Kitabı oxu: «Особенности развития жанра баллады в отечественной поэзии 1990–2000-х гг.»

Name: Особенности развития жанра баллады в отечественной поэзии 1990–2000-х гг.
ISBN: 978-5-4469-1903-1

Şrift:

Рецензенты:

кафедра русской и зарубежной литературы, журналистики ФГБОУ ВО «Тамбовский государственный университет имени Г. Р. Державина» (зав. кафедрой – доктор филологических наук, профессор Н. 10. Желтова)

А. Э. Скворцов, доктор филологических наук, профессор, ведущий научный сотрудник лаборатории многофакторного гуманитарного анализа и когнитивной филологии ФГБУН «Федеральный исследовательский центр “Казанский научный центр Российской академии наук”»

Введение

Сегодня одной из главных проблем отечественного литературоведения является проблема жанрового синтеза, взаимопроникновения жанровых систем. Серьезное научное осмысление данной проблемы предложено уже в работах известных теоретиков литературы М. М. Бахтина, Д. С. Лихачева, Ю. Н. Тынянова, В. В. Кожинова, В.Д. Сквозникова, Г. Н. Поспелова и др. С одной стороны, исследователи, безусловно, опираются на «историческую память» жанра (М.М. Бахтин), а с другой – учитывают и единство исторической подвижности того или иного жанра: «жанровая форма все время колеблется и “дышит”: она не равна себе. Жанр является производным истории, исторических сдвигов» [242, с. 4]. Во многом современное состояние проблемы осложняется и тем, что в осмыслении концептуальных основ жанра нет строгой определенности. Отсюда и трансформация жанровых форм в современном литературном процессе интерпретируется по-разному. Ученые говорят об «атрофии жанровой системы» (В.Д. Сквозников), об «эволюции жанрового сознания» (О. В. Зырянов), о появлении «неканонических жанров» (С. Н. Бройтман), которые все более усиливают жанровую изоморфность.

Мы должны согласиться с утверждением С. И. Кормилова о том, что «жанрово-родовые тенденции и закономерности, особенно диффузность тех или иных свойств произведений, их подвижное взаимодействие и взаимопревращение, составляют часть своеобразия русской литературы XX столетия» [159, с. 10]. Это в первую очередь связано с жанровыми трансформациями.

Процесс жанрового синтеза особенно репрезентативно проявляется в поэзии рубежа XX–XXI вв. Изменение общей картины развития лирических жанров в современной отечественной поэзии происходит за счет замещения традиционных форм новыми, которые, в свою очередь, представляют собой модификацию исторически сложившихся. Диапазон жанровых преобразований может варьировать от незначительных сдвигов в жанровой структуре до ее существенной перестройки и даже деформации, когда жанровый облик становится практически неузнаваемым. Деление жанров на канонические и неканонические, предложенное С. Н. Бройтманом, достаточно условно, поскольку неканонические формы генетически связаны с трансформацией «классических» жанровых моделей. В этой связи особый интерес представляет эволюция жанра баллады, переживающей своеобразный ренессанс на рубеже XX–XXI вв. Поэтому сегодня появляется необходимость определения специфики и основных путей развития жанра баллады, выяснения причин и закономерностей ее развития. Постановка проблемы, безусловно, требует и обращения к особенностям историко-литературного процесса трех последних десятилетий. Изучение жанровых особенностей баллады в контексте современной поэзии, а также динамики ее развития обусловливает возможность объективных выводов об основных тенденциях развития современной отечественной поэзии. Таким образом, системное изучение жанра баллады призвано помочь сформировать адекватное представление как о своеобразии этого жанра, так и о современном состоянии поэтического процесса в целом.

Именно на примере жанра баллады, прошедшего длительный путь в своем становлении и развитии, наиболее репрезентативен вектор жанровых смещений современной поэзии. Лиро-эпическая природа баллады, совмещающая лирическое, эпическое (фабульность) и драматическое (диалогические реплики персонажей), а также ее принципиальная открытость оказали существенное влияние на структуру жанра, сделав его гибким, подвижным и изменчивым.

Следует отметить, что в «большом времени» баллада меняла свои содержательные и формальные признаки: от фольклорных эпических песен до поэтических версификаций поэтов-постмодернистов. По сути, на разных этапах она имела совершенно разное семантическое и идейно-эстетическое наполнение: традиции устного бытования, музыкально-ритмическое оформление, литературно-авторскую форму. Однако принадлежность к этому жанру обеспечивалась прежде всего каноном фольклорной баллады, который предполагал, по мысли С.Н. Бройтмана, ссылающегося, кстати, на А. Н. Веселовского, «повествовательный сюжет – рассказ о чудесном, сверхординарном <…> событии с “зачатками эпического схематизма”, любовью к троичности и т. д.; “лирическое эмоциональное освещение” этого сюжета с возвратами, забеганиями вперед, рефренами и повторами; диалогическую композицию, основанную на обмене репликами между героями» [243, т. 2. с. 330].

На каждом витке исторического развития баллада вбирала специфику национального мировидения, историко-мифологическое мышление народа-создателя, внутренние ритмы его жизнетворчества, а также испытывала на себе влияние сюжетов инонациональных литератур. Русская литературная баллада отчасти формировалась под влиянием, во-первых, национальной фольклорной баллады, во-вторых, переводной западноевропейской и представляла собой неоднородное жанровое образование. Общеизвестно, что, хотя в традиции собирания и классификации русского фольклора жанровое наименование «баллада» возникло позднее распространения литературных баллад (термин был предложен в середине XIX в. П. В. Киреевским), фольклорные источники в некоторой степени влияли на становление баллады литературной: уже в XVII и XVIII вв. баллада оформляется в качестве лиро-эпической песни о трагическом событии, в центре ее нравственная проблематика (любовь и ненависть, верность и измена и т. д.), специфическими ее приметами становятся тонический стих, без припева и строфической рифмы, использование характерных для фольклорных текстов эпитетов, символов, иносказаний, гипербол (достаточно вспомнить баллады «Вдова и ее сыновья-корабельщики», «Дмитрий и Домна», «Василий и Софья» и др.). Западноевропейская фольклорная баллада непосредственно, напрямую, безусловно, не оказывала воздействия на русскую литературную балладу, за исключением хрестоматийной «Леноры», которая была воспринята в России уже после ее литературной обработки Бюргером. Однако, переведенная В. А. Жуковским, она обрела ключевые жанровые особенности, присущие последующим подобным произведениям (и здесь весьма примечательны не только переведенные тем же В. А. Жуковским баллады И. Гете, Ф. Шиллера, В. Скотта, но и его же оригинальная «Светлана», и ставшая народной песней «Смерть Ермака» К. Ф. Рылеева, и «Песнь о вещем Олеге» и «Утопленник» А. С. Пушкина, и «Солнце и месяц», «Лес» Я. П. Полонского и др.): сочетание лирического (песенного) и эпического (сюжетного) начал, прерывистость и напряженность повествования, нередкое использование повторения с нарастанием, усугубляющее напряженность, приближающее драматическую развязку; построение в форме диалога; в центре сюжета – всегда онтологический конфликт столкновения человека и судьбы; герой баллады неотделим от сюжетной коллизии и сохраняет вплоть до финала свою сюжетную роль, в его изображении типическое преобладает над индивидуальным; обязательными становятся наличие мистического элемента, создание атмосферы таинственного, нередко страшного.

Несмотря на разнохарактерность бытования жанра литературной баллады с XVIII до начала XXI в. (при безусловном осознании позднейших трансформаций балладного сюжета вплоть до кардинальных изменений жанра в поэзии последних десятилетий), правомерно, на наш взгляд, дать следующее его определение: баллада – это лиро-эпический жанр с повествовательным лаконичным сюжетом, в основе которого лежат таинственные, мистические события, наполненные драматизмом, внутренней напряженностью, пространственно-временной условностью (последняя связана с особым «пограничным» хронотопом: атмосфера ночи, кладбища, средневекового замка и т. и.). Наррация в балладе может вестись как от лица повествователя, который представляет события отстраненно, так и от лица балладного героя или же от лирического «я», делая жанр «стилистически трехмерным» (С. Н. Бройтман). Важная роль принадлежит диалогу между персонажами, причем носителями диалогических реплик выступают представители «“здешнего” и “потустороннего” миров», сами же реплики «строятся по принципу нарастающей цепочки вопросов и ответов» [244, с. 441]. Мы полагаем, что именно жанр баллады, отличающийся гибкостью и неоднородностью, ярко демонстрирует пути и характер развития современной отечественной поэзии. Он вобрал и отразил в себе все характерные изменения, наблюдаемые в литературном процессе Новейшего времени.

Отметим, что жанр баллады является одним из наиболее сложных и недостаточно изученных в отечественном литературоведении. Несмотря на огромный пласт научных работ, посвященных изучению художественных особенностей баллады, она до сих пор остается наиболее противоречивой формой для современной науки, хотя серьезные рассуждения о балладе наблюдаются уже в литературно-критических статьях В. Г. Белинского, А. И. Галича, А. А. Григорьева, А. И. Соболевского, работах А. Н. Веселовского и др. Однако первые попытки серьезного научного осмысления как народной, так и литературной баллады начинаются только с начала 1960-х гг. Исследователей интересуют специфические черты жанровой формы баллады, ее генезис и пути развития. Значительный вклад в изучение фольклорной баллады внесли работы В. П. Аникина [79], Д. М. Балашова [84], М.Л. Гаспарова [111], В.Е. Гусева [125], В.М. Жирмунского [138], Е.В. Кузьменковой [165; 166], А. В. Кулагиной [171], А. М. Микешина [194], А. Ю. Нешиной [199], Б.Н. Путилова [217], В.М. Сидельникова [230], Б. В. Томашевского [245], О. Ф. Тумилевич [247] и мн. др.

Следует признать, что в отечественном литературоведении проделана серьезная работа и по осмыслению жанра русской литературной баллады. В середине XX в. появляются работы Л. Н. Душиной [131–133], Р. В. Иезуитовой [146; 147], Н.В. Измайлова [150], В.Б. Лагутова [174], Н. А. Лобковой [184–186], Б. А. Лозового [187], А. М. Микешина [194; 195], Т. И. Сильман [232] и др. Теоретиками литературы жанр баллады исследован в самых различных аспектах: изучалась история зарождения жанра и пути его развития, эволюция авторского замысла, особенности поэтики, родовая специфика, жанровые разновидности и классификации.

Наиболее пристальное внимание литературоведы обращали на истоки формирования и художественные особенности романтической баллады. В этой связи необходимо назвать работы Д.М. Балашова «История развития жанра русской баллады» (1966) [84], Р. В. Иезуитовой «Из истории русской баллады 1790-х – первой половины 1820-х годов (Жуковский и Пушкин)» (1966) [147], «Баллада в эпоху романтизма» (1978) [146], И. А. Лобковой «Русская баллада 40-х годов XIX века» (1969) [186], В. Б. Лагутова «Жанр исторической баллады в русской поэзии 1790 – конца 1830-х гг.» (1972) [174], Л. И. Душиной «Роль чудесного в поэтике первых русских баллад» (1972) [133], «На жанровом “переломе” от романса к балладе» (1973) [131], «Поэтика русской баллады в период становления» (1975) [132] и др.

Исследования Р.В. Иезуитовой, Л. И. Душиной внесли значительный вклад в изучение романтической баллады В. А. Жуковского и А. С. Пушкина, стоявших у истоков зарождения русской романтической баллады. Жанровая природа баллады поэтов-романтиков становится объектом научного осмысления в работах Н.В. Измайлова «В.А. Жуковский» (1968) [150], И.М. Семенко «Жизнь и поэзия Жуковского» (1975) [69], С.Е. Шаталова «Романтизм Жуковского» [228], Т. В. Власенко «Типология сюжетов русской романтической баллады» (1982) [103] и мн. др. В данных трудах представлен широкий историко-литературный фон, благодаря которому возникает картина сложного движения балладного жанра. Анализируя его специфику, исследователи выявляют место и значение баллады в жанровой системе эпохи романтизма.

Жанровые смещения, наблюдаемые в жанре баллады начала XX ст., становятся объектом изучения в работах А. Н. Алексеевой [76], И. М. Бенатовой [90], В. М. Жирмунского [139], А.П. Квятковского [151], В.Г. Ларцева [175], А.М. Микешина [194], Ю.Н. Тынянова [249], А. С. Субботина [240] и др. Особое внимание исследователи обращают на художественные особенности баллад Н. Тихонова, которые сыграли важную роль в формировании советской историко-героической баллады.

