Kitabı oxu: «Сок юности»

Name: Сок юности
Author: Е.К. Сатью
ISBN: 978-5-04-253938-1

Şrift:

Бенджамину, маме и Стиву

Секрет вечной юности в том, чтобы никогда не испытывать некрасивых эмоций¹.
Оскар Уайльд,
«Портрет Дориана Грея»

Серия «Анатомия нормы»

Youthjuice by E.K. Sathue

This edition published by arrangement with InkWell Management LLC and Synopsis Literary Agency.

Перевела с английского Анна Логинова

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и события либо являются плодом авторского воображения, либо используются вымышленно, и любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, деловыми учреждениями, событиями или местами случайно.

Soda Press Copyright: YOUTH JUICE by E.K. Sathue Copyright

Cover image: © LightFieldStudios/iStock

Author image: © Keenan Boscoe

Геба

Геба – греческая богиня юности, дочь Зевса и Геры.

Здесь, в компании, которая носит ее имя, мы верим, что красота принадлежит вам по праву. Вы рождены совершенными, но жизнь смыла краски с вашего лица. Мы вернем то, что всегда было вашим. Везде – от зала заседаний до туалета бара – наши продукты запускают вашу жизненную силу, внутреннее сияние. Ведь мир принадлежит тем, кто купается в роскоши.

В 2013 году Три Уайтстоун завела блог «Роса» в убеждении, что стоит украдкой заглянуть в ванную человека – и можно увидеть его душу. Эта философия легла в основу линейки премиальных (и доступных) средств для ухода за собой и макияжа. Вы – то, что вы наносите на лицо. Наши продукты производятся исключительно из натуральных ингредиентов. Без токсинов, парабенов и отдушек. Только лучшие компоненты. Потому что мы считаем: вы должны прекрасно выглядеть – всегда. Помните: красота возможна.

Май

1

Мы купались в их крови, чтобы остаться молодыми. Блестящая маслянистая жидкость сохраняла в нас блеск первозданной красоты. Их кровь – источник юности, журчащий в наших венах. Тромбоциты – вот секрет сияния кожи. Ключ к прекрасному цвету лица. Кровь, подкрепленная медленно текущими каплями яичного желтка, – противоположность технологиям. Она пачкается, стерильность ей чужда.

Уход за кожей – искусство, которому можно научиться. Три прославилась тем, что пользовалась солнцезащитными средствами с пяти лет: сперва ее мазала мать, а в возрасте двенадцати лет она подхватила знамя ухода за собой. Она была мастером, а я – ее ученицей. Мир бросает нам в лицо одно оскорбление за другим. Ванны крови – все, что нам оставалось делать, чтобы выжить.

Электронное письмо. Призрачно маячит в пустом ящике «Входящие». Его прислала Мэриголд Вриланд, личная помощница основательницы и генеральной директорки. Тема письма гласит: «Три встретится с вами». В теле письма – ничего.

Кабинет Три Уайтстоун находится в конце длинного коридора. Я разглаживаю складочки на юбке, надетой для первого рабочего дня. Японский дизайнер, сложная плиссировка. Взяла поносить у Дом. Прячу в карманы руки в перчатках, расправляю плечи и иду к двери матового стекла. За овально-изогнутым обсидиановым столом – Мэриголд: прямой пробор, стрижка боб, волосы ходят туда-сюда по сторонам веснушчатого лица, точно щетки на автомойке. Блеклые губы складываются в безрадостную улыбку. Не обнажающую зубов.

– Здравствуйте! Я…

– Новый креативный, – заканчивает она за меня. – Рады вас видеть. Я – личная помощница Три. Мы вместе будем составлять график встреч генеральной.

Мэриголд протягивает ладонь. Я жму ее правой рукой, упакованной в тонкую кружевную, слегка потрепанную у швов перчатку. Она трясет ее с силой гребного винта.

– Можете войти.

В центре кабинета стоит люцитовый стол – той же формы, что у Мэриголд, только прозрачный. Сквозь столешницу видны брюки-сигареты Три, сужающиеся к щиколоткам, впечатляющий изгиб ее колен и сложенные, изящно отставленные, как у отдыхающей балерины, икры. Глаза ее закрыты, стена за спиной увешана плакатами старых рекламных кампаний. Из высоких окон льется свет. Тихо звякает колокольчик.

Делаю неуверенный шаг и откашливаюсь. Веки Три движутся вверх, будто светонепроницаемые шторы с дистанционным управлением. Она смотрит, смотрит и – улыбается. И говорит:

– Соф, – так, словно десятки лет ждала, чтобы назвать меня по имени. – Садись. Пожалуйста.

Три жестом указывает на обитый розовым бархатом диванчик и идет к автомату для напитков, стоящему на плетеном столике в углу. Я присаживаюсь и оглядываю кабинет: позади стола коллаж из фотографий – женщины в каплях росы, псевдобогемные акценты, образцы продукции в бесформенных, ненадписанных упаковках на подносе тикового дерева с позолотой. Должно быть, я вижу их одной из первых в мире.

Позади стола стоит библиотечный шкафчик на колесиках, заставленный книгами с потертыми корешками. Некоторые совсем старые, переплет сползает ошметками. Названий мне отсюда не видно.

Тут обзор перегораживает узкий торс Три: она вручает мне стакан воды с лимоном и откидывается на подушку напротив.

– Соф, – снова говорит она. Раньше никому и в голову не приходило сокращать имя София. – Добро пожаловать.

Я пристраиваю стакан на колене. Из-за перчаток трудновато удерживать его в руках, я то и дело едва что-нибудь не роняю. «Руки-крюки» – зовет меня мой бойфренд Ричард. В левом кармане ноготь указательного пальца прокалывает кожу на костяшке большого. Борюсь с искушением впиться в ранку зубами. Потираю неровные края сквозь кружево перчатки.

– Я так рада быть с вами, – говорю я. – Это работа моей мечты.

– Ты уже важный член команды, – отвечает Три. – Тебе дали компьютер? И нашу продукцию? Все, что нужно?

– Да, спасибо.

Три отмахивается:

– Не стоит благодарности. У меня увлажняющий крем уже из ушей лезет. И не только. – Она подмигивает.

Я краснею и выдавливаю из себя ответный смешок. Она и впрямь выглядит невероятно увлажненной. Лоб сверкает, как фонарь прожектора. Плечи, открытые топом без рукавов, поблескивают. От нее, точно по пшику диспенсера, ощутимо исходит увлажняющий мист. Три от души смеется грудным смехом. Смеется и смеется. Хлопает себя по колену.

А я сижу с застывшей улыбкой, вцепившись в стакан, щеки горят от боли.

Она качает головой: прядь расчесанных на прямой пробор волос цвета белый блонд касается плеч.

– Расслабься. Красота – это весело. У нас в «Гебе» это один из основополагающих принципов.

Геба. Греческая богиня юности. Подносящая амброзию богам и богиням Олимпа.

Я смеюсь, расслабляясь, и глубже погружаюсь в объятия дивана. Вдруг наваливается усталость – не уснуть бы. Прикладываю стакан с водой к внутренней стороне запястья в надежде взбодриться, но вода тепловатая.

– Давай-ка на секунду о делах. Твой первый крупный проект будет в следующую среду. Джем расскажет подробности – в общем, это съемка для запуска новой коллекции. И, пожалуйста, приходи сегодня вечером выпить с нами! Я угощаю.

Джем – это Джемма. Главный сторителлер «Гебы» и моя начальница. «Она терпеть не может слово “босс”, – сказала Три в финале собеседования. – Я тоже. Это так по-мужски. Зови меня Путеводной Звездой». Последнюю фразу она выудила из воздуха согнутым в крючок пальцем.

– С радостью, но…

Она перебивает меня:

– Так, пора на следующую встречу. Не спеши, обживайся. Скоро начнется настоящая работа!

Я усердно киваю. Воображаю, как голова скатывается с шеи. Вижу, как она плюхается на кремовый ковер, разбрызгивая не подходящий для цветовой гаммы оттенок розового. Раздается легкий стук в дверь, и мы, обернувшись, видим прижатое к стеклу призрачно-белое лицо Мэриголд – она меня вызывает.

Лишь вернувшись к своему столу, я замечаю, что все еще сжимаю стакан с водой – так крепко, что удивительно, как он не разбился.

* * *

«Выпить» означало бар отеля за углом от офиса. Я проходила по этой улице бесчисленное количество раз и ни разу не замечала вход: обрамленная плющом дверь, какие обычно ведут в какой-нибудь цех. Мы с Три и Джем ныряем в арку из зелени. Сохо отступает, лиственные стены сужаются, шелестят и движутся, пока не выплевывают нас в темную комнату. Запах новой кожи, цветов и пряностей. Santal 33 от Le Labo. Я тоже его ношу. Мы все его носим: Три, и Джемма, и холеные узкоплечие женщины, снующие у залитого свечами бара, – карандашные наброски, оживающие по мере того, как я привыкаю к темноте.

Тоненькая хостес в черном платье выпрямляется при нашем приближении.

– Мисс Уайтстоун! Как вы сегодня вечером? Можем ли мы усадить вас за обычный столик?

– Если он свободен, – говорит Три. Великодушно – но вместе с тем будто бы способная по-змеиному выдвинуть челюсть и целиком втянуть в пасть голову метрдотеля, окажись столик занят.

Обычный столик Три стоит в дальнем углу малого, более тихого зала. Он, кажется, недостаточно большой, чтобы вместить нас троих, но нам удается подобрать конечности. Неудобно. Если я чуть сдвинусь в любую сторону, то задену коленом или одну, или другую спутницу. Стараюсь оставаться совершенно неподвижной – ноги вперед, спина прямая, почти не дышу. Уже сводит тело – подергивается мышца около копчика.

– Ты бывала здесь раньше? – спрашивает Три. – Это мое любимое место рядом с офисом.

Я качаю головой:

– Первый раз.

Официант приносит три меню. Напитки названы в честь асан йоги. «Собака мордой вниз». «Доблестный воин». При ближайшем рассмотрении понимаю, что в них нет алкоголя. Я не пила со старших классов, и это такое облегчение – не сидеть со стаканом воды в баре, – что я заказываю наугад. «Намаете». Мгновение спустя официант возвращается с нашими напитками и миской миндаля, присыпанного розмарином. В моем бокале безмятежно покачивается на облаке пены веточка лаванды.

Три встряхивает свой напиток. Она поднимает бокал. Мы с Джеммой поднимаем свои в ответ.

– Красота возможна, – говорит Три.

Мы чокаемся, глотаем. «Намаете» слегка шероховат на вкус, он с трудом проскальзывает в горло. В свете свечей губы Три блестят мокрой лакированной кожей. Второй глоток «Намаете» уже не так шокирует. Я начинаю получать удовольствие.

– Итак, – говорит Три.

– Что привело тебя к нам? – спрашивает Джемма.

Разговор неожиданно скатывается в еще одно собеседование. Может, я и вправду задремала, и все это мне приснилось: подписание офера, безмятежный розовый офис, стикер, гласящий, что этот квадрат дымчатого мрамора отныне мой рабочий стол, увесистый пакет с косметикой в набитой до отказа сумке.

– Ну, как вы знаете, я училась фешен-мерчандайзингу в…

Три смотрит на Джемму, затем снова на меня:

– Нет, скажи правду.

Мои коллеги выделяются во влажной духоте зала. Волосы, кожа, щеки и зубы. Момент, когда я поняла, что хочу работать на этих женщин, случился на углу Принс и Кросби. Я ждала, когда можно будет перейти дорогу и встретиться с Ричардом в уличном кафе напротив. Я заметила его за нашим любимым столиком: в синей рубашке, читающего книгу с завернутой обложкой, – и улыбнулась при виде его естественного состояния – каким он бывает, когда думает, что его никто не видит. Было тепло, но еще не жарко, и Сохо бурлил пятничной послеполуденной суетой. Мое беспокойное счастье – иначе я его и не чувствовала никогда. Я проверила телефон – в это время мимо проезжало шикарное авто с тонированными стеклами, – воображая, что внутри кто-то знаменитый – может, Брэд Питт, может, Марго Робби, может, Виола Дэвис. Больше никто из знаменитостей в голову не приходил.

Затем – яркое пятно на горизонте. Билборд. Изображение: безмятежный голубой бассейн, наполняющий буквы логотипа Г Е Б А на белом фоне. Ниже: «Скоро». Спокойное, пустое пространство, парящее над городской суетой, завораживало.

– Брендинг компании запал мне в душу, – говорю я Три и Джемме. – Это как визуальная медитация. Это ведь то, что нам нужно, верно? Чтобы нас успокаивали. Отыскать момент покоя среди всего этого… – Я машу рукой в сторону телефона, который лежит экраном вверх на столе. – Шума. Я хочу дать это людям.

– Эстетика очень важна. Потому-то я и основала косметическую компанию. Когда ты прекрасна снаружи, ты прекрасна и внутри. Понимаешь?

Три, должно быть, лучше всех, потому что при взгляде на нее захватывает дух. Ее белые волосы, графичная подводка, керамическая кожа, платье с открытой спиной. А днем она в нем была? Не помню. Она допивает свой мультяшный напиток, достает из недр сумки Stand компактную пудреницу и тюбик и наносит на губы капельку бальзама «Геба».

Я изучаю ее манеры, пытаюсь запомнить изящество, с которым она обращается с тюбиком, бросает его в сумку и защелкивает застежку, после чего зовет: «Официант!» – и машет рукой:

– Еще по одной, пожалуйста.

Появляются три свежих напитка. Но я еще не допила первый. Пена разводами по стенкам.

– Допивай, Соф! – говорит Джемма. Мои щеки теплеют.

София – недавняя выпускница с подержанной сумочкой Louis Vuitton Neverfull в шкафу, явно одевающаяся на распродажах и с сухой кожей на костяшках пальцев. Соф – безупречный профессионал. Ее одежда, волосы и зубы источают деньги.

Еще один «Намаете» мне не повредит. Ничто в этом напитке не сделает меня язвительной и злобной. Только калории, о которых остальные, кажется, не парятся вовсе. Я делаю самый большой глоток, на который способна, с трудом глотаю и запиваю водой. Мои носовые пазухи заполняет лаванда. Моргаю, и слеза скатывается по щеке.

Три хватает меня за запястье одной рукой. Другой берет за подбородок. И поворачивает мое лицо прямо к себе.

– Ну милая, – говорит она. – Не плачь.

Она отпускает меня, прижимает указательный палец к единственной слезинке, впитывая жидкость в кожу, и подносит палец к губам. Ее розовый кроличий язычок высовывается и слизывает влагу.

– М-м-м, соленая! – хихикает она.

Мне бы насторожиться. Моя новая начальница только что коснулась моего лица. Только что слизала мои слезы со своей ладони. Но моя новая начальница – Три Уайтстоун. И она улыбается как сумасшедшая, словно ждала меня всю жизнь. Забавно, но мне кажется, что так и есть. Мне кажется, во мне может быть то, что ей нужно.

Словно услышав мои мысли, она говорит:

– Мы так рады, что ты с нами.

* * *

Замок на входной двери открыт, язычок покоится на косяке. Который час? Несколько минут назад Три посадила меня в Uber XL. Водитель предложил мини-«фиджи», органическое мятное драже для свежести дыхания, которое я радостно рассасывала, пока мы петляли по нижнему Манхэттену. Я не пьяна, но окутана воспоминаниями об опьянении. Я расслаблена и переливаюсь через край.

Я толкаю дверь. Она врезается в стену.

– Черт! Доминика! – Кручу ручку замка. Язычок встает на место, и дверь закрывается. Я запираю ее за собой. На полу моей спальни, расслабленно расставив ноги, темные волосы стянуты в пучок резинкой, сидит и красится Дом, моя соседка и лучшая подруга. Она сняла со стены зеркало в полный рост и приставила его к кровати – любит показать, кто тут хозяйка. Бесит.

– Полное имя. Я попала. – Дом не отрывает взгляда от своего отражения.

– Что ты здесь делаешь? – Мои подводки разбросаны по ковру. На ней черные кружевные стринги и полосатый топ-бандо, как будто она одевалась и на что-то отвлеклась.

– Роюсь в твоей косметике.

Я бросаю сумку на пол, сажусь рядом с Дом и стягиваю перчатки.

– Как будто у тебя своей мало!

Блог Дом @MAKEUPSEX – о сексе и макияже – достаточно популярен, так что подводок у нее завались, да и всего остального тоже. Она начала публиковать свои записи онлайн во время единственного семестра в Школе визуальных искусств. Все великие художники вели дневники, но ее дневнику нужно было чем-то зацепить, вот она и решила рассказывать историю своей жизни через макияж, который сопутствовал вечеринкам, свиданиям с почти-знаменитостями любого гендера и употреблению всяческих веществ. Когда в сети завирусился ее пост о лучших жидких помадах для минета, она бросила учебу, чтобы полностью посвятить себя проекту.

Теперь она получает скромный доход от рекламы и спонсорства и зарабатывала бы больше, если бы удосуживалась регулярно постить обновления. Ее образ жизни – дорогие таблетки, одежда Prada и Margiela и ежевечерние ужины в мишленовских ресторанах – финансируется внушительным трастовым фондом. Наше жилище в Лоуэр-Ист-Сайде досталось ей в наследство, когда умерла ее бабушка по матери.

Мы с Дом встречаемся взглядами в зеркале. Она ползет ко мне на четвереньках. Закрывает глаза и велит угадать. Одна стрелка четкая, с высохшим глянцевым финишем. Другая – размазанная, как след от Пепельной среды².

Я указываю на один глаз, потом на другой:

– Stila Stay All Day, Urban Decay 24/7 Glide-On.

– ДА! – Дом опускается на пятки, вскидывая руки. Падает на четвереньки, выпрямив локти, и целует меня в лоб.

Я разглядываю ее вблизи. Слезящиеся глаза и постоянное легкое шмыганье носом: примерно на четыре с половиной, может, пять из десяти. Дом никогда не бывает полностью чистой. Она не может справиться с «неприкрытой реальностью», как она это называет. Ей нужна постоянная дымовая завеса между ней самой и тем, что она называет «всем этим дерьмом». То есть жизнью.

Сегодня вечером дела не так уж плохи: она держится прямо. И подводка у нее идеальная.

– Где ты была? – Дом с подозрением кривит губы, точно лимон кусает.

– На работе. Помнишь? Первый день.

– Работа! Да! С Три Уайтстоун. Как все прошло? – Когда Дом полностью в сознании, она засыпает меня вопросами.

– Эм… нормально? Мне особо ничего и не поручали. Но через несколько дней у нас большая съемка. Тогда я узнаю больше. И мы пошли выпить после работы.

Дом вскидывает бровь:

– Выпить?

– Безалкогольный коктейль. Три сказала, что почти все в «Гебе» трезвенницы. И веганки.

– Судя по всему, ужа-а-асно весело. – Она переворачивается на спину, головой ко мне на колени. – Я тоже работаю. Я собираюсь танцевать до рассвета, целоваться с кем-нибудь потным, спать на не-шелковых наволочках и наблюдать, как мои стрелки переживут утро. Пошли со мной?

– Прости, детка, мне рано вставать. Работа, помнишь? Плебейская жизнь – она такая.

Я стряхиваю Дом и забираюсь в кровать. Лавандовые «Намаете» пульсируют в моем организме, убаюкивая меня, словно младенца. С легким уколом вины я думаю о ежевечернем ритуале ухода за кожей, но подушка зовет, и я падаю спать.

– Честно зарабатывать на жизнь, уважаю. – Дом встает, подцепляет пальцами ног свою мятую юбку с пола, где я ее оставила, затем поднимает и натягивает на шикарные бедра и застегивает молнию.

– Спасибо, что дала сегодня поносить, – бормочу я, засыпая.

– Все для тебя, детка. – Она посылает мне воздушный поцелуй и уходит.

2008

После школы с Моной. Колено упирается в раковину, пока она красит глаза в ванной, подушечка стопы другой ноги вдавлена в линолеум, юбка задрана до верха бедер. Ей хотелось выглядеть сексапильной ради парней, которые проходили мимо, пока мы сидели на скамейках на городской площади – достаточно далеко от школы, чтобы оказаться вне юрисдикции учителей, и на полпути между нашими домами.

Эти парни носили отцовские кожаные куртки и парфюм старших братьев: дешевый мускусный запах не мог скрыть застарелый запах сигарет и вонючей травки, самые опасные сосали жевательный табак, перекатывая зубами жвачку. Парни, на которых мы втайне западали. Те, кому мы позволяли трогать себя на вечеринках. Мы чувствовали, что в силах изменить этих парней, сделать из них мужчин. Мона – с дерзкими кошачьими глазами и выпяченными сиськами, а я – в высоко подвязанной белой футболке и летящей школьной юбке.

Она протягивала мне кисточку подводки:

– Дай я тебе глаза накрашу?

Я никогда не позволяла. Меня пугала сила черного. Резкие линии, которые Мона наносила ватной палочкой с точностью скульптора, прочерчивали ее бледную кожу, отчего она выглядела старше и хуже – точь-в-точь как официантка с кашлем курильщицы в круглосуточной закусочной, где мы давились черным кофе, чтобы чувствовать себя круче и взрослее. Требовались усилия, чтобы смыть это в те ночи, когда Мона не падала в кровать прямо с макияжем, просыпаясь утром с енотовыми разводами под глазами, – подводка цеплялась за кожу и становилась частью ее лица, как нос или веснушки.

Я уже видела, как это состарит ее. Привычки будут милыми и сексуальными, пока однажды не перестанут. Хотя Мона была красивее и свободнее духом – как нас учили, именно этого хотят мужчины и парни, – я чувствовала свое превосходство. Когда я закрывала глаза, то видела женщину на много десятилетий старше – с моим лицом. Кожа слегка дряблая, но еще гладкая. Ухоженная. В этих видениях я никогда не улыбалась, но намек на ухмылку присутствовал всегда.

Я не пользовалась косметикой – разве что помадой бабушки Люси, ну один раз стащила в аптеке блеск для губ с запахом пирога. Но вот наступило время школьного бала, и Мона заявила, что на фотографиях я буду совсем голой, и помогла мне нанести слой тональника, крылья смоки айз и блеск для тела на щеки и плечи. Она была права: мне понравилась девушка, что смотрела на меня из зеркала в спальне, а позже, когда выложили фотографии, я выглядела совсем взрослой под руку со своим кавалером в потертой кожаной куртке поверх белой рубашки с галстуком. Женственная и милая. Податливая, как кукла.

Но пока что Мона в ванной. Мона, сияющая среди въевшейся грязи. Ее девичьи движения: взмах запястья, поворот подбородка – врожденная, не выработанная уверенность в себе. Она остается там, застывшая в янтаре моей памяти. Невинная мушка трепещет крылышками. Я часто ее навещаю – всякий раз, когда закрываю глаза.

2

Воркование голубей выдергивает меня из принцессиного сна. Я опускаю ступни на пол, растягиваю мышцы шеи, глядя на календарь на стене напротив кровати. Если пролистать на два месяца вперед до июля, мой тридцатый день рождения будет обведен красной ручкой. Тридцать лет тридцать первого.

Выполняю несколько асан на коврике для йоги, валяющемся на полу. Однажды я вычитала в журнале, что для поощрения утренних тренировок нужно держать все необходимое наготове сразу, как проснешься. Позвоночник податливо изгибается в «кошку» и «корову», сворачивается в «собаку мордой вниз». В «позе ребенка» поворачиваю голову набок и изучаю свое лицо в зеркале. Никаких высыпаний. Пухлые веки. Гладкий лоб, скулы. Но в глубине уже таится проблеск распада. Зеркала – порталы в будущее: мое морщинистое лицо накладывается на молодое.

Я утыкаюсь лбом в коврик и дышу.

Ритуал таков: холодный душ, с криком встать под ледяные струи, отсчитать до десяти, потом медленно добавить теплую воду, пока температура не станет терпимой.

Я борюсь с фолликулярным кератозом на руках и бедрах твердым скрабом с лимоном и порошком грецкого ореха, дважды набираю из диспенсера очищающее масло «Геба» для тела с нероли. Дурманящий цветочный пар заполняет узкую кабинку душевой. Затем мою волосы отшелушивающим шампунем с углем, после чего наношу на волосы глубоко увлажняющую маску и держу, пока брею подмышки, ноги и линию бикини с мужским кремом для бритья из аптеки и бритвой пастельных тонов от компании, которая присылает сменные головки по почте каждые три месяца. Потом я стою под душем еще минуту, на секунду сильнее врубаю горячую воду, обжигая изгрызенные кутикулы.

Вытираюсь полотенцем и распыляю масло на влажную кожу, расчесываю спутанные волосы. Как бы я хотела позволить себе шелковую наволочку, как у Дом, чтобы просыпаться чистенькой и не помятой. Иногда она одалживает мне одну из своих, которой не пользуется. Сбрызгиваю волосы от середины длины до кончиков текстурирующим спреем, заворачиваю во второе полотенце, предназначенное исключительно для этого (и уже приобретшее нездоровый желтоватый оттенок). К этому времени масло для тела впиталось, и я наношу на руки и ноги увлажняющий крем с коллоидной овсянкой и надеваю халат. Душ раскрывает поры, делая меня в целом податливой и свободной в движениях. Я могу оценить свое расплывчатое отражение в дымке только что протертого зеркала.

Этим утром на краю раковины выстроились пузатые баночки уходовой линейки «Геба».

Я пропускаю очищающее средство – чрезмерное обезжиривание усиливает выработку кожного сала и, следовательно, провоцирует высыпания – и прямо на чистую кожу наношу в три нажатия тонизирующий мист с розовой водой. Сыворотка (смесь витамина С и феруловой кислоты, затем гиалуроновая кислота) идет следующей. Машу на себя руками, чтобы лицо быстрее высохло, затем распределяю каплю крема для глаз между безымянными пальцами и притопывающими движениями наношу полукругом вдоль глазничной кости, пока не исчезнет белый налет. Все запечатывается щедрой порцией солнцезащитного крема, отчего лицо на ощупь становится как лента для мух.

Когда я одна, вот как этим утром – Ричард у себя в квартире, Дом, разумеется, вырубилась где-то еще, если у нее вообще получилось поспать, – я готовлю кофе в пуровере. Заливаю в конус кипящую воду, наблюдаю, как ее уровень опускается, – это сродни медитации.

Пока заваривается кофе, я кусаю ногти на свободной руке и листаю ночные сообщения Дом:

Я сердечко

Шестнадцатое и

Помнишь, когда?????

Блестящая пачкаа

Или погоди ПАЧККА

ПАЧКА БЛИИИИН

Между обрывками фраз – сообщение от Ричарда: спрашивает, как первый день. Извиняется, что не позвонил: поздно вернулся со встречи с клиентами в «Русском самоваре». Ричард работает в рекламе и рисует по выходным. Ему тридцать два, и у него седеют виски.

Я добавляю в кофе ложку порошка из гриба чаги и несу его в спальню. Там я крашусь, сидя на полу перед зеркалом, где его оставила Дом: масляная основа для сияния невинности. Консилер для синеватых провалов под глазами. Телесная пудра, чтобы убрать блеск с Т-зоны. Мне не нужны румяна – у меня естественный румянец, – но я открываю новый тюбик кремового хайлайтера «Геба» из выданной на работе сумки, наношу его на скулы и надбровные дуги. Бальзам для губ наношу прихлопывающими движениями посередине – чтобы придать обманчивую пухлость моим тонким губам.

Я однажды наткнулась на непостановочное фото себя в интернете, на котором была отмечена: голые губы, открытый рот – тревожная бесцветная дыра под носом, портал, сквозь который пролетают духи.

Все эти усилия в итоге дают не так уж много. Я и без того святая. Мое отражение – росистый пельмешек. На меня из зеркала смотрит сияющий ангелочек. Достойный любви и спасения.

Так выглядит услышанная молитва.

* * *

Мэриголд ставит перед Три латте с куркумой, выходит из конференц-зала и встает на страже спиной к стеклянной двери. У Джеммы под столом в акриловой коробке те самые продукты для предстоящего запуска, предмет съемки в среду. Она сжимает крышку так, что я могу разглядеть лишь несколько розовых, терракотовых, белых и фиолетовых клякс. Мои собственные руки – сплетенные на коленях, упрятанные в белые кружевные перчатки, которые я ношу каждый день, – в точности копируют ее напряженную хватку.

Джемма ставит коробку на стол под дребезжание тяжелых шариков, катающихся внутри. Она снимает крышку, и я наклоняюсь ближе, изучая содержимое. Флаконы в форме таблеток, каждый с колпачком разного цвета. Внутри меня все дрожит – ощущение, будто толкается младенец.

Я крепче сплетаю руки на животе. Воркую в точности так, как если бы склонилась над новорожденным, и хвалю упаковку, подцепив из коробки одну пухлую таблетку. Цветная половинка снимается, открывая крошечное выпускное отверстие.

– Что это?

– Love Flush, – говорит Джемма.

– Многофункциональные тинты, – говорит Три. – Для глаз, губ и щек.

Клиентка неприхотлива. Она наводит красоту на заднем сиденье такси, за рабочим столом перед «счастливым часом», без зеркала. Всегда без зеркала, если только она не дома и никуда не торопится. Наносит макияж за бокалом вина перед свиданием. Только тогда она удостаивает взглядом свое идеальное лицо. Она по чистой случайности вечно молода: удачная генетика и солнцезащитный крем. И правильная косметика. Наша косметика.

Из носика брызгает терракотовая жидкость. Сбоку напечатаны название оттенка и жидкие унции там, где на настоящей таблетке были бы миллиграммы. Теплая бронза стекает вниз, впитывается в мою перчатку, как жидкая плоть. Хрен отстираешь, но пока меня это не волнует.

– Коллаген. Вот в чем секрет, – говорит Три.

– Восемь универсально комплиментарных оттенков, – добавляет Джем.

Скрипит дверь. Мэриголд вкатывает мольберт с коллажным холстом, заполненным вдохновляющими изображениями. Импрессионистские картины, которые я помню с давних занятий по истории искусства: Моне, Дега, Мэри Кассат. Расплывчатые балерины, цветущие поля, женщины в блузках с высоким воротом и в чепцах, завязанных под пухлыми подбородками. Румяные девушки, увлажненные до краев.

– Они очень пигментированные, – предупреждает Джемма. – Осторожнее.

– Джемма возьмет на себя завтрашнюю съемку, но не бойся вносить свои идеи. В «Гебе» отсидеться в стороне не получится, – говорит Три.

Джемма показывает мне портретные снимки моделей для съемки. У одной девушки шрам от акне в форме родинки Мэрилин Монро. Нос другой осыпают брызги светло-коричневых веснушек. Шеи у всех вывернуты под неестественным углом. Бодрствующие свежие трупы.

Девушки больше нежели просто красивые. Их совершенство как будто достижимо, но это их только возвышает. Словно с правильным увлажняющим кремом я могла бы выглядеть как они. Я и правда немного похожа на них. Мы все похожи.

И все они похожи на Три.

* * *

Когда я прихожу в ресторан, Ричард сидит за столиком на двоих лицом к двери. На столе у хлебной корзинки – бутылка моей любимой минералки. При виде меня он машет рукой. Я целую его в щеку и вешаю сумку на спинку стула.

– Давно ждешь? – спрашиваю.

В тот вечер, когда мы с Ричардом познакомились, мне не хотелось никуда идти, но у Дом были билеты на концерт Chairlift в Вильямсбурге, и она буйствовала под экстази в розовом комбинезоне с оборками поверх бирюзового бюстгальтера: глаза горели, а руки и ноги были будто жидкие. Я не хотела оставлять ее одну, но она ринулась в толпу в ту же секунду, как мы вошли, и я быстро потеряла ее из виду. Ричард нашел меня у бара, где я потягивала газировку с лаймом. На нем была сетчатая рубашка с длинным рукавом под кардиганом. «Проиграл спор, – сказал он, когда я спросила, что он здесь делает, и очаровал меня, дурашливо подмигнув. – Твои друзья тебя бросили? Мои тоже. Давай сбежим отсюда?»

Прежде чем мы отправились домой вместе, мы заказали по гигантскому куску пиццы в окошке пиццерии по соседству и съели их, стоя на углу. Подозреваю, именно такой он и видит Софию Бэннион – она с наслаждением двигает челюстями, пока жир стекает с подбородка. Вскоре после нашей встречи я стала веганкой.

– Я мечтал об этом, – говорит Ричард, когда приносят еду.

Заставляю себя по двадцать пять раз пережевывать каждую ложку цельнозерновой пасты с лимоном и маслом. Ричард расспрашивает меня про первую неделю, поддержи-вающе дергая подбородком примерно через каждое третье предложение – будто засекает время для ответа.

Если бы я в детстве нарисовала мужчину мечты, Ричард был бы им прямо под копирку. Песочно-каштановые волосы: красавчик, да и только. Тело с выраженными мышцами, но достаточно мягкое, чтобы на нем лежать. Ласковый взгляд, талант художника, богатые родители. Под пошитым на заказ пиджаком – футболка за двести долларов с принтом: медведь на скейтборде. Он жует лазанью так, будто каждый кусок последний в его жизни, и полностью опускает приборы на тарелку. И не сводит с меня глаз.

От такого пристального внимания порой бывает трудно дышать.

Официант убирает наши тарелки. Я отказываюсь от контейнера для остатков, отвергаю попытки Ричарда уговорить меня разделить с ним тирамису и заказываю капучино на овсяном молоке. По глазам и губам Ричарда видно, что он напрягся, но он не говорит ни слова.

Вместо этого он рассказывает мне о том, как продвигается работа над триптихом с Гарри Стайлсом, который он заканчивает для заявки на грант для начинающих художников. Тема этого года – «Новая маскулинность».

Официант все равно приносит две ложечки для тирамису.

* * *

В такси по дороге домой я стараюсь сохранять нейтральное, расслабленное лицо, как подобает девушке на свидании. Ричард не понимает, что я ступила на путь ЗОЖ. Знай я его хуже, могла бы заподозрить в том, что он нарочно заказал тирамису, чтобы меня позлить. Но он на такое не способен. Наверное, просто хотел десерт и подумал, что, может быть, на этот раз я тоже соблазнюсь.

К тому же я не выношу лицо Ричарда, когда мы ссоримся. Плоть обвисает, как тесто, щеки сползают вниз, к челюсти. Еще эти глаза, будто бы с тающей шоколадной крошкой. Его сладость только больше выводит меня из себя – в груди начинает гореть и хочется ударить его, впиться ногтями в мягкие подушечки его губ, пока они не посинеют и не распухнут. Нестерпимое желание причинить боль сдавливает позвоночник в железных тисках.

Ричард легонько пожимает мое колено:

– Все в порядке, детка?

Руки сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони – я говорю:

– Нормально. Просто устала.

На тротуаре перед домом сгорбилась темная фигура. Это Дом, пытается прикурить сигарету от потертой зажигалки Bic. Палец тщетно елозит по колесику. Ее опущенные веки поднимаются, когда я вылезаю из такси, и она кричит:

– Детка!

Позади меня Ричард захлопывает свою дверцу. Я чувствую, как он напрягается, заметив Дом. Он не одобряет ее, хотя слишком добр, чтобы это признать.

– Что случилось, детка? Опять забыла ключи?

Задрав юбку, я приседаю и жестом прошу зажигалку. Сигарета свисает с ее губ, Дом наклоняется к пламени, ждет, пока загорится кончик. Откидывается назад и затягивается. Она вынимает сигарету изо рта и пытается засунуть влажный кончик в рот уже мне, но я отстраняюсь как раз вовремя.

– Думала, ты пытаешься бросить, – говорю я.

Она закатывает глаза. «Ну мам».

– Привет, Доминика. – Ричард стоит близко к бордюру, руки в карманах.

– Ричи! Помоги мне. – Дом по-паучьи растопыривает руки. У нее липкие ладони. На ней кружевной бюстгальтер в качестве топа. Ребра дрожат, когда она дышит.

В лифте Дом опирается на мое плечо. В квартире она убегает на кухню. Когда я добираюсь до нее, она уже отчаянно пытается воткнуть штопор в бутылку вина. Сдается, оставляет бутылку, садится на стул и начинает скручивать косяк. Ее пальцы двигаются с невероятной точностью.

Ричард высовывает голову из коридора.

– Я ложусь спать. София? – Приглашение оставить Дом наедине с бутылкой и вместе продолжить ночь. Она вырубится на диване максимум минут через пять. Но есть надоедливый голос, который говорит, что может случиться катастрофа. И еще… та часть меня, которая просто хочет побыть девочкой так, как это можно только с другими девочками.

– Я еще немного посижу.

Разочарование эхом отдается в звуке его шагов. Я слышу, как он захлопывает дверь спальни. Хватаю брошенный штопор и открываю вино. Как профи – даже после всех этих лет. Дом облизывает шов косяка и достает зажигалку из сумки кольчужного плетения. Я готова помочь, но она высекает пламя с первой попытки. Затягивается, будто сейчас умрет.

Я делаю глоток тепловатой лимонной воды из бутылки S'well на столе. Бутылки с водой разбросаны по всей квартире. Иногда я открываю одну и успеваю отпить, прежде чем замечаю, что она набита гниющими фруктами, воняющими сладостью разложения.

Опускается затяжная тишина под аккомпанемент вина, стекающего по горлу Дом, и сухого скрежета дыхания, когда она курит. Я снимаю перчатки и кладу их на мрамор столешницы – сброшенная кожа змеи. Мои руки хрустят, когда я их растягиваю.

Дом осторожно кладет косяк на край тяжелой серебряной пепельницы, фокусирует взгляд. Она встает; шагает, скрипя половицами; слышу, как открывается дверь – бельевой шкаф, – и возвращается со стеклянным флаконом масла для кутикулы. Расстилает бумажное полотенце и тянется к моим рукам. И начинает ровными круговыми движениями втирать масло, прорабатывая палец за пальцем. Оно пахнет миндалем и ванилью. Запах усиливается от трения. Дом напевает старый итальянский гимн, которому ее научила бабушка.

Это наш ритуал. В конце долгого вечера я снимаю перчатки, позволяю Дом увидеть шрамы, пока она массирует мне руки, возвращая их к некоему подобию нормальности. Даже Ричарду не позволено касаться их с такой интимностью.

Я могла бы заплакать – не от боли, которая только вгоняет меня в сонливость, но от изысканного удовольствия: меня знают по-настоящему.

Миндаль и ваниль. Я опускаю подбородок на грудь и начинаю клевать носом. Когда я открываю глаза, за столом больше никого нет и в комнате холодно.

3

Стажерки свежи, как роса. Стажерки – блондинки, брюнетки, рыжие. У них волны, стрижка боб, кудри. Глянцевые губы и веки. Платья с вырезами по бокам и узорами из цветов, фруктов, планет. Они поворачивают лица к солнцу. Отступают назад, в тень, боясь обгореть. Стажерки носят шляпы.

В съемных однушках у стажерок – французские салонные картины и бархатные козетки. Стажерки живут рядом с Бруклинским мостом, в Ист– и Вест-Виллидже, на Верхнем Ист-Сайде. Стажерки носят подходящие по цвету трусики и бюстгальтеры и винтажные серьги – дверные молоточки, крошечные кардиганы на голое тело, расстегнутые до булочной выпуклости маленьких грудей. Им соски не натирает?

Стажерки носят наши лавандовые атласные мешочки на завязках, куда помещаются телефон, ключи и матовый тинт для губ. Спички из Balthazar или Jimmy at the James. Чеки из Dimes. Кошельков они не носят. Даже удостоверений личности при себе нет. Если их убьют и найдут тела, они все будут Джейн Доу.

Им все равно, они танцуют в платьях с открытой спиной. Им все равно, у них нейл-арт. Им все равно, у них новая татуировка на ребрах, показать?

Стажерки не читали ни того, ни другого, но выкладывали фото с книгами. Ясное дело – они бы прочитали все, будь у них время. Времени вечно не хватает. Стажерки любят художника, хотят быть музой. Они говорят: нарисуй меня. Они говорят: напиши меня красками. Они говорят: спой мне.

У стажерок симметричные лица.

Стажерки носят наш бальзам для губ, символ статуса: тюбики цвета леденцов торчат из карманов и закатанных рукавов рубашек, как пачки сигарет. Стажерки подмигивают и говорят: «Есть прикурить?» Сигареты больше не круто, круто – увлажняющий крем. Здоровье – новое курение. Стажерки знают это и держат свои пороки под замком. Они пьют зеленый сок и едят на обед салат из кейла. Они тянутся к эфемерному этичному потреблению: многоразовые сумки для продуктов и сарафаны из переработанного бамбукового волокна, которые разваливаются прямо в стиральной машинке.

И нашей косметике. Она золотит им скулы, целует губы, говорит, что они идеальны, и святы, и достойны. Они красивы, они светятся, и мы делаем их еще прекраснее.

Стажерки: они хотят, и хотят, и хотят. Мы даем им, что можем.

* * *

Множатся слухи: Три – натуральная брюнетка. Нет, натуральная блондинка. Ее отец – политик. Ее мать – потомок Мэри Шелли. Три бросила Уэслианский университет или окончила с отличием Фи-Бета-Каппу. Три спит по пятнадцать часов. Три не спит вообще. Никто не может точно сказать, сколько ей лет: она вышла из утробы матери полностью сформированной, нестареющей.

В недрах интернета или в подвале друзей друзей кто-то наткнулся на фото из университетского ежегодника. Три на нем шестнадцать или семнадцать: воротник черной водолазки обхватывает ее шею, на изящной платиновой цепочке – круглый бриллиант подвески. Белые, как фотовспышка, волосы угрожающе разделены по центру пробором: волосяные фолликулы маршируют ровным строем, обнажая узкую полоску черепа. Бриллиантовые сережки-гвоздики мерцают на мочках ушей. Широко расставленные глаза спрятаны под навесом бровей. Сдержанная, натянутая улыбка. Почему она не показывает зубы? Я знаю, что они идеальны. Белые и квадратные, те самые из рекламы зубной пасты. Зубы, о которых мечтают стоматологи. Может, она заплатила за них позже.

Хотя не думаю: она такой родилась. С идеальной улыбкой, демонстрирующей оба ряда зубов и ненавязчивую полоску десен.

* * *

Сумерки. Девушки с работы собираются на крыше, посасывая противовоспалительный корень куркумы из вейп-ручек. Три откидывается в шезлонге: кожаные шлепанцы скинуты, а ноги спрятаны под плиссированной юбкой-миди. Вечеринка вращается вокруг нее. Она со свежим загаром после недели в отеле «Амангири» в Глен-Каньоне. Понарошку загорелая, не сгоревшая.

У ее локтя появляется Джемма, усаживается, точно экзотическая птица, на подставку для ног и скармливает Три с блюдечка ломтик гауды с кешью цвета слоновой кости.

Это ощущается как нечто не для моих глаз, и я смотрю вниз на улицу, опираясь на перегородку, ограждающую помост.

Мягкая ткань касается моей руки, и я поворачиваюсь в куркумовое облако, окутывающее крышу. Темно-синяя повязка на волосах. Одна серебряная серьга-кольцо. Карие глаза.

– Ты новенькая, – говорит миниатюрная брюнетка с лицом круглым и бесхитростным, как удобные туфли.

– София.

– Эмили.

– Классное платье, – говорю я и не льщу. Черное с тонкими, украшенными стразами бретелями, на ткани – рисунок: ракеты и метеоры. Я бы такое носила.

– Спасибо. Винтаж. – Это не так: я видела его на манекене в магазине в нескольких кварталах от офиса. Подумывала, не примерить ли. Но я не могу себе его позволить, так что не стала утруждаться.

Ее ложь звучит как откровенный вызов. Немного медлю, чтобы позволить осесть тяжести ее выдумки и своему сочувствию к ее потребности казаться круче, чем она есть. Вкус, если он настоящий, – это не носить дизайнерское, а уметь подобрать, что носить.

Мы потягиваем моктейли. Все, что я собираюсь сказать, неинтересно даже мне самой, поэтому я молчу минуту, две. Наконец решаю, что тишина слишком давит:

– Хороший вечер.

Эмили фыркает:

– Ага. Мечта.

– А ты чем занимаешься?

– Я старший редактор «Росы». Я взяла блог на себя, когда Три переключилась на запуск продуктовой линейки. – Эмили делает паузу, потягивая янтарную жидкость из пластикового бокала-купе. – Я была первой стажеркой, – добавляет она. Сухо, отрепетированно – казалось, она повторяла эти слова так часто, что они лишились изначального смысла.

История становления «Гебы» хорошо известна. В девятнадцать лет Три начала делать на цифровую зеркалку зернистые снимки гламурных ванных комнат своих друзей и публиковала на своем сайте, подробно цитируя их рассказы о «ритуалах красоты». Она увидела притягательность в возможности тайком заглянуть в самые сокровенные уголки почти-знаменитостей. «Почти» – ключевое слово, эти женщины не могли быть очень известными. Поп-звезда или легендарная актриса разрушили бы суть, которая заключалась в иллюзии доступности. Женщины, о которых она писала, – востребованные диджейки, скандально известные тусовщицы, фешен-блогерки, редакторки журналов и время от времени романистки – были в некотором смысле менее досягаемы, чем всем известные имена: истории происхождения туманны, богатство и связи скрыты.

Больше всего просмотров на сайте было у профиля затворницы – автора бестселлеров. Я заучила наизусть ключевые детали перед собеседованием в «Гебу». Моя любимая часть – ответ на вопрос Три о том, как она поддерживает свое фирменное каре до подбородка: «Я доверяю волосам не мешать мне, и в основном они слушаются». Глубина красоты, у которой хватает такта оставить тебя в покое.

– Мне подстричься? – Я произношу это вслух, хотя не собиралась.

Эмили смеется. Наматывает на кулак свои несекущиеся концы и отпускает их.

– Я так понимаю, ты читала интервью с Дианой Смарт на нашем сайте?

Хихикаем как девчонки.

– Иногда, когда я редактирую интервью, я думаю: блин, это я должна быть по ту сторону, – говорит она.

– Чтобы тебя сфотографировали в ванне размером с бассейн?

– Чтобы спросили про мои идеи красоты и любимую сыворотку с ретинолом.

Эмили всматривается в пузырьки в своем шампанском. Ставит бокал-купе на ближайший столик. Ее ресницы черны, губы блестят, как промасленные. Пышет здоровьем – диаметральная противоположность Дом. И Моне тоже – если честно.

Глаза Эмили – карие мраморные шарики с золотыми прожилками. Она опускает взгляд и подносит гладкий черный вейп к желтовато-коричневым губам. В тон глазам и коже. Нас окутывает душный смог, волосы спутанно липнут к мокрой от пота шее. Я промокаю влажный лоб тыльной стороной запястья. Перчатки обтягивают руки, как колбасная оболочка.

– Классные перчатки, – говорит Эмили и предлагает затянуться вейпом. – Корень куркумы. Типа лечит рак или что-то в этом духе. Мне просто нравится вкус.

Я машинально отказываюсь и тут же переживаю, что разрушила возможность сближения. Эмили выдыхает тонкий пряный дух. Спрашивает, как мне в «Гебе», и я говорю ей, что еще никогда у меня не было такого удовлетворения от работы – что может быть правдой, а может, и нет, но именно сейчас кажется правдой.

Эмили лукаво поджимает губы. Снова затягивается куркумой. Наша болтовня воплощает товарищество двух людей, которые еще не друзья, но могли бы ими стать. Я ухожу с вечеринки до того, как становится неловко, – украдкой, по-английски, – с помоста, через офис и на улицу.

* * *

На следующее утро я обнаруживаю, что на моем столе сидит Мэриголд. Выглядит она так себе. Красная помада сбилась в трещинках рта, под глазами набрякли темные круги, поверх – выцветший слой плохо растушеванного консилера. Не нашего. Какого-то с более плотным покрытием.

Ее несовершенства в лучах офисного света сбивают меня с толку. Мэриголд встает. Мы стоим лицом к лицу позади моего стула. Она намного выше. Случись нам обняться, я уткнулась бы носом в ее ключицу.

– Тебя ждет Три, – говорит Мэриголд.

Стажерки кружат по опен-спейсу, как мухи, на один манер. Напряженные, но вполне открытые и общительные. Они разносят подносы с кофе и образцы продукции, перемещаясь от одного закрытого кабинета топ-менеджмента к другому.

– Сюда.

В кабинете Три выключена половина ламп, отчего он кажется залитым апокалиптическим сиянием. В глубине вторая дверь, которую я раньше не замечала. Словно портал в другое измерение. Мэриголд ведет меня через нее в безупречно чистую комнату, напоминающую научную лабораторию в старшей школе. Шкафы на трех стенах, в центре – широкие столы, окруженные высокими стульями. На стойке примостился полноразмерный безногий анатомический манекен, черви его кишок вывалены напоказ.

Три не слышит, как мы входим, – она трогает пластиковое сердце. Клянусь: когда она убирает руку, оно пульсирует. Ее лицо расплывается в улыбке. Волосы ниспадают пеленой. Только сейчас замечаю: у Три и Мэриголд одинаковая стрижка. Тот же эффект струящегося полотна, стоит им повернуть голову.

Вокруг Три пляшет электрический ток напряжения. Внезапно я понимаю: мне не хочется, чтобы Мэриголд оставляла меня с ней наедине. Но та уже исчезла, отрезав мне путь к отступлению. Щелкнул замок двери.

– Привет. М-Мэриголд сказала, ты меня звала?

Разум играет со мной в игры: Три в лабораторном халате цвета лепестков. Ровная, вязкая капель – словно физраствор булькает в капельнице. Покрытая красной жидкостью рука Три тянется, тянется. Ее кожа касается моей, и я прихожу в себя. Всего лишь рукав касается моей щеки, затем большой палец, отслеживающий теплый пульс на моей шее. Я чувствую ее парфюм с гарденией. Ф-фух. На ней в самом деле лабораторный халат. Но ее руки чисты, и она промокает мне верхнюю губу.

Облизывает кончик пальца и снова вытирает меня.

– У тебя что-то… – Три щурится, ее лоб складывается, как сгиб бумажного самолетика. Ботокс, должно быть, не ее секрет. Он не позволяет лицу двигаться так свободно. – Вот. Было похоже на шоколад.

Шея Три так близко: бледная взлетная полоса. Я отстраняюсь.

– Что тебе было нужно? – спрашиваю я с большим нажимом, чем намеревалась. Три усаживается на стул. Достает телефон и начинает скроллить. А вдруг я могу уйти?

– Позволь рассказать тебе историю. – Три касается соседнего стула. Я неохотно сажусь, словно меня пригласили на официальный прием. Вот только на столе нет ни торта, как на свадьбе, ни закусок, как на выпускном балу. Лишь Три и ее жуткий выпотрошенный манекен в кабинете биологии из фэнтези про ад из жевательной резинки.

Мы дышим одним и тем же воздухом, наши легкие пульсируют в такт.

Так вот: жила-была девочка на самом краю леса. В каком городе?

– А неважно, – говорит Три. – Какого угодно леса. В любом городе. Она жила среди деревьев. – Каких деревьев? – Неважно. Орегонских сосен. Секвой. Кленов. Выбери любое дерево, какое хочешь. Вот среди них наша героиня и жила. С матерью, покрытой татуировками. Татуировки – силуэты женщин. Рты и руки, которые изгибаются в жестах. Что-то держат. Помада, застрявшая в зубах, как сигара. Завитки контурных линий на очертаниях лиц. Мать никогда не говорила о своей жизни до девочки и леса, но в верхнем ящике шкафа у нее хранилась коллекция спичечных коробков из мест, разбросанных по всему побережью Калифорнии.

– Они жили в Калифорнии?

Нет. Они делили разномастные вещи из гардероба. Ни одна не подходила по размеру. Молнии застревали на талии, в свитера они могли бы влезть вдвоем. Девочка не знала, откуда берутся вещи. Каждые несколько недель мать оставляла девочке три банки пережаренных бобов и исчезала на день или два, возвращаясь с набитым мешком для мусора. Они вместе перебирали его содержимое: вытаскивали из пластика зеленую тафту и бордовый шелк, аккуратно раскладывали добычу на кровати в импровизированные наряды.

Когда они заканчивали, спальня выглядела как после резни в универмаге. Девочка не спрашивала, откуда берется одежда. Она надевала новую шелковую комбинацию с бретелями, которые сползали с плеча, и старалась быть благодарной. Одежда ведь красивая, а ее учили, что красота – это добродетель, и отрицать ее непозволительно.

Но у нее были подозрения. Всякий раз, когда мать приносила домой новую партию одежды, ее лицо тоже становилось чуть моложе. Пухлые от коллагена щеки, меньше морщин на лбу. Синяки и кровоподтеки на нижней губе. Девочка однажды спросила мать об этом. «Однажды поймешь, – сказала мать и протянула дочери платье для вечеринки с оборками в стиле 80-х. – Ну-ка, примерь вот это».

Прохладной летней ночью мать пришла домой с кровью на туфлях. Кровь была и на мусорном мешке. Она пыталась это скрыть, но девочка заметила и притворилась, что не видит.

Сказала: «О, какая красивая блузка!»

Но не забыла, и на следующей неделе девочка последовала за матерью к краю леса. За все то время, сколько она себя помнила, девочка впервые вышла за линию деревьев – а может, она и не бывала здесь никогда. Может, она родилась среди этих деревьев.

Она шла по грунтовой дороге, пока та не пересеклась с шоссе, и там наблюдала, как черная машина подъехала и проглотила ее мать. Девочка подождала, пока дверь закроется и машина сорвется с места, после чего выставила большой палец. Поймала попутку – потрепанный фольксваген, за рулем потрепанный дядька – и устремилась за блестящим авто, увозящим в город ее мать. Может, это был и не город вовсе, не то, что бы мы с тобой назвали городом, просто плоское, тусклое скопление зданий. Но другого девочка и не видела. Для нее это был мегаполис.

На углу девочка начала выходить, и мужчина положил большую руку на ее худенькое бедрышко – старая как мир история. Тогда девочка распахнула дверь и рывком выбросила себя на тротуар. Ободрала колени и ладони до крови, подняла голову и увидела, как ее мать исчезает в толпе.

И тут Три делает паузу.

– Хочу кое-что тебе показать, – говорит она.

– Что стало с девочкой?

– Тут и сказке конец.

Три встает, открывает шкафчик над раковиной из эпоксидной смолы. Я думаю о девочке, о неприятностях, в которые влипла мать в обмен на барахло из секонд-хенда и опухшую губу. Мафия, наверное. Как сказала бы моя бабушка Люси, мафия всегда при чем.

Три возвращается с белой баночкой размером с клементин. Откручивает крышку, кладет на стойку. В центре я замечаю красную точку, пульсирующую во флуоресцентном больничном свете. Внутри баночки белый и гладкий, как свежий снег, крем. Он пахнет растоптанными цветами, кисло и сладко. Руки в перчатках покалывает от желания рвать и ковырять.

Три спрашивает:

– Возьмешь это домой и попробуешь в течение нескольких недель, ладно?

– Я? – идиотски переспрашиваю.

Три заверяет: да, да, именно ты. Она велит мне не делать ничего, кроме как умывать лицо. Ни ретинола, ни сыворотки. Можно солнцезащитный крем. И записывать результаты в блокнот, который тоже выдает мне. Обложка лавандовой кожи с оттиснутым в центре логотипом компании.

– Ты оказываешь нам важную услугу, – говорит Три, пока я сжимаю баночку, которая обещает мне новое лицо, новую жизнь.

На этом меня, похоже, отпускают. Три окликает меня в последний раз, когда я направляюсь к двери. Пальцы на длинной шее, психоделические пурпурные завитки на ногтях – единственные цветные пятна в ее расплывчатом облике.

– Нет ничего священнее юного лица, – бормочет с закрытыми глазами Три, будто забыв, что я здесь.

* * *

Тревожные сны и беспокойство преследуют меня всю ночь. Крем стоит на прикроватной тумбочке. Последнее, что я помню перед тем, как вырубилась, – как поставила баночку, которая теперь смотрит бельмом в никогда-не-темноту моей спальни.

Утро приносит традиционную хаотичную энергию субботы. Чувство, будто не успеваю выполнить план, который сама же составила и забыла. Я смотрю на телефон, ковыряю нежную мертвую кожу, ореолом окружающую большой палец, пока на поверхности не появляется кровь.

Ричард переворачивается, дышит глубже. Я прячу окровавленный большой палец в ладони и задерживаю дыхание, наблюдая за тем, как поднимается и опадает грудь Ричарда. Воображаю, как обнимаю его, прижимаюсь к его боку. Вдыхаю его мускусный ночной пот. Я шевелюсь, и его рука ложится поперек моего тела, пригвождая меня к матрасу, точно бабочку к рамке.

Я смотрю в потолок и считаю. Один на вдохе, два на выдохе. И так далее, и так далее, пока не дохожу до девяти, затем начинаю сначала. Я полностью проснулась. Целую Ричарда в запястье и осторожно выскальзываю из-под его руки. Убедившись, что он не проснулся, ставлю кофе и двигаюсь по квартире, пока он заваривается, разглядывая свое лицо в зеркалах.

В ванной я пытаюсь определить отчетливое ощущение черт своего лица – закрываю один глаз, затем другой, открываю рот, – но каждый жест еще больше, чем предыдущий, походит на прикосновение к онемевшему зубу. В прихожей квартиры, фрагментами отражаясь в трех круглых зеркалах над столиком с вечной стопкой рекламных рассылок, я – ребенок. В отражении тостера я не молодею. Там видны все мои тридцать лет.

Пищит кофейник. Я наливаю кофе в старую кружку с логотипом NYU и сколом на ободке, в который мой язык проскальзывает с каждым глотком. Грибной порошок придает кофе землистый привкус: сначала я его ненавидела, но потом привыкла так сильно, что теперь мне его не хватает.

В дверном проеме кухни появляется Ричард: влажные волосы и полотенце вокруг талии.

– Привет, – говорю. – Не слышала, как ты встал.

– Решил, что по-быстрому схожу в душ и предстану перед тобой свежим и розовым, чтобы ты меня не бросила.

Он целует меня в лоб, снимает кружку с полки и наливает себе кофе из кофейника. Без рубашки в усыпанной солнечными пятнами кухне он выглядит будто бы сошедшим с рекламного буклета. Я шучу, что Ричард остается со мной из-за квартиры, в которой я живу вместе с Дом: красивая и просторная, залитая желтым летним светом. Мне позволяется жить за номинальную плату, которая, насколько я понимаю, в основном покрывает коммуналку.

То есть – ради такой квартиры я бы и сама с собой встречалась.

На сей раз Ричард целует меня в губы – мой кофе смешивается с его зубной пастой – и идет одеваться. Следующий глоток обжигает мой язык. Весь день я чувствую вкус крови.

2008

Закусочная Кларка располагалась на главной дороге, живописном ее участке за железнодорожной станцией, где движение редело и с обеих сторон выстраивались магазины и бары с вывесками на низких козырьках. Внутри – линолеум, жизнерадостные ряды жвачки и шоколадных батончиков на стойке: разительный контраст с презервативами, сигаретами и лотерейными билетами вне досягаемости за спиной кассира.

Дождливым днем здесь, на этом самом месте – ноги Моны на лососево-розовой плитке, мои на грязно-белой, – наша дружба навсегда дала трещину.

Уже не припомню, зачем в тот день мы пошли к Кларку. Обычно мы избегали ходить туда, где популярные ребята из школы покупали «Арнольд Палмер»³ – сотрудники смешивали коктейль сами и наливали в огромные пластиковые стаканы. Ребята приходили на занятия на пять минут позже, и белые стаканы вспыхивали, точно луч прожектора, на углу парты, потрескивая с каждым глотком. По идее, ничто не мешало нам с Моной покупать себе по «Арнольду Палмеру» перед первым уроком, как это делали наши одноклассники, – так же, как ничто не мешало нам уходить из школы в обед или покупать поло и джинсы в «Abercrombie & Fitch» в торговом центре. В то же время эти занятия были связаны с определенным социальным классом, противоречили нашим принципам избранного одиночества, и, если бы мы переняли их, в этом было бы больше отчаяния, чем чего-либо еще.

В это конкретное воскресенье в начале марта небо из безоблачно-голубого за считаные мгновения стало пустым каменно-белым. Мона оценила обстановку поверх сигареты, сидя на нашей скамейке на площади, дальше всего от входа в церковь, чтобы Бог не застиг нас врасплох.

Она с силой втянула внезапно похолодевший воздух.

– Пойдем-ка в тепло. – Мона стащила меня со скамейки и зашагала к закусочной Кларка с такой целеустремленностью, что, оглядываясь назад, я не могу отделаться от подозрений: она что-то знала. Ее бесстрастное лицо ничего не выдавало, когда она остановилась под бордовым навесом, покосилась на меня, характерным жестом дернула плечиком и заявила:

– Я хочу «Арнольд Палмер».

Именно я открыла дверь, и мы вошли. На первый взгляд закусочная Кларка казалась пустой. Стеллажи были слишком высокими и заваленными всякой всячиной, и я совершенно растерялась, неспособная разобрать, где заканчиваются чипсы Pepperidge Farm и начинаются Lay's. Поморгала, наконец мельтешение улеглось, и я смогла разглядеть блестящий купол, под которым хранились готовая еда и ингредиенты для салатов, висевшее над ним меню и посреди всего этого – высокого парня с острыми скулами, наблюдающего за нами. Его темные глаза блестели, как у енота.

К тому моменту, как я отвела от него взгляд, Мона уже рванула вперед. Прежде я его не встречала, и неудивительно. Маленькие городки за пределами Нью-Йорка были, в общем-то, не такими уж маленькими. Люди проходили мимо, точно призраки, ничего после себя не оставляя, и уезжали куда-то еще.

Я больше не видела Мону, но нашла ее по шуршанию – она рылась в нездоровой еде. В дальнем углу рядом с холодильниками. В одной руке у нее была большая пачка крендельков Snyder's с медово-горчичным вкусом, а в другой – извлеченная из пачки печенька Oreo.

– Вот ты где, – сказала она и протянула мне пакет с крендельками.

– Мона, какого черта? – прошептала я, жестом указывая на Oreo. Она откусила печенье, осыпав грудь брызгами черных крошек.

– Хочешь? – Мона потянулась к ближайшему пакету. Я отвела ее руку.

– Э! Ты чего?

Мона пожала плечами и съела еще один кренделек. Затем она оставила меня в проходе и двинулась обратно ко входу. Я последовала за ней. Парень наблюдал, как мы выходим из-за поворота: откинулся назад, скрестив руки, на щеке – озадаченная ямочка, будто кто-то нежно, но твердо ткнул его ластиком от карандаша.

Я ждала, что он обвинит нас в краже. Вместо этого он отвернулся в молчаливом согласии. Когда я посмотрела на Мону, она жевала.

Тогда мне ужасно захотелось пить. Как давно я в последний раз пила холодный чай или лимонад? Ни один напиток не впечатлял мои обостренно развивающиеся вкусовые рецепторы. Сахарно-сладкий, аж зубы болят, или горький – язык морщится. Единственный раз, когда я в детстве готовила лимонад, я забыла добавить сахар. Таким я его и продавала за складным столиком на нашей крохотной, с почтовую марку, лужайке – безрадостную лимонную воду по тридцать центов за стакан. Я не пробовала его и не понимала, почему лица покупателей кривились после первого глотка, почему они так быстро уходили, едва поблагодарив. Когда мать обнаружила меня на улице – я сделала лимонад рано утром, пока она спала, надеясь позже в тот день порадовать ее заработком, – она выхватила из моей руки пластиковый стакан, который я протягивала нашей соседке миссис Гринвуд, сделала глоток и выплюнула лимонад на газон, забрызгав мне голую лодыжку и полив траву. Она заставила меня вернуть мелочь миссис Гринвуд, а затем наблюдала с нашего крыльца, как я обходила дом за домом вниз по кварталу, предлагая отдать потраченное.

Я не смогла вспомнить, кому из соседей успела его продать: кончилось тем, что я влезла в свои карманные деньги и заплатила жителям всех домов на нашей улице по тридцать центов.

Я подошла к стойке. Парень протирал гриль, демонстративно не глядя на меня. Я сжала кулак и постучала по стеклу, за которым лежали твердые, успевшие зачерстветь с утра бейглы, сливочный сыр, готовые салаты.

Он развернулся: с одной руки свисала мятая тряпка, другая упиралась в бедро.

– Чем могу помочь? – спросил он, и в его голосе прозвучало насмешливое раздражение.

– Два «Арнольда Палмера», – сказала я.

Он демонстративно вытащил из диспенсера два стакана и наполнил их до верха льдом. Мона подошла и встала рядом со мной, все еще жуя. Вытерла рот тыльной стороной ладони. Ее верхняя губа вздулась, когда она провела языком по зубам.

Парень отнес стаканы к кассе, со стуком поставив их на стойку. Мягкий пластик хрустнул под его пальцами. Он пробил нам чек, объявляя цену глухим голосом на тон ниже того, каким говорил раньше. Тембр его колебался, будто кто-то лениво водил рукой по клавишам.

Поскольку я заказала напитки, не спросив Мону, и поскольку она была беднее и вечно тратила скудные карманные деньги на загадочные колеса и травку, я порылась в сумке, потратив чересчур много времени, чтобы отсчитать точную сумму.

Я высыпала деньги на стойку, сначала мятые купюры.

Парень медленно поднимал каждую монету и бросал их, одну за другой, в кассу. Звяканье монет о металлические стенки ящика действовало на нервы. Казалось, он даже их не пересчитал. В жестах дух противоречия, на лице – усмешка, будто все это: мы, закусочная Кларка, этот город, весь мир – большая шутка.

И почему меня к нему так тянуло, когда его ухмыляющаяся самоуверенность должна была меня взбесить? Парни в школе были такими же хамоватыми, но я понимала, что они делают это ради внимания, не чувствуя реального превосходства. У них было не больше уверенности в себе, чем у девчонок, – просто это скрывалось за броней напускной маскулинности, которую они переняли у героев телешоу и своих вечно раздраженных отцов.

Поведение же этого парня не имело к нам никакого отношения. Нас могли похитить инопланетяне прямо посреди закусочной Кларка, и он едва ли заметил бы.

Мона взяла стаканы, протянула один мне. Я почувствовала, как взгляд парня скользит по моим едва обозначившимся формам, по светлым джинсам скинни, и этот простой человеческий взгляд, это желание посмотреть – вот что проникло мне под кожу, точно паразит, и изменило ход нашей совместной истории.

Руки мои задрожали. Пальцы вдруг онемели и перестали слушаться. Беспомощно скользнули они по пластику, и стакан полетел на пол. Мои ноги от голеней вниз и линолеум стали липкими от жидкого сахара. Все, о чем я могла думать, – искривленный рот моей матери, брызгающий лимонадом на траву.

Как это ни пафосно прозвучит, в тот момент мне хотелось умереть. Но мне было шестнадцать, и все было драмой. Ветер ранил кожу. Я запросто могла расплакаться при виде особенно оранжевого заката или услышав первые такты любимой песни. Смущения перед симпатичным парнем (между заказом и оплатой я решила, что он очень симпатичный) было более чем достаточно, чтобы на миг захотеть самоубиться.

От Моны толку не было – она смеялась, и ее звонкий смех ужасно раздражал. Ярость охватила меня: захотелось встряхнуть ее хорошенько. Я с детства боготворила Мону и до этого момента ни разу не желала причинить ей боль.

Вокруг нас закусочная Кларка стала плоской и серой. Парень снова принялся чистить гриль, а я ждала, когда он заметит катастрофу. Время растянулось, ухнуло в длинную болезненную воронку, пока он наконец не ощутил, что мы смотрим, и не обернулся.

Он подошел ближе, сжимая в руке тряпку, взглянул сначала на мою пустую руку, потом на стакан на полу, потом на мутную коричневую жидкость, растекавшуюся вокруг моих ног. Крышечка отскочила, но все еще цеплялась за стакан соломинкой, торчавшей из специального отверстия. Растаявший лед стекал на плитку. Я боролась с желанием пнуть стакан носком туфли – пусть кружится. Чтобы сделать еще хуже.

– Это твой? – задал парень риторический вопрос. При его словах что-то внутри щелкнуло, и я наклонилась, чтобы поставить стакан, с безразличным видом запихивая часть пролитого льда обратно, отчего ладонь лишь стала скользкой, мокрой и ледяной. Я вытерла ее о джинсы, размазывая по ним сахарную влагу.

Парень исчез за дверью в дальнем конце зала и снова появился, катя перед собой ведро со шваброй. Выходя из-за стойки, он прямо-таки сиял, будто моя неуклюжесть была самым захватывающим событием, произошедшим с ним за весь день.

Я расслабилась и улыбнулась ему. Он был таким высоким.

– Прости, – сказала я и по-девчачьи хихикнула.

Мона какое-то время молчала. Она хотела уйти, но мне нужно было посмотреть, как далеко я могу зайти. У меня не получалось флиртовать как ни в чем не бывало, не было особенной практики. Я понятия не имела, с чего начать. У парня не было бейджика с именем. Как нарочно: будто он материализовался там без прошлого, без будущего. Буквально в этот самый миг.

Мы с Моной стояли неподвижно, пока он минуту тер шваброй вокруг, снова сунул ее в ведро и вернулся на свой пост. Там он приготовил свежий «Арнольд Палмер» и с неглубоким поклоном подал его: рука заложена за спину, будто спрашивал, может ли он пригласить меня на танец.

Я взяла стакан. Да.

Когда мы с Моной вышли на улицу, тренькнул крошечный колокольчик на двери. Солнце вернулось, а с ним – приподнятое настроение. Раздражение исчезло. Мне хотелось прыгать от счастья.

– А он симпатичный, – сказала Мона, потянув через соломинку. Пластиковый ее кончик был смят и покрылся трещинами там, где она его грызла. Мона вечно уродовала соломинки так, будто они убили ее семью.

Он симпатичный. В этом мне слышалось подтверждение. Принятие моей зарождающейся влюбленности. В те дни я ничего не делала без разрешения Моны. Я не знала, что мне нравится, пока Мона мне об этом не сообщала. Едем мы в машине, играет песня, она начинает рассеянно подпевать – и вот уже я никак не наслушаюсь этой песни. Идем в торговый центр, я хочу примерить какую-нибудь рубашку или свитер – и тут она качает головой, морщит нос или говорит, что «такое наденет только монашка-проститутка». Я протестовала, возвращая вещь на стойку. Но все равно всякий раз возвращала. Вечера в парке, заканчивающиеся за кустами с каким-нибудь парнем, начинались с того, что Мона смотрела на него, на меня и слегка кивала. То, что Мона согласилась признать симпатичным паренька из закусочной Кларка (позже я узнала, что его зовут Чейз), я восприняла как знак.

Я подняла стакан к губам и долго пила. Сахар обрушился на язык, проник в мозг, голова блаженно закружилась. Я наполнилась светом, и солнцем, и всем, что есть прекрасного. Мона шлепнула меня по руке и побежала по улице.

Я швырнула наполовину недопитый стакан в мусорный бак и погналась за ней.

Когда я думаю об этом сейчас, я вижу двух маленьких девочек – а кем мы еще были? – бегущих навстречу будущему, которое не могли себе представить. Это единственный идеальный миг, куда я возвращаюсь в самые мрачные часы, когда скучаю по ней больше всего, – миг, после которого все пошло прахом, и тем драгоценнее он от этого становится.

Но – ах! – подождите. Смотрите, она убегает.

4

Я ищу в интернете женщин. Девушек скорее. Такие молодые, плоть – необожженная глина. Мой браузер населен мозаикой профилей. Я сохраняю их, чтобы показать Три и Джемме на встрече по вопросам кастинга. Некоторые девушки тегнули наш бренд, так что я легко могу найти их. Я же предпочитаю тех, кого еще предстоит открыть.

Около часа мне пишет Эмили, спрашивает, не хочу ли я пообедать. Она разговаривает с офис-менеджером, Старлой, у стойки регистрации, когда я подхожу. Мягкий диван для посетителей, а рядом – ледяная скульптура: кубок, символ греческой богини Гебы, на мраморном постаменте. Слышала, что нанять Арью, восходящую звезду галерейной сцены Челси, чтобы установить его в четыре утра перед фотосессией Три для ориентированного на женщин делового журнала Femisphere, обошлось в пятьдесят тысяч.

Мы с Эмили идем в салат-бар в трех кварталах от офиса. Очередь выстроилась змейкой до самой двери. Мы медленно продвигаемся вперед. Эмили просит фету для своего средиземноморского салата и косится на меня:

– Не спали меня. В «Гебе» не едят молочку.

За столом я высыпаю в тарелку пакетик пищевых дрожжей и смешиваю их с салатом. Эмили спрашивает, как мне работается на Три. Я говорю, что мне ужасно нравится, потому что мне кажется, что я должна так ответить. Честно говоря, меня беспокоит то, что я успела увидеть, но больше я себя нигде представить не могла.

Затем я добавляю:

– Столько стажерок.

– Странно, да? Три одержима менторством, но чему мы их научим-то, если учесть, что каждые три недели прибывают новенькие. Я даже не утруждаюсь запоминать их имена. И всех стажерок Три отбирает лично – ты когда-нибудь слышала о гендиректоре, который этим занимается?

– Нет. То есть это правда звучит странно.

Эмили вонзает вилку в салат.

– А раньше ты чем занималась? – Как и все в Нью-Йорке, она имеет в виду, что хочет знать, впечатлит ли ее мое прежнее место работы.

Я вспоминаю кофемашину в кофейне, где работала до «Гебы». Гладкие хромированные линии, шипение пара.

– Я… м-м-м… Я делала фотоисследования для одного индизина.

– О, какого? Спорим, я о нем слышала. Я помешана на зинах, я их коллекционирую.

Жую ломтик сладкого перца до тех пор, пока он не становится почти жидким, выигрывая время, чтобы придумать правдоподобную ложь.

– Вообще он онлайн. Моя подруга ведет блог под названием MAKEUPSEX.

– Погоди – ты работала на Доминику? Она икона. Я вдохновляюсь ей, когда пишу для «Росы», только Три не рассказывай. Прямо так, на грани, мы, конечно, не можем – инвесторам не понравится. Но она такая честная, это так свежо. Она понимает, что быть женщиной – это, типа, абсолютно вульгарно.

Эмили промокает подбородок салфеткой. Опершись локтем на стол, убирает руку от лица и комкает бумагу в кулачке, унизанном золотыми колечками. Наклонившись вперед, она вся внимание. Стрелка руколы проскальзывает не в то горло. Закашлявшись, я пью воду.

– Я была вроде как редакционным ассистентом. Занималась понемногу всем подряд.

– И вы подруги?

– Ага. Лучшие подруги вообще-то. И соседки.

– Забавно, разве она не наследница трастового фонда? Удивлена, что ей нужна соседка.

– Она не любит быть одна.

Эмили проводит вилкой по внутренним изгибам боула, соскребая кусочки сыра, шпината и заправки. Обсасывает зубчики вилки и обновляет приложение на телефоне, проводя пальцем вертикально по экрану.

– Столько писем, – бормочет она.

– На самом деле я соврала, – говорю я. – Про работу на Дом.

Эмили тут же смотрит на меня, сузив глаза. Кладет телефон на стол.

– Я работала в кофейне до этого. Бариста. Почти восемь лет.

– Как тогда ты получила эту работу?

Я засовываю большой палец в перчатке в рот, кусаю, затем решительно кладу ладонь рядом с миской салата и растопыриваю пальцы, прижимая ее плашмя к столу.

– Я приукрасила резюме. Дом согласилась быть моей рекомендацией. Она такая: «Скажу им все, что хочешь».

Но их это, честно говоря, не особо волновало. Три в основном хотела знать мою натальную карту.

Эмили крутит тонкий золотой ободок на среднем пальце левой руки.

– У нее есть таблица Excel, в которой она отслеживает весь астрологический расклад офиса. Слышала, что она советуется со своим экстрасенсом по решениям о найме, но это могут быть только слухи…

Я смеюсь.

– Звучит правдоподобно. Думаю, ей понравилось, что я… – Замолкаю и открываю Co-Star на телефоне. – Солнце в Льве, Луна в Овне, асцендент в Весах.

Убрав мусор, мы выскальзываем в расплывчатый розовый полдень. Город смыкается вокруг нас, и я чувствую, что сквозь стекла окон, занавешенных смогом, за мной наблюдают моргающие глаза.

* * *

День подходит к концу. Я поочередно переписываюсь с Дом и Ричардом насчет планов на вечер. Дом приглашает меня в Public Hotel на брендовый ужин линейки по уходу за кудрявыми волосами, принадлежащей актрисе третьесортных мыльных опер, а Ричард хочет, чтобы я присоединилась к нему и его коллегам в баре «Роуз». Пока я обдумываю варианты – оба так себе, пищит уведомление рабочего чата: общекорпоративное приглашение в любимый бар Три, тот самый, куда они с Джеммой повели меня в первый день.

Я открываю личные сообщения в Slack и спрашиваю Эмили, идет ли она. Рядом с ее фотографией появляются три точки. Они мерцают несколько секунд, прежде чем приходит ответ.

Не уверена что у меня есть выбор лол

★уверена

Снова три точки, а затем: а ты?

Если ты идешь…

все идут, поверь.

Даже стажерки

ОСОБЕННО стажерки.

Ха

Я засовываю ноутбук в рюкзак, рядом с лавандовым блокнотом от Три. Рюкзак из искусственной кожи из Forever 21. Пластиковые хлопья осыпаются на пол, когда я застегиваю молнию. Эмили подходит, пока я застегиваю пряжку. На ней куртка из натуральной кожи. Лежит броней на плечах. Молнии дребезжат, когда она двигается. От нее пахнет пачули. Платье-макси с цветочным узором развевается на неуловимом ветерке, который я сначала принимаю за дуновение рая, но, как только он долетает до меня, соображаю, что это струя прохладного воздуха из вентиляции.

– Готова?

Стажерки сидят в лобби на диванах «Того» от Ligne Roset. Ледяная скульптура Арьи тает на своем каменном постаменте. На полу растет лужа.

– Мой иглотерапевт говорит, что все мое напряжение в своде левой стопы, – говорит рыжая стажерка. Она выскальзывает ногой из босоножки на платформе и указывает на сморщенную стельку. – Если кто-то дотронется до меня там, я начну реветь как маленькая.

Я не слишком вглядываюсь в стажерок, когда мы проходим мимо. Тем не менее одна девушка на краю дивана обращает на себя внимание. У нее широко расставленные глаза навыкате, а тонкие руки изогнуты, точно лапки кузнечика. Она смотрит прямо на меня, не моргая. Холодок пробегает по рукам.

Я ожидала, что нас посадят за обычным столиком Три, но метрдотель проводит нас с Эмили через обеденный зал в густой сад: столько зелени, что не верится, что мы в городе. Три, Джемма, Мэриголд и Старла сидят по обе стороны стеклянного железного стола с длинным подносом суши между ними.

Я устраиваюсь напротив Джеммы, которая приветствует меня, поднимая маки с водорослями, прежде чем положить его в рот. Я ищу палочки для еды, но их нет. Другие женщины едят руками. На мне любимые перчатки Cornelia James, узор в виде шпалеры для цветов, вплетенный в тонкое, как папиросная бумага, ирландское кружево, цветы на манжетах. Подарок на день рождения от Дом. Оглядываясь назад, задумываюсь: не жестоко ли? Будто она не верит, что мне удастся избавиться от своей привычки. Но это, безусловно, самая прелестная вещица из всех, что у меня есть.

– Эй, есть палочки для еды? – спрашиваю.

Все продолжают болтать. Я повторяю вопрос громче.

На этот раз Старла слышит и пытается привлечь внимание официанта.

– Мы заказали еще кое-что, – говорит она. – Должны скоро принести.

– Не знала, что у них такое большое меню, – говорит Эмили.

– Пробный запуск. Веганская еда, вдохновленная природой, с отсылками к разным кухням мира, – говорит Три. Коричневый рис, окруженный смолисто-черными полосками водорослей. Жемчужины драгоценных оттенков, которые на первый взгляд напоминают рыбу, но при ближайшем рассмотрении могут оказаться овощами.

У меня текут слюнки. Я прячу руки под бедра.

Наконец официант возвращается с новыми тарелками и приборами. Обычно я бы скорее умерла с голоду, чем стала есть суши вилкой. В Японии это считается почти неприличным. Мона рассказала мне об этом в восьмом классе, во время своей увлеченности аниме, и я никогда не забывала. Мы мечтали поехать в Японию вместе. Но все едят. Что мне остается делать? Не могу же я снять перчатки. Только не здесь. Не перед этими женщинами. Они не должны видеть мои шрамы. А если буду есть руками, то испачкаю кружево.

Я чувствую, Мэриголд наблюдает за тем, как я протыкаю маки прямо через кровоточаще-красную сердцевину. Свекла, которой почти удалось притвориться лососем.

Стажерки заходят одна за другой, сбиваясь в кучу вокруг второго стола. Пучеглазая девушка входит последней, и все стулья уже заняты. Она бросает взгляд на дверь, словно обдумывает побег. Моя рука уже в воздухе, я машу ей и кричу:

– Иди к нам! Здесь полно места.

У нее львиная грива волос медового оттенка, которая ловит угасающий свет, отражая блестящее розовое сияние. Она благодарно улыбается. Неуверенной, доброй улыбкой.

– Добро пожаловать за столик для взрослых, – говорит Джемма, помешивая свой айс-матча соломинкой. Вытаскивает соломинку, переворачивает ее и засовывает размокший конец в рот.

Мне хочется сказать, что от соломинок появляются морщины. Потом я вспоминаю про нераспечатанный крем-прототип дома на тумбочке. Интересно, пользовалась ли им Джемма.

Эмили опирается на локоть, подперев подбородок ладонью:

– Которая из них ты?

Стажерка отводит свои зрачки-блюдца в сторону, словно Эмили никак не может обращаться к ней. Не найдя никого другого, она спрашивает:

– Которая?..

– Она спрашивает, как тебя зовут, – говорю я.

– Джейми.

– Приятно познакомиться, Джейми, – говорит Старла. Лист салата с начинкой из авокадо, украшенной хрустящим чили, путешествует по ее тарелке, как мягкая зеленая лодочка. – Когда ты к нам присоединилась?

– Понедельник был мой первый день.

– Добро пожаловать в команду, – говорит Старла.

Из кухни выносят сезонную еду, роскошную – слюнки текут: салат из ферментированной брюквы, мягкий тофу под слоем жареной цветной капусты и топинамбура, финики с начинкой из йогурта, усыпанные фисташками, мятой и морской солью, мартини с фенхелем и кружки воздушного золотистого овсяного молока, которыми мы чокаемся в центре стола, восклицая:

– КРАСОТА ВОЗМОЖНА!

Точно тигр в клетке, разглядывающий людей в зоопарке, Джейми с любопытством наблюдает за нами, пока я кладу на ее тарелку понемногу каждого блюда. Она робко кладет в рот первый кусок, а потом начинает с жадностью есть. Кажется, она не ела несколько дней.

На деревьях покачиваются гирлянды. По-летнему неспешно приближается вечер. Помощница официантки зажигает выстроившиеся в ряд свечи в высоких подсвечниках, хотя еще не темно. Общее освещение придает саду дурманный, зловещий вид, тени делят сумерки на кусочки пазла.

Потеряв опору, я хватаюсь за край стола. Джейми кладет мягкую, нежную руку мне на плечо.

– Красивые перчатки, – говорит она. – Где ты их купила?

Отвечаю, что это бабушкины по материнской линии. Ощутив укол совести, думаю о бабушке Люси в ее однокомнатной квартире над Стейнвей-стрит и тщательно подобранном гардеробе с блошиного рынка.

– Семейные реликвии – лучший винтаж, – серьезно замечает Джейми.

Три, Джемма, Мэриголд и Старла переключились на недавнее разоблачение из «Нью-Йорк Таймс». Обвинения в домогательствах против генерального директора модной компании, производящей джем ручной работы.

– Ее первая ошибка, – начинает Три, тыча пальцем в воздух, – ее первая ошибка в том, что она это написала. Никогда и ничего в письменной форме! – Губы окрашены свекольно-красным.

– Этому научил тебя папочка-юрист? – говорит Эмили.

– Хватит уже. Мой отец не юрист, – говорит Три.

Эмили смотрит на меня и пожимает плечами, мол, я пыталась. Мы продолжаем в том же духе некоторое время, обсуждая, этично ли угрожать разбить голову сотруднице и разлить ее мозги по бутылкам лимитированной серии. Большинство из нас согласны, что очевидная гипербола делает историю высосанной из пальца. Сатира, соглашаемся мы, – утраченное среди молодого поколения искусство.

– Скажем так – отстранили бы ее, будь она мужчиной? Не думаю, – говорит Джемма.

Три устремляет взгляд на Джейми, которая ерзает на стуле.

– Ты должна понять. Истинного равенства мы достигнем только тогда, когда женщины будут вести себя как дерьмо и их будут уважать за это.

Джейми говорит угу, словно усвоила урок, но я думаю, она просто хочет, чтобы Три перестала заглатывать ее живьем пустыми бассейнами глаз. Она делает вид, что роется в своей холщовой сумке McNally Jackson, и достает мятный бальзам для губ «Геба» – судя по тюбику, порядком уставший от постоянного поклонения богине.

Небо вспыхивает великолепием красок: золотые облака на розовом фоне, – а потом гаснет и темнеет. Должна признать, в сгущающихся сумерках Три выглядит изможденной. Глаза провалились в глазницы. Морщинка при улыбке. Легкое обвисание щек и две линии, огибающие рот, которые углубляются, когда она говорит. При таком свете она выглядит почти человеком.

С ужасом касаюсь собственного лица и расслабляюсь, когда сквозь кружево перчатки чувствую, что щека бархатная и пушистая, сияющая всем, что еще есть хорошего в этом мире.

Воздух свежее, чем я привыкла, бодрит и перенасыщен кислородом. Он жжет легкие, отчего я чувствую себя молодой и очень живой. Я не напивалась уже давно, лет пятнадцать, но воспоминания о буйных вечерах шевелятся во мне, точно листья, поднятые сильным ветром. Закрываю глаза, чтобы насладиться ими, – Мона уже тут как тут, танцует на закрытых веках, словно никогда меня не покидала. Я быстро открываю глаза. Сад качается и кружится.

Кто-то за соседним столиком достает гитару. Или нет. Это колонка. Из которой разносится дребезжащая поп-музыка. Певица в постели ждет, ждет тебя.

Сад расплывается, музыка играет громче. Стажерки множатся. Спаривающиеся в летней ночи насекомые. Кукольные глаза навыкате, как у детей на картинах Маргарет Кин. У нас над камином висела одна, когда я росла. Оригинал, который бабушка Люси унаследовала от своей матери. Ребенок с короткими светлыми волосами выглядывал через щель в кирпичной стене, маленькая ручка покоилась на камнях. Я любила эту картину и часто пыталась воспроизвести ее сиротское выражение в зеркале ванной, сдаваясь, когда мама в конце концов начинала стучать в дверь, укрепляя меня в желании стать сиротой.

1.Перевод Владимира Баканова.

2.Пепельная среда – первый день Великого поста в Католической церкви. Название связано с особым обрядом: во время мессы священник посыпает головы верующих освященным пеплом либо чертит пеплом знак креста на лбу.

3.Здесь: безалкогольный коктейль из чая с лимонадом, названный в честь игрока в гольф Арнольда Палмера.

Pulsuz fraqment bitdi.