Kitabı oxu: «Собрание сочинений. Том 5. Черногория и славянские земли. Четыре месяца в Черногории.»

© ООО «ПРИЯТНАЯ КОМПАНИЯ», 2018

От издателя

Основой 5 тома «Черногория и славянские земли. Четыре месяца в Черногории» предлагаемого Собрания сочинений Ковалевского Егора Петровича, дипломата, путешественника, ученого, общественного деятеля, послужил IV том издания, выпущенного типографией Ильи Глазунова в 1971–1872 годах уже после смерти автора.

Книга состоит из нескольких частей, написанных в разное время по итогам экспедиций Егора Петровича в Черногорию. «Думаю, что среди писателей, писавших до сих пор о нашей родине, нет ни одного, который бы с большей любовью отзывался о Черногории и чьи бы сочинения были проникнуты такой любовью к ней, как произведения Е. П. Ковалевского», – так писал Ж. Драгович в 1896 году (цитируется по [2]).

В части первой нарушена нумерация глав: «По политическим соображениям из текста цензурой Азиатского департамента МИД были удалены сведения об участии Е. П. Ковалевского в пограничном конфликте между Австрией и Черногорией» (см. примечание 205 к документу [15, С. 545]), поэтому в изданиях, начиная с 1841 года (включая и настоящее издание), отсутствует глава XII.

«Эпизод из войны черногорцев с австрийцами», написанный в 1864 и включенный в предыдущем издании в середину книги, вынесен нами в конец, т. к. он не только возвращает к событиям военного конфликта 1838 года, но и описывает революционные потрясения Италии, которую Егор Петрович посетил в 1848 году на обратном пути из Африки, и завершается адресованным ему письмом 1862 года.

Пунктуация и орфография в настоящем издании приближены к современным нормам русского языка. Географические названия и личные имена оставлены в тексте в написании предыдущего издания, за исключением мягкого знака после шипящих (Черноевичъ и т. п.), с сохранением всех встречающихся вариантов, в указателях они приведены с уточнением по различным источникам. По возможности устранены технические опечатки предыдущего издания.

Примечания настоящего издания отмечены курсивом.

Выражаем искреннюю благодарность Министерству иностранных дел Российской Федерации за поддержку проекта, Начальнику Архива внешней политики Российской империи Поповой Ирине Владимировне и сотрудникам Архива Волковой Ольге Юрьевне и Руденко Алле Владимировне за внимание и неоценимую помощь; сотрудникам Горного музея Санкт-Петербургского Государственного горного университета за внимание к нашей просьбе и предоставленную справку о наличии геологических коллекций, вывезенных Егором Петровичем из разных стран; Бранке Марович и Оливере Тодорович, сотрудникам библиотеки Академии наук и искусств Черногории, Анне Ниловне Литвиновой, ответственной за кабинет библиотеки Кафедры истории южных и западных славян МГУ им. М. В. Ломоносова и Дарье Александровне Сундуковой, выпускнице этой кафедры, и многим другим за хлопоты в поисках источников о Егоре Петровиче; Поздняковой Веронике Владимировне, студентке Харьковской государственной академии культуры, коллективу Протопоповского УВК Дергачевского районного совета в лице учителя русского языка и литературы, завуча школы Худолей Светланы Владимировны, учителя украинского языка, краеведа Остапчук Надежды Федоровны, а также Мельниковой Людмилы Григорьевны, которой, к глубокому сожалению, уже нет среди нас, за большую организационную и научную работу по увековечиванию памяти писателя на его родине – в селе Ярошивка Харьковской области.

Отдельная благодарность – авторам и составителям прекрасных монографий и сборников документов (список приведен в библиографическом указателе), сведения из которых позволили дополнить книгу данными более поздних исследований.

Предисловие к изданию 2018 года

Впервые в Черногорию Егор Петрович был командирован весной 1838 года с целью проверки предположения Озерецковского Я. Н. [1, 15] о наличии месторождений золота в селении Златица (Брда). Само предположение было высказано с целью усиления интереса Петербурга к Черногории и достигло цели: в письме от 10.03.1838 г. К. В. Нессельроде Петру II Петровичу Негошу о направлении в Черногорию Е. П. Ковалевского для разведки месторождений золота сообщалось: «[…] и во всегдашнем всемилостивейшем попечении о пользах черногорского народа [Николай I] высочайше благоволил повелеть отправить к вашему преосвященству горного инженера для произведения искусственной разведки помянутых месторождений и для удостоверения, не может ли разработка оных доставить черногорскому народу новый обильный источник доходов» [15, С.434].

Егору Петровичу была выдана инструкция о задачах его миссии в Черногории, согласно которой предписывалось исключительное занятие возлагаемым «по горной части поручением», и не прежде, «как по изъявлении на то согласия правителем Черногории архиепископом Петром Петровичем Негошем» [15, С. 435–436]. Кроме того, предполагалось, что подобное занятие позволит приобрести о Черногории «разные сведения в отношении физическом, географическом, статистическом и геогностическом». Также надлежало «уклоняться от всякого вмешательства в дела», которые не имели прямой связи с его поручением, и «вообще наблюдать в поведении и в действиях […] строжайшую скоромность и осторожность, дабы не подать отнюдь повода к каким бы то ни было несправедливым толкам ни со стороны самого владыки, ниже со стороны сопредельных с Черногориею австрийских и турецких начальств». Но события развивались таким образом, что Егору Петровичу пришлось принять самое деятельное участие в урегулировании военного конфликта между черногорцами и австрийцами, возникшего при проведении австрийско-черногорской границы [1, С. 224; 15, С. 475]. И хотя такое вмешательство предотвратило разрастание конфликта и получило положительную оценку как со стороны Черногории¹, так и со стороны России², Егор Петрович уже в конце сентября 1838 года был отозван в Петербург. В Отношении Е. Ф. Канкрина временно управляющему МИД П. Г. Дивову об отзыве Е. П. Ковалевского из Черногории от 4 окт. 1838 г. написано: «… им открыты месторождения железных руд, признаки медных, бурого каменного угля и лигнита и собраны материалы для составления геологического описания Черногории – страны малоизвестной в сем отношении ученому свету. Между тем возникшие у черногорцев с турецкими и австрийскими подданными ссоры, доходящие до настоящих сражений, в которых со стороны Австрии приняли даже регулярные войска, лишили капитана Ковалевского всякой возможности продолжать розыскания» [15, С. 478].

Возвратившись в Россию, Егор Петрович предоставил в МИД два документа: 1) Статистическое и географическое обозрение Черногории; 2) Записку о Черногории³. В этой записке Егор Петрович, в частности, писал: «Число окрестных христиан православного исповедания, отрасли славян, находящихся в Турецкой и Австрийской Албании, Боснии, Герцеговине и Далмации, не говоря о Сербии и Болгарии, простирается до 1.100.000 (до 150 тыс. оруженосцев), и внимание всех обращено на Черногорию. Не с завистью смотрят они на нее, но с ожиданием, надеждою и мольбой. Судьба Черногории увлечет их за собою. Это постигают ее соседи и не раз стремились к уничтожению самобытности ее. Путем оружия это невозможно, но легко возбудить прежнее безначалие, все ужасы раздоров и бедствия кровомщения последуют потом – мысль ужасная для человечества, но, судя по опытам, входящая в необходимость политики ее соседей. Черногория может истерзать сама себя, если покровительство России не будет над нею бдительным провидением, которое может изготовить блестящую участь для этого народа, сильного, юного и преданного России безгранично и безусловно» [15, С. 494].

В 1838 году в «Горном журнале» были опубликованы первые итоги его путешествия под названием «Ком (Из путевого журнала)» [5], более полные результаты – в «Горном журнале» за 1839 год в статье «Черногория (в геогностическом отношении) с приложением петрографической карты» [7], которые вошли в «Геологический очерк Черногории». Книга «Четыре месяца в Черногории» с приложением составленной им новой карты, открывшей эту страну для европейцев, впервые была опубликована в 1841 году с некоторыми исключениями по цензурным соображениям. Чтобы восполнить этот пробел, Егор Петрович вернулся к событиям 1838 года в 1864 году, опубликовав очерк под названием «Эпизод из войны черногорцев с австрийцами» в журнале братьев Достоевских «Эпоха» [10].

В октябре 1851 г. в Цетине от скоротечной чахотки скончался владыка Петр II Негош. И хотя в завещании было указано: «Наследником назначаю Даниила, сына Станкова⁴, моего племянника. Ему передаю издревле узаконенное в Черной Горе владычество» [15, С. 693], в борьбу за власть включились старший брат покойного митрополита Перо Томов и двоюродный брат Георгий Савов, выдвигавший кандидатом на митрополичий престол своего племянника Крсто Машана Петровича [1, С. 308]. «Для поддержания прав нового владыки черногорского» в Черногорию в качестве доверенного лица был командирован Егор Петрович, хорошо знакомый с этой страной [15, С. 695]⁵.

Егор Петрович прибыл в Цетине в конце марта 1852 года. Собранные во время поездки материалы к биографии Петра II Негоша Егор Петрович опубликовал в «Современнике» в 1854 году [4]. В эту часть книги также вошли события начала 1853 года, когда Егор Петрович был в очередной раз командирован в Черногорию в связи реальной угрозой оккупации ее турецкими войсками. «В конце января 1853 года Е. П. Ковалевский был уже в Вене, где после переговоров с Буолем и Францем-Иосифом о мерах, направленных на приостановку наступления войск Омер-паши, вместе с австрийскими представителями отбыл в Черногорию в район боевых действий» [1, С. 328]. Дальнейшие события и подробности переговоров с Омер-пашой в Подгорице он описал в «Путевых записках о славянских землях», опубликованных в 1859 году. Юрий Петрович Аншаков в своем исследовании отмечал: «Страстный и убежденный защитник Черногории Егор Петрович Ковалевский во время этих переговоров настаивал на передаче Грахова Черногории, он считал, что черногорцы имеют право на территорию Грахова, и ставил об этом вопрос перед русским посольством в Константинополе. Аналогичную позицию Егор Петрович Ковалевский занимал и в вопросе об островах Лесендро и Вранина. […] благодаря усилиям Е. П. Ковалевского и австрийского агента подполковника Зайчека войска Омер-паши были вынуждены очистить Грахово и освободить пленных» [1, С. 330]. Мирное соглашение, по которому предусматривался обмен пленными и трофеями, а также соблюдение порядка в пограничных областях, было подписано ¹⁶/₂₈ февраля 1853 года [1, С. 329]. Глава Черногорского княжества высоко оценил заслуги Егора Петровича. В письме к нему князь Даниил от своего имени и всего черногорского народа выражал «чувство наивысшей благодарности и вечной признательности за все труды, которые Вы на пользу Черногории сделали во время войны» (цитируется по [1, С. 331]).

В конце ноября 1853 года накануне войны с Турцией Егор Петрович выехал на Балканы «для выяснения возможности организации выступления балканских народов в поддержку русской армии» [17, С. 124–125]. В Черногории Егор Петрович оказывал всяческое содействие властям в вопросах обороны страны, увеличения боеприпасов, обучения артиллерийскому делу. «Но выступление, которое начали черногорцы вместе с герцеговинцами, осталось без поддержки. Действия русского дипломата вызвали недовольство в Вене» [17, С. 126]. Учитывая угрожающую позицию Австрии, в мае 1854 г. русский посол в Вене П. К. Мейендорф отозвал Ковалевского из Черногории.

В июле 1854 года из Вены Егор Петрович выехал на Дунай в армию князя М. Д. Горчакова, а в марте 1855 года уже был в осажденном Севастополе.

Материалы, собранные им во время русско-турецкой войны, вошли в 4 том настоящего Собрания сочинений «Война с Турцией и разрыв с западными державами в 1853 и 1854 годах. – Бомбардирование Севастополя».

За «воздаяние трудов понесенных при исполнении особо возложенного от Министра Иностранных Дел на него поручения» во время командировки в Черногорию в 1838 году, «ему был Всемилостивейше пожалован 24 февраля 1839 года Орден Св. Владимира 4 ст.»⁶.

«10 Июня 1853 года по всеподданнейшему докладу Г. Управляющего Министерством Иностранных Дел, Всемилостивейше разрешено принять и носить пожалованный ему Его Величеством Императором Австрийским Орден железной короны 2^й степени»⁷ за успешные дипломатические переговоры русско-австрийской делегации с турецкой стороной в Подгорице, которые привели к миру.

В 1856 году «Государь Император, по всеподданнейшему докладу Министра Иностранных Дел, Всемилостивейше соизволил разрешить Г. Ковалевскому принять и носить пожалованные ему Правительством Черногории, крест⁸ и золотую медаль. (Приказ по Корпусу от 19 Мая 1856 г. № 16)»⁹.

Четыре месяца в Черногории

Гибон сказал: «Албания, которую можно видеть с берегов Италии, менее известна, чем внутренность Америки». Он был прав, особенно применяя слова свои к Черногории, которая и теперь на географических картах носит чуждое ей имя Турецкой Албании. Естественные трудности, представляемые краем, недоверчивость жителей его к чужеземцам и те понятия, которые составила о нем образованная Европа, заградили путь в Черногорию для путешественников и искателей счастья, нередко встречаемых в отдаленных провинциях Азии и Африки. Весьма немногие достигали до Цетина, местопребывания Владыки, и только я один, покровительствуемый народом и обстоятельствами, проникнул в отдаленные провинции Берди.

Глава I
Переход из Катара в Цетин

¹⁶/₂₈ мая.

В Триесте сел я на трабаколу, небольшое купеческое судно.

Не стану описывать своих приключений на море. На этот раз я не остановлюсь даже в Катаре, прилепленном, словно ласточкино гнездо, к голой скале, – Катаре, который так часто участвовал и, по физическому своему положению и единоверию жителей, будет всегда участвовать в судьбе Черногории. Об этом после. К своей цели, к своей Мекке стремлюсь я неуклонно, подобно набожному мусульманину, отстраняя взоры свои от предметов напутных.

Только день провел я в Катаре, и в этот день должен был разменяться обычными визитами со всеми властями городскими и пограничными, должен был выдержать бесконечно-длинный обед у А. и его первый дипломатический приступ, расчесться с таможней, впрочем весьма вежливой и даже обязательной, по крайней мере со мною и наконец изготовиться для дальнейшего путешествия. Очень неохотно расстался я на другой день, в три часа утра, с мягкой постелью и сном, – сном столь сладким, что и теперь с удовольствием вспоминаю о нем. Делать было нечего. Переники¹⁰, присланные Владыкой, уже ожидали меня. Мы выступили. Предуведомленная накануне комендантом городская стража отперла крепостные ворота и – шаг за воротами – черногорцы весело приветствовали наш выход перекатным ружейным огнем, с которым я так свыкся впоследствии, но который и поныне пугает мирных катарцев.

Чудное дело: два народа, столь близкие по физическому положению, разделены навечно между собою понятиями, образованием, духом, религией и наконец самым Ловчином, этой неприступной грядой гор, отделяющей Черногорию от остальной части Европы.

Горизонт неба едва занимался заревом приближающегося светила, но вершина Ловчина уже купалась в его лучах и горела, и сияла, как жар-птица в наших сказках. Залив Катарский, лучше которого и в мире ничего нет, спал сном праведника, существующего для блага человечества – и только для блага. Божий мир лежал передо мною во всей красе своей; но, мало-помалу, я отклонял от него свои взоры, томимый страданиями бренного тела; я уже изнемогал, а Ловчин восставал передо мною все выше и страшней; едва переходили мы одну преграду, являлась другая, еще неприступнее; едва взбирались на утес, по выдавшимся камням или инде иссеченной лестнице, нередко цепляясь за колючий куст, и опять скользили вниз по осыпям; казалось не было конца пути, а солнце, столь приветливое в начале дня, дышало пламенем; лучи его становились отвесными; я задыхался от зноя и усталости, но вдруг пахнуло отрадной прохладой с покрытой снегом вершины горы и я ожил.