На рубеже XX–XXI вв. интерес к специфике функционирования жанра баллады в литературном процессе не ослабевает. Трансформация жанрового канона баллады становится объектом научного изучения в монографии С. Л. Страшнова [239], где значительное внимание уделено поэтике современной баллады, активно развивающейся в поэзии XX в. Исследователь подробно останавливается на художественных особенностях жанра баллады в творчестве поэтов-шестидесятников, говорит о ее литературных традициях и жанровых трансформациях.

Жанровый синтез лиро-эпических произведений и, прежде всего, баллады становится предметом научного осмысления в работах А. А. Боровской [94], С.Н. Бройтмана [95], С.П. Гудковой [121; 122], О. В. Зырянова [143], Д.М. Магомедовой [188; 189], А. С. Немзера [198], В. И. Тюпы [250] и др. Исследователи обнаруживают связь баллады с другими фольклорными и литературными жанрами. Так, например, Д. М. Магомедова, опираясь на работы предшественников, и прежде всего исследования О. Ф. Тумилевич, отмечает генетическую связь баллады со сказкой, исторической песней. На романсовую природу русской сентиментальной баллады указывает Л. И. Душина. О. В. Зырянов, изучая процессы, оказавшие влияние на стратегию жанровых преобразований в русской поэзии, доказывает жанровую конвергенцию баллады и новеллы. С. П. Гудкова актуализирует синтез жанровых черт баллады, романса, элегии в поэзии рубежа XX–XXI вв.

В этой связи необходимо отметить принципиально новую методологию исследования баллады, представленную В. И. Тюпой. В статье «Генеалогия лирических жанров» [250] теоретик литературы разрабатывает теорию перформативности, которая позволяет существенно углубить понимание таких лирических жанров, как оды, баллады, элегии и идиллии. Исследователь отмечает яркую нарративность баллады как «кластерный признак» исторически конкретной модификации жанра, восходящий к «сигналу тревоги, к перформативу угрозы, к колдовскому высказыванию злых духов, к инверсии миростроительного ритуала» [250, с. 23]. В. И. Тюпа обнаруживает связующее звено между первичными речевыми жанрами страха и колдовства, с одной стороны, и балладным жанром, с другой [250, с. 23].

Следует подчеркнуть, что в современной науке о литературе, где одной из важнейших проблем остается проблема жанрового синтеза, интерес к балладным формам стиха не ослабевает, о чем свидетельствует целый ряд успешно защищенных докторских и кандидатских диссертаций. Так, например, современных исследователей по-прежнему интересует поэтика романтической баллады. В этом отношении стоить отметить кандидатскую диссертацию З.И. Мухиной «Русская литературная баллада 1830-1850-х годов: история и поэтика жанра» (Саратов, 1999) [197]. В центр исследовательского внимания этой работы ставятся вопросы, связанные с особенностями развития «жанровой поэтики русской литературной баллады в 1830-1850-е гг. с концентрацией внимания на изначальном родовом признаке жанра (атмосфера чудесного, таинственного, фантастического), поскольку именно этот ведущий признак балладной поэтики не позволяет жанру окончательно “рассыпаться”, раствориться на фоне пестрой и противоречивой поэтической картины середины прошлого века, когда в русской литературе шло окончательное утверждение реалистической поэтики» [197, с. 6].

Содержательные признаки жанра баллады середины XIX в. и ее жаровые разновидности являются предметом изучения в кандидатской диссертации В. А. Иванова «Русская литературная баллада 1840-1890-х гг.» (Смоленск, 2000) [144]. М. А. Александровская в кандидатской диссертации «Становление жанра баллады в русской поэзии второй половины XVIII века» (Москва, 2004) на примере творчества Н.М. Карамзина, И. И. Дмитриева, Г. П. Камнева, И. А. Львова и др. доказывает зарождение данного жанра в русской литературе уже в середине XVIII в. [77].

В свете обозначенной проблемы определенный интерес вызывает и докторская диссертация А. А. Боровской «Жанровые трансформации в русской поэзии первой трети XX века» [94], где автор значительный акцент делает на лиризации баллады как одном из главных свойств жанра в XX в. Совершенно справедливо исследователь отмечает, что «главной тенденцией в развитии балладного жанра является лиризация, которая предполагает не только отказ от безличного в пользу личного повествования, но и сокращение дистанции между автором и героем, ослабление повествовательной составляющей сюжета, наконец, формирование лирической баллады» [94, с. 365]. Особый исследовательский интерес представляет и балладная составляющая авторских песен как своеобразный феномен современной лирики. Изучение балладной структуры авторской песни становится одной из задач кандидатской диссертации Л. А. Левиной «Авторская песня как явление русской поэзии второй половины XX века: эстетика, поэтика, жанры» (Москва, 2006) [176].

Однако стоит заметить, что наибольший интерес у современных исследователей вызывают особенности функционирования жанра баллады в творчестве конкретного автора. В этой связи назовем кандидатские диссертации Л.Я. Бобрицких «Эволюция балладных форм в поэзии Н. Гумилева: проблематика и поэтика» [92], Т. В. Сафаровой «Жанровое своеобразие песенного творчества В. Высоцкого» [224], Е. В. Кузьменковой «Баллада у Пушкина: фольклорные и литературные источники текста» [165], А. Я. Полторацкой «Поэзия И. Бродского и русская балладная традиция» [210], А. Г. Коноваленко «Баллады Э. По в переводе В. Брюсова» [157] и др.

Отметим, что жанр баллады в творчестве современных авторов весьма редко привлекает внимание исследователей. В этом отношении определенный интерес для нас представляет кандидатская диссертация М. В. Жигачевой «Эволюция жанра баллады в русской поэзии 60-80-х гг. XX века» [137]. Объектом исследования в данной работе являются баллады поэтов России и русского зарубежья (И. Бродского, А. Вознесенского, И. Елагина, Ю. Кузнецова, Д. Самойлова, О. Седаковой, И. Иртеньева и др.). Литературовед не только выстраивает типологию жанра баллады на материале поэзии конца XX в., но и определяет «характер сдвигов, затронувших внутреннюю структуру балладного жанра, ее уровни, элементы качества» [137, с. 5].

Отдельные наблюдения над жанровой природой современной баллады представлены и в статьях С. П. Гудковой [122; 123]. Например, исследователь рассматривает особенности жанровых трансформаций в творчестве М. Степановой. В данных работах обращается внимание на жанровую неоднородность современной баллады, выявляются основные средства и приемы создания балладного сюжета [122].

Анализ существующей научно-критической литературы по поставленной проблеме показывает, что бытование жанра баллады в поэзии рубежа XX–XXI вв. пока еще не получило глубокого и детального осмысления в отечественном литературоведении. В дальнейшем научном изучении нуждаются проблемы, связанные с выявлением особенностей трансформации жанровых форм баллады, перспектив ее развития. Следует признать, что современная баллада – явление весьма своеобразное, многомерное и неоднозначное, которое требует более глубокого и серьезного изучения.

Таким образом, в настоящем издании впервые в отечественном литературоведении монографически осмыслена специфика жанра баллады в отечественной поэзии 1990-2000-х гг. Рассмотрены генезис, этапы становления и пути развития жанра баллады в современном поэтическом процессе; выявлен и описан характер ее развития в творчестве поэтов «традиционной» и «авангардной» парадигм, детально проанализированы поэтологические особенности жанра баллады в данных идейно-художественных парадигмах: определено ее проблемно-тематическое своеобразие и композиционные принципы, изучены особенности взаимодействия баллады с другими поэтическим жанрами, обозначено место жанра баллады в современном поэтическом процессе.

Предметом исследования выступают динамические процессы трансформации жанра баллады в поэзии рубежа XX–XXI вв.

Материалом исследования стали наиболее репрезентативные с точки зрения избранного аспекта исследования поэтические тексты отечественных авторов 1990-2000-х гг. Полнота и объективность представленной картины обеспечивается привлечением большого количества имен поэтов и их произведений. В работе анализируются баллады и балладные стихи Д. Быкова, Д. Воденникова, И. Иртеньева, И. Кабыш, С. Кековой, Т. Кибирова, Л. Лосева, О. Николаевой, Е. Рейна, А. Ровинского, Ф. Сваровского, М. Степановой, О. Хлебникова, А. Цветкова, О. Чухонцева, Е. Шварц и др. При отборе имен мы ориентировались на частоту обращения поэтов к жанру баллады.

Настоящая монография состоит из трех глав. Первая из них {«Жанр баллады в литературном процессе XVIII–XX вв.: генезис, становление, эволюция») посвящена детальному изучению особенностей развития жанра баллады в русской литературе XVIII–XX вв., а также рефлексии жанра в отечественной филологической науке. В данной части работы обобщен опыт отечественных исследователей по осмыслению истории развития жанра баллады, уточняются ее жанрово-родовые доминанты, определяются различия между народной и литературной балладой; выявляются особенности влияния фольклорных традиций, немецкой и англо-шотландской баллады, а также поэтики романтизма на формирование русской литературной баллады; выявляются особенности балладного творчества Н.М. Карамзина, В. А. Жуковского, А. С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, К. Павловой, А. К. Толстого, А. А. Фета и др. Во второй главе («Основные тенденции развития жанра баллады в отечественной поэзии 1990-х гг.») рассматривается характер развития жанра баллады в поэзии 1990-х гг.; доказывается зависимость жанровой динамики баллады, путей трансформации ее жанровой формы от неоднородности современных поэтических практик, развивающихся в двух направлениях, – «традиционной» и «авангардной». В третьей главе нашего исследования {«Жанровые трансформации баллады в русской поэзии 2000-2010-х гг.») анализируется характер жанровых трансформаций баллады в поэзии начала XXI в.; акцентируется внимание на особенностях развития балладной традиции в творчестве представителей «нового эпоса» (Ф. Сваровского, А. Ровинского, М. Степановой и др.), а также специфике репрезентации балладного сюжета в поэзии начала XXI в.

Наша монография не претендует на окончательность и безоговорочность выводов. Эта книга может рассматриваться как своего рода предварительное описание основных путей развития жанра баллады в современной отечественной поэзии.

Авторы монографии выражают искреннюю признательность Российскому фонду фундаментальных исследований за поддержку проекта, кафедре русской и зарубежной литературы ФГБОУ ВО «Национальный исследовательский Мордовский государственный университет им. Н. П. Огарева» и лично заведующему кафедрой доктору филологических наук, профессору О.Ю. Осьмухиной за оказанную помощь в подготовке данного издания, многоуважаемым рецензентам доктору филологических наук, профессору, ведущему научному сотруднику лаборатории многофакторного гуманитарного анализа и когнитивной филологии ФГБУН «Федеральный исследовательский центр “Казанский научный центр Российской академии наук”» А. Э. Скворцову и кафедре русской и зарубежной литературы, журналистики ФГБОУ ВО «Тамбовский государственный университет имени Г. Р. Державина» в лице заведующего кафедрой доктора филологических наук, профессора Н. Ю. Желтовой, заместителю директора издательства «Нестор-История» Е. Ф. Качановой за сотрудничество и поддержку.

Глава 1

Глава 1
Жанр баллады в литературном процессе XVIII–XX вв.: генезис, этапы становления, жанровые особенности

1.1. Баллада как предмет научной рефлексии: фольклорные и литературные истоки

В современной науке о литературе одной из ключевых проблем является проблема функционирования жанра. Теоретики литературы активно обсуждают пути его развития и особенности бытования в истории литературного развития. Динамика жанра и его жанровых форм – одна из наиболее значимых областей теоретической разработки истории литературы, что отражается уже в философских исследованиях античных мыслителей (Платона, Аристотеля). Со всей очевидностью сегодня необходимо признать, что каждая историческая эпоха накладывает отпечаток на всю систему жанров, каждый раз организовывая их по новому принципу. Несмотря на расхождения в понимании вопроса бытования жанра, изложенные в трудах ведущих теоретиков начала XX в. Ю. Н. Тынянова и М. М. Бахтина, мы вынуждены признать правомерными оба научных взгляда. Действительно, справедливо утверждение Ю.Н. Тынянова о сменяемости всей системы жанров при смене исторических эпох: «Представить себе жанр статической системой невозможно уже потому, что самое то сознание жанра возникает в результате столкновения с традиционным жанром (т. е. ощущения смены – хотя бы частичной – традиционного жанра “новым”, заступающим на его место). <…>. Когда этого “замещения” нет, жанр как таковой исчезает, распадается» [249, с. 256]. Но в то же время при изучении эволюции жанра нельзя не учитывать и мысль М.М. Бахтина о том, что жанр – это наиболее устойчивая совокупность способов коллективной ориентации с установкой на завершение; история литературы – это история жанров [88, с. 159–206].

Сегодня без учета специфики жанра, его типологических особенностей, с одной стороны, и его исторической подвижности, с другой, когда он может заимствовать специфические особенности других жанров и существенно менять свой облик и строй, невозможно научно изучать историю литературы. В этой связи наиболее показательным нам видится жанр баллады, прошедший длительный путь в своем становлении и развитии. На сегодняшний день наиболее спорными являются вопросы его генезиса, родовой доминанты, жанровой специфики и судьбы в современной отечественной поэзии.

Мы можем согласиться с мнением исследователей о том, что сегодня, действительно, нет единого целостного определения баллады. Это объясняется прежде всего тем, что данный жанр на протяжении столетий претерпевал множество кардинальных изменений, связанных с географическими, историческими, национальными особенностями. Под балладой на разных исторических этапах развития словесности понимались разнокачественные явления. На наш взгляд, дискуссии по поводу родовой принадлежности баллады вызваны отчасти ее неоднозначным происхождением. Так, например, осмысливая трактовку термина «баллада», данную различными литературоведческими словарями, мы приходим к выводу о трех его основных значениях:

1. Баллада (франц. Ballade, от прованс. Ballada – танцевальная песня). Твердая форма французской поэзии XIV–XV вв. [182, с. 69)]. Во Франции и Италии лирическая хоровая песня или стихотворение без сюжета из 28 строф с четкой строфикой [188, с. 26].

2. Лиро-эпический жанр англо-шотландской народной поэзии XIV–XVI вв. на исторические (позднее также сказочные и бытовые) темы – о пограничных войнах, о народном легендарном герое Робине Гуде (сходны с романсом испанским, некоторыми видами русских былин и исторических песен и немецкими балладами) – обычно с трагизмом, таинственностью отрывистым повествованием, драматическим диалогом [182, с. 69].

3. Англ. Ballade – гибридный литературный стихотворный жанр, совмещающий лирическое, эпическое (повествовательная фабула) и драматическое (диалогические реплики персонажей) начала [188, с. 26].

Современные теоретики литературы также подчеркивают, что «Типологическая архаичность баллады объясняется тем, что она принадлежит к синкретическим лиро-эпическим песням периода, предшествовавшего обособлению поэтических родов, древность этого жанра (“первобытного создания”, как его назвал Пушкин) сознавалась уже в эпоху чувствительности» [243, т. 2, с. 330].

Как мы можем заметить, в данных определениях акцентируется двойственная природа баллады, отмеченная уже в работах Гегеля, который писал по поводу баллады: «Это продукт средних веков и современности по содержанию частично эпический, по обработке же большей частью лирический» [ИЗ, с. 497]. Предмет баллады, по Гегелю, составляют «истории и коллизии, обычно с печальным концом, в тоне жуткого, щемящего душу, перехватывающего голос настроения» [ИЗ, с. 497–498]. В. Г. Белинский также указывает на эпический характер некоторых лирических произведений, таких как романс и баллада [89, т. 2, с. 112]. Данная точка зрения поддерживается и теоретиками литературы XX в. Например, Г. Н. Поспелов так определяет особенности данного жанра: «По своему литературному роду баллада в большинстве случаев лиро-эпическое произведение. А по общему типологическому содержанию она близка к роману, так как в ней характер главного персонажа или персонажей осознается в его становлении – в стремлении к романтическому идеалу, обычно обреченному на поражение» [213, с. 111–112].

В работах отечественных исследователей часто высказывается мысль, что жанр баллады возник на стыке литературы и фольклора [138; 146; 165; 197; 247 и др.]. Так, например, уже в работах А. Н. Веселовского подчеркивается фольклорное происхождение баллады. Ученый видел ее генезис в «лирических припевах», в дальнейшем лирические мотивы связывались с некими положениями «кто-нибудь ждет, задумался». На взгляд исследователя, при переходе положения в действие «балладные песни» получали лиро-эпический сюжет, превратились в балладу народного стиля [101, с. 272–273]. А. Н. Веселовский обстоятельно доказывает наличие в народных песнях-балладах качественного единства и равноправия эпического и лирического начал. С. Н. Бройтман, ссылаясь на А. Н. Веселовского, также обнаруживает связь литературной баллады с фольклорным балладным каноном [243, т. 2, с. 330].

Противоположное мнение по поводу истоков возникновения баллады высказывает М.Л. Гаспаров, обнаруживая ее генезис в литературном лирическом жанре. На его взгляд, жанр баллады возник в средние века в Провансе, ввели его в творческий обиход куртуазные поэты. Означало слово «баллада» всего-навсего плясовую песнь, сопровождавшуюся припевом [110, с. 44]. Нельзя не принимать во внимание и тот факт, что именно в XV в. данный жанр получает популярность в Провансе. В это время за ней закрепляется строгая рифмовка. Композиционно она выстраивается из трех строф с одинаковой рифмовкой. Строфа может состоять как из восьми строк (ababbebe), так и из десяти (ababbccdcd). Именно в такой форме она окончательно закрепилась в творчестве одного из самых ярких поэтов при дворе герцога Карла Орлеанского Франсуа Вийона. В 1458 г. он получил популярность благодаря своим балладным экспромтам на заданную строку «От жажды умираю над ручьем». В результате победы в поэтическом конкурсе появилась известная и по сей день «Баллада поэтического состязания в Блуа». «В поэзии Ф. Вийона и его современников баллада обрела твердую строгую форму, которая требовала неукоснительного соблюдения рифмовки, повторяющейся в трех строфах, и упрощенной рифмовки в заключительной четвертой строфе» [126, с. 103]. В дальнейшем строгая композиционная форма баллады, в отличие от сонета, не сохраняется.

На сегодняшний день учеными доказано существование разнокачественных терминов «народная баллада» и «литературная баллада». Появление последней связано с утверждением традиций романтизма не без влияния народной баллады. Как отмечают литературоведческие энциклопедии, «тематические и эмоциональные особенности англо-шотландской баллады», будучи близки поискам романтизма, «послужили причиной ее широкого проникновения в письменную литературу, почти всех европейских народов со второй половины XVIII века» [181, т. 1, с. 310].

Определяющую роль в создании литературных баллад, как известно, сыграло издание «Памятников старинной английской поэзии» (1765) епископа Т. Перси, стимулирующее выход таких собраний, как «Песни шотландской границы» В. Скотта (1802–1803) в Англии; «Волшебный рог мальчика» К. Брентано и А. фон Арнима (1805–1808) в Германии. Значительный вклад в развитие литературной баллады внесли также собрания фольклорных песен И. Г. Гердера «Народные песни» (1778–1779) и его теоретические работы, в которых было заложено понимание сущности народной поэзии, отражение в ней специфической картины национальной жизни, системы ценностей, идеалов, нравов и обычаев нации.

Таким образом, мы можем констатировать, что литературная баллада обогащается за счет самых разнообразных национальных источников, таких как: немецкая народная баллада (Гердер, Бюргер, Гете), испанские романсеро (Гердер, Катенин, Жуковский), славянская народная баллада и эпическая песня (Гете, Мериме, Мицкевич, Пушкин), легенды, сказки, поверья и т. д. [см.: 166, с. 4].

Особое значение в контексте поставленной проблемы приобретает и жанр баллады в русском фольклоре, оказавший влияние на русскую литературную балладу. Следует отметить, что термин «баллада» был предложен П.В. Киреевским (1834) для обозначения особого разряда русских народных песен. Их сферой, как считал В. Я Пропп, являлся «мир человеческих страстей, трактуемых трагически» [215, с. 63]. В дальнейшем данный термин был использован с различными уточнениями и ограничениями собирателями и исследователями русского фольклора. Однако заметим, что и среди фольклористов нет единого мнения о родовой природе фольклорной баллады, что в дальнейшем отразилось и на понимании родовой природы литературной баллады. Отдельные ученые относят народные баллады к лиро-эпическому жанру [110; 213; 72; 125; 247 и др.], утверждая: «Баллада – это лиро-эпическая песня остросюжетного содержания» [247, с. 41]. Некоторые исследователи относят балладу к лирическому роду поэзии [230], большинство авторов склонны рассматривать фольклорную балладу как эпический жанр.

Одним из первых, кто определил балладу как «низшую эпическую песню», был А. И. Соболевский, который в 1895 г. предложил первый опыт свода старинных баллад, посвятив данному жанру первый том из семи собраний фольклорных жанров. Наиболее обстоятельно старинная баллада как «эпическая (повествовательная) песня драматического характера» была рассмотрена Д. М. Балашовым [84]. Определяя ее специфические особенности, ученый подчеркивал, что «в балладе нет лирических отступлений, эмоциональных пояснений, морализации, словом, никакого активного авторского вмешательства. Баллада в этом отношении даже объективнее эпоса, в котором симпатии и антипатии слагателей обыкновенно очень ясны» [84, с. 5–6]. Данную точку зрения в дальнейшем разделили Н.И. Кравцов, А. В. Кулагина и др. По мнению А. В. Кулагиной: «Баллады – это эпические песни с семейно-бытовыми конфликтами» [171, с. 6].

Среди исследователей бытует мнение и о синтезе трех родовых начал в жанре баллады. Утверждается, что баллада тяготеет к равновесию трех элементов: «По своей форме баллада есть произведение эпическое с сильной лирической и драматической окраской» [138, с. 75], при этом допускается, что один из них может стать доминантным. Ю. Клейнер также отмечает: «Баллада представляет собой краткое стихотворное эпическое произведение на тему необычайного происшествия, с лирической окраской и тенденцией к драматическому, диалоговому воплощению» [цит. по: 99, с. 25].

Существующие дискуссии по поводу родовой природы баллады, а также предпринятые учеными публикации собраний народных баллад позволили Б.Н. Путилову сделать вывод о том, что «термин “баллада” довольно прочно утвердился в науке, хотя не существует ни общепринятого определения русской народной баллады, ни единого мнения в отнесении к этому жанру конкретных произведений» [217, с. 13].

В данном случае показательным примером отсутствия общепринятого определения жанра баллады могут являться и первые специальные собрания русских народных баллад В. И. Чернышева и Н.П. Андреева «Русская баллада» (1936) и Д.М. Балашова «Народные баллады» (1963), где авторам пришлось исходить из самого общего определения жанра: баллада – это «песни с четко выраженным повествовательным содержанием (то есть эпические – в самом смысле слова), отличающиеся от былин, исторических песен и духовных стихов отсутствием характерных для этих видов специфических особенностей» [46, с. 17]. Но, несмотря на выделенные особенности жанра, в сборники помимо баллад попали произведения, не связанные с ее жанровыми признаками [см.: 166], что доказывает зыбкость жанровых границ народной баллады и неоднозначность их определения.

На наш взгляд, возникшие трудности в определении жанровых особенностей фольклорной баллады, как, собственно, и разногласия по поводу определения ее родовой природы, заключаются в специфике развития фольклорных жанров. Как правило, фольклорные произведения, бытуя в устной форме на протяжении весьма длительного времени, испытывают на себе влияние фольклорной вариативности, что связано с изменениями в народном сознании. В связи с чем многие жанры существенно видоизменяются. Эти изменения могут также происходить и под влиянием пограничных жанровых форм, о чем совершенно справедливо говорил и Д. М. Балашов. Признавая эпическую основу старинной баллады (XIV–XV вв.), он отмечал, что, в силу серьезных сдвигов в народном сознании к рубежу XVII–XVIII вв., в балладе происходят существенные изменения, одним из первых признаков которых становится насыщение эпической ткани лирическими элементами и появление лиро-эпических баллад [84, с. 45].

Как мы видим, уже в фольклоре обнаруживается тенденция к жанровому синтезу, взаимовлиянию жанровых форм. По мнению многих исследователей, своеобразие баллады проявляется прежде всего в ее отличии от других жанров [см.: 188]. Обычно баллада сравнивается со смежными фольклорными жанрами – былинами, историческими и лирическими песнями, сказками [84; 217], о чем весьма подробно говорится в работе Д.М. Балашова. Главное отличие баллады от былины ученый видит в особом драматизме последней: «События передаются в ней в их самых напряженных, самых действенных моментах, в ней нет ничего, что не относилось бы к действию» [84, с. 6]. Д. М. Балашов, останавливаясь на своеобразии ее композиции, элементах чудесного, загадочного, символичного, особенностях в изображении героев, приходит к выводу о том, что «<…> жанр баллады возникает после былинного эпоса, в борьбе с ним, вследствие решительного изменения художественного сознания народных масс, сопровождавшегося обновлением художественной формы устного песенно-эпического творчества» [84, с. 14].

На связь баллады с другими фольклорными жанрами указывает и Б. Н. Путилов: «В русском фольклоре, – отмечает исследователь, – мы можем найти, кажется, лишь два случая, когда связь между жанрами по генетической линии непосредственно зафиксирована в живых формах, и мы вправе говорить о жанре “источнике” и жанрах, “родившихся” из него: речь идет об исторических песнях и балладах, которые сложились путем преобразования элементов былинного эпоса» [217, с. 174]. Автор справедливо полагает, что баллады обладают «устойчивыми художественными качествами, совокупность которых придает им определенное единство жанрового порядка» [217, с. 26]. Своеобразие жанра ученый видит в особом угле зрения на явления действительности, отборе этих явлений, специфическом ряде героев, комплексе существенных народных идей и представлений целой исторической эпохи.

Б. Н. Путилов обращает внимание на ряд признаков, отличающих исторические баллады от героических эпических песен: баллады не описывают военные столкновения общегосударственного масштаба, в них нет богатырских подвигов. Они не знают «ни эпического мира, ни эпического фона» [217, с. 27]. Нет в них и прикрепления изображаемых событий к национальным центрам и крупным историческим лицам. Отличается и поэтическая система баллад, которым не свойственны «эпическая масштабность и монументальность, гиперболизм, ретардация, широкое применение эпических формул» [217, с. 27].

На взгляд исследователя, в отличие от исторической песни, баллада не имеет обязательной эстетической установки на историческую конкретность, на поэтическое воспроизведение неповторимых исторических событий. «Напротив, стихия баллады – повторяющиеся, ставшие бытом коллизии народной жизни, часто вообще лишенные более или менее ограниченных временных примет» [217, с. 27].

Основное содержание баллад, – пишет Б. Н. Путилов, – «повествование о драматических индивидуальных судьбах. О семейных коллизиях, обусловленных общественно-бытовыми обстоятельствами <…>. Когда такие повествования вырастают на почве политической истории, возникает историческая баллада» [217, с. 28].

На близость баллады к историческим песням, с одной стороны, и к лирическим, с другой, обращают внимание многие фольклористы [116; 171; 162 и др.]. Сравнивая данные жанровые формы, ученые обнаруживают специфические черты баллады: сюжетность, повествовательность, трагичность, особая роль автора-повествователя, сжатость времени и пространства и т. д. [162, с. 235]. Исследователи приходят к справедливому выводу о том, что смежные жанры в процессе бытования имеют свойство ассимилироваться, оказывать взаимовлияние. О возможных случаях перехода исторической песни в балладу, равно как и баллады в историческую песню, писал Б.Н. Путилов: «Два жанра, при всех своих различиях, не отделимы один от другого непроходимой гранью. Они взаимнопроницаемы и взаимнообратимы» [217, с. 14]. Балладность в фольклорных произведениях – это наличие эпизодов с балладными конфликтами в былине, исторической песне или балладной ситуации в лирической песне.

В фольклористике обнаруживаются и тесные связи жанра баллады и сказки. Научное обоснование общего и отличного между этими жанрами дано в работе О.Ф. Тумилевич «Народная баллада и сказка» [247]. Несмотря на близость сказочных и былинных сюжетов, О. Ф. Тумилевич делает аргументированный вывод о разности сферы чудесного в данных жанрах.

Обобщая выводы исследователей, следует все же признать, что старинная народная баллада как значительный песенно-эпический жанр русского фольклора принадлежит XIV–XVII вв. В последующем литературном развитии он под влиянием смежных жанров деканонизируется. Как утверждают исследователи, в начале XIX в. возникает жанр новой баллады, лиро-эпической, литературного происхождения, которая также сближается с другими песенными жанрами полулитературного происхождения, в первую очередь с романсом, который дал импульс к активному развитию «жестокого» романса [84, с. 68].

Жанр фольклорной баллады наиболее репрезентативно демонстрирует историю закономерного и последовательного ее перехода из одного состояния в другое. Видоизменяясь, баллада прошла многовековой путь: «она была жанром раннетрадиционного, классического и позднетрадиционного фольклора. Можно выделить три исторических типа этого жанра: мифологическая баллада, классическая баллада и новая баллада» [142, с. 268–269]. История мифологической баллады восходит к глубокой древности. Наиболее популярным сюжетом славянской баллады являлся сюжет о заклятии героя в дерево, а ее наиболее распространенными образами выступали змий, Индрик-зверь (единорог). Популярными сюжетами в мифологических балладах были также сюжеты с темой инцеста. Классическая народная баллада тяготела к семейной тематике, где центральными являлись нравственные вопросы взаимоотношений отцов и детей, мужа и жены, брата и сестры. Несмотря на то, что в сюжетах таких баллад хотя и торжествует зло, все-таки важной становится тема проснувшейся совести.

Возникновение новой баллады, как мы уже отмечали, связано с усилением влияния в XIX в. на фольклор профессионального литературного творчества. В отличие от семейной тематики классической баллады, в новой балладе центральной становится любовная тематика. Кроме того, в ней усиливается лирическое начало (оценочные высказывания, морализация, обращение рассказчика-повествователя к слушателям и др.), что позволяет говорить о ее лиро-эпической природе, близости к романсовой структуре. Н. П. Андреев совершенно справедливо замечает: «Вторая половина XIX в. (особенно конец века) уже переводит баллады в романсы» [222, с. 467]. М. В. Жигачева также подчеркивает, что «смещение структуры жанра, связанное с переходом его в новое качество, было обусловлено не только волей авторов литературных баллад, стремившихся либо облагородить народную балладу, либо различными средствами усилить, подчеркнуть простонародность ее происхождения, но и новым, по сравнению с периодом возникновения и бытования народной баллады, восприятием и истолкованием характерных для нее формально-содержательных черт» [137, с. 22]. Старое народное искусство в новом восприятии утратило свой первоначальный, подлинный смысл, но приобрело новый. Попав в совсем иную умственную и поэтическую среду, оно стало выполнять иную художественную функцию. Несмотря на то, что в дальнейшем своем развитии от романтизма к постмодернизму баллада существенно меняла свой облик, отличалась жанрово-видовым многообразием, все же общей оставалась ее основа – генетическая связь с фольклорной балладой, и эта связь до сих пор остается залогом жанровой специфики баллады и отражается в ее поэтике.

Таким образом, можно говорить о том, что к концу XVIII ст. в народной среде начинает распространяться художественная форма профессионального искусства. Безусловно, новая баллада – неоднозначное явление. Русские исследователи (Д.М. Балашов, Э.В. Померанцева и др.) показали ряд путей формирования этого жанра, когда в народное бытование вошли сюжеты западных баллад и русских поэтов. Подробный анализ новой литературной баллады как лиро-эпического жанра, существовавшего на стыке фольклора и литературной поэтики, достаточно подробно представлен в кандидатской диссертации А. Ю. Нешиной «Старинная и новая русская баллада (преемственность и новация)» (Москва, 2007) [199].

Заметим, что в конце XVIII – начале XIX в. в русской поэзии появляются стихотворения, ориентированные на русские и зарубежные народные предания. Такие поэтические тексты авторы называли балладными стихотворениями. Следует признать, что русская литературная баллада, расцвет которой исследователи связывают с эпохой романтизма и прежде всего с творчеством В. А. Жуковского, опирается как на фольклорные традиции, так и на образцы западной баллады. В русскую литературу баллада приходит благодаря основоположнику русского романтизма, через его переводы и переложения английских и немецких образцов. Однако стоит отметить, что уже в первой трети XIX в. в русской поэзии создаются и оригинальные образцы данного жанра. Более того, начиная с эпохи романтизма слово «баллада» определяется и как жанр профессиональной музыки (сольный и инструментальный), ориентированный на народную балладную песню или литературную романтическую балладу [85, с. 17]. Все это говорит о том, что термин «баллада» применяется к генетически родственным, но типологически несводимым воедино явлениям. В свете обозначенной проблематики нам прежде всего интересен жанр литературной баллады, появившийся в эпоху романтизма, и его судьба в последние два столетия. Безусловно, без учета его генетических корней (фольклора, западных образцов, музыкального начала) невозможно увидеть его жанровые трансформации сегодня.

Заметим, что и сам расцвет европейской литературной баллады сопровождался разного рода трансформациями. Так, например, в творчестве Гете уже заметно нарушение жанрового канона: повествование ведется не от третьего, а от первого лица («Цыганская песня», «Спасение», «Перед судом», «Кладоискатель», «Пряха» и др.). Здесь повествователь – сам герой баллады, а не лирическое «я». На смену ролевым балладам немецкого романтика появляются «лирические баллады» В. Вордсворта и С. Колриджа, Г. Гейне. По данному поводу С. Н. Бройтман совершенно справедливо отмечает, что «это нововведение становится важным шагом на пути деканонизации жанра. Если прежде лирическое начало проявлялось в характере повествования и было, так сказать, внутристилевым фактором, то теперь оно представляет собой способ рефлексии над жанром, делая его стилистически трехмерным» [243, т. 2, с. 331].

Первые попытки научного осмысления литературной баллады как становящегося жанра были предприняты уже в начале XIX в. В риториках и поэтиках данного периода фиксируются одни из первых попыток его литературного описания. Так, например, в «Новом толкователе, расположенном по алфавиту» Н. Янковского (СПб., 1803), «Кратком руководстве к российской словесности» И. Борна (СПб., 1808), «Курсе российской словесности» И. Левитского (СПб., 1812), «Начальных основаниях риторики и поэзии» Н. Остолопова (СПб., 1821) и др. баллада выступает как форма уже принятая, но еще не окончательно осмысленная русской поэзией.

С начала 1820-х гг. жанровые признаки баллады чаще всего определяют в сравнении с другими, смежными с ней жанрами. Разнообразные жанровые пересечения баллады с романсом, песней, элегией, одой, сонетом, рондо, шутливой поэмой, ужасной былью определяют специфику балладной поэтики: «Романтическая элегия, в которой внутреннее состояние души выражается не прямо, а именно по поводу какой-либо истории или приключения, есть романс или баллада, – стихотворение, которое по причинам господствующих в нем особенных чувствований поэта имеет значение лирическое, по причине игрового движения – музыкальное, а по причине простонародного рассказа, часто чудесного – эпическое, являя на себе, таким образом, высочайший идеал песнопения в романтике, то есть идеал песни, возвышенной до эпопеи» [108, с. 262–263]. А. И. Галич также определяет балладу как романтическую элегию, «в которой внутреннее состояние души выражается не прямо, а именно по поводу какой-либо истории или приключения» [108, с. 263].

В сопоставлении с другими фольклорными жанрами, думой и романсом, определяет особенности баллады и В. Г. Белинский. В статье «Разделение поэзии на роды и виды» (1841) литературный критик обращает внимание прежде всего не на тематические, а на структурные различия: «Романс отличается от баллады решительным преобладанием лирического элемента над эпическим, вследствие этого и гораздо меньшим объемом» [89, т. 2, с. 336]. В. Г. Белинский выделяет и такой важный структурный компонент баллады, как категорию чудесного: «В балладе поэт берет какое-нибудь фантастическое и народное предание, или сам изображает событие в этом роде. Но в ней главное не событие, а ощущение, которое оно возбуждает, дума, на которую оно наводит читателя» [82, т. 2, с. 335].

Однако такой жанровый компонент баллады, как чудесное, определяемый в начале XIX в. как ведущий принцип ее поэтики, с течением времени все чаще оспаривается, подвергается сомнению, о чем уже в 1850-е гг. говорил А. А. Григорьев: «В самом деле баллада, как поэтический рассказ, основанный на суевериях, легендах, утративших смысл и значение, вымерла окончательно. Но никак не решимся мы сказать, что этот род поэзии совершено вымер, каждый род поэзии вечен, как жизнь, ибо вечны в человеческой душе струны, которым он служит отзывом. Известное суеверное чувство лежит в природе человеческой: оно есть следствие неразгаданного и таинственного отношения человека к мировой жизни, следствие потребности его облекать в образы и силы – и баллада, как отзыв подобного чувства, существует и будет существовать… Нельзя притом ограничить содержание балладного одними преданиями: всякое темное недосказанное для нас чувство, всякое темное, таинственное событие может быть предметом баллады» [цит. по: 200, с. 65–66].

Подобные замечания говорят о наметившейся трансформации жанра баллады и прежде всего ее содержательного аспекта. Как показывает поэтическая практика XIX в., сюжеты баллады могут браться не только из фольклора, древней старины, но и из современной действительности, при этом чудесное не всегда становится сюжетообразующим началом баллады, заметно обращение к таким категориям, как таинственное, смутное переживание в душе человека. Элементы полемики отразились и на самой ткани балладных произведений, принимая формы литературной игры, иронии, насмешки, что в конечном итоге привело к принципиально новым художественным особенностям жанра, повлиявшим на его дальнейшую судьбу. Среди изменившихся формальных особенностей баллады исследователи XIX в. отмечают также лаконизм, фрагментарность, прерывистость балладного повествования. Это отразилось на том, что внимание поэтов-балладников 1830-х гг. стало более обращаться на национальные основы баллады. Этот процесс, на наш взгляд, был связан с утверждением в русской поэзии нового художественного метода реализма. Именно в русле реалистических тенденций создаются поздние баллады А. С. Пушкина, кардинально меняется характер баллад В. А. Жуковского. В 1840-1850-е гг. появляются необычные по своей структуре баллады К. Павловой, исторические баллады А. К. Толстого представляют яркий пример синтеза романтических и реалистических начал.

Главными ориентирами русской литературной баллады эпохи романтизма критики, безусловно, признают как западноевропейские образцы и прежде всего немецкую поэтическую традицию (баллады В. А. Жуковского, М. Ю. Лермонтова, А. К. Толстого, А. А. Фета и др.), так и русскую фольклорную (А. С. Пушкин, Л. А. Мей, Н. А. Некрасов и др.).

Дальнейший процесс трансформации жанра баллады учеными связывается с изменением характера литературного процесса Серебряного века. Баллады в творчестве Н. Гумилева, В. Брюсова В. М. Жирмунский определяет как «лиро-эпическое стихотворение, небольшое повествование, окрашенное лирически и нередко развертывающееся, как драматический диалог» [139, с. 28]. В начале XX в. исследователи указывают на явные отличительные особенности баллад поэтов Серебряного века и зачинателей романтической баллады, делая акцент на их лиричности и монологичности. Ю. Н. Тынянов в 1924 г. по поводу баллад В. Брюсова отмечает: «При яркой фабуле баллады Брюсова даны вне сюжета; они статичны, как картина, как скульптурная группа. Из сюжетного развития выхвачен один “миг”; все сюжетное движение дано в неподвижности этого “мига”. Поэтому почти все баллады у Брюсова имеют вид монолога; поэтому же мы не найдем резкой жанровой разницы между его “балладой” и “небалладой”. Здесь целая цепь незаметных переходов, делающая самый жанр общим, расплывчатым» [249, с. 535]. В творчестве А. Блока, А. Белого этот жанр также четко не выделяется, а лишь ощущается в общей лирической стихии.

Взгляд на жанровую природу баллады в начале XX в. меняется под влиянием остросюжетных баллад Н. Тихонова. Ю.Н. Тынянов обращает внимание на сюжетность его баллад, основанных на «прозаическом», потерявшем «почти все стиховые краски» слове. Исследователь говорит о стремительности развития действия как об индивидуальном качестве тихоновских баллад, но считает их закономерным результатом жанровой эволюции: «Тихонов довел до предела в балладе то направление стихового слова, которое можно назвать гумилевским, обнаружил жанр, к которому оно стремилось» [249, с. 540]. Однако уже в работах Ю. Н. Тынянова отмечается краткость увлечения советского поэта данной жанровой формой. Он указывает на процесс перехода от баллады к эпосу, стихотворному рассказу. Превратившись в стихотворение с фабулой (Б. В. Томашевский), границы баллады стираются, а обновление происходит за счет расширения тематики: «баллады Н. Тихонова, С. Есенина черпают свои сюжеты из событий недавнего прошлого – героической традиции гражданской войны» [151, с. 56].

Следует признать, что в 20-е гг. XX в. в советской поэзии интерес к жанру баллады исчезает, он все активнее вытесняется фельетоном, что подтверждается и многими литературными критиками: «В какой-то степени спор “фельетонистов” с “балладниками” был плодотворным (в своих результатах) соперничеством реалистических и романтических тенденций, движущейся диалектикой злободневного и вечного, субъективного и объективного <…> Художественные принципы фельетона, действительно, во многом полярны балладным. Поэтика фельетона исключает балладную недоговоренность, дымку символической многозначительности, а вместе с тем и “выдуманность”, подчеркнутую обобщенность авторского “я”» [240, с. 19–20]. Данный факт объясняется прежде всего тем, что в советской поэзии баллада более воспринимается как жанр повествовательной поэзии, но ее условность отрицается. Одно из главных требований, предъявляемых к ней, – это достоверность описываемых событий, объективность авторской оценки.

В исследованиях второй половины XX ст. подчеркивается особый, сложившийся в начале 1920-х гг. этап в развитии советской баллады, «тихоновский». А. П. Квятковский склонен рассматривать баллады Н. Тихонова как особую разновидность жанра: «Советская баллада – это сюжетное стихотворение на современную тему, выдержанное преимущественно в остром ритме (“Баллада о гвоздях” Тихонова)» [151, с. 56].

Отечественное литературоведение и критика 1960-х гг. рассматривают балладу как синкретический, подвижный жанр, меняющийся на каждом этапе своего развития. В зависимости от общих тенденций литературного процесса одни качества и элементы структуры баллады выдвигаются на первый план, а другие утрачивают свое значение. Исследователь советского литературоведения А. М. Микешин связывает процесс эволюции литературной баллады с изменениями художественных методов. В частности, он отмечает: «В годы кризиса романтизма и торжества реализма складывается так называемая ироническая (юмористическая) баллада. <…> В годы кризиса поэтического эпоса, возрождения неоромантизма и появления модернизма широкое распространение получает так называемая лирическая баллада <…> В советской поэзии эпохи Отечественной войны подлинного расцвета достигает так называемая эпическая баллада, утратившая фантастический колорит, отмеченная известной ослабленностью лирического начала и сближающаяся по своей жанровой структуре с небольшим сюжетным рассказом о каком-либо героическом подвиге» [194, с. 156]. Чаще всего в советской поэзии балладой называют стихотворение, носящее героико-романтический характер (Э. Багрицкий, А. Безыменский, И. Уткин, А. Жаров, Д. Кедрин и др.).

Утрачивает свои специфические жанровые черты и баллада 1960-1970-х гг., становясь условным понятием. Так, А. Немзер совершенно справедливо задается вопросом, что общего между «Лобной балладой», «Балладой-яблоней», «Балладой-диссертацией» А. Вознесенского [198, с. 221]? На взгляд критика, поэт может назвать балладой любое стихотворение. Как гипотезу он выдвигает мысль: «современную балладу характеризует интеллектуализм при сохранении сюжетности» [198, с. 221].

Следует признать, что в большинстве работ, рассматривающих специфику бытования и развития современной баллады, все чаще звучит мысль о том, что некоторые стихотворения названы балладой весьма условно [см.: 76; 198]. Несмотря на то, что в отечественном литературоведении сложилась достаточно длительная традиция в изучении баллады, все же до сих пор основными проблемами современного литературоведения остаются проблемы определения ее родового начала, особенностей жанрового синтеза, роли балладной условности, специфики образа автора.

Заметим, что и в исследованиях конца XX – начала XXI в. продолжаются дискуссии о родовой принадлежности баллады. Все чаще литературными критиками высказывается мысль о синтетическом характере современной литературной баллады, сочетающей в себе эпические, лирические и драматические черты (А. Н. Алексеева, И.М. Бенатова, Т. И. Воронцова, Н. А. Лобкова, Д. М. Магомедова, Н. Р. Мазепа, Э. М. Джрбашян, Б. А. Лозовой, А. М. Микешин, И. А. Спивак и др.). Так, например, И. М. Бенатова, говоря о наиболее характерных особенностях литературной баллады, указывает на наличие в балладной структуре трех элементов: лирики, эпоса и драмы. При этом, как отмечает исследователь, «равновесие элементов в структуре баллады может нарушаться, однако их взаимодействие в классической балладе предполагает приблизительно равные пропорции эпического, лирического и драматического материала. Отступления от триединства возможны лишь в определенной мере» [90, с. 28]. Принимая во внимание данные взгляды современных литературоведов, мы все же считаем, что баллада – это лиро-эпический жанр, где соотношение эпического и лирического на разных этапах ее развития может быть различным, а «драматизм может пронизывать жанровую структуру баллады как качество» [137, с. 33].

С определением родовой доминанты исследователи связывают и специфическую роль образа автора в балладном сюжете. Именно исходя из своей эпической основы, повествование о людях и событиях в балладе дается объективно, «без вмешательства и даже без прямой оценки автора <…>. Свое отношение к событиям автор при этом либо совсем не раскрывает, либо раскрывает лишь частично» [232, с. 123–124]. Несмотря на наличие в балладе элементов субъективного переживания, в ней, как отмечают исследователи, часто отсутствует лирический герой, поэтому персонажи предстают перед читателем в «качестве третьих лиц» [232, с. 157].

От фольклорной баллады литературная берет завершенное и замкнутое в пространстве и во времени событие, которое подчеркнуто разворачивается в «другом» мире. Справедливо по этому поводу утверждение С. И. Ермоленко: «Дистанция между миром баллады и творящим этот мир автором способствует созданию иллюзии “автономности” балладных персонажей. Автор не “растворяется” в герое, сообщая ему свои мысли и переживания. Напротив, он “отчуждает”, отстраняет от себя героя как принадлежащего к иной жизненно-ценностной системе (и именно вследствие этого “отчужденного”), делая “отчужденное сознание” единственным субъектом балладного действия, целиком определяющего его течение и развязку» [135, с. 7]. Поэтому автор в балладном сюжете отделен от события, что и придает ему определенный драматизм, герои раскрываются субъективно. Они представлены в непосредственной борьбе желаний, страстей, стремлений.

Не менее актуальной проблемой современного отечественного литературоведения остается и проблема жанрового синтеза баллады с другими жанрами, как фольклорными, так и литературными. Так, например, Д. М. Магомедова, опираясь на работы предшественников, и прежде всего исследования О.Ф. Тумилевич, отмечает генетическую связь баллады с фольклорными жанрами (сказкой, исторической песней). Ученый обозначает схожесть сказочного и балладного сюжетов, строящихся на событии встречи между двумя мирами, земным и потусторонним («царство мертвых»). Однако в балладе, как справедливо утверждает Д. М. Магомедова, «границу переходит персонаж из потустороннего мира, вступая в контакт с героем, принадлежащим миру “здешнему”, заканчивается же такая встреча для последнего не победой и преображением, а катастрофой» [188, с. 26].

При этом литературоведы склонны выделять несколько разновидностей такого рода «пришельцев». Чаще всего в такой роли выступают мертвый жених или мертвая невеста («Ольга» П. А. Катенина, «Людмила» и «Светлана» В. А. Жуковского). Также роль мертвого пришельца могут выполнять разного рода голоса: ветра, волн, музыкальных инструментов и т. п. («Доника» Р. Саути, «Эолова арфа» В. А. Жуковского, «Тростник» М. Ю. Лермонтова). Кроме того, к этой группе персонажей можно отнести и демонических существ, обитающих в природе. Встреча с такими персонажами несет путникам страх и смерть («Лесной царь» И. В. Гете, перевод В. А. Жуковского; «Морская царевна» М. Ю. Лермонтова). Подобного рода встречи, возвращения из других миров, слышимые голоса – это не только балладные герои и события, активно движущие балладный сюжет, но и своеобразные символы непознанных и недоступных человеческому разуму сил, которые угрожают разрушить людской покой и благополучие.

Иной взгляд на жанровую природу баллады и специфику ее развития в русской поэзии представлен в исследовании Л. Н. Душиной [132]. Развивая основные положения работ Н. Греча, Н. Остолопова, А. Мерзлякова, И. Тимаева, исследователь второй половины XX в. склонна выделять романсовую природу русской сентиментальной баллады. Зарождение русской национальной баллады, на взгляд исследователя, происходит с опорой на фольклорную и литературную традиции русского романса. Истоки данной жанровой формы Л. Н. Душина обнаруживает в творчестве Н. М. Карамзина («Алина», 1790; «Раиса», 1791). Его баллады, как считает исследователь, – это яркий пример переходного романсово-балладного типа. Справедливо и утверждение Л. Н. Душиной о том, что если «Алина» Н. М. Карамзина была задумана как романс (в ней представлена романсовая манера описывания событий, читателю рассказывается о любви «нежных сердец»; слабо актуализирована роковая сила), то уже «Раиса» и в формальном, и содержательном планах ориентируется на жанр баллады [132, с. 85].

Безусловная синтетическая природа балладного жанра обусловливает многосторонние контакты баллады с другими жанровыми формами. Так, например, О. В. Зырянов, изучая процессы, оказавшие значительное влияние на стратегию жанровых преобразований в русской поэзии, доказывает процесс жанровой конвергенции баллады и новеллы [143]. Теоретик литературы обнаруживает близость данных жанров уже в самой специфике их жанровых структур. Отличительными чертами баллады и новеллы, как отмечает исследователь, являются «фабульная краткость и повествовательный лаконизм, установка на сюжетную увлекательность и драматизм действия» [143, с. 348]. Однако исследователь отмечает и специфические особенности в характере новеллистического драматизма. Новелла, в отличие от баллады, все же тяготеет к изображению событий частной жизни человека, редко выходящих за «границы межличностного бытия» [143, с. 349]. Появление жизненных метаморфоз здесь часто объясняется не вмешательством инфернальных сил, а другими более реальными причинами.

Другим отличием баллады от новеллы, на взгляд исследователя, является специфика образа героя и автора-повествователя. В балладе герой отстранен от читателя, автор со своим голосом не вмешивается в повествование, поэтому герой как бы объективирован. Читатель наблюдает за героем и происходящими событиями со стороны. «Таким образом, героем баллады всецело управляет ситуация, сам же по себе герой пассивен и представляет лишь функцию балладной ситуации. Герой новеллы, напротив, более самостоятелен и автономен, менее зависим от сверхличных сил» [143, с. 349].

Не менее актуальной проблемой современного литературоведения, как и в работах предшественников, остается и толкование такой эстетической категории, как балладная условность. О специфическом характере балладной условности говорит в своей работе С. И. Ермоленко, подчеркивая, что условность чудесного сюжета не отменяет достоверности воплощенного в нем чувства [135, с. 19–20]. При этом она уточняет: именно в отечественной литературе сложилось понимание чудесного, с одной стороны, как сверхъестественного, ирреального («чудо» как таковое), а с другой – как вообще всего из ряда вон выходящего, исключительного, необыкновенного. Актуализация именно второго типа чудесного, а также отстаивание принципа «вероятия» чудесного справедливо относится С. И. Ермоленко к отличительной черте русской баллады [135, с. 19].

О. А. Левченко специфику чудесного в балладе связывает с особой условностью механизма его возникновения: «Чудеса в балладе происходят только в определенном месте, в определенное время. Другими словами, элемент чудесного возникает на пересечении фабульной динамики и балладного хронотопа» [177, с. 6]. Об особенностях условности балладного сюжета говорит в своей работе и Т.Л. Власенко. Исследователь выделяет три вида сюжета, где чудесное может проявляться по-разному, – «реального действия, волшебный и религиозный» [103, с. 22]. Исследователи XX в. указывают на то, что условность в советских сюжетных балладах сопряжена не с фантастикой и воссозданием атмосферы прошлых лет, как это было у романтиков, а с изображением современной действительности [119, с. 328]; фантастика сохраняется как иносказание, метафора, то есть условность становится качеством языкового уровня баллады [76, с. 238].

Представление о том, что условность остается качеством семантики русской литературной баллады на протяжении всего литературного развития, существует во многих исследованиях второй половины XX в. Безусловно, в романтической балладе балладная условность связана с особым «пограничным» хронотопом, особой обстановкой – «ночная тьма, лунный свет, таинственная мгла, кладбищенские развалины, средневековые замки» [194, с. 155], для баллады советской – героико-трагедийная ситуация [78, с. 238]. Из условности баллады вытекает и представление о ее двойственности «Баллада, даже самая страшная и серьезная, дозволяет иронию, шутку» [198, с. 220].

Обобщая работы отечественных исследователей о путях развития баллады XX в., можно сделать вывод о двух направлениях ее эволюции: с одной стороны, баллада полностью сохранила сюжетность, повествовательность с более или менее выраженной лиричностью, теряя постепенно элементы фантастики и сказочности, с другой стороны, баллада закрепила и «свои первоначальные (в измененном, конечно, виде) черты: элементы фантастики и сказочности, необычные картины из жизни человека и общества. Но необычное было уже не мистическим, а фантастика основывалась на реальной жизни» [цит. по: 137, с. 30].

Необходимо также согласиться с мнением М. В. Жигачевой о том, что «один путь развития баллады связан с утратой условности – тогда она эволюционирует в сторону других поэтических жанров – “лирического рассказа в стихах и просто рассказа в стихах”, этот путь баллады определился уже в поэзии Некрасова» [137, с. 30]. Другой путь баллады оформляется в результате перехода условности с фантастики как элемента семантического уровня на другие элементы и качества жанра [137, с. 30].

Таким образом, как мы смогли убедиться, жанр баллады, имеющий длительную историю своего развития, является наиболее дискуссионным в отечественном литературоведении. Жанровая гибкость и неоднородность баллады, сочетающая событийность, лиризм и психологизацию, а также драматическую составляющую, не позволяет дать ее четкого определения. Проблема жанрового определения осложняется и генезисом баллады, которая зарождается на стыке литературы и фольклора. Сегодня доказано существенное различие между двумя разнокачественными терминами «народная» и «литературная» баллада. Последняя связана с народной балладой. Свое развитие она получает в эпоху романтизма, испытывая определенное влияние англошотландской баллады.

Первые попытки изучения русской литературной баллады, возникшей в творчестве поэтов середины XVIII в., предпринимаются уже в начале XIX в. Однако и на сегодняшний день исследователей продолжают привлекать проблемы, связанные с определением родовой доминанты баллады, роли автора, ее нарративных особенностей, характера балладной условности и хронотопа, выявлением жанрового синтеза и путей трансформации.

На наш взгляд, для глубокого понимания основных процессов, связанных с трансформацией жанровых форм баллады в современной поэзии, необходимо обратиться к рассмотрению истории развития русской литературной баллады. Так как исследователями проделана огромная работа в изучении данной проблемы, мы считаем необходимым в последующих параграфах лишь обобщить существующий опыт отечественного литературоведения и остановиться на наиболее важных вехах формирования литературной баллады, а также на ключевых фигурах, разрабатывавших данную жанровую форму на протяжении XIX–XX вв.

1.2. История становления и развития жанра баллады в русской литературе XVIII–XIX вв

Литературная баллада как своеобразный лиро-эпический жанр, как мы уже отмечали, появляется в творчестве русских поэтов середины XVIII в. и уже в начале XIX в. фиксируется в различных риториках и словарях как устойчивое литературное понятие. Общепризнанным является факт значимой роли основоположника русского романтизма В. А. Жуковского в утверждении и развитии жанра романтической баллады в русской литературе. Без учета достижений русского романтика в данном жанре невозможно говорить и о дальнейших путях развития современной баллады. Однако стоит отметить, что и в творчестве поэтов XVIII в. наблюдается интерес к балладным сюжетам и способам их поэтического воплощения. Осмысление первых балладных опытов в творчестве поэтов XVIII в. позволяет не только уточнить время возникновения данного жанра в русской литературе, но и обозначить основные черты балладного жанра в целом.

Русская баллада эпохи классицизма пока еще не опирается на опыт фольклорной баллады, а перенимает готовые образцы западной литературы, что подтверждается творчеством В. К. Тредиаковского, А. П. Сумарокова. Одним из первых ярких примеров ориентации на западный балладный образец может служить «Баллад о том, что любовь без золота не бывает от женского пола» (1703) В. К. Тредиаковского, написанная на французском языке¹. Данное произведение – пример формального воспроизведения французского балладного канона. Композиция баллады выстраивается из трех строф и посыла, в которых представлена любовная тематика.

Однако в своих поэтических новаторских поисках В. К. Тредиаковский сталкивается с безусловными трудностями: разработанная и принятая французской поэзией любовная балладная форма не могла быть ритмико-интонационно усвоена русской поэзией, развивавшейся в строгой силлабической системе. В.К. Тредиаковский в данном случае избирает нетрадиционное решение: вводит в русскую поэзию новый балладный жанр, но представляет его на французском языке. По данному принципу русский поэт вводит и такие произведения, как «Объяснение в любви», «Басенка о непостоянстве девушек», «Похвала всякой милой» и др. В результате его поэтических экспериментов баллада воспринимается не столько как новый жанр в контексте русской поэзии, сколько как еще одна разновидность любовной лирической поэзии. По данному поводу справедливо мнение З.И. Мухиной: «Не освещенный собственной внутренней жизнью, “Баллад” Тредиаковского оказывался способен существовать лишь в четко воспроизведенных внешних признаках французской стиховой нормы. Но чем отчетливее, строже выдерживались принципы западного образца, тем нормативнее выглядел эксперимент русского поэта» [197, с. 41].

Несмотря на экспериментальный характер нового жанра, необходимо отметить безусловное новаторство поэта-классициста. Находясь в одном ряду с «галантными» французскими стихами, соотносясь с кантом, песней, романсом, баллад В. К. Тредиаковского демонстрировал возможность жанрового синтеза, что учитывали в своем творчестве последующие русские поэты (М.Н. Муравьев, Н. М. Карамзин, И. И. Дмитриев, Н. А. Львов, Г. П. Каменев, Н. Ф. Остолопов и др.).

Ориентация на французскую балладную форму заметна и в творчестве А. П. Сумарокова. В своих «Баллад (Смертельного наполнен яда…)» (1755) и «Баллада» (1768) русский писатель, с одной стороны, придерживается классического канона: сохраняются три строфы, любовная тематика, сквозная рифма, но, с другой стороны, писатель отказывается от рефрена и финального «посыла», обращенного к адресату. Более того, главной отличительной особенностью баллад А. П. Сумарокова является то, что они написаны уже на русском языке и испытывают влияние смежных жанров национальной поэзии: элегии, оды, песни. Так, например, «Баллад» вбирает в себя элементы элегических размышлений, лирико-философских посылов, а в «Балладе Его Императорскому Высочеству Великому князю Павлу Петровичу на день Его рождения 1768 года, сентября 20 дня» доминируют черты торжественной оды.

При тщательном сопоставлении данных произведений А. П. Сумарокова с элегиями и одическими стихами обнаруживаются и явные новаторские черты в сложившихся жанровых канонах. В элегические размышления вторгаются роковые силы, фатум, всевластие судьбы, черты, характерные для балладного сюжета:

В крови твоей, драгая, хлада
Ко мне ни на минуту нет.
Бодрюсь одним приятством взгляда,
Как рок все силы прочь берет.
Пускай сберутся все напасти,
Лишь ты тверда пребуди в страсти [58].

Исследователи совершенно справедливо утверждают, что на жанровой границе с одой и элегией осуществляются первые балладные опыты русских поэтов [132]. Именно А. П. Сумароков дал импульс к поиску собственной национальной формы и закрепил саму грамматическую форму определения жанра как «баллада» (женского рода) [197, с. 44]. Справедливости ради заметим, что балладные опыты А. П. Сумарокова пока еще нельзя с полным основанием считать рождением и укреплением жанра баллады в русской поэзии. Безусловно, творчество этого поэта стимулировало интерес русских авторов к балладным сюжетам, наметило пути соединения жанра с национальной почвой, что подтверждается и новаторскими поисками поэтов середины XVIII в., демонстрирующих варианты данного жанра в массовой журнальной литературе. В поэтические сюжеты анонимных авторов журнальной поэзии активно вторгаются фантастические, таинственные мотивы, тема рока, драматические ситуации, связанные с местью мертвецов («Письма из царства мертвых», «Плачу и рыдаю», опубликованные в журнале «Праздное время, в пользу употребленное». СПб., 1760; «Дом из карт» – «Полезное упражнение юношества». М., 1789 и др.). Необычные сюжеты проникают в поэтическую ткань элегии, притчи, сонета, рондо, наполняя сложившиеся жанры балладной атмосферой. На наш взгляд, многостилевая журнальная литература 1760-1880-х гг. во многом способствовала подготовке балладного опыта, формированию балладного мышления в творчестве русских поэтов конца XVIII в. и романтической поэзии.

Черты балладного жанра обнаруживаются в таких произведениях конца XVIII – начала XIX в., как «Неверность», «Болеслав, король польский» М.Н. Муравьева, «Алина», «Раиса», «Кладбище» Н.М. Карамзина, «Громвал», «Сон», «Кладбище» Г. П. Камнева, «Ночь в чухонской избе на пустыре» Н. И. Львова, «Ермак», «Старинная любовь» И. И. Дмитриева, «Бедная Дуня» Н. Ф. Остолопова, «Сон невесты» И. И. Козлова и др. Отличительной чертой данных поэтических текстов является жанровый синтез романса, лирической песни, исторических преданий и баллады. К данному периоду утрачивается интерес к традиции французской балладной формы, больший интерес в русской сентиментальной литературе получает вариант англо-шотландской и немецкой баллад, которые явились созвучными эстетике сентиментализма и предромантизма. Первой отечественной балладой, отразившей «русский дух», исследователи называют стихотворение без жанрового обозначения М.Н. Муравьева «Неверность» (1781), которое демонстрирует синтез западной балладной традиции, отечественной литературы и фольклора.

Л. Н. Душина, рассматривая пути становления жанра баллады в русской литературе XVIII в., отмечает синтез баллады и романса как характерную черту многих подобных стихотворений М. Н. Муравьева, Н. М. Карамзина, Н. Ф. Остолопова и др. Жанровое влияние романса отражается на выборе темы неразделенной трагической любви и музыкальной формы. С. С. Яницкая совершенно справедливо отмечает, что «“экзистенциальной” темой романса является тема неразделенной любви, выраженная в форме бессюжетного монолога с прямыми обращениями, риторическими и нериторическими вопросами, восклицаниями, императивами» [265, с. 194].

Романсовые черты стихотворения «Неверность» проявляются прежде всего в легкости стиха, его музыкальности, авторском присутствии и его отношении к происходящему. Балладные черты проявляются в эмоционально-образном строе, элементах таинственности, предрешенности судьбы, власти рока. Наличие событийного сюжета: смерть девушки от неразделенной любви, помощь небесных сил, тень умершей души, возмездие судьбы и т. и. – также позволяет говорить о чертах балладного жанра:

Дух помог ей кончаться
И убавил мученья,
Бедной, ей половину.
Тень возвеялась девы
В рощи добрых усопших.
Тело усопшей осталось
Бездыханно, покойно
И нестрашно, хоть бледно.
Возвратилась улыбка
Беспорочности знаком,
И легли так одежды,
Как быть должны девицы [33, с. 103].

Следует обратить внимание и на идейно-эстетическую функцию пейзажа в произведениях сентименталистов. Природа становится враждебной к герою-изменнику, через языческие и мифологические образы природы усиливается драматическое звучание лиро-эпического повествования. В данном произведении М. Н. Муравьева прослеживается и влияние народных лирических песен, что подтверждается использованием постоянных эпитетов, уменьшительно-ласкательных суффиксов; автор-повествователь выступает как часть балладного мира, сопереживая героям.

В подобном русле создаются и балладные стихи Н. М. Карамзина («Алина», 1790 и «Раиса. Древняя баллада», 1791). Тема неразделенной любви дает толчок к созданию драматического сюжета о судьбе несчастной девушки, покончившей жизнь самоубийством. По утверждению Л. Н. Душиной, баллады Н.М. Карамзина – это «яркий пример переходного романсово-балладного типа» [132, с. 85]. Справедливо и ее утверждение о том, что если «“Алина” Н. М. Карамзина была задумана как романс (в ней представлена романсовая манера описания событий, читателю рассказывается о любви “нежных сердец”; слабо актуализирована роковая сила), то уже “Раиса” и в формальном, и содержательном планах ориентируется на жанр баллады» [132, с. 85]. Н.М. Карамзин выдерживает строгую строфическую композицию, наполняет произведение глубоким драматизмом, трагическая развязка осложняется мотивом рока, предопределенностью судьбы:

Теперь злосчастная Раиса
Звала тебя в последний раз…
«Душа моя покоя жаждет…
Прости!.. Будь счастлив без меня!»

Сказав сии слова, Раиса
Низверглась в море. Грянул гром:
Сим небо возвестило гибель
Тому, кто погубил ее [20, с. 104].

Важную идейно-смысловую функцию в «Раисе» также играет и пейзаж. Он выступает как один из основных композиционных элементов. Романсовая структура данного произведения, по верному замечанию Л. Н. Душиной, трансформируется за счет создания атмосферы чудесного, таинственного как одной из важнейших составляющих балладного жанра. Именно в романтической балладе в структурный центр была поставлена категория «чудесного». Л. Н. Душина указывает на «чудесное» как на силу, «уводящую традиционную “песенность” романса к романтическому типу повествования» [132, с. 87–88].

В дальнейшем развитии жанра баллады мотив таинственной силы, определяющий судьбу героев, ощущение пограничности миров (земного и потустороннего) станут наиболее устойчивыми характерными признаками жанра, что наиболее ярко будет продемонстрировано в творчестве В. А. Жуковского, А. С. Пушкина и др.

Таким образом, уже поэты-сентименталисты в своих балладных опытах обратили внимание на изображение сил, неподвластных человеку; на сюжеты, в которых порой отсутствует прямая авторская оценка; на трагизм развязки, лишающий сюжет иронического оттенка. Все эти черты становятся основополагающими в балладной эстетике в период ее становления. Русские поэты, сочетая в структуре своих произведений западноевропейскую и фольклорную эстетику, создавали атмосферу национальной, русской баллады [см.: 262].

Определенную роль в развитии романтической баллады сыграли такие поэты, как Н. Ф. Остолопов, Г. П. Камнев, И. И. Дмитриев и др. Их творчество отличалось поисковым характером в жанре баллады. Они прежде всего стремились репрезентировать балладный жанр в «русском духе», отыскивали национальные элементы балладной поэтики, пытались сблизить тип карамзинской баллады «Раиса» с элементами русского фольклора, предлагали некие стилизации под «простонародье». Так, «Бедная Дуня» Н. Ф. Остолопова демонстрирует пример подражания народной лирической песне, «Громвал» Г. П. Камнева – сказке. При всех новаторских поисках данных поэтов нельзя сказать, что они создали совершенно новую балладную форму, существенно отличающуюся от карамзинской «Раисы». Жанровая структура многих произведений оказалась размытой, но русские поэты начала XIX в. сыграли определенную роль в распространении новой формы. Они представили удачные образцы применения «русского стиля» к новому жанру. Жанровые поиски начала XIX в. оказались, однако, сравнительно локальными. Поставив важнейшую для баллады проблему местного колорита, авторы не смогли решить ее средствами литературной стилизации. «Раиса» Н.М. Карамзина, казалось бы лишенная внешне характерных национальных примет, так и осталась наиболее значительной из «русских баллад» доромантического периода. «Древняя баллада» Н.М. Карамзина, при всей условности ее «исторического колорита» и «русского содержания», определила собой жанровую модель, к которой в конечном счете восходят все в каком-либо отношении замечательные опыты русских балладников конца XVIII – начала XIX в.

Сюжетные коллизии карамзинской баллады: несчастная любовь, разлука, неожиданный трагический финал, гиперболизация страстей, драматические диалоги, вмешательство в судьбу героев сверхъестественных сил, сжатость повествования – все это становится популярным и в творчестве поэтов первой половины XIX в. По мнению Р. В. Иезуитовой, именно данный факт репрезентирует «Раису» «если не первой по времени, то, несомненно, первой по значению русской литературной балладой, начальной вехой в истории жанра» [147, с. 6]. Первые балладные стихи Н.М. Карамзина и переводной романс «Граф Гваринос» (1789) определяют формальные и содержательные признаки жанра баллады и актуализируют поэтическое внимание к данной жанровой форме в литературном процессе XIX в.

Однако стоит признать, что на русскую романтическую балладу повлияло и обращение к традиции западноевропейской баллады, в частности немецкой, давшей мировой поэзии первые образцы неизвестного прежде лиро-эпического жанра, зародившегося в недрах поэзии «Бури и натиска» (баллады Гельти, Бюргера, собирательская деятельность Гердера) и получившего дальнейшее развитие у Шиллера, Гете и других немецких романтиков. Интерес к немецкой традиции жанровой динамики ускорил процесс формирования русской баллады начала XIX в. Безусловно, опыт европейских поэтов обогатил отечественную балладу и в формальном, и в содержательном планах. Но вместе с тем она развивалась с опорой на те задачи, которые ставили и решали перед собой первые русские балладники.

В этой связи интересна попытка анонимного автора, который, воспользовавшись популярными именами бюргеровских героев, предпринял попытку самостоятельно сочинить любовную балладу «Леонард и Блондина», опубликованную в «Московском журнале» (1799). Это стихотворное произведение по своему сюжету имеет мало общего с Бюргером, но представляет собой контаминацию отдельных мотивов его баллады с фантастическими сценами в духе немецкой «страшной» баллады, мотивов, осложненных воздействием испанских романсов (возможно, навеянных «Графом Гвариносом» Н.М. Карамзина). Эта романсно-балладная «вариация» на тему, взятую у Бюргера, не пропала бесследно для русской поэзии. Отчасти ее мотивы и образы получат новую жизнь в «Эоловой арфе» В. А. Жуковского.

Освоение европейской балладной традиции в русской поэзии не ограничивалось в эти годы обращением только к балладам Бюргера. В. И. Резанов установил факт влияния на русскую литературу сборников народных английских и немецких баллад, оказавших, как это уже не раз отмечалось в исследовательской литературе, широкое воздействие на самый процесс формирования литературного жанра [см.: 219].

Анализ ранних русских баллад поэтов-романтиков свидетельствует о знакомстве их авторов с собраниями Т. Перси, Урсинуса, Рамзея, Гердера, а позднее – со сборниками баллад М. Г. Льюиса и В. Скотта. Из этих изданий отечественными поэтами заимствуются отдельные мотивы, сюжетные ситуации, имена героев, иногда сюжетные схемы целиком. Наиболее репрезентативным примером использования такого рода материалов является баллада А. Ф. Мерзлякова «Лаура и Сельмар» (1797). По предположению В. И. Резанова, поэт воспользовался в ней народной песней «Song» из сборника Рамзея, которую в свою очередь перевел Гердер под названием «Das Madchen am Ufer». Однако трагический финал «Лауры и Сельмара» (смерть героини, бросившейся с утеса в море) восходит к другому источнику. Существенный для сюжетного развития баллады А. Ф. Мерзлякова мотив (труп героя, вынесенный волнами на берег как бы в ответ на жалобы героини) имеет прямое соответствие в античной легенде о гибели Геро и Леандра, широко известной в балладной традиции. Отразившись в романсе Гельти, эта поэтическая легенда о юной чете, которую не смогла разлучить даже смерть, легла в основу одной из лучших баллад Шиллера («Геро и Леандр», 1801).

Опережая знаменитого поэта в обращении к этой легенде, А. Ф. Мерзляков создает «чувствительную» любовную балладу, отмеченную особым психологизмом. Следующий шаг в освоении русской поэзией этого популярного сюжета делает Н. Ф. Остолопов в своей балладе 1800-х гг. «Геро и Леандр», отражая и «опыт» Шиллера, и в еще большей степени новые веяния в развитии русской балладной поэзии, связанные с попытками воссоздания национального местного колорита. В отличие от А. Ф. Мерзлякова Н. Ф. Остолопов сохраняет античный ореол легенды о Геро и Леандре, хотя и не выдерживает его до конца. Вершителями трагической судьбы героев у него становятся не только античные боги (характерно смешение Амура с Купидоном), но и древнеславянский бог Перун.

Следует признать, что имена Бюргера и Шиллера неслучайно стали знаковыми в судьбе русской баллады. Их произведения можно считать вершинными в развитии жанра баллады, давшими толчок формированию и русской романтической балладе. Именно в русле русского романтизма она становится знаковым жанром, ярко отражающим его эстетику и поэтику.

Безусловным реформатором жанра баллады в романтическую эпоху по праву считается В. А. Жуковский, который синтезировал опыт европейской баллады и русской национальной поэзии. Благодаря его творчеству отечественный читатель познакомился с балладами Шиллера, Гете, Саути, В. Скотта и др. поэтов. Однако современники, помимо признания нового жанра в творчестве В. А. Жуковского, вели и ожесточенную полемику вокруг оригинальности⁄неоригинальности его балладных сюжетов. Споры касались оторванности переводных баллад В. А. Жуковского от родной национальной почвы. Обострение спора отчасти было инициировано творчеством П. А. Катенина, который противопоставил западным балладным сюжетам В. А. Жуковского баллады, имеющие национальный колорит («Убийца», 1815; «Наташа», 1815; «Ольга», 1816 и др.). Широко известна дискуссия по данному вопросу Н.П. Гнедича и А. С. Грибоедова [114].

По поводу баллады В. А. Жуковского «Людмила» (1808), явившейся оригинальным переводным образцом баллады Бюргера «Ленора», Н. И. Гнедич писал: «“Людмила” есть оригинальное русское, прелестное стихотворение, для которого идея взята только из Бюргера. Стихотворец знал, что “Ленору”, народную немецкую балладу, можно сделать для русских читателей приятною не иначе, как в одном только подражании. Но его подражание не в том только состояло, чтоб вместо собственных немецких имен, лиц и городов поставить имена русские! Красота поэзии, тон выражений и чувств, составляющие характер и дающие физиономию лицам, обороты, особенно принадлежащие простому наречию и отличающие дух народного языка русского, – вот чем “Ленора” преображена в “Людмилу”» [114, с. 7–8].

На стороне П. А. Катенина выступил А. С. Грибоедов, защищая простоту языка его баллад и упрекая В. А. Жуковского во многих противоречиях в трактовке бюргеровых образов. Позднее, в 1833 г., А. С. Пушкин также высказал свое отношение к данной полемике. Давая положительную оценку катенинской балладе, поэт отмечает: «Она была уже известна у нас по неверному и прелестному подражанию Жуковского, который сделал из нее то же, что Байрон в своем “Манфреде” сделал из “Фауста”: ослабил дух и формы своего образца» [38, т. 6, с. 90]. В свете обозначенной полемики необходимо вспомнить и замечание В. Г. Белинского, который говорил о балладах В. А. Жуковского: «Лучшие из них те, содержание которых взято не из русской жизни» [89, т. 1, с. 99].

В XX в. ученые также высказывают различные точки зрения на балладное творчество В. А. Жуковского. Так, например, Ю.Н. Тынянов полагал, что переводные баллады В. А. Жуковского являются «привнесением готового материала и не могут решить все те проблемы, возникающие в процессе эволюции этого жанра на национальной почве» [249, с. 271]. Р.В. Иезуитова же считает, что обращение В. А. Жуковского к жанровой форме баллады не было заимствованием готового, «западного» образца. Поэту-романтику были преемственны связи с русской поэзией поэтов-предшественников, отечественным фольклором, неслучайно его баллада «Людмила», перевод баллады Бюргера «Ленора», была названа «русской балладой» [см.: 149].

Действительно, свою задачу поэт-романтик видел не только в том, чтобы познакомить русского читателя с уже известной балладой немецкой литературы, но и внедрить новый жанр в отечественную поэзию, показав его поэтологические возможности. «Русский дух» «Людмилы» В. А. Жуковского, как справедливо считали современники, выражается не только в замене немецких имен и реалий на русские и перенесении действия в древнюю Русь (это не играет существенной роли даже в развитии сюжета), а в том, что он в своем переложении подчеркивает условность страшного повествования. Сглаживая резкость баллады Бюргера, поэтизируя ее, поэт-романтик усиливает музыкальность ритмического движения; он не употребляет просторечий, избегает изображения чувственного, внешнего, перемещает акцент с изобразительности на выразительность, превращает ужасающего жениха-мертвеца, носителя Божьей кары, в бестелесного романтического героя. Таким же образом, возвышая и поэтизируя, В. А. Жуковский переосмысливает в своих переводах и другие баллады.

Несмотря на все существующие споры вокруг балладного творчества поэта-романтика, необходимо заострить внимание на том, что своей «Людмилой» поэт предложил новый путь в развитии баллады, дав толчок к жизни жанра на русской почве. Всем своим балладным творчеством поэт доказывает ее жизненность и вариативность форм.

В отечественном литературоведении предложены разнообразные классификационные подходы к изучению жанра баллады в творчестве В. А. Жуковского. Прежде всего выделяются оригинальные и переводные баллады. К первым относится всего пять произведений: «Громобой», «Вадим» (составляющие «Двенадцать спящих дев», 1810–1817), «Ахилл» (1812–1814), «Эолова арфа» (1814) и «Узник» (1819), написанные в ранний период творчества поэта. В отличие от переводных баллад они отличаются глубокой лиричностью, сюжетной организацией, вниманием к описательности; по эмоциональному наполнению более приближаются к жанру элегии.

Существуют также хронологический и тематический подходы. Исследователи определяют три периода обращения поэта к жанру баллады: 1) 1808–1814 гг.; 2) 1816–1822 гг.; 3) 1828–1832 гг. Более распространенной классификацией является тематическая, или по источнику сюжета: 1) национально-исторические (или «русские»), 2) «средневековые» (или «рыцарские»), 3) «античные». Для национально-исторических баллад характерно обращение к историческим темам. Заметим, что «русские баллады» – самая малочисленная группа: «Людмила», «Светлана», «Громобой» и «Вадим» («Двенадцать спящих дев»). На протяжении всего балладного творчества В. А. Жуковского встречается обращение к произведениям на сюжеты западноевропейского Средневековья. Это самая многочисленная группа: «Эолова арфа», «Алина и Альсим», «Эльвина и Эдвин», «Адельстан», «Варвик», «Баллада, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем и кто сидел впереди», «Мщение», «Три песни», «Граф Гапсбургский», «Рыцарь Тогенбург», «Лесной царь», «Замок Смальгольм, или Иванов вечер», «Гаральд», «Уллин и его дочь», «Кубок», «Суд Божий над епископом», «Покаяние», «Братоубийца» и др. Баллады на античные сюжеты встречаются в раннем и в позднем творчестве поэта: «Кассандра», «Ивиковы журавли», «Ахилл», «Торжество победителей» и др.

«Русские баллады» В. А. Жуковского возрождают мотивы старинных народных исторических и лирических песен. Часто в их основе лежит сюжет об ожидании девушкой возлюбленного, варьируются мотивы разлуки, ожидания, страдания. В таких произведениях репрезентируется народное представление о морали, актуализируется религиозное мировидение. «Средневековые» баллады возрождают мистико-фантастические сюжеты о запретной, греховной любви, часто неразделенной. Тайные преступления, связь с демоническими силами, коварство, предательство, скорбные страсти наряду с трогательной верностью и нежностью становятся отличительными чертами подобных произведений. В «античные» баллады, обогащая поэтику романтизма, В. А. Жуковский привносит мифологические сюжеты и образы. Мифология позволяет поэту-романтику приблизиться к национальной характерности. Античность для поэта служит примером перехода от дикости и варварства к цивилизации. Ему интересен Древний мир, интимность переживаний античного человека.

Таким образом, балладное творчество В. А. Жуковского многогранно, именно он одним из первых делает попытку теоретического определения структурных свойств баллады. Своим балладным творчеством поэт демонстрирует многообразие заимствованных сюжетов: фольклорных, античных, мифологических, средневековой литературы, повседневной жизни и т. и. Он одним из первых утверждает усиление драматического начала, лиризма, остросюжетности, контрастности образов, недосказанности, таинственности, психологизации как главных структурных принципов балладного жанра.

Свое окончательное оформление русская литературная баллада, как и многие другие жанры лирики, получает в творчестве А. С. Пушкина. Следует отметить, что балладный опыт А. С. Пушкина невелик, но он разнообразен и вобрал в себя основные тенденции предшествующего развития жанра. А. С. Пушкин при создании своих произведений обращается к опыту писателей-предшественников (Жуковского, Катенина), европейских авторов (Гердера, Мериме, Бюргера, Скотта, Гете, Шиллера). Но самое главное – использует неисчерпаемые богатства русского фольклора, благодаря чему создает русскую национальную балладу. Именно в фольклоре он ищет первоэлементы народных традиций: этнографические, бытовые, духовно-нравственные.

Справедливости ради отметим, что первые балладные опыты А. С. Пушкина складывались в пародийном ключе. Пародируя жанровую традицию В. А. Жуковского, поэт создает свою первую балладу «Русалка» (1819). Балладной атмосферой проникнута поэма «Руслан и Людмила» (1820). Начиная с пародирования, поэт постепенно обретает опыт в балладном жанре. Однако следует заметить, что А. С. Пушкин вместо термина баллада отдает предпочтение жанровым обозначениям, близким балладе: песнь («Песни западных славян», «Песнь о вещем Олеге», «Черная шаль. Молдавская песня»), сказка («Утопленник»), легенда («Жил на свете рыцарь бедный…»). Беря за основу своих произведений элементы богатейшего фонда русского фольклора, поэт создает оригинальные поэтические тексты, отражающие народное самосознание.

Так, например, А. С. Пушкиным были взяты сюжеты из русских преданий для баллад «Жених» (1825) и «Утопленник» (1828). В них явно ощущается родство с народной почвой и прослеживается ряд близких балладе жанровых признаков. Сюжет «Утопленника», с одной стороны, невероятный, а с другой – совершенно реальный. Ясно, что он рожден воспаленным воображением и запятнанной совестью крестьянина, который предназначил душе утопленника вечные муки и скитания. Злодей-убийца не остается безнаказанным в финале, как и в других многочисленных балладах, за убиенного заступаются силы природы. В данном произведении очевиден жанровый синтез баллады и сказки, о чем говорит и подзаголовок – «простонародная сказка». Сказочная фабула, элементы свадебного обряда обнаруживаются и в «Женихе». Идя по пути преодоления готовых жанровых форм, пародируя творческий опыт предшественников, русский поэт в то же время вступает с ними в поэтический диалог. Отголоски баллады П. Катенина обнаруживаются в пушкинском «Утопленнике», интонации И. Дмитриева прослеживаются в «Гусаре» и т. п.

Так же интересны для исследования пушкинские песни, источником которых является конфликт народной баллады (семейно-бытовой, любовный). Они несут в себе черты трагического характера, в их основе – разрушение семьи, любви. Сюжеты песен, основанных на традиционных балладных сюжетах из суеверных рассказов об упырях и русалках, у А. С. Пушкина имеют иное воплощение, нежели у его предшественников (ранние баллады Жуковского): им движет не внутренний мир переживаний и страстей персонажа, а случай, положение вещей. Образы нечистой силы не прикрыты романтической завесой, а предложены в своем естественном, традиционном для фольклора виде, таким, как видит его народ. Русалка в «Яныше королевиче» не предстает писаной красавицей и жгучей обольстительницей. Интерес должен опираться не на внешность персонажа, а на сам факт превращения в нечисть (неестественная смерть).

Одной из отличительных черт балладного творчества А. С. Пушкина, как мы уже отмечали, является иронический аспект. Ирония начинает играть существенную роль в жанре баллады, заставляя говорить о влиянии повествовательной традиции на модель жанра. Данную черту мы можем наблюдать не только в ранней «Русалке», но и в более поздних балладах А. С. Пушкина: «Гусар» (1833), «Вурдалак» (1834) и др., где часто за основу сюжета берется не мистическое балладное событие, а анекдотическое происшествие. При этом, по верному замечанию О. В. Зырянова, «в результате пародирования балладного сюжета и иронического “отстранения” повествовательной структуры жанра отмечаем у Пушкина смещение баллады в сторону “сказовой” новеллы» [143, с. 357].

Генезис пушкинского стихотворения «Бесы» (1830) также связан с балладной традицией и представляет собой «почти пародию на простонародные баллады Катенина» [216, с. 229]. При этом, как отмечает О. А. Проскурин: «Баллада незаметно переросла в лирику, превратилась в “метафизическое” стихотворение» [216, с. 234]. Однако пушкинские «Бесы» вобрали в себя мотивы не только русского фольклора, но и западноевропейского: встреча с нечистой силой, ночные поездки с покойником, дикая охота. Все эти черты обнаруживаются в европейской балладной традиции, усвоенной творчеством Жуковского и Катенина. В произведении А. С. Пушкина они воплотились в новом качестве. Синтезируя фольклорные образы и мотивы, пушкинские баллады наполняются «многоплановыми символическими смыслами, событийный ряд переводится в сферу ощущений, философских раздумий» [165]. В связи с чем сам жанр оказался «вторично разыгранным и стилистически трехмерным» [243, т. 2, с. 334].

А. С. Пушкин, действуя сообразно В. А. Жуковскому, создает и многочисленные переводные баллады, например, переводит шотландскую песню «Два ворона», «Сестра и братья» В. Караджича, «Будрыс и его сыновья», «Воевода» А. Мицкевича, «Гузле» Мериме. Именно под влиянием славянских фольклорных песен П. Мериме А. С. Пушкин создает свой цикл «Песни западных славян» (1835–1836). Многие песни, вошедшие в данный цикл («Видение короля», «Янко Марнавич», «Федор и Елена», «Яныш королевич» и др.), имеют жанровые черты баллады.

Таким образом, поэт обогащает жанровую структуру баллады, соединяя иронию, фольклорные средства изобразительности с литературными способами психологизации; использует западноевропейский опыт, что становится важным шагом в развитии русской литературной баллады.

В развитие жанра русской романтической баллады значительный вклад внес и М.Ю. Лермонтов, также обогативший ее жанровую структуру. Уже его ранние баллады демонстрируют связь с поэтами-романтиками В. А. Жуковским, А. С. Пушкиным, западноевропейской литературной традицией и фольклором, но в то же время, перенимая сложившиеся традиции в развитии жанра, поэт выступает безусловным новатором. Сохраняя лиро-эпическую основу баллады, он значительно сокращает ее сюжетную форму. Краткость и динамичность, усиление лирического начала при сохранении эпического момента, отказ от заштампованных сюжетов и «избитой» балладной «экзотики» становятся отличительными чертами лермонтовской баллады. Его баллады также отличаются напевным, лирическим характером («Баллада», 1929), таинственно-мрачным колоритом, напряженно-драматическим ритмом («Баллада» (из Байрона), 1830), имитацией под простонародную немецкую песню («Баллада», 1832).

Ярким примером синтеза жаровой формы баллады и лирической песни может служить лермонтовская «Русалка» (1832), сюжет которой обогащается и за счет глубокого психологизма изображаемых чувств, музыкальной выