофессиональных придворных мастеров (hassa mimarları)⁵⁷;

2) государственные чиновники различных уровней (в том числе отставные) – визири, военачальники, провинциальные и городские администраторы, судьи (кади) и т. д.⁵⁸ Доля архитектурного заказа военной верхушки была особенно высока в столице и на недавно присоединенных территориях⁵⁹.

Следует оговорить, что эти два кластера вполне могли пересекаться: например, потенциальные османские престолонаследники обычно служили санджак-беями в крупных городах Анатолии, бывших столицах бейликов (именно в рамках такого заказа появилась рассмотренная выше Баязид-джами в Амасье). Ряд женщин из Дома Османа выдавались замуж за фаворитов султана, становившихся великими визирями: женой Давуда-паши была сестра Мехмеда II, Херсекли Ахмед-паша являлся зятем (да-мат) Баязида II, Дукакиноглу Ахмед-паша был женат на дочери Селима I, Девширме Юнус-паша – на его племяннице; великие визири Сулеймана I и Селима II (Лютфи-паша, Рустем-паша, Кара Ахмед-паша, Соколлу Мехмед-паша, Семиз Ахмед-паша, Лала Кара Мустафа-паша, Коджа Синан-паша и др.) также брали в жены сестер, дочерей, племянниц своего монарха⁶⁰.

Очевидно, что при реализации строительных инициатив жен великих визирей – например, Фатьмы Султан (дочери Селима I и супруги Кара Ахмеда-паши), ее сестры Шах Султан (жены Лютфи-паши), Михримах Султан (дочери Сулеймана I и жены Рустема-паши), – могли использоваться как средства мужа, так и близость ко двору, обеспечившая выполнение их заказов Синаном. Пример куллие, основанного в греческом Сере дочерью Баязида II Сельджук Султан, показывает, что для инициированной вакуфным фондом перестройки мечети в середине XVI в. был приглашен придворный мастер⁶¹, и этот факт может свидетельствовать о сохранении наследниками принцессы определенного «административного ресурса».

Хатуние-джами, Маниса. Вид с юго-востока (фото 1960-х гг.)

Хатуние-джами, Маниса.

План (по Тулуку)

Хатуние-джами, Маниса.

Интерьер: вид с северо-востока

Ярким примером реализации архитектурного заказа монаршей семьи в провинции является Хатуние-джами в Манисе (ок. 1490). Возведение этой мечети приписывается и самому Баязиду II в честь супруги Хюснюшах-хатун, державшей «малый двор» в бывшей столице Сарухана, и старшему сыну Баязида II Шахиншаху в честь матери, и самой царственной даме⁶². План сравнительно небольшого (24 х 11,2 м) здания схож с Юч Шерефели-джами: к подкупольному квадрату с запада и востока примыкают по две купольные ячейки. Конструкция мечети оказалась намного проще: низкий восьмигранный барабан центрального 12-метрового купола опирается на тромпы, пятиметровые купола над угловыми ячейками – на паруса, два четырехгранных столба в интерьере и соответствующие им выступы на северной и южной стенах отсекают боковые нефы, нивелируя все достижения предшественников в визуальном объединении частей интерьера⁶³ (в ходе последних реставраций уровень западного нефа, используемого для молитвы женщин, поднят, превращая часть зала в айван). Молитвенный зал предварен портиком из ячеек (центральная перекрыта зеркальным сводом, боковые – куполами), подпружные арки парусов которых опираются на колонны-сполии. Поскольку весь портик приподнят, образуя цоколь, в нем нет обычного для османских son cemaat yeri повышения боковых частей относительно осевого прохода; в настоящее время некогда открытый портик полностью застеклен и превращен в молитвенное помещение.