Не удивляюсь теперь, что жители Катара никак не в состоянии убедиться в возможности перехода через вершины Ловчина, хотя ежедневно видят приходящих из-за него и уходящих за него черногорцев.

Катаро со своими стенами, взбежавшими высоко вверх по воле своего великого творца Микель-Анджело, мало-помалу становился неприметнее и наконец исчез на дне бездны. Мы были на вершине Ловчина!

Напряженное зрение устало; пена воображения опала; тело просило покоя; я расположился близ озера, находившегося, по чудной прихоти природы, на самой вершине горы. Как прекрасно покоилось это озеро в своей овальной чаше, в своей первобытной красе. Только местами били и крутили и опускались вниз подземные его ключи. – Откуда взялось это водохранилище, никогда не переполняемое? Куда сбывает оно излишек вод своих? Но эта мысль коснулась меня только слегка. Я с наслаждением погрузился в азиатское бездействие души и тела, и в рассеянности слушал тарабарские имена, которыми мой черногорец обозначал окрестные места. Одно из них однако коснулось моего слуха своей странностью. – «Знаете ли почему вон тот исток называется Ноздерц?» – спросил меня рассказчик. – «Почему?» И легенда началась…

В нескольких шагах от нас дожидали мулы и лошадь, высланные Владыкой из Цетина и мы, утолив голод и жажду, пустились в дальнейший путь, я, как водится, на коне, а другие – кто верхом на муле, кто пешком, и этих была большая часть, впрочем, все освобожденные от ноши, которую они тащили через горы. Принужденные часто всходить пешком на обрывистые горы и потом отдыхать, словно после поденной работы, мы подвигались медленно вперед, но все-таки, после полудня, достигли до села Негуши, – палладиума Владык Черногории, а к вечеру прибыли в Цетин, куда перенес свое пребывание из Станевича святопочивший Петр и где пребывает нынешний Владыка Черногории. Еще издали, едва завидели монастырскую башенку, мы остановились; спутники мои стали молиться. С благоговением и любопытством глядел я на них. На гребне горы, в ширину которого едва помещался человек или цепкий мул, было рассеяно несколько черногорцев: иные еще молились с чувством глубокого воодушевления, устремляя взоры свои к Цетинскому монастырю, где хранилось их сокровище – мощи святопочившего Петра, другие, окончив свою молитву, стояли, опершись на длинные ружья, в положении, столь им обычном; в своих живописных нарядах; с блестящим за поясом оружием и развевающейся за плечами струкой, они ярко рисовались на позлащенном горизонте. – После молитвы раздались выстрелы; как будто черногорцы хотели показать в то же время и смирение свое перед небесами и угрозу земли. Из Цетина отвечали сотнями выстрелов, которые не умолкали до нашего прихода в монастырь. Шумная радость сменила их. Толпы черногорцев окружили меня, приветствовали и целовали: я был в родной семье!..

Глава II
Цетин и нынешнее правление Черногории

Броневский, между прочими чудесами, говорит¹¹, будто Цетин, зубцами своих стен… своими позлащенными главами и крестами… напомнил ему Кремль и Москву! – Цетин, состоящий весь из монастырского здания, в котором едва вмещается десяток келий да тесная церковь! Не говорю уже о позлащенных главах: на нем, даже, нет креста, кроме высеченного на монастырских воротах, свидетельствующего о бедности Божьего дома. Если мы прибавим к этому четыре или пять изб, которые служат гостиницами для черногорцев, всегда толпящихся в Цетине, то мы со всею подробностью опишем наружный вид Цетина, времен Броневского. В Черногории, загроможденный утесами и осыпями, Цетин славится обширностью расстилающейся вокруг него равнины, не имеющей, впрочем, и пяти верст в окружности. С вершины Ловчина Черногория представляется взволнованным морем, на котором, как пики (pic), восстают Дормитор, Ком и несколько других гор, но, из числа равнин, только одна Цетинская заметна и кажется глубокой впадиной. Сколько раз, в глухую полночь, которая так здесь отрадна своею свежестью, проходили мы с Владыкой эту долину с одного края до другого без стражи, без оружия, и только разве глаза слишком бдительного переника сторожили нас издали и неприметно.

Владыка – глава Черногории. Митрополит, военачальник и судья, – он связан тройственным союзом со своим народом. Надежда на мир лучший и счастье в настоящем, молитва перед Судьей Верховным и защита от сил земных, все упование народа в его Владыке. Стоя высоко по уму и образованию над своими соотечественниками, Владыки Черногории умели снискать к себе народное благоговение. Не было примера, чтобы черногорец нанес кому-либо из них личное оскорбление, не говоря уже о посягательстве на жизнь. Власть их ограничена только общим мнением и обычаями предков, которые чтутся как закон и исполняются точнее и непременнее закона письменного. Несмотря на это, по-видимому слабое ограничение власти, сосредоточенной в лице одного, нигде свобода поступков, лишь бы она не нарушала прав собственности и личности другого, не видна так, как в Черногории. – До сих пор народ не знал ни податей, ни правильной службы; все его обязанности сосредоточиваются в защите отечественной свободы, которую он сохранил чистой и неприкосновенной от всех покушений своих соседей, и ныне это невинная, как голубица, невеста, готовая под венец, а не под жертвенный нож, как угодно уверять некоторым из современных нам писателей. Правда, новые времена, новые покушения на независимость Черногории заставили Владыку противопоставить несменную оборону против своих соседей; он образовал из черногорцев несколько сотен постоянного войска, на своем иждивении, устроил сторожевые укрепленьица по границе, и все это, может быть, не без некоторых пожертвований со стороны народа; но ведь нес же этот народ все свое имущество и жизнь на защиту отечества, и еще в недавние времена Кара-Махмута, а принятые меры Владыкой, – Бог даст, – надолго устранят покушения новых Кара-Махмутов.

Нынешнее управление Черногории скорее можно назвать патриархальным, чем военно-духовным, как его обыкновенно называют. Отец все еще остается господином в своем доме, а сердарь в нахии; но первый не имеет уже власти над жизнью своего семьянина или домочадца, а последний – на имущество вверенных ему Богом и Владыкой граждан. Звание сердаря нахии, или начальника округа, все еще наследственное и остается в родах издавна славных своей храбростью; но ныне, нередко, неспособный сердарь заменяется одним из его родовичей, и народное мнение не поддерживает своим уважением смененного, наперекор воли Владыки. Отряд, или, правильнее, община, известная под именем «гвардии» и учрежденная нынешним Владыкой, заботится о внутренней безопасности и защите прав каждого. В гвардию принимаются молодые люди известной фамилии. Они получают жалованье от Владыки, живут в своих семействах, но во всякое время готовы чинить суд и расправу в случаях менее значительных, выходящих однако из-под семейного влияния, содействовать сердарю того округа, которому принадлежат, в исполнении его приговоров, и являться, по воле Владыки, на службу ратную, – оборонять границы, преследовать опальных, взымать пеню с виновных. Гвардия находится собственно в зависимости сердарей; но когда я говорю о зависимости в Черногории, то не должно принимать это слово в обычном нам значении. Черногорец исполняет с точностью приказание старшего только тогда, когда убежден в необходимости этого исполнения или когда приказание идет от Владыки; в других случаях он беспечен, как и всякий, привыкший к воле и южному солнцу, кого излишние потребности и нужды не приучили к беспрерывной заботе, а роскошь жизни не заставила ежеминутно опасаться за нее. Черногорец деятелен в одном случае, когда заслышит клич на битву. Это его стихия. Конечно не врожденная склонность, не инстинкт разрушения дали подобное направление целому народу, – это было бы противно человеческой натуре, но необходимость самохранения и потом, частью, привычка.

Сердарь разрешает жалобы, примиряет ссоры и предупреждает кровомщение своих сограждан; впрочем, никто не налагает обязанности на тяжущихся идти на суд сердаря; всякий волен обратиться к любому старшине или воеводе, и вообще к тому, в ком надеется найти более справедливости, и приговор в этом случае исполняется также, как бы он был произнесен самим сердарем; а как за решение всякого дела определена судье известная плата со стороны тяжущихся, то всякий старейшина старается приобрести народную доверенность и любовь; это одно из оснований той утонченной вежливости и снисходительности, с которой старшины обращаются с народом. Власть сердаря умного и деятельного довольно обширна; в народных собраниях, которые бывают большею частью по воскресеньям и где сердарь – глава и распорядитель, заключают и разрывают мир с пограничными турецкими племенами и городами; назначают неприятельские действия, посылают чету для разведок, устраивают мирские дела, – последние, вообще, редко возбуждают внимание начальников, – примиряют враждующие племена и определяют наказания виновным.

Сенат есть высшая инстанция; он находится в Цетине и называется «Большой Суд» для отличия от «гвардии», которая носит имя «Малого Суда». Начальники всех нахий, или округов, составляют присутствие сената; но так как они часто должны отлучаться во вверенные им округи и оставаться там некоторое время по своим или народным делам, то к ним присоединено еще несколько сенаторов из старшин знатнейших фамилий преимущественно. Вице-президентом сената нынче двоюродный брат Владыки, Егор Савич Негуш, служивший некогда в русской службе, а президентом – Владыка Черногории. Все внутреннее управление Черногории, верховный суд и власть распорядительная соединена в сенате. – В делах более сложных и важных изложение обстоятельств и решение дела производится на бумаге секретарем сената. В случаях обыкновенных – устно. Малый Суд и сердари вовсе не употребляют ни переписок, ни соединенных с ними проволочек при своих разбирательствах и исследованиях: дела решаются обыкновенно устно; мы будем встречать образцы их судопроизводства. Обвиненные в убийстве, в нанесении оскорбления Владыке, в измене против отечества, приговариваются сенатом к смертной казни. Владыка, как лицо, облеченное духовным саном, остается чуждым этих приговоров. Приговоренный к казни расстреливается. Соседи Черногории привыкли истощать свое остроумие над убогим зданием, в котором помещался прежде сенат, и над безграмотностью многих сенаторов; с этой точки они глядят на политическое образование Черногории, и горько ошибаются, и дорого платят за свои ошибки. Грядущее в руках Провидения, но, следуя естественному закону, невольно думаешь, что юное и сильное деревцо некогда вырастет высоко, возмужает, окрепнет и широко раскинет ветви свои над тем местом, где будет истлевать полуразвалившийся, отживающий свои века дуб, и может быть приютит его под отрадную тень и доставит ему питательную росу. Сенат ныне перенесен в прекрасное здание, воздвигнутое нынешним Владыкой, на удивление всей Черногории. Суд и правда чинятся в нем честно и хотя не на основании письменных законов, которых, как мы заметили, нет, – если не считать небольшого сборника покойного Владыки, – однако на основании совести и народных прав.

Дела особенной важности, требующие быстрого распоряжения, все сношения внешние, управление митрополией, раздача милостей и наград относятся к лицу Владыки. При нем состоит Народный Секретарь. Сорок человек, известных под именем переников, составляют телохранителей Владыки, это цвет и краса юношества; не одно происхождение и наружность дают право на звание переников, но и личные достоинства, какой-нибудь особенный подвиг храбрости или поступок чести; едва ли один из них найдется не раненный; малейшая жалоба на переника, малейшая несправедливость, оказанная кому-либо с его стороны, – и он исключается из своей общины телохранителей. Переники образованы нынешним Владыкой и преданы ему безусловно и безгранично; в первый раз они были употреблены в дело нынче, против австрийцев где, своей отчаянной храбростью, заставили дивиться себе самих неприятелей и таким образом начали ряд геройских подвигов, который конечно им суждено пройти, хотя в кругу очень тесном, однако тем не менее достойном их славы. Переники по одежде отличаются от прочих черногорцев только двумя буквами, вышитыми на шапочке: это начальные буквы той нахии, к которой переник принадлежит по своему роду и племени; таким образом, Н. К. означают Нахию Катунскую, Н. Ц. Нахию Церничскую и так далее.

Глава III
Нынешний и святопочивший владыки Черногории

С особенной отрадой вкушал я тишину мирной монастырской жизни и горный воздух Черногории. Келья моя была рядом с кельей Владыки, и, вместе с двумя соседними, составляла все укромное жилище Правителя Черногории. В одной, из двух остальных келий, помещалась его обширная библиотека, другая – служила ему спальней, кабинетом и приемной; столовая – рядом. Большую часть дня проводил Владыка в трудах и занятиях по управлению своим народом; у меня были свои заботы, главнейше занимался я изучением туземного языка. – Язык этот, без сомнения, составляет самое чистое и не испорченное сербское наречие; между тем как речь серба испещрена множеством иностранных слов, особенно турецких, язык Черногории остался в первобытной красе своей, как и сам ее характер. Только несколько иностранных слов, итальянских и турецких, занесено сюда вместе с иностранными предметами, для которых не нашлось сербских названий.

Остальное время дня я проводил с Владыкой. Иностранцы часто говорили о нем. Видя его мельком в Вене или зная только понаслышке, они исказили не только характер, но даже наружный вид его, и это одно уже налагает на меня непременную обязанность представить его лицо в настоящем свете. Я должен начать рассказ свой несколько выше.

В то время, когда Наполеон громил всю Европу, русская флотилия на Адриатическом море одна не знала поражений. Ею командовал Сенявин, а с ним, неразлучно или в постоянной связи, находился Владыка Черногории, предместник нынешнего, герой Славянского края; с небольшим десантным отрядом, составленным из русских и черногорцев, они били французов по всему восточному берегу Адриатического моря, от Антивари до Зары. Древняя республика Рагузы оставила по себе одни развалины. Катаро, эта чудная твердыня, воздвигнутая по чертежам Микель-Анджело, была два раза взята черногорцами приступом, с помощью одних ружей и ятаганов и при незначительном пособии флота, случившегося в проливе Боко-ди-Катаро, в первый раз русского, во второй – английского. Святопочивший (как называют черногорцы своего покойного Владыку) признан был Правителем духовным и гражданским провинции Боко-ди-Катаро. Но не стало Наполеона; Европа облеклась в прежние формы, и Черногория должна была также вступить в свои границы и сдать Катаро, купленный ценою ее пожертвований и омытый кровью русских, австрийцам. Она свято исполнила волю русского монарха, которому вверила судьбу свою при заключении Парижского трактата. От прежнего времени Черногории осталась только одна слава, а с нею вместе усилившаяся до крайности страсть к битве. Раздоры, порожденные частым отсутствием Владыки и неприязненным влиянием соседей, кипели внутри, пограничные сшибки не умолкали, кровомщение заменило все законы и всю власть. При этих-то обстоятельствах только мощная рука Святопочившего Петра, закрутив бразды правления, удерживала народ в повиновении и единстве. Это было необыкновенное лицо необыкновенного девятнадцатого века. С прекрасной наружностью, он соединял глубокий, проницательный ум, который приводил в отчаяние самых искусных французских дипломатов, обвивавших его кольцом лести и соблазна; но никогда не прикрывал он политической необходимостью видов собственного честолюбия, и оставался верным своему долгу и слову, при самых трудных для него обстоятельствах. Его честолюбие или, правильнее, его ум и деятельность конечно не могли вмещаться в тесном кругу Черногории. Овладев Катаром, он сделался духовным главою всего Поморья. Герой своего века и края, Петр имел чрезвычайное влияние на все Славянские племена православного исповедания, и, при его усилиях, не раз стряхали они тяжкие цепи французского владычества и не унывали при неудачах. Напрасно французы, не успевшие ни привлечь его на свою сторону всевозможными обещаниями, ни победить его, поставили над Поморьем другого митрополита, – духовная власть Святопочившего Петра, а с тем вместе и влияние над ним не уменьшились. – Он был чрезвычайно храбр, и, нередко, увлеченный жаром битвы, опережал своих с крестом в одной и с мечом в другой руке. Простое, патриархальное обращение возвышало его характер и, соединенное с даром сильной и убедительной речи, увлекало за собой собеседников, которые никогда не замечали проглядывавшей в его орлином взоре недоверчивости, отличительной черты черногорцев и вообще всех восточных народов. Святопочивший Петр пользовался вполне милостью и доверенностью русского монарха, которая, если и колебалась когда, то потом возрастала с большею силою. Он украшался знаками ордена Св. Александра Невского, а многие из его сподвижников имели знаки Георгия 4-й и 3-й степени. Любимый в высшей степени своим народом, он преставился, смертью праведника и достойного правителя, среди стекшихся отовсюду черногорцев, поучая их до последней минуты своим словом. Он умер 18-го октября 1830 года, и племянник его, 18-летний юноша Петр, нынешний Владыка, наследовал, по выбору народа и духовному завещанию умершего, его митру и власть гражданскую, при тяжких обстоятельствах, о которых мы говорили.

Правда, Святопочивший завещал своему народу уничтожение кровомщения и всяких раздоров, совершенную тишину внутри и на границах, сроком на полгода, – и черногорцы свято исполнили это завещание, облекшись в глубокий траур мира; но тем сильнее воспрянул он, по истечении заветного срока, тем с большей радостью стал оттачивать, покрытый ржавчиной, ятаган, и раздоры закипели пуще прежнего. Владыка, истощив мольбы и отчуждения от церкви, должен был прибегнуть к мерам более действительным, к мерам строгости и грозной кары, которые, в лице столь юного правителя, были совершенно неожиданны для черногорцев, и доказали, что они имеют достойного наместника Свято почившего.

Первый удар Владыка нанес гражданской власти, сосредоточивавшейся в лице его сопроводителя, именовавшегося губернатором. – Эта власть, столь несовместная с управлением Черногории, закралась с незнаемых времен, средствами насильственными, укоренилась давностью, злоупотреблением и нарушением прав Святителей, которые редко имели в губернаторах деятельных участников в соправлении и соревнователей своим благим намерениям, но чаще нарушителей своей воли и единства управления.

Достоинство губернатора было наследственное, первоначально в роде Вукотичей из Косово, впоследствии перешло в род Родоничей, иные говорят посредством купли и продажи, но гораздо справедливее по семейным связям или народному выбору, потому что для передачи этого права не довольно было взаимного условия двух родов, но требовалось согласие всего народа.

Родоничи враждовали с Негошами. В роде первых составился заговор против лица и достоинства Владыки: не стану описывать этого дела, во всяком случае черного, как бы не объясняли его, скажу только, что губернатор был обвинен Народным Сенатом в нарушении прав Владыки, употреблении во зло Государственной печати, преступном сношении с чужестранцами и изгнан из отечества со всем своим семейством и соучастниками в заговоре. Достоинство губернатора уничтожилось. Вслед за тем Владыка устремил всю власть свою на кровомщение, эту стоглавую гидру, терзавшую Черногорию. Смертная казнь была установлена за убийство, под каким бы видом оно не совершилось, хотя бы в равном поединке, освященном обычаями Черногории. Некоторые племена до того усилились, помощью частых побед над другими, что сделались почти независимыми и грозили самой Черногории: надо было ослабить их, возбудив против них целый союз других, мера жестокая, но необходимая по тогдашним обстоятельствам. Владыка переходил от препятствия к препятствию, и если не везде оставался победителем, то причиной тому был недостаток средств, которыми он обладал в ту пору; за то повсюду проявлялась та сила и непоколебимость воли, которая составляет отличительную принадлежность его характера.

Владыка образовал сенат на более точных началах, чем он дотоле существовал. Он определил жалованье сенаторам, и тем обязал их на всегдашнее пребывание в Цетине, между тем как прежде они являлись туда только тогда, когда позволяли им хозяйственные занятия отлучаться из дома; учредил постоянный отряд войска, под именем гвардии и переников, о которых мы говорили, завел училище, и, с помощью устроенной им в Цетине типографии, распространил в Черногории священные книги, в которых так она нуждалась; нынче секретарь его занимается изданием нужных для первоначального обучения книг, как-то: истории, грамматики и арифметики. Все эти преобразования тем более поражают, что Владыка пользуется самым незначительным доходом, который получает с рыбной ловли в озере Скутари, с монастырских земель и еще незначительных отраслей промышленности. Ни податей, ни таможенных сборов не знает Черногория. Нынешний Владыка, однако, всячески старается склонить народ на взнос самой ничтожной, правильной подати, от одного до трех гульденов (от 2 р. 15 к. до 6 р. 45 к.) с семейства, и должно надеяться, должно желать, чтобы он достиг этого.

Обращаюсь к наружному виду Владыки. Чрезвычайно высокого роста, стройный, с черными, как смоль, ниспадающими по плечам волосами, с глазами, полными блеска, правильными чертами лица – Владыка представляет образец мужественной красоты. Я знаю только одного¹², в лице которого более величия и поражающей красоты. Его знает вся Европа! Художник избрал бы правителя Черногории образцом для изображения Геркулеса, а философ путеводителем в своей жизни. Владыка ведет жизнь чрезвычайно умеренную: стол его более чем неприхотливый; в одежде своей прост, но отличается от прочих черногорцев. Он до того щедр и сострадателен к нищете, что нередко отдавал последнюю свою рубаху бедному. Изучение языков и литературные занятия составляют его страсть и отдохновение от тягости правительственных забот. Он считается одним из первых литераторов между славянами, очень хорошо говорит и пишет по-русски и по-французски, и, в случае нужды, может изъясняться по-итальянски. Но чувство в нем преобладающее, чувство, развитое в высшей степени, – это пламенная любовь к родине, к ее славе, ее благоденствию; в этом отношении, он постоянно находится в каком-то восторженном состоянии. Я мог бы долго говорить о правителе Черногории, и только скромность заставляет меня умолкнуть. – Трудный путь избрало ему провидение, но провидение и подкрепит его на нем!..

Глава IV
Путешествие по нахии Церничке

25-го мая (6-го июня).

Обжившись в Цетине, ознакомившись несколько с народом и сблизившись с его достойным правителем, я решился приступить к исследованию самого края, и на первый раз избрал предметом своей экспедиции нахию Церничку, как наиболее доступную по положению своему. 6-го июня нов. ст. я отправился в путь, в сопровождении нескольких переников и черногорцев из рабочего класса.

С каждым днем убеждаюсь более и более в том, что ограждает, и надолго оградит, свободу черногорцев? Это их горы, неприступные для европейцев, это их нравы, дикие для так называемого образованного человека, это их обычаи, заменяющие законы, и гораздо сильнее законов письменных.

Я изнемог. Переход через границу нахии Катунской и Речки напомнил мне горы Средней Азии. К счастью, здесь нет леса и болот на пути, за то эти наваленные в беспорядке громады известковых глыб, свидетельствующие о недавнем их разрушении, эти торчащие, острые камни и местами поросший терновник, прикрывающий бездны от глаз неопытного путника, казалось созданы для того, чтобы заслонить этот край от человека; но человек взял его с бою от вечно состязающейся с ним природы; он усвоил его, своею кровью упрочил обладание над ним, и отдаст только с бою, только с последнею каплею крови. Этот человек нам брат по духу и племени.

Для черногорцев везде путь; почти все деревни имеют между собою сообщение, но глядя на эти тропинки, вьющиеся между утесами и ленточкой ниспадающие в бездну, вы скажете – это след зверя, или, скорее, вешний след нагорного ключа. – Мне вспал на мысль остроумный ответ Даниила, митрополита и Владыки Черногории, Петру Великому: – «Сколько у вас крепостей?» – спросил Петр. – «50», – отвечал, не запинаясь, Владыка. Он разумел под словом крепость каждую деревню, укрепленную этими неприступными горами и грудью черногорцев, и был прав! Может быть желал он также придать более важности своему народу, вступавшему, в то время под сильное покровительство России. Как бы то ни было, но Петр I, окинув орлиным взором восток Европы, постигнул всю важность союза со страной, ничтожной по величине и населению, но сильной своим мужеством и важной, для тогдашней политики, своею постоянною ненавистью к Турции.

«Село Черноевич» – важнейший торговый пункт Черногории, лежит близ реки Иван-Бегово-Черноевич, которая выходит из обширной пещеры, в 60 саженях от деревни, и судоходна почти от самого своего истока; я разумею судоходна для здешних ладей, напоминающих, своим разительным сходством, наши старые, донские ладьи, носившие страх и месть сильным, некогда, туркам. Эти ладьи подымают от 10 до 40 человек, и привозят сюда хлеб, соль и рыбу из турецких прилежащих к озеру Скутари, крепостей и деревень, из города Скутари, Жабляка и, нередко, Бара (Антивари). Разумеется, что только одни христиане осмеливаются являться на здешних базарах, и то тайком от турецкого правительства, равным образом турецкие владения закрыты тщательно для черногорцев и для всякого путешествующего из Черногории, и легче уберечь голову свою в самой отчаянной сшибке, чем явившись за рубежом Черногории со стороны турецких владений.

Еще издалека достигал до меня однообразный, печальный напев, прерываемый каким-то судорожным потрясением голоса, или всхлипыванием. Чем более он приближался, тем яснее можно было различить слова, которые сопровождали этот напев. – «Кто это поет?» – спросил я. – «Не поет, а «голосит», рыдает, что посекли турки у Бара» (Антивари). Вскоре показалась женщина, в истерзанной одежде, с обнаженной головой, с которой ниспадали в беспорядке волосы и с лицом исцарапанным, покрытым язвами, окровавленным: это была вдова, жена Нико. В таком виде проходила она соплеменные села; воспевая дела убитого мужа, терзая себя и горько рыдая, возвещала о незаменимой своей потере, о потере всего своего племени, и сильной речью возбуждала народное мщение. Этот обряд сохранился в некоторой степени у нас, в Малороссии; он разительно поясняет столь частые и поэтические сравнения женщины, оплакивающей потерю мужа с «кукующей зузулей». Далее, мы встретили нескольких мужчин, которых лица так же были покрыты кровью; они возвращались с поминок, где плач и царапанье своего лица составляют необходимый обряд, заключаемый, как у нас, трапезой и попойкой.

Между обрядами Черногории, разительнее других «побратимство» и примирение людей, между которыми, как говорят здесь, «кровь». Побратимство прежде совершалось в церкви и сопровождалось молитвами и особенным торжеством; ныне, большей частью, вступающие в побратимство только обмениваются крестами; тем не менее, однако, свят и не нарушим этот союз, и вступившие в него почитаются братьями. Примирение враждующих между собою лиц случается большею частью тогда только, когда вина одного, искуплена условленною ценою в пользу другого; тогда виновный надевает себе на шею ружье, и в унижении коленопреклоненный, при стечении народа, испрашивает себе прощения; враги обыкновенно становятся друзьями. Можно себе вообразить, как тяжел этот обряд для черногорца, от природы в высшей степени гордого!

Гордость черногорца особенно отражается в сношениях его с чужеземцами. Всем, в поморье, известен анекдот о двух черногорцах, взятых в плен французами. Лористон хотел непременно отослать их в Париж, на показ народу, требовавшему, подобно римлянам, хлеба и зрелищ; черногорцы узнали о предстоящей им участи и предпочли ей другую: один из них размозжил себе голову о стену своей темницы, другой уморил себя голодом.

Трехдневное наше пребывание в Черноевиче доставило мне возможность видеть базар, который бывает каждую субботу. Я не переставал удивляться, как эта толпа, состоявшая из 600–700 человек, могла так мерно, так плавно волноваться без всякого путеводителя, не выходя из берегов, не вскипая мятежом; как мог существовать этот порядок и самая строгая честность без полиции, без власти, без страха наказания, без всякого чуждого влияния, только по внушению собственного убеждения, по руководству своей совести и своего сердца. Так могуществен инстинкт взаимных сношений и порядка в человеке.

Количество названных уже мною сырых произведений, бывших на базаре, простиралось на сумму 15 т. рублей. Иногда бывает в продаже оружие, единственная роскошь, единственная отрада черногорцев, но это случается чаще после какой-нибудь большой четы¹³.

Я ринулся в базарную толпу без всяких предосторожностей. – Мои непринужденные движения, моя речь, моя одежда получерногорская возбуждали более участие ко мне, чем удивление; изредка встречал я, украдкой кидаемый, взор негодования турецкого подданного, или католика. Я заходил в трактир, или некоторого рода улучшенный питейный дом, садился в кружок пирующих и вел с ними шумную беседу. Особенно пленяли меня красота и разнообразие одежды.

Южные черногорцы ходят в своей гунине нараспашку, очень похожей на малороссийскую свитку, с узкими рукавами, длинной по колена, белого грубого сукна, с красной каймой от ворота до ног, с рядом пуговиц и петель, которые, впрочем, ни к чему не служат, в синих шароварах, оканчивающихся у колен, в «доколенцах» белого же сукна, заменяющих чулки и «опанках», обуви из телячьей кожи, чрезвычайно похожей на древние сандалии своим видом, и прикрепленной к ногам ременными «опутами». Сверх гунины, они обыкновенно надевают камзол (елек), красного сукна, испещренный шелковыми, а иногда мишурными шнурками, окаймленный позументом; под гунину – род жилета, «джамадан», алого сукна. Северные черногорцы, или бердяне, редко носят гунину; место ее занимает «косуля», рубаха, нередко тонкого холста, шитая по вороту и с широкими, висячими рукавами; она выходит из-под «джамадана», и ниспадает до колен широкой юбкой; словом, одежда эта почти нисколько не отличается от албанской. Но те и другие, северные и южные черногорцы, носят одинаковые красные шапочки, обшитые до половины черной тафтой и иногда повитые тонкой чалмой; оружие, состоящее из длинного, так называемого арнаутского ружья, почти всегда изукрашенного мелкой, искусной насечкой из серебра и перламутра, два пистолета, нередко чистого булата, в оправе цельного, литого серебра и наконец ятаган, который вместе с пистолетами носится за поясом, спереди, составляют принадлежность всякого черногорца. У пояса его висит огниво и все потребности для смазки и чистки оружий, почти исключительного занятия воинственных черногорцев. Одежда женщин немногим отличается от одежды мужчин. Женщины носят также гунины, но только без рукавов; рубахи их более шиты и нарядны; голова замужних покрывается платком, ниспадающим по плечам, а девиц – шапочкой, совершенно похожей на описанные нами мужские шапочки, с той разницей, что она, вся, изукрашена серебряными монетами, большей частью турецкого чекана. Те и другие носят серьги, ожерелья, браслеты, все грубой и тяжелой работы; наконец, широкий пояс, весь покрытый камнями, сердоликами, халцедонами и ониксами, составляет одно из главнейших украшений черногорок; все их оружие состоит из узкого, висячего у пояса ножика, которому они дают иногда кровавое употребление. Чтобы не уклоняться от истины, я должен заметить, что косуля, рубаха, не составляет необходимой принадлежности одежды обитателей Черногории обоего пола и что бедные едва знакомы с употреблением ее.

Рис. 1, 2. Национальные костюмы черногорцев [9].

В Черноевиче есть развалины укреплений, воздвигнутых героем страны, которого имя носит и река, и деревня, и эти развалины; есть монастырь, о двух кельях, есть монах, ветхий страж этого ветхого здания, в котором находил я прибежище, но не защиту от дождя. В нем проводил я только ночи; дни текли в трудных занятиях, сопряженных с путешествием, в напряжениях физических и нередко в душевной истоме. Но исследования мои в окрестностях приходили к концу, и я с радостью спешил оставить монастырскую нору, тем более, что предстоявшее путешествие в лодке по реке и озеру обещало отдых после трудностей горных переходов: так, по крайней мере, думал я.

Не стану описывать пещеру, из которой выходит река Черноевич, хотя эта пещера, своим великолепием и блеском сталактитов, мало уступает знаменитой Гейдельбергской пещере. Довольно, что она истомила меня своим бесконечным пространством и извилистыми переходами. – Обращаюсь прямо к своей флотилии.

Глава V
Плаванье по реке Иван-Бегово-Черноевич и озеру Скутари. Пребывание в нахии Церничке

11-го июня, нов. стил.

Худо нам было. – Надолго останется для нас памятным случившееся приключение, а тогда – о, тогда оно было слишком свежо, слишком чувствительно, чтобы могло изгладиться внешними впечатлениями, и потому, удивительно ли, что плаванье наше совершалось в печальной тишине, нарушаемой только плеском весел да восклицаниями гнева, которые то и дело срывались с уст черногорцев. Извилины реки Черноевич, горы, которые забегали отовсюду и становились у нас под носом, преграждая путь, наконец, палящее солнце, – все это пытало нас страшными муками.

– Дьяволы! – воскликнуло, наконец, несколько голосов, и столько же выстрелов раздалось по одному направлению.

– Что там еще? – спросил я.

– Жабляк!

– Так чему ж вы обрадовались?

– Обрадовались! – пробормотал с досадой один из черногорцев.

– Отсюда так же легко достать его зубами как и пулей!

– Так греби ближе к Жабляку! – воскликнул черногорец, выведенный из терпения.

– Держись далее, – сказал я хладнокровно, но не менее его раздосадованный.

Черногорец должен был притаить свой бессильный гнев, вскипавший порой невнятным ропотом. – Настало прежнее молчанье. – Болезненное чувство тяготило всех нас.

Так миновали мы небольшой островок, где некогда находилась турецкая таможня. Отсюда длинная цепь была перекинута на оба берега; и заслоняла путь людям не оплаченным или неприязненным. Превали и Жупа остались влеве; небольшой монастырь виднелся довольно ясно по тому же направлению; теперь он пуст по-прежнему; но восемь лет тому назад, после долгого запустения, он огласился торжественною молитвою: в нем совершалось посвящение нынешнего Владыки в сан архимандрита архиереем Турецкой Албании, который не решился ехать внутрь Черногории.

Наконец, река становилась все шире и слилась в одну обширную равнину вод – озеро Скутари! Вольно, весело стремился вдаль мой взор, утомленный до того беспрерывными преградами. Заходящее солнце разрисовывало фантастическими красками стекло вод: то набрасывало на него дымчатую фату, то волновало топленым золотом, то переливалось радугой, а там, где зароняло свой минутный луч в черные пропасти гор, – там казалось оно всевидящим оком провидения, заглядывающим, порой, в грешную душу, и как таинственны были эти пропасти, непроницаемые для глаза смертного, и как чудесно противоположны ясной беспредельности вод! – Прохлада веяла отрадой на душу; солнце все западало более и более, тьма ложилась на равнине озера шире и шире; вдали турецкий корабль, плеща, парусился и, тщетно напрягая грудь, чуть двигался. Скутари виднелся весь в золоте, словно чертог русалок, полупогруженный в водную пучину. Со стороны Черногории слышался благовест к вечерне, а на минарете Жабляка муэдзин призывал своих к молитве. В этом таинственном трепетании вод, в этой благоговейной тишине природы скрывалась глубокая молитва. – О, как ты прекрасна мать природа! Не хочу быть птицей, чтобы носиться в поднебесье: на крыльях мысли я унесусь далеко, далеко!

– Полно глядеть сентябрем попе, – сказал я, ударив его по плечу, – посмотри, как все весело и прекрасно!

– Бога ми, лепо! – произнес он, не приподнимая головы.

– Да перекрести хоть лоб, окаянный! – воскликнул я, раздосадованный его невниманием, – слышишь, колокол сзывает православных людей к вечерне!

– Так.

– Теперь, когда молитва сделала тебя добрее и веселей, скажи мне, не турецкий ли то корабль?

– Есть!

– А сколько на нем пушек?

Попе, осенив рукой глаза и пристально поглядев вдаль, обратился к другим с полувопросом: то не самый большой? – и потом продолжал: – На нем четыре пушки!

– А что хочет делать этот урод? Видишь, зашевелились на нем люди!

– Дьявол! Он завидел нас и убирается назад.

– А разве нам мало пути, и мы не разъедемся на нем?

– А разве месяц идет навстречу солнцу, когда его завидит.

– Бога ми и Св. Петра, есть! – произнес другой, подкрепляя столь убедительную логику.

– Куда ж поползла эта шутиха? – спросил я, указывая на гальот самого дурного устройства.

– Думаю, в Жабляк!

– Бога ми, не! Наши пушки не допустят его далее этого места, – сказал переник.

– А где ваши пушки? – спросил я с изумлением, оглядываясь кругом и не видя ничего похожего на укрепление.

– На этой башне! – произнес он с гордостью, указывая влево. – Действительно, на небольшом утесе, составляющем остров Лисандр и заслоняющем собой вход в устье Черноевич, выглядывало из-за груды камней серенькое, круглое зданьице, – как бы назвать его, чтоб быть ближе к истине, – ну, да назовем башней; разве редко случается, что вещи называются не принадлежащими им именами. В башне было на ту пору пять человек гарнизона и две пушки, небольшие, но очень красивые и в исправном состоянии, с орлом между цапфами. Думали ли эти орлы, носясь за победоносными племенами Наполеона, свить гнездо свое, подобно обыкновенным воронам, на голом утесе Черногории. Но не такой ли утес скрыл и путевую звезду их?

Подобных башенок находится несколько в Черногории; все они расположены на границах турецких, и вполне удовлетворяют своему назначению, как сторожевые пикеты. В случае нападений, которые пограничные турки стараются делать большей частью врасплох, черногорцы запираются в этих башнях, и нередко, в числе 50 (более не может поместить каждая из них), отражают неприятельские силы, в 20 раз их превосходящие числом, пока собравшиеся однородны не подоспеют к ним на выручку. Только одна лисандровская башенка имеет пушки; другие укрепления снабжены старыми мортирами или другим нашедшимся оружием большего размера, которое, обыкновенно, после двух-трех выстрелов делается негодным; но самая лучшая для них оборона, это ружье, это грудь черногорца, которому скажите: ступай защищать эту башню, чтобы только задержать неприятеля на пути, умри, не сдаваясь, как следует «истому» черногорцу, и он не колеблясь идет на смерть.

И так, этого рода укрепление черногорцы противопоставили турецкой силе на Скутарском озере, состоявшей, прежде, из двух гальотов и двух малых судов, на которых находилось до десятка разнородных орудий, но ныне, благодаря заботливости турок, один гальот сгнил.

Мы было уже забыли о Жабляке, как вдруг, раздавшийся с его укреплений выстрел напомнил о нем: неужели это ответ на выстрелы черногорцев? В таком случае бесполезная угроза, потому что ядра не могли долетать и на полпути до нас. Впрочем, я обязан благодарностью Г. Гакиму, коменданту крепости, за этот выстрел: он навел моих спутников на весьма занимательный рассказ о взятии Жабляка 20-ю черногорцами.

Лет пять тому назад, одна из важнейших и опаснейших для черногорцев турецких крепостей, Подгорица, и соседственная с нею нахия Кучи, утомленная непрестанными неприятельскими действиями, основанными на взаимном опустошении и грабеже, заключили меду собою союз, или, по-здешнему: «хватили веру» на целый месяц. В припадке великодушия, или может быть уже храня злой умысел, подгоричане распространили влияние мира на все одушевленное и неодушевленное. Это значило, что не только овцы и женщины, но лошади и мужчины – последние с оружием и без оружия – могли свободно входить в город и посещать зависящие от него племена; словом, это был мир в обширном смысле слова. Большая часть кучан еще не были от рождения в Подгорице, несмотря на то, что некоторые жили за два ружейных выстрела от нее: мудрено ли, что все спешили воспользоваться случаем побывать в городе. Между соседями завелись связи, кумовство христиан с магометанами, столь уважаемое последними, пиры, веселье… Не долго, однако, пировали новые друзья. Черногорцы, верные своему слову, как ружью, и не думали подозревать измены; они были в Подгорице так же беззаботны, как у себя, в Кучи, и дорого заплатили за свою доверенность. Семнадцать человек из них, безоружные и беззащитные, были схвачены, зарезаны и головы их – трофеи измены – выставлены на стенах крепости. Такой постыдный поступок взволновал всю Черногорию и требовал особенного мщения. Взять Подгорицу, снабженную сильным гарнизоном и пушками, хорошо укрепленную, – взять ее с одними ружьями было нелегко, тем более, что подгоричане ожидали возмездия и были на стороже. Решили взять другую крепость – Жабляк.

Жабляк отстоит за три часа пути от Скутари, местопребывания албанского визиря, и может получать от него помощь во всякое время, сухим путем и озером. Крепость его не из значительных; она стоит на возвышении, имеет, или, правильнее, имела в то время четыре пушки и несколько военных запасов, но главнейшую оборону составляет река Морача, обвивающая ее словно поясом; укрепление господствует над окрестностью; чтобы завладеть городом, надобно было прежде сбить или захватить укрепление, но и это было сделать нелегко открытою силой, без артиллерии. Прибегли к хитрости: до 20 человек черногорцев, под предводительством Тома Давидовича и еще одного попа, в глухую ночь переплыли рукав Морачи, отделявший их от Жабляка, тайком и ползком подкрались к крепости, – и пробужденный на утро город увидел врагов над своей головой. Тщетно старались их выгнать из крепости; они держались на месте, пока не подоспели к ним собравшиеся в значительном числе черногорцы; часть из них пробилась в крепость, через город, другая – заняла сам город; каждый дом брали приступом; сражались толпами и поодиночке. Это была сеча между людьми, воспаленными взаимною враждой и мщением, растравленными жаждой крови, и не было пощады никому и ничему…

Два дня черногорцы властвовали в городе и в крепости, на третий, по приказанию Владыки, оставили их «как царскую собственность», взяв с собою пушки и все, что могли увезти или унести и предав остальное огню и мечу.

В тот же день, к вечеру, пришел в Жабляк паша с войском из Скутари; он провел здесь два дня в размышлении, потом потянулся к Подгорице, вдоль черногорской границы, высматривая место, где бы мог удобнее напасть на нее, прожил несколько времени в Подгорице, и, ни на что не решившись, возвратился наконец назад, возбудив негодование своих и насмешки черногорцев.

Взятие Жабляка было полезно для Черногории в политическом отношении: оно вселило в окрестных турецких подданных страх и уважение к Черногории и недоверчивость к своему правительству; две деревни, находившиеся по ту сторону реки Морачи, но имевшие свои земли по эту, были сожжены черногорцами; жители их должны были перейти на черногорскую сторону или лишиться своих земель. Между предстоявшею потерею с одной стороны и сомнительной защитой с другой, они присоединились к Черногории и составляют одно из ее храбрейших и вернейших племен.

Прости Скутари! Небольшой прибой воды в правой стороне указывал нам устье реки Ораховой, в которую мы и завернули, но вскоре мелководье ее заставило нас оставить лодку и продолжать путь свой берегом – опять пешком. Впрочем, на этот раз, путь не был очень труден. Река Орахова и сливающаяся с ней речка Церничка представляют равнины, сами по себе незначительные, но, сравнительно с гористым и бесплодным краем Черногории, роскошные и цветистые, на которых отрадно отдыхает взор, утомленный однообразно-сероватым цветом нагих, известковых утесов. – Мы спешили в Сотоничи, где я намеревался прожить несколько времени, для исследования нахии Цернички и сопредельной с ней нахии Речки. На пути оставили мы Вир-базар, или старый базар, место прежнего торга между турецкими подданными и черногорцами, влеве, возвышались развалины Безаса, или Беса, которые должно отнести ко временам позднейшего владычества древнего Рима. Минуя Болевичи, и уже гораздо после заката солнца, достигли Сотоничей, где нас ожидал гостеприимный поп Михаил, из рода Пламенцев.

Время протекло обычной чередой: те же труды и заботы, та же борьба с дикой природой, которой тайн допытывался я; то же отдохновение в кругу народа дикого, но вместе прекрасного в его первобытной простоте.

Особенно заняло меня исследование и разложение воды ключа «Смердеж». Химический состав ее – сернокислый натр и сернокислая магнезия; сернистый водородный газ издалека возвещает о местонахождении этого ключа и отстраняет от него все живущее.

В Сотоничах был я приглашен в первый раз на свадьбу. Обряды и пиршества, сопровождающие свадьбу, во всех славянских племенах похожи между собою, и различествуют только в частностях. – Как было, некогда, у нас, как водится еще и ныне, супружества в Черногории заключаются между родителями при помощи сватов, «сватовие»; нередко это случается еще тогда, когда дети их в самом нежном возрасте и, не ведая о предстоящем им вечном союзе, растут вместе; чаще же бывает, что жених и невеста вовсе не знают друг друга и видятся впервые под венцом. Власть мужа, как главы и защитника семейства, ненарушима: жена имеет обязанности в отношении к нему, но лишена всех прав. – Подобная жизнь, конечно, не цветет восторгами любви и вообще тем, что мы привыкли называть супружеским счастьем, за то устранена от всех семейных междоусобий, домашних тревог и бешеных наслаждений. Правда, много странного для нас представляет семейная жизнь в Черногории. В первые годы после брака, супруги всячески должны дичиться, убегать друг от друга, не смеют говорить между собою, не смеют изъявлять малейшей приязни, не только нежности, один другому: все это показало бы их взаимную любовь – чувство слабое, свойственное женщине, и следовательно постыдное для мужчины, для черногорца. В Берде не существует брачного ложа для супругов; как тать, в ночную пору, прокрадывается муж к своей жене, и стыд, и горе обоим, если кто из семейства увидит их вместе. Даже в разговорах с другими супруг никогда не назовет по имени свою жену, если необходимость заставит говорить о ней, но заменяет ее имя местоимением «она», как бы стыдясь своей связи с женщиной. Детей своих должен он чуждаться, как плод этой связи, всегда для него унизительной.

По правилам греко-российской церкви мужчины не могут вступать в супружество ранее 14, а женщины 12 лет; по достижении определенного возраста в Черногории, оба пола спешат воспользоваться своими правами в этом случае, хотя должно заметить, что здесь страсти не так быстро развиваются, как вообще в южных краях. Жена не приносит с собою приданого в дом новой семьи, и нередко она покупается как между азийскими народами. Прежде плата за жену, этот христианский калым существовал во всей Сербии и Черногории и был столь значителен, что бедные принуждены были отказываться от радостей супружеской жизни, но Георгий Черный определил законом, чтобы за жену не платили более червонца. В Черногории родители никогда не согласятся выдать замуж меньшую дочь раньше старшей, которую подобное предпочтение заклеймило бы вечным позором. Давши слово на брак дочери своей, нередко находящейся еще в колыбели, родители держат свое слово свято, несмотря на все препятствия, которые нередко встречаются впоследствии; нарушение же его влечет неизбежно вечное кровомщение.

Вступивши в комнату, где раздавался свадебный пир, мы были немедленно усажены на почетном месте, за столом, вокруг которого уже сидели все учрежденные обрядами для свадебного дела чины, а именно: старый сват, первенец, кум, воевода, баръяктар, или знаменосец и деверь. Гости были в нарядных платьях и богатых оружиях. Каждый из них приносил в дар что-нибудь, большей частью съестное, иногда живых птиц, и все принесенное располагал в порядке на столе, во всеувидение, что нередко доставляло самые смешные сцены. – Один из гостей принес петуха, связанного по ногам и крыльям, и положил его перед невестой; петух, почувствовав себя на просторе, встрепенулся и оборвал путы, потом, поднявшись на ноги, еще раз отряхнулся и громко прокричал к общему смеху присутствующих. Градом посыпались шутки и острые слова: «Видишь, какой голосистый и какой задорный, – сказал старый сват, – словно тот итальянец, что в Катаро солдат учит ходить». – «На то и выбрал из ученых, – отвечал принесший петуха. – Всю ночь простоит у изголовья молодых и не даст им задремать». – «Да где ты добыл такого?» – говорил другой. – «Выменял в Спуже за голову турка», – отвечал хозяин петуха, начинавший терять терпение от повсеместных насмешек и помахивавший своим ружьем, которого еще не успел поставить к стороне. Между тем отец жениха дарил гостей, почетнейших белыми, холстинными платками, которые называются в Малороссии хустками, а здесь «марамами», других – деньгами, не менее рубля ассигн. Гости ели и пили: целиком зажаренные бараны быстро исчезали и на их место являлись другие, для вновь приходивших. Но гораздо занимательнее сцены происходили вне дома: на площадке, выстланной и кругом обнесенной каменными плитами, устроенной для просушки хлеба, толпился народ. Тут несколько мужчин и женщин, образовав кружок, танцевали коло, танец медленный и довольно скучный; один из известных менестрелей пел старинную балладу, сопровождая напев своей однострунной балалайкой, и должно сознаться, что слушателей было гораздо более, чем зрителей. На свадьбе, в Черногории, все пирует кроме бедной невесты, которая обречена на самую страдальческую роль со времени выхода из-под отчего крова до заключения брака. В течение этого времени двое дружек, мужеского пола, не покидают ее ни на минуту: они мучители и благодетели ее; для нее припрятывают они тайком, за обедом, несколько лакомых кусков, потому что здесь почитается величайшим бесчестием для невесты, если кто увидит, что она изволит кушать; бедная не смеет сесть и, усталая, голодная, мучимая другими потребностями, она не имеет покоя даже ночью; неотлучные ее дружки разделяют с ней девичье ложе! – Этот странный обряд ведет иногда, хотя очень редко, к преступлению. Правда, дружки большей частью избираются из родственников, но с тем вместе из молодых и не женатых; правда и то, что они почитаются родными братьями невесты во все время своей службы при ней, и преступление, совершенное ими, наказывается как бы оно было сделано родными братьями; но к чему эти искушения природе человеческой, столь сильной в своих началах, столь слабой в последствиях.

Между тем, мои ученые коллекции росли и затрудняли наши переходы, а запасы для жизни материальной все более оскудевали; надо было обновить последние и отправить в Россию первые¹⁴. Это заставило меня идти прямо в Катаро, как не ужасала мысль вторичного перехода из Катаро в Цетин.

Глава VI
Австрийская граница

16(28) июня.

От Глухой-то начали мы подыматься вверх, и едва достигли вершин кряжа, отделяющего поморье, предстало нам, во всей величавой красе своей, беспредельное и безмятежное, море Адриатическое. – В нескольких шагах от нас, на площадке, едва имевшей около десятка квадратных саженей, возвышалось правильное, каменное здание, и перед ним училось несколько человек солдат, во всей амуниции. Какой переход! В лице вахмистра, который стоял передо мной, вытянувшись в струнку, с руками, опущенными по швам, мне представилась образованная Европа!

– Это наша земля, – шепнул мне сердарь Цернички, сурово указывая на площадку, где теснились австрийские солдаты, вдоль казармы, окруженной голыми утесами и стремнинами.

«Есть о чем жалеть», – подумал я.

– Говорил я вам, что немецкая казарма стоит на нашей земле, – возразил опять сердарь, когда мы достигли до полусклона горы, – только отсюда начинаются австрийские владения; вот и крест, что пишется во всех бумагах, где речь идет о наших границах; его иссек Черноевич, когда размежевывал свои земли с Венецианской Республикой; этот крест признала и Франция во время владычества своего в Боке, признала и Австрия рубежом Черногории, да и как не согласиться в его древности; поглядите на него: совсем расплылся на камне. – Действительно, видно было, что время давно трудится над уничтожением этого свидетеля славных дел Черноевича, но крест, глубоко иссеченный на обломке утеса, боролся с временем и еще сохранил ясно свое изображение. Я, не колеблясь, изъяснил мнение свое о старости этого креста, вовсе, однако, не касаясь вопроса, кем и для чего он был иссечен, и никак не предполагал, чтобы это ничтожное обстоятельство могло быть искажено и подать повод к каким-либо выводам со стороны местного австрийского начальства. Тем менее воображал я, чтобы эти места, столь мирные в то время, могли через несколько дней огласиться кликами брани.

Вечером достигли мы Кастель-Ластвы, и нашли здесь все довольство немецких поселян и гостеприимство славян. Кастель-Ластва раскинута вдоль моря, между садами и нивами, в местоположении очаровательном. Отвсюду веяло негой и величием адриатической природы. Вправе, на голом утесе, возвышались развалины древнего здания, без которых нет полноты итальянской картины; часть их, переходящая на твердую землю, была обработана, по обычаю немецкому, и занята казармами – нет, лазаретом: казармы австрийцев помещаются, большей частью, в новых палацах еще недавних патрициев. – Кастель-Ластва населен славянами, племени пастровичан, и принадлежит Катарскому Округу. Находясь между границами турецкой, нынешней австрийской и черногорской, пастровичане изжили век свой в битвах; они славятся храбростью в самой Черногории, и гордятся древностью своих прав и знаменитостью племени. При всей своей малочисленности, несколько раз составляли они отдельную и независимую республику. Некоторые роды сохраняют грамоты, в которых изложены их привилегии, будто бы дарованные Александром Македонским, и признанные действительными Венецианской республикой; между их древними привилегиями замечательна одна, которая дает им право, из 12 родов своих, избирать государя. Из числа новейших важны следующие: пастровичане ежегодно избирают четырех судей, двух воевод, двенадцать «властей» и шесть старшин. Все эти лица имели резиденцией островок Св. Стефана, и оттуда управляли народом. Вообще, республика Венецианская не только утвердила привилегии, которыми пользовались издревле пастровичане, по привычке или по праву, но, желая возблагодарить их за разные услуги, оказанные в битвах с турками, и, может быть, страшась их в свою очередь, она еще распространила эти привилегии, признала дворянство пастровичан во всей силе и уровняла его с дворянством победоносной и горделивой Венеции. Число пастровичан, занимающих несколько деревень, большей частью расположенных вдоль моря, простирается до 3.000. Все они православного греко-российского исповедания. Наружным видом и самой одеждой мало отличаются от черногорцев, кроме разве того, что не носят опанков и до того презирают их, что скорее станут ходить босыми, чем наденут эту обыкновенную обувь черногорцев, с которыми большей частью живут во вражде.

Пастровичане сохранили некоторые свои права и отстаивают их с упорством; а потому находятся в беспрерывной борьбе с местным австрийским правительством, усиливающимся подвести их под общий уровень с прочими подданными Империи.

В Кастель-Ластве нашел я девяностолетнего старика, слабого телом, но бодрого духом, сохранившего всю свежесть памяти и еще искру прежнего пламени страстей: любопытно было слушать его, поучаться живой истории последнего пятидесятилетия этого края и наблюдать, как вспламенялась полуутухшая искра жизни в старце, как вскипал он вновь мятежом страстей; из больного, слабого старика, становился он мужем бодрым, со сверкающими глазами и смело потрясающей рукой, которая дрожала и была холодна в начале его речи. Радован, имя старика, помнил то время, когда, явился в Черногорию Стефан Малый и, объявив себя Российским Императором, Петром III, увлек за собой народ и захватил бразды правления; кажется, даже, Радован участвовал в смелой экспедиции неустрашимого князя Юрия Владимировича Долгорукого, который, явившись в Черногорию с 20 человеками, большей частью иллирийских славян, именем Императрицы, Екатерины II, требовал от черногорцев Лже-Петра и, с горстью людей, грозил им местью из Цетинского монастыря.

– Как будто сего дня совершилось предо мной все, давно былое, – говорил старик, – а тому лет семьдесят! Теперь не так: что делалось вчера, я забываю сегодня: видно, или память моя слабеет, или дела-то теперешние таковы, что от них ни на памяти, ни на сердце ничего не остается. – Так вот, видите ль, – продолжал он, – раз, сидим мы всею семьей и ужинаем: моему отцу было тогда за семьдесят, а мне десятка полтора годов, я был старший в семье и уже давно ходил с ружьем; вот мы ужинаем, вдруг, раздался стук в двери: «Кого бы Бог принес в такую пору, – сказал мой старик, а ночь была – зги не видно, – не чета ли?» – «Нет, отец, чета не просится, а ломится в двери, – отвечал я, – а вот, посмотрю, да впущу гостей, коли они хоть незваные, да желанные». Я отворотил двери и двое незнакомых людей, не дожидая приглашения, вошли в избу. Один, по одежде, и по речи, и по складу лица, походил совсем на черногорца, другой, только одной речью, хотя не совсем для нас понятной, несколько приближался к нам; он без околичностей, стряхнул свой широкий охобень, окатив нас всех водой, и, молча, сел к огню; товарищ его повел беседу с моим отцом. Я слушал, не переводя дух, – так чудны были речи его. – «Из Анконы сюда прибыли мы в рыбачьей лодке, – говорил он, – турки и венециане сторожили нас, да проглядели, и мы пристали, беспрепятственно, у Спича, близ самой границы вашей с турками и Бокою (она была тогда под венецианами), товарищи наши еще в лодке, стерегут пожитки; но Боже сохрани, если утро застанет их в лодке, – ты понимаешь! Не станем терять времени. Ты христианин, наш по крови и по вере, дай нам проводника, или проводи сам до берега и укрой нас потом, на время, здесь». – Отец мой задумался. – «Сколько вас всех?» – спросил он. – «Человек двадцать, большей частью иллирийские славяне». – «А этот, кто?» – «Это наш начальник, русский, из знатного рода князей Долгоруких; он сердарь и воевода в своем краю». – «Русский – знаю; у них был Великий Царь, Петр I. Отец мой видел его, когда был на Руси с Владыкой Даниилом; а теперь на Руси ведь нет Царя: Царь ее, Петр III, теперь правит Черногорией».

– На Руси есть Царь Великий, Екатерина Алексеевна, – сказал другой пришелец, языком для нас понятным и гордо подымаясь с места, – и правит Она Русью, потому что Петр III волею Божьей помер. А тот, что у вас, не царь, а лжец и самозванец.

Я видел, как старик мой нахмурил брови, и думал, вот подымится буря, но отец вспомнил долг гостеприимства – и буря миновала. – «Кто бы вы ни были, – сказал он, – зачем бы сюда не пришли, я дам вам проводника и пристанище. Никто не скажет, чтобы христианин выдал своих единоверцев туркам или венецианам, а в случае нужды сумею защитить вас и от своих, – сказал он, сурово поглядывая на русского князя. – Радован, ступай с ними и не приходи без них». Мы отправились. «Славная пора, – думал я, – идти на чету», и подглядывал на турецкое село, что было невдалеке от нас и где все спало смертным сном. – До рассвета достигли мы вон той бухты; там человек с пятнадцать, притаясь и на стороже, ждали нас. Князь что-то сказал одному молодцу, который потом, был неотлучно при нем, и мы отправились назад, в горы.

Окончание экспедиции князя Долгорукого известно: он достиг одной цели своего посольства, возбудил Черногорию к общей войне с Турцией и тем отвлек лучшую часть ее войска, босняков и албанцев, от участия в войне с русскими, которая уже возгоралась в то время, но не мог выполнить другого поручения Императрицы, исторгнуть из Черногории лже-Петра. Черногорцы остались верными своей присяге.

Радован сообщил мне несколько анекдотов о Стефане Малом; вот один из них, резко очерчивающий характер черногорцев. Стефан был строг до крайности, но справедлив; черногорцы терпели его и чтили в нем Русского Царя, которому дали у себя приют и власть. – Раз он вздумал испытать честность своего народа самым странным образом: на распутье, между Цетином и Катаром, наиболее посещаемом черногорцами, положил он несколько червонцев – и золото осталось нетронутым несколько месяцев, пока он не взял его обратно.

Везде, между славянами греко-российского исповедания, находил я самое радушно гостеприимство и самое искреннее участие в моей судьбе, проявлявшееся даже в мелочах. – В Кастель-Ластве я хотел осмотреть развалины древнего здания, которое венчало дикий утес, возвышавшийся над морскою пучиной, недалеко от берега; не без труда убедил я своего хозяина сопутствовать мне: он боялся за меня, а не за себя; кое-как причалили мы к утесу, вокруг которого кипели волны, и лодка служила нам первой ступенью к цели, казавшейся вблизи еще неприступнее; утес был высок и обрывист, но мы кое-как вскарабкались на него и мое любопытство было вполне вознаграждено: древнее здание римлян, охраняемое своей неприступностью, сохранилось от влияния рук людских, и казалось самое время, которое, в этом случае, почти всегда работает за одно с человеком, пощадило его: не бойтесь, я не стану вам описывать древностей; знаю, что подобных описаний никто не читает; надо видеть эти здания, и по ним изучать историю их времен и обитателей. Спуститься с утеса было еще труднее, чем взойти на него, и я должен был прибегнуть в этом случае к средству весьма невинному, употребляемому детьми, не знающими назначения ног; желая привести в действие свои руки, как важное вспомогательное орудие, я опустился на земь… и таким образом хотел продолжать путь. – «Что вы делаете! – закричал с ужасом мой спутник, – вас видят с берега, и Бог знает, что подумают». – «А что подумают?» – «Скажут, что вы – простите, если так выражусь – что вы струсили». – Нечего делать, надобно было встать. Не без усиленного биения сердца начал я нисходить к лодке, и рад был всякому встречному терновнику, за который мог вцепиться.

Из Кастель-Ластвы в два часа достиг я Будвы, морем, оставив влеве островок Св. Стефана с крепостцой и Майну, вдали, на твердой земле. – В четыре часа времени сделал я переход из Будвы в Катаро, по прекрасной дороге, устроенной французами, которая тянется вдоль взморья, до Рагузы и далее. По этой дороге можно было бы разъезжать в экипаже, если бы во всей Боке был хотя бы один экипаж.

И в этот раз не зажился я в Катаро. Нестерпимый жар вытеснил меня отсюда, и я отправился в Цетин.

Глава VII
Историческое обозрение Черногории¹⁵

Во время пребывания своего в Цетине, я занялся тщательным осмотром здешнего архива и изучением некоторых черногорских летописей. Указателем в этом деле служили мне сведения, собранные Г. Милаковичем. Передаю здесь исторический очерк Черногории.

Самобытность Черногории начинается еще при сербских владетельных князьях. Черногория, вместе с прилежащей к ней Зетой, и под именем последней составляла округ Сербии, но правилась собственными своими князьями, из дома Бальсач, который состоял в родственной связи с Неманичами, удельными князьями Сербии. – Замечательно, что, в течение всего своего исторического бытия, Черногория не запятнала себя клятвопреступлением. Когда Сербия признала цареубийцу Велкамина своим владетельным князем, Черногория отпала от Сербии совершенно, гнушаясь ее черною изменой; но когда сербы провозгласили Лазаря Гребляновича своим князем, – черногорцы опять соединились с ними в одну семью, охранив однако свои права и своих собственных князей. Знаменитая битва на Косовом поле решила судьбу Сербии: с этой битвы, ознаменованной во всемирной истории смертью двух царей, Амурата и Лазаря, и падением Сербии, начинается историческая известность Черногории.

В то время Зетой управлял князь Баош, женатый на дочери несчастного Лазаря. Он спешил подать помощь своему тестю, но измена Вука Бранковича предупредила битву и падение Сербии. – Баош должен был вернуться назад и думать о безопасности собственного своего удела. Таким образом, он сделался независимым владетелем, отказавшись признавать над собой власть турецкого султана, и сохранил зерно свободы славянских племен. – Ему наследовал сын его Стратимир, прозванный Черным, по цвету своего лица, известный своим исполинским ростом и храбростью, а также тем, что передал прозвание «Черный» своему потомству. – Стефан, сын и преемник Стратимира, княжил в первой половине 15-го века, в годину славного Георгия Кастриота, прозванного Скандербергом, которому он помогал войском, как сосед и союзник, против общего врага христианства. – Стефан передал старшему из трех сыновей своих, Ивану, правление Зетой и Черногорией, а вместе с тем вражду Турецкой Империи, которую он нажил союзом своим со Скандербергом. По завоевании Албании и Герцеговины, все силы турецкие обратились на Черногорию; Иван Черноевич, без союзников, без денег, боролся с силами Империи; изнемогая в неровном бою, он сдал бразды правления брату своему, известному под именем Арванита храброго, и отправился искать помощи Западных держав. Но запад был слишком занят своим делом, и слово правды и веры не нашло в нем отголоска. Черноевич вернулся назад, и, с твердым упованием на Бога и на свой народ, предпринял один борьбу с Империей. Он оставил Жабляк, находившийся в соседстве турок и перенес резиденцию в Цетин, вновь им воздвигнутый; сюда же перенес он митрополию, и занялся внутренним устройством края, укрепил, со стороны Турции, реку Обод, известную под именем Черноевич, воздвигнул в горах несколько укреплений и сделал общее воззвание к народу. Воодушевленные примером черногорцы с восторгом откликнулись на его призыв. На общем собрании в Цетине определили считать изменником и уголовным преступником всякого, кто не примет участия в войне с Турцией, или уйдет с поля битвы, а в знак особенного к нему презрения одевать его в женское платье и, с прялкою в руке, водить по селам Черногории, – наказание гораздо ужаснее смертной казни.

Сила турецкая отпрянула от твердынь Черногории, и Черноевич спокойно кончил век, прославляемый и чтимый народом, который, и поныне, с восторгом вспоминает о нем и освящает его именем все близкое своему сердцу; он оставил Черногорию спокойную и расширившую свои владения до Лимы с одной стороны и до моря с другой, – пределы, до которых она впоследствии никогда не доходила.

Отдаленные владетели искали союза Ивана Черноевича. Одна племянница его, дочь Арванита-храброго была замужем за Радолем, владетельным князем Волошским, а другая, – за Стефаном Бранковичем, сыном знаменитого деспота Сербии Георга I¹⁶. Венецианская республика, которая по праву владычицы Адриатики наследовала, после падения Сербии, покровительство Катарской республики, искала дружбы Черноевича, чему свидетельствуют многие, заключенные между ними трактаты, между которыми особенно примечательны об определении границ Черногории.

Георгий, старший сын Ивана, принял бразды народного управления. – В его время несколько черногорцев, сопутствовавших его злополучному брату Стефану, прозванному Станоша, в Константинополь, приняли там, магометанскую религию; покровительствуемые турками, старавшимися подорвать христианство в Черногории, на котором преимущественно опиралась народная сила, эти отступники веры сделали впоследствии много зла своему отечеству. – Георгий думал распространением церковных книг воспламенить ревность к православию. Он достал из Венеции все типографские принадлежности, и в доме, построенном отцом его при реке Черноевиче, начал печатание книг. Его Октоих был отпечатан в 1495 году, т. е. через четыре года после напечатания первой Псалтыри в Кракове.

Георгий Черноевич не имел сыновей. Достигнув глубокой старости и убеждаемый беспрестанно своею женой, Марией, из фамилии венецианских дворян Моцениго, он решился сложить с себя бремя правления и провести остаток дней на родине своей жены. Прощаясь с народом, он завещал ему свою волю в следующих словах: «Оставляю вам по себе митрополита Германа и преемников его, митрополитов, пока сам Бог не сотворит для вас чего лучшего. Митрополит есть общий ваш отец и архипастырь. Его дом – общий дом молитвы; кто будет более заботиться о счастье вашем, как не общий ваш духовный отец; вы, по духу, чада его, и овцы словесного стада Христова, о котором он, пастырь ваш, станет пещись в жизни сей и в вечности. Прибегайте к нему в горе и радости; внимайте советам его. Вручаю ему герб, который употребляли в Бозе почившие Цари Сербские, предки мои, и я сам!» Народ рыдал, расставаясь со своим достойным правителем, и провожал его, вместе с митрополитом, до Катара.

Митрополит Герман принял по его завету бразды правления. – С этих пор начинается духовная власть в Черногории.

При Германе и достойных преемниках его митрополии и народа, Павле, Василии и Никодиме, турки часто покушались на независимость Черногории; они особенно действовали посредством «потурчаников» (черногорцев, принявших магометанскую религию), – но все их усилия уничтожались твердостью характера и неустрашимостью Святителей.

По смерти Никодима, Черногория оставалась несколько времени без пастыря, в ожидании сербского патриарха, который должен был поставить митрополита. – Потурчаники воспользовались этим временем и ввели турок в укрепление Иван-Бегово, находящееся при р. Черноевиче. Таким образом турки завладели главным рынком Черногории. После Никодима, Черногорией правили митрополиты Руфим Болевич, Пахомий Коман, Мардарий Корпечанин, Руфим Велекрайский, Василий Велекрайский, Виссарион Бойца и Савва Калугерич.

Виссарион Бойца вспомоществовал Венецианской республике в войне против Турции (1623), и дорого заплатил за это; оставленный венецианами в годину бедствия, он должен был принять на себя одного все силы Сулеймана, Паши Скутарского, и был на голову разбит. Турки проникли до Цетина и сожгли его. Черногория находилась на краю бедствия и тяжких испытаний: села ее пылали, народ гибнул в неровной битве, потурчаники сидели в укреплении Черноевич, самовластно правили базаром, повсюду сеяли раздоры и довершали народные бедствия. В этом положении черногорцы, с общего согласия, прибегнули к Даниилу Петровичу Негошу, и против его желания, против воли, избрали его своим архипастырем и вождем. Даниил рукоположен в 1700 году от патриарха Арсения Черноевича в венгерском городе Сечуе. Возвратившись в Черногорию, он приступил к делу жестокому, но неизбежному для спасения свободы и религии черногорского народа. Даниил созвал главарей и описал им с тем убедительным красноречием, которым он обладал, положение Черногории; указав на потурчаников, как на главных виновников такого положения, и, вместе с тем, как на искупительную жертву самобытности края, он требовал, чтобы потурчаники во всей Черногории были истреблены до одного; главари согласились и в тайне составили план всеобщего истребления. В назначенную ночь раздалась повсеместная в Черногории тревога; христиане кинулись к оружию, и кровь отпадших братий их полилась рекою. – Сицилийские вечери возобновились во всей ужасающей полноте своей. – Едва несколько человек успели искупить жизнь свою обращением в христианство; роды их навсегда сохранили прежние свои магометанские фамилии, как бы в память потомству о своем несчастном, некогда, заблуждении. Они и поныне существуют в Черногории под именами Алиичей, Мухамедоновичей и проч.

С этой ужасной ночи в Черногории не стало потурчаников.

Владыка Даниил, стремившийся всеми силами к уничтожению внутренних раздоров, к укреплению связи и единства в своем народе, направил его тревожную деятельность на соседей. Начало его правления ознаменовано частыми и успешными сшибками с пограничными турками. Одна из этих сшибок замечательна по своим небывалым последствиям. Черногорцы захватили в плен несколько турок, и на этот раз, против обыкновения, даровали им жизнь: речь зашла даже о выкупе их; тогда черногорцы потребовали за каждого пленного по одной свинье, с тем только различием, что величина свиньи должна была согласоваться с большей важностью и значительностью пленника: турки принуждены были согласиться на этот постыдный для них размен.

Со времени правления Даниила начинаются первые дружественные сношения Российской Империи с Черногорией. Петр Великий, приступив к войне с Турецкою Империей, первый постигнул всю важность военной диверсии со стороны Черногории. Посланные его с различными предложениями и словом дружбы, Милорадович и Лукашевич, произвели всеобщий восторг в Черногории, и без труда достигли цели своего посольства: черногорцы, немедля, всеми силами ударили на Албанию и Герцеговину и, торжествуя повсюду, отвлекли их силы от участия в войне против России. Несчастный мирный трактат при Пруте, в 1711 году, ничего не упомянул о Черногории, и Султан, недовольный этим поспешным миром, обратил шестидесятитысячный корпус, находившийся при Пруте, на Черногорию, желая излить на нее всю месть свою.

Даниил решился предупредить нападение турецкой силы. Ночью, врасплох, напал он на Сераскира, но турки, вскоре оправившись от первого замешательства и видя малочисленность неприятеля, решились сопротивляться; тогда Даниил, условленными знаками, приказал предварительно скрытой им в тылу неприятеля засаде ударить со своей стороны. – Турки смешались и бежали: при всеобщем беспорядке они не попали на настоящий путь и зашли в дремучий лес, где, окруженные отовсюду черногорцами, «валились, как подкошенная трава», говорит народная песнь, и сам Сераскир едва спас бегством жизнь, и отнес голову свою на плаху в Константинополь. – Богатая добыча и 30 турецких знамен достались победителям. Место, где происходила эта кровавая сеча, с тех пор называется Царев Лаз.

Даниил, славный во время успехов и счастья, явился истинно великим в годину народного бедствия. Турецкий 12.000¹⁷ корпус приближался к границам Черногории. Визирь Думан-Паша, один из опытнейших полководцев того времени, предводительствовал им. Он начал изменой, заключив в цепи явившихся к нему, по приглашению, главарей Черногории и потом вторгнулся в ее пределы. – Шаг за шагом оспоривали черногорцы родную землю, но числительная сила, равнявшаяся всему народонаселению Черногории, превозмогла; Думан-Паша прошел огнем и мечом всю землю от Зеты до поморья. Венецианская республика, которой столько раз вспомоществовала Черногория, выдала скрывшихся в Катаро черногорцев! Думан-Паша достойно возблагодарил свою союзницу за этот вероломный поступок: вместе с великим визирем, Али-Пашой, напал он на полуостров Морею, находившийся в руках Дожа, и покорил его Турецкой Империи.

Даниил не унывал. Поставленный против желания в правители Черногории, он не покинул ее среди всеобщего бедствия, вполне постигая свою ответственность за нее пред Богом и светом. Первым старанием Даниила было собрать рассеянные повсюду остатки своего народа и соединить их опять воедино, среди своих неприступных гор; потом, поручив Черногорию архиерею Савве, будущему своему преемнику, отправился, по желанию народа, в Россию, просить ее помощи и покровительства.

Петр I не оставил в бедствии Владыку Черногории и осыпал его своими милостями и щедротами. Монастырям и церквям послал он священные сосуды, архиерейские и священнические одежды, пострадавшим черногорцам 10.000 рублей, сверх того определил давать на содержание Цетинского монастыря по 500 рублей в каждые три года. – Говорят, будто он также послал и порох, который во всякое время составляет главнейшее сокровище для черногорцев, и особенно был необходим в ту пору.

Нападение на Черногорию двух братьев Ченгичей со всеми силами Боснии и Герцеговины, потом Бекир-Паши в 1727 г., наконец, в 1732, Топан-Осман-Паши, славного Беглер-Бей-Дженит Деверя Македонии, Албании и Боснии, показывают все усилия Турецкого Правительства к уничтожению народной независимости Черногории, но все они сокрушились неколебимой твердостью ее Владыки и неустрашимостью народа. Дела черногорцев этого времени напоминают подвиги Гомеровских героев; они воспеты в народных песнях – вот вся награда, вся их слава!

В 1735 году скончался митрополит Даниил, по справедливости называемый восстановителем народной независимости. Митрополит Савва наследовал ему; кроткий и тихий от природы, он занимался более монастырскими делами, чем народными, более предавался молитве, чем кровавой сече. В его правление, однако, черногорцы с успехом отражали турок.

Еще при жизни Саввы, и по его согласию, вступил в управление народом митрополит Василий, его племянник. – Гроза соседних турок, слава своей родины, один из прекраснейших и образованных людей своего времени, любимец Императрицы Елизаветы, он проводил жизнь свою между трудами и заботами народного правления в Черногории, почестями и шумом столичной придворной жизни в Петербурге, где и скончался в 1766 году.

Во время пребывания его в России, бразды народного правления оставались в слабых руках его дяди, митрополита Саввы. В это время явился в Черногории какой-то пришелец, с таинственным видом, с горделивыми приемами, прошел большую часть Черногории и остался в Майне, слугой у одного из частных лиц, промышляя, сверх того, ремеслом странствующего врача, как наиболее удобным к приведению в исполнение тех честолюбивых видов, которые замышлял. Вскоре он объявил за тайну своему господину, что он не раб, по рождению, но Русский Царь, Петр III! И нашел верного содействователя себе в легковерном майнце, не имевшем понятия о тогдашнем состоянии Российского Престола. Весть эта быстро разнеслась по Черногории; принятая сначала насмешками, она впоследствии нашла своих защитников; тогда-то этот искатель приключений, пришелец из Крайны, провозгласил себя всенародно Петром III, низверженным Российским Императором, и легковерный народ, убежденный его уверениями, склоняемый надеждами и обещаниями, признал его своим правителем. – Присягнув однажды на верность, черногорцы не изменили ему, не выдали его русским посланцам, не выдали туркам, требовавшим с оружием в руках его низложения, не устрашились угроз Венецианской республики и остались верны своему властителю, несмотря на его деспотическое правление, к которому они так не привыкли. Стефан Малый, – под этим именем был известен самозванец, – сделал однако много и добра Черногории; он укротил поплеменную войну, преследуя ее ужасными наказаниями, распространил свои владения, дал им хотя устные законы, но запятнал свое правление многими жестокими поступками, особенно заключением митрополита Саввы. Сверх того, в его время Черногория чрезвычайно пострадала от частых нападений турок. Достигнув власти изменой и преступлением, Стефан кончил жизнь свою от измены, в которой, впрочем, не причастен ни один черногорец; слуга его, грек, отрубил ему сонному голову и на вес денег продал скутарскому паше. Стефан Малый был тогда без власти и слеп, но само имя его было страшно туркам.

В 1782 году митрополит Петр Петротич принял правление Черногорией. – Я уже описал его жизнь, славную подвигами духовного пастыря, правителя народа и военачальника; здесь я изложу только ход главнейших происшествий в Черногории во время его продолжительного управления митрополией и народом.

В 1785 году, в бытность Владыки в Петербурге, Визирь Скутарский Бушатлий вторгся в пределы Черногории с многочисленным войском, провел по ней мечом опустошения и сжег монастырь Цетинский; но это было последнее торжество турок в Черногории.

Во время возгоревшейся войны Турецкой Империи с Россией, Австрия, как союзница Императрицы Екатерины II, послала в Черногорию майора Вукасовича с отрядом в 400 человек, с деньгами и порохом, убеждая всеми средствами черногорцев начать военные действия со своей стороны. Мудрый Владыка отклонил сначала народ от неприязненных действий против Турецкой Империи. Но он не мог и не хотел противиться всеобщему восстанию, когда прибыл в Черногорию с теми же предложениями и с грамотами от Императрицы Всероссийской полковник Тутолмин. Вукасович действовал в Черногории не с большим благоразумие, и тайно вышел оттуда со своим отрядом. Вскоре после того был заключен и мир между Российскою и Турецкою Империями. Турки продолжали, по-прежнему, питать непримиримую вражду к черногорцам. Кроме того, за содействие свое бердянам, присоединившимся к Черногории, они нажили себе самого злого врага в Визире Албанском, Кара-Махмуте Бушатлие, в то время уже отложившемся от турецкого султана и независимом властителе всей Албании.

Митрополит Петр видя приготовления Кара-Махмута к военным действиям и находясь без союзников, без денег, а что всего важнее без пороха, решился заложить в Вене драгоценную митру, подаренную Императрицей Елизаветой Митрополиту Василию, и, получив из Австрии порох и часть оружия, пошел навстречу Кара-Махмуту. Оба войска встретились близ Мартыничей и разбитый наголову, Кара-Махмут бежал.

Визирь, избалованный военным счастьем, низложивший власть Турецкой Империи в Албании, не мог оставить без отмщения своего постыдного поражения; через несколько месяцев он опять явился на границах Черногории с 40.000 отборного войска, с которым он мог угрожать самому Стамбулу. Сначала Визирь имел некоторый успех, но в битвах в окрестности Бусовника, он был разбит совершенно; отряд его уничтожен, и сам он погиб в кровавой сече, продолжавшейся около трех часов. Голова Кара-Махмута и теперь хранится в церкви Цетинского монастыря, как трофей и как залог народной независимости. – С этой поры турецкие пограничные начальства начали вести переговоры с Черногорией, как с самобытным владением, хотя правительство турецкое и не признало актами ее независимости.

Сшибки черногорцев с французами, завладевшими Катаром в 1797, по уничтожении Венецианской республики и потом с австрийцами, наследовавшими французам на Адриатике, принадлежат уже новейшей истории и я буду о них вспоминать во время своего путешествия по Черногории.

Глава VIII
Острог

17(29) июля.

14(26) июля отправился я во вторую экспедицию, в северную часть Черногории. – Невыразимо тягостен переход от Цетина до Загарача; он не менее 50 верст; во время всего перехода кое-где можно сесть на коня, и то с опасностью слететь вместе с ним в стремнину или грянуться о камень. Какая сила могла опрокинуть эти торчащие вверх дном горы и в таком поражающем беспорядке набросать камень на камень?

Мы вышли из Цетина в 5 часов утра и пришли в Загарач в 8 часов вечера; подумайте, что мы отдыхали только час на пути, не считая минутных остановок, что зной доходил до 35°, по Реомюру, что наши сапоги были изорваны торчащими камнями, а платье повсюду вьющимся драчом, и вы можете постигнуть нашу радость, когда мы добрались до ночлега.

На пути встречали много деревень, еще более церквей: но что это за деревни и что за церкви? Где площадка, там два-три, иногда десяток домов, кое-как сложенных из камней и едва прикрытых от дождя соломой, изредка черепицей, жались к утесу, отнимая у него задаром полторы или две стены; словом, они вполне оправдывали свое сербское название «кучи»¹⁸. – Церкви большей частью без священнослужителей и без церковных утварей; впрочем, в них иногда совершается литургия, и как торжественна, как поражающа она здесь, в устах священника, едва оставившего свою соху, которой он в поте лица снискивает хлеб, или оружие, которым защищает права и свободу вверенного ему племени (священник здесь и воевода и сердарь); как, говорю, торжественна эта обедня перед одинокой иконой Спасителя, в маленькой, нередко развалившейся церкви, сквозь стены которой видна и эта дикая, величественная природа и часто турецкая крепость, ежеминутно грозящая направить свои пушчонки туда, где толпа людей гуще.

Народ здесь беден. С трудом выпрашивает он насущное пропитание у клочка земли, доставшегося ему по наследству или по праву войны, и эту землю он не имеет ни охоты, ни досуга обрабатывать с должным рачением. Ни даже досуга? – скажете вы, но что ж он делает? Что делает! Бог ему судья! Впрочем, его нельзя винить в лени. Здесь человек стоит неусыпно на страже своей свободы; пограничный нередко и ночью не покидает своего оружия, а проснувшись каждый прежде всего берется за ружье, которое он начинает носить с 11 или 12-летнего возраста; ружье с бороной не свояки: что первое посеет, того не возрастит и время.

Здесь работают одни женщины. Жалкие существа здесь женщины. Природа и человек унизили их до чрезвычайности. Они небольшого роста, почти всегда несколько сутуловаты от трудов и тяжкой ноши; длинные караваны их тянутся ниткой в базарные дни по пути в Катаро и другие места, между тем, как нередко рядом с ними идет черногорец, с одним ружьем за спиной, ятаганом и пистолетами за поясом; гордо и не глядя подает он руку мимоидущим женщинам, которую они лобзают с благоговением. Да, да, здесь женщина целует руку мужчины, а он не удостаивает в это время взглянуть на нее. Женщины черноволосы, черноглазы и смуглы: последнее – след зноя и непогоды, для которой всегда открыто их лицо; облик лица южных славянок, но только один облик: хорошеньких здесь мало; за то мужчины, – это племя атлетов! Что за рост, и как сложены, какая величественная осанка, какой гордый, повелительный вид! И эти приемы черногорца, это искусство носить свое оружие и свою щегольскую одежду, выказывающую мужественные его формы, – все в нем поражает европейца, дитя болезней и неги. – Когда вы увидите черногорца на страже, гордо и неподвижно опершегося на свое длинное, красивое ружье, с горящими, устремленными к турецкой границе глазами, с засученными по плечо рукавами косули, обнажающими его мощные, мускулистые руки, вы скажете: для него нет невозможного, и едва ли ошибетесь.

Монастырь Острожский пленителен по своему положению и был бы не приступен по природному укреплению, если бы здесь искусство было за одно с природой. От подошвы горы ведет улиткообразная, кое-как мощеная плитняком дорога к «нижнему» монастырю, и оттуда к «горнему»; она, то вытягивается в прямую, едва наклонную ленту, то вьется между обрывами и глыбами камней, изредка стелется по зеленеющей, горной равнине; если вы имеете сильную здоровую грудь, то взойдете от подошвы горы до нижнего монастыря в полтора часа и в полчаса оттуда в верхний. – Здесь на 50 саж. возвышается совершенно отвесный известковый гребень; он тянется более 100 сажен в длину и – чудо – нигде не прерывается; местами, и особенно по краям, он составляет небольшие площадки; а выдавшиеся на вершине глыбы имеют вид караульных башенок; где бока утеса ниспадают осыпями, или представляют впадины и пещеры, из которых иные чрезвычайно обширны и остаются неизведанными. В этой-то совершенно отвесной скале устроен «горний» монастырь.

Для того ли явилась здесь природа такой чудодейственной, чтобы укорить человека в его бездействии, или она создала, разрушила и воссоздала вновь эти твердыни, эти зеленеющие долины, широкие реки, дивные водопады, подземные, непроникаемые, недосягаемые, жилища, чтобы показать человеку всю тщету, всю ничтожность и суетность его затей. – Грустные и сладостные мысли навел на меня «горний» монастырь. Здесь, около 200 лет тому назад, человек, утомленный летами и борьбой с врагами, но сильный духом, некогда могущественный архипастырь Галумский и Скадрский, изгнанник, познавший всю тщету человеческой власти и заменивший ее смирением, молитвой и трудом, здесь опочил Василий, которого черногорцы почитают святым. И как достиг он этой стремнины, и как мог одними своими руками устроить это обиталище труда и тишины юдольной – предание темно. Догадки не смеют коснуться святыни.

Около 45 лет тому, турки опустошили Белопавличи, провинцию, отпавшую от их власти и присоединившуюся к Черногории; они овладели нижним монастырем и вершиной, так называемой, «строжской капицы» (шапки), господствующей над верхним монастырем; но их усилия расшиблись о твердыни «горнего» монастыря: черные пятна, унизавшие, словно бусами, лицевую сторону утеса, в котором находится монастырь, свидетельствуют лучше всех летописей, что сюда был направлен весь пыл картечного огня; с благоговением рассказывают, как огромные, отторгнутые от своих месторождений усилием тысячи человек и низвергнутые вниз глыбы пролетали над монастырем, не задев его. Оно, впрочем, и естественно: описывая в воздухе диагональ, они не могли коснуться мест, находящихся во впадине утеса; нужно было невежество турок, чтобы прибегнуть к подобным мерам, и все это против нескольких десятков людей. Тот, кто страшен был врагам при жизни, сделался еще страшнее по смерти: несколько человек решились умереть или спасти жилище и тело Свято почившего. Одушевленные величием предмета, они отразили все усилия турок, и нога победоносного мусульманина не коснулась святыни.

Церковь, в которой почиет тело святопочившего Василия, бедна и тесна: едва 20 человек может поместиться в ней. Серебряные плитки, с изображением рук, ног и глаз, висящие и сгруженные у гроба, – приношение излечившихся от разных болезней заступничеством святопочившего, – единственная сокровищница монастыря; несколько келий и водохранилище, служившее важным пособием для осажденных, устроены тут же, в передней части пещеры; далее, внутрь, непроницаемый мрак; шагами десятью выше – еще две кельи. Старик, лет семидесяти – единственный обитатель верхнего монастыря и охранитель святыни; пять шагов помоста, устроенного на выдавшейся закраине пещеры, на котором можно держаться, но не гулять, составляет единственное пространство, где он может дышать вешним воздухом. Словом, круг действия его очень тесен: это можно сказать в смысле буквальном, как и переносном. Несмотря на живописность положения этого монастыря, я не мог в нем остаться и, предоставив старику-сторожу и церковной ласточке лепиться к закраинам его, сам поселился в нижнем монастыре; там больше простора для ног, если не для мысли, а последняя, как не быстрокрыла, не удержала бы меня от падения, скорее устремила бы к этому невольному полету.

Здесь есть три-четыре монаха и архимандрит; все они люди добрые, богоугодные; укрепив душевные силы свои против врага незримого, они упражняют физические в борьбе с врагом более видимым; вооружив свою душу молитвой и постом, не забывают и тела, навесив на него целый арсенал оружия; и то надо сказать, что для них последнее также нужно, как и первое; разумеется, что и одежда их более удобна для чина воинского, нежели монашеского, и мало отличается от одежды прочих черногорцев. Их слава и влияние приобретаются подвигами битвы не с врагом нечистым, но чистым и правоверным, с врагом чаще видимым и еще более чувствуемым.

Для поверки карты и для других розысканий, я решился предпринять трудное и опасное путешествие на «капицу», которая утопала в облаках, как фантастическая мысль нынешних поэтов. За то, как был вознагражден я за свой труд, достигнув вершины горы! Передо мною расстилались низменностями горы Боснии и Герцеговины; Никшичи, куда я так желал проникнуть, лежал как на ладони, и право не стоил того, чтобы его видеть: и между турецкими городами он был очень дурен; далее, к Боке, красовалось Грахово, прославившееся тем, что в последние пять лет оно несколько раз переходило из рук турок в руки черногорцев и обратно, и что граховяне, в это время, не собрали ни одной жатвы. Как бы то ни было, христиане и славяне – они крепко держатся Черногории, и, конечно, не отстанут от ее союза и свободы, каких бы это пожертвований им не стоило. Не менее умеют ценить и черногорцы дружбу граховян, и сильной рукой обстаивают их против турок. Много крови пролито в Грахове и за Грахов.

У ног моих ниспадал водопад, убогий массою воды, но, по своему высокому падению, шумный и красивый; заключенный в ущелье, которое образовал себе в скале, он кипел внизу, и, едва вмещаясь в тесном жерле, казалось, стремился вверх.

Над нами парил горный орел, которого мы всполохнули с его жилища. Острожский монастырь казался едва приметной точкой; взоры наши стремились уловить край моря на западном горизонте; на северо-востоке стоял Ком, еще выше нас, Ком, манивший вечно мои взоры и не допускавший меня к себе.

Прощай, прекрасный, зеленеющий Острог! Завтра я тебя покину, и верно никогда более не увижу!..

Глава IX
Наждребаник

12(24) июня.

Вечер был – каких бывает мало даже и здесь, в стране прекрасных вечеров.

Природа и душа заодно впивали радость благодатного воздуха: полная луна всходила из-за снежного хребта и облекала вершину его в таинственный полусвет, между тем, как отклон горы был задернут мраком. Давно не дышал я воздухом долин, и вот теперь передо мною развертывалась одна из роскошнейших; орошаемая Зетой в самой середине, она обнималась по краям, у подошвы и скатов гор, деревеньками и отдельными избами, словно на диво им. Поля ржи и кукурузы, или, правильнее, гряды, так малы они были, колыхались волной матового золота; виноградник зеленой тафтой застилал небольшие возвышенности; смоквы черешни, мурвы и другие плодовые деревья сбегались в купы, как бы желая пощеголять обилием своих плодов; только роскошные орешники стояли порознь, одиноко; тень и глушь не по них и собственная их тень достаточна для прикрытия корней. Едва скошенная трава разливала запах, нескошенная пестрела цветами.

Мы взошли на один из холмов, которых насыпь принадлежала незапамятному народу и времени: «Этот камень положен в память воеводе Виду, посеченному турками», – сказал мне переник, указывая на вершину холма, где возвышался камень без надписи и креста: его хранит народная память и молитва одноплеменника. Может быть по форме этого камня, его ветхости и наконец по системе вероятностей, позднейший археолог прочтет на нем тайну холма. Но как чудно, как таинственно для мысли слита здесь память двух героев, может быть двух народов, разделенных таким пространством времени и понятий. Переник мой гордо окинул взором окрестность, на которой еще торчали там и сям развалины домов турок, недавних обитателей Белопавличи, и врастали в землю огромные, прекрасно обделанные камни, – остатки жилища людей более мощных, более образованных, которые, конечно, переживут и нынешних обладателей края. Вереницы навьюченных ослов тянулись от юга: «это из Спужа, – продолжал переник, указывая на маковку горы, на которой чуть виднелось укрепление города, – мы дали ему мир и заторговали с ним дружно». Надобно вам заметить, что это единственная из пограничных турецких крепостей (если их можно назвать крепостями), которая, в настоящее время, находится в мире с Черногорией, и то надолго ль? Частная ссора спужанина с черногорцем, выстрел, потом убийство, кровомщение, сначала семейное, а там родовое, общее, пока не притупятся ятаганы и не расстреляется порох.

Мимоидущие всходили на холм, где мы расположились хозяевами, и вскоре он покрылся народом, любопытным и жадным общества; наверху сидели старейшины по летам или званию, поодаль молодые, и еще далее сиромахи, т. е. бедные. Разговор переливался из уст в уста, как через перегонные чаши; разумеется, он чаще всего падал на турок; остроты то и дело взлетали в беседе, сталкивались и лопались, редко однако задевая кого за сердце. Время текло не замечая нас и незамеченное нами. Смерклось, а черногорцы и не думали о сне, да и зачем измерять временем так редко достающиеся нам радости! Разложили огонек.

– Трипо, подопри нос пушкай¹⁹, а то, выстрелит – пороху не заслышишь; – сказал один остряк, в богатом вооружении, бедняку, опершемуся на свое старенькое, кое-как сколоченное ружье.

Бедняк смолчал; и здесь, как у нас, соль острот взята на откуп богатыми, и здесь люди не разоряются от этого откупа только потому, что торгуют на чужой счет. Другой отвечал за Трипо, зло намекая сопернику на неотомщенную смерть соплеменника.

– А ты прячешь свою пушку, чтоб подгоричанянин²⁰ не увидел.

– Я покажу, когда встречусь с ним, – отвечал тот холодно.

К чести черногорцев должно заметить, что эта колкость не сорвала ни чьей улыбки; напротив, один из них, желая прервать возникшую ссору, быстро вскочил и, подняв вверх всегда заряженное ружье, спустил курок, ружье осеклось: «грош»²¹, закричали отовсюду, и десятки выстрелов раздались в воздухе.

– Тише, соколы, тише! Не то в Спуже всполохнутся куры на своих седалках.

– И от страха снесутся недоношенными яйцами, – заметил другой.

– Глядите, чтоб не чугунными, – сказал лукаво третий.

– Не боимся, не боимся! – закричало несколько голосов, и этот порыв хвастовства, столь редко замечаемый в черногорцах, удивил бы меня, если бы он не происходил от чувства внутреннего убеждения в своем превосходстве перед турками.

Уже разговор начинал опадать и сладость ночи погружала иных в задумчивость, других в дремоту, когда послышавшийся вдали звук гуслей пробудил всех и навел на любимую потеху. Все приступили с просьбой к одному из моих переников, чтобы он спел, но Видо, убежденный в своем достоинстве, долго упорствовал; поэт сказал бы: он хранил свои песни только для себя; наконец, когда я присоединил свою просьбу к общей, он сдался. – Принесли низенькую скамейку для певца и гусли, род малороссийской балалайки об одной струне. Кружок сделался теснее. Певец начал. Его лицо, полное благородства, но холодное, вспыхнуло жизнью; смущение придало ему более красоты; он пел, сопровождая напев гуслями, и все внимало, никто не шелохнулся, чубуки оставались еще в сомкнутых устах, но они не дымились, и давно остыли; на лицах слушателей можно было разгадывать смысл песни, так сильно, так видимо отражались на них порывы волнуемой страстью души. В собственном смысле это была не песня, но длинная, историческая баллада, о том, как герой славянства, Милош Обилич… но для чего рассказывать то, что вас вовсе не займет, зачем предавать на терзание вашему невниманию, что было выпрошено с таким усилием и выслушано с такой жадностью.

Певец кончил, а я все еще слушал, и не наслушался бы его во всю ночь.

Черногорские песни состоят большею частью из повествований исторических событий; они длинны, единообразны по напеву, занимательны по содержанию. – История здешнего края начертана в песнях, сохранена в земле и на земле. Много веков, много народов протекло над развалинами, покрывающими этот край; многие воздвигли их из праха, но еще чаще низвергали в прах; каждый век наложил на них печать свою, и каждый народ свою руку. Я приведу в пример Наждребаник, монастырь, в котором я поселился и с которого по порядку, заведенному записными туристами, следовало бы начать, но я путешественник «не по превосходству». – Монастырь состоит из одной избы, недавно построенной, и церкви: последняя примечательна своей древностью. Она первоначально сооружена св. Стефаном, королем сербским: это можно доказать фактами, сохранившимися в Морачском монастыре; основание, двери и многие украшения сохранились от времени, остальное было разрушено и уничтожено войнами, постоянно опустошавшими край со времен сербских королей до настоящего дня; огромные размеры и тщательность отделки некоторых камней, особенно дверей, изумят пришельца; еще более изумится он, найдя в недавней, безыскуственной приделке к церкви некоторые, прекрасно обработанные куски, вставленные без разбора, куда ни попало. – Пока не прошло и десятков лет от поновления церкви, разгадка этому легка; вот она: в двух верстах отсюда находятся развалины здания, прекрасного и величественного по своим остаткам. Было ль это идольское капище, святой ли храм времен Константина и Елены или укрепление? Представляю исследовать археологам, но советую торопиться, потому что гораздо большая часть здания уже разобрана окрестными жителями для домашних поделок; смею, однако, заверить, что оставшиеся камни не содержат никаких письмен, по крайней мере понятных мне; правда, на одной плите есть какая-то каракулька, произошедшая, по-моему, от ее падения; на западной стене тоже есть нечто, в виде впадины, во многих камнях находятся пробоины, которые, по крайнему моему разумению, служили для металлической скрепи здания, но этого достаточно для опытного археолога; по этому, как по писанному, расскажет он былую повесть края, который так занимает нас. Ради неба, спешите сюда, почтенный археолог, спешите в Диоклею: обильная жатва вам представится здесь.

Из этих-то камней обновлена нынешняя церковь. Они были слишком огромны; туземцы не могли умудриться доставить их сюда целиком, а потому дробили, как попало, и те куски, которые пощадил случай, красуются и ныне в безыскуственной пристройке здания. Кто поручится, что и сохранившиеся остатки времен Св. Стефана, по крайней мере некоторые из них (другие очень просты и еще более усиливают данные к моему заключению), не взяты из описанных мной развалин, известных здесь под именем Сиге и обозначенных мною на карте.

Ступивши в колею древностей, я поведу вас по ней далее. – Оставив за собой острогские горы, мы вступили в зетскую долину и тяжелое путешествие пешком переменили на более удобное – верхом; вскоре взъехали мы на мощеную дорогу; она шириной в сажень, и состоит из больших каменных плит, плотно сложенных между собою и с гладкою поверхностью; местами она разрушена, вероятно, весенним разливом Зеты, но большею частью сохранилась совершенно. Следуя по ней до самого Наждребаника, мы переехали два моста: Аджик и Викий: первый ведет через речку Суснипу, второй – через небольшой, безымянный проток, названный мной, на своей карте, Викием. Особенно первый мост легок и красивой формы. Он состоит из высокой (до 10 саж.) арки, смело перекинутой с одного берега на другой, выгнутой посередине; ворота арки выложены в узор гладко обсеченным камнем; мост почти нисколько не поврежден; вероятно, потому, что полая вода Сусницы не может досягать его значительной высоты. Обращаюсь к археологам с вопросом, кому принадлежит постройка этих дорог и мостов? Как данные к разрешению вопроса, я присоединю, что они ведут через Спуж и Подгорицу, известную в отдаленной древности, что окрестности усеяны развалинами времен владычества римлян, турок и сербских королей, что здесь находят монеты царей языческого Рима, Константина и Елены (всего более), Св. Стефана, Короля сербского и турецкие пары, находят… Но еще успею утомить вас древностями, достигнув Дуки, Диоклей, или Диоклитианы. Теперь обращаюсь в последний раз к Наждребанику.

Обстоятельство обновления здешней церкви стоит быть рассказанным тем более, что оно резко характеризует человечество, над которым проведен общий уровень страха смерти и забвений прошлого, каково бы оно ни было. Около двадцати лет тому, чума опустошала здешний край. Народ в беде прибегнул к Богу, и вот, кому-то во сне предстал Архангел Михаил, во всей красе своей, и трубным голосом произнес: «Обновите остатки церкви, основанной св. Стефаном в Наждребанике, и чума остановит бич свой, иначе, все погибнете!» Этот сон, разумеется, передан был миру, и церковь, в короткое время, воздвиглась из праха; не доставало только церковных утварей и некоторых украшений внутри, не достает их и теперь. – Исчезла чума, а с ней и ревность к сооружению храма.

Прошла беда, и нет помину о благодарности.

В этом, так называемом монастыре есть один монах, явившийся, будто бы, с Афонской Горы. И кто его посвятил в монахи, и кто поселил здесь – никому неизвестно, но он кое-как умеет читать, почему же ему не быть «калужером»? Изредка, когда ему вздумается, он читает в церкви обедню; для этого обыкновенно занимает некоторые церковные утвари у соседственных монастырей; без других церковных принадлежностей кое-как обходится.

Глава X
Мартыничи

14(26) июня.

Мы своротили в Мартыничи, чтобы посетить попа Ивана. – В дверях нас встретила его невестка, довольно болтливая, довольно пригожая; впрочем, я так давно не видал женщин (я уже заметил, что женщин считают здесь вещью), что если бы, в это время, явилась в чистом переднике киевская ведьма, и та могла бы вскружить мне голову. Поп Иван принял нас радушно: ракии, вина, варенухи – разливное море. Я, кажется, не сказал вам, что это за лицо, Поп Иван? Это потому, что я не люблю выставлять на свет людей, еще живущих; но попа Ивана, – это другое дело! Люди, подобные ему, достойны памяти, хотя одного поколения. Сенатор, сердарь, капитан от гвардии и поп Белопавличи, князь Иван Родонич, он же Княжевич, пользуется любовью и уважением всего народа; он заслужил то и другое своей отчаянной храбростью, частицею ума, которой ссудил его Бог и особенным умением привлекать к себе других. Его сын, оба брата и пять родных племянников погибли в битвах, что придало ему еще более блеска в стране, где падший в войне, оставляя по себе долгую и славную память, прикрывает ею свою семью, как адамантовым щитом, и вот одна из причин, почему он идет на верную смерть, как на веселый пир, – последнее разумейте в буквальном смысле. Поп Иван был в 350 сшибках, всегда впереди, и рука провидения выводила его всегда невредимым от пули и ятагана: это напоминает нашего славного Милорадовича. Какой конец будет жизни попа Ивана, уже 80-летнего, но бодрого и свежего старика, которому, конечно, еще предстоит десяток другой кровавых сечь. Более по любви ко мне, чем по какой-либо обязанности, он сопровождал нас во время продолжительного путешествия по всей Белопавличи, Пипери и части Кучи; для попа Ивана везде были настежь двери, и может быть от многих бед спасло меня его сообщество… Дом Родонича отличается от других своей огромностью и плотностью, если можно так выразиться; его не пробивает дождь, ветер не хозяйничает в нем, как дома, и зимний холод не выживает греться на солнце, но, подобно другим домам, он состоит из одной комнаты вверху, где помещается все семейство, сарая внизу, занятого домашним скотом. В доме распоряжались две невестки попа. – Во время продолжительных и постоянных отлучек его из дома, они остаются одни с маленькими детьми, под охраной грозного имени своего тестя; и то надобно сказать, что если женщина здесь вещь, то вещь неприкосновенная, священная. Во время самой ожесточенной вражды и битвы двух племен, женщины ходят между ними безопасны и невредимы: никогда рука грабителя, никогда слово соблазна не коснется их.

Село Мартыничи знаменито храбростью не только во всей Черногории, но и на пограничной Турции; оно в получасе расстояния от Спужа и в двух часах от Подгорицы. Стоя на страже Черногории, оно всегда первое, всегда с обычной отвагою принимало на себя натиск турок и турки всего чаще нападали с этой стороны, пользуясь обширной зетскою равниной, на которой они соединили свои войска и где имели возможность употреблять в дело конницу, столь страшную для черногорцев. Эта равнина, соединяя Спуж с Подгорицей, примыкает одной стороной к Мартыничам. Как прекрасна и роскошна она! Как живописно это волнуемое златом плесо пшеницы! Как отрадна для глаза зелень винограда! Но, горе! Здесь земледелец, оросив потом свою ниву, должен оросить ее кровью, чтобы собрать плоды трудов своих.

Ныне Мартыничи простерли свои пажити до самого Спужа, и безбоязненно работают под выстрелами крепости, всегда вооруженные с ног до головы, всегда готовые лечь замертво на своей ниве.

Увлекаясь воспоминанием былого, я возвращусь несколько назад. Когда мы приближались к Мартыничам, один из переников, указывая мне на близлежащий камень, сказал: «Здесь убит брат попа Ивана»; я обратился с вопросом к Родоничу: «Есть», – отвечал он хладнокровно. – «Здесь сын его», – продолжал переник; – «Есть», – отвечал тем же голосом поп. – «Здесь – три племянника его, один за другим», – и переник тайком подстрекал меня порасспросить попа. – Мое любопытство и без того было задето за живое; я знал, что здесь совершилась страшная битва с Кара-Махмутом – грозой Турции, мечтавшим одним махом стереть с лица земли Черногорию и нашедшим в ней впоследствии смерть свою; я приступил с вопросами к попу Ивану: кому лучше, как не ему, одному из главных действователей этой битвы, известны все ее подробности? Но он начал рассказ свой лениво и не охотно.

– То моя «куча», – сказал он, указывая на дом, выдавшийся вперед на целый ружейный выстрел от села; – турки с первого размаха всегда кидаются на нее, часто жгут, да нередко обжигают усы; случалось им сбивать пушками крышу, случалось разбивать об стену лбы; и в тот раз, когда Кара-Махмут был с ними, они начали с моей кучи, и расшиблись об нее; кинулись в ту сторону, где вон башня стоит, и оттуда погнали наших; слышишь ли, черногорцев собралось только 4.000, а с Кара-Махмутом было 20.000. Сам паша, во всю битву, сидел у церкви, что внизу: там был он и ранен, а все еще сидел и не выпускал чубука из уст, такой лютой! На горе стоял наш святопочивший владыка, лицом к лицу против паши, только с пятьюдесятью старшинами; он ни на шаг не подавался назад, и всякий раз когда гнали наших, возвращал их, больше грозою, чем милостью; и то сказать, где услышишь тихое слово в пылу битвы; а так свистнет пуля, так невольно послушаешься.

Поп мало-помалу воспламенялся. – Жарко было. Кучи еще были заодно с турками, да и Пипери некрепко держались нас; мы столько же боялись своих, сколько и врагов. Три раза турки занимали деревню, были на пистолетный выстрел от владыки, и всякий раз мы сбрасывали их вниз; тут в последний раз закипела сеча; наши и турки смешались, не узнавали своих, резались ятаганами, некогда было вынуть и ятагана, душили один другого, били камнями; иному, в этот день, удалось отрезать до шести турецких голов… Вот здесь пал брат мой, а здесь Петро: он было вцепился зубами в шею турку, чтоб перегрызть ее, и открутить голову, да пуля подоспела к Петру, прямо в висок; мы выручили его голову от турок; здесь погиб поп Михаил, а здесь Жюро Пипер: под ним было пять турок. На этом самом месте Савва Петровит отрезал аге, Мустафе Алиеву, голову. Видно святопочившему Василию угодно было показать чудо. Вот как это было: в пылу сечи Савва очутился в самой толпе турок; платье его было почти такое же, как у других турецких славян, лицом он также от них не отличался; да, впрочем, у всех нас не было видно лица; так мудрено ли, что его никто не узнал, и он на выбор сшибал турок ружьем или пистолетом; Савва уже отрезал восемь голов, как вдруг встретился с агой, и они стали друг против друга, как заколдованные. – «Ты, – сказал Савва, – Мустафа Алиев, что поклялся паше привести живого, или принести голову моего брата, владыки Петра».

– «Я! – отвечал он; – а ты ли Савва Петровит?» – «Я». – После рассказывал Савва, что пистолет его был заряжен, но ему никак не пришло на мысль выстрелить в агу: он стоял словно перед змеем, в пасть которого, говорят, сама молится добыча. – Чтобы пояснить эту сцену, списанную мной почти буквально со слов попа, должно заметить, что ага был Голиаф Албании; его огромный рост, зверская наружность и отчаянная храбрость наводили невольный ужас на тех, кто встречался с ним в битве; прибавьте к этому, что он уже досчитывал девятый десяток отрезанных им христианских голов, и вы можете вообразить изумление, если не ужас, Саввы так внезапно очутившегося перед ним. Турецкий Голиаф спешил воспользоваться минутой самозабвения своего врага, которого он знал, следовательно не мог презирать; он схватил его за грудь и, подняв высоко на воздух, хотел ринуть о камень, но Савва уже опомнился; он вцепился ему в шею, и руки его, казалось, приросли к врагу; тогда ага хотел употребить другую уловку, стараясь подвергнуть под себя врага и раздавить своим коленом; напрягши силы, он готов был привести в действие свой замысел, как вдруг нога его, упиравшаяся о камень, облитый кровью, скользнула: ага повалился, выпустив из рук жертву; Савва кинулся к нему на грудь и, упираясь в нее ногой, приставил ятаган к шее. – «Признаешь ли себя побежденным», – спросил Савва. – «Нет, – отвечал он, – не ты, дьявол свалил меня», – и с этим словом голова его скатилась с плеч (турки выручили ее).

Кара-Махмут, следивший зорким взором все происходившее, сам показал пример к бегству, и побежало все. – Пиперцы, гнавшиеся за неприятелем первые, увидели Савву, отягченного турецким оружием, приняли его за турка и, ограбив, хотели было отрубить голову, как пришли катунцы и белопавличи; герою нужно было только возвысить голос, и междоусобная сеча готова была вспыхнуть, но вовремя прибывший владыка успел успокоить своих мятежных сподвижников.

Поп Иван умолк; я старался разгадать недосказанные им события, пополнить промежутки происшествий; я глядел туда, где сидел, окруженный толпою рабов, безмолвный и бесстрастный паша. Бесстрастный! Неужели чубук не стыл в устах его, неужели бесстрастие на лице было отблеском души его? О, нет, я не поверю! – И мог ли он, презиравший силу Империи, равнодушно глядеть в лицо победителю, которого мечтал так легко ниспровергнуть.

– «Но ты мне ничего не говорил о неприятельской коннице, которую с пользой можно было бы употребить здесь в дело», – спросил я попа. – «Она была, и разбежалась было, да подломила ноги; видишь, поле, от самого Служа, изрыто ямами».

Действительно, я увидел небольшие, круглые, до ¹/₂ аршина глубиной ямы, которыми была покрыта окрестность; это обыкновенная предосторожность, принимаемая черногорцами против неприятельской конницы; ее натиск для них опасен, потому что они не знают другого холодного оружия, кроме своих ятаганов, употребляемых ими только в крайних случаях, большей частью в деле один на один, или для отрезывания неприятельских голов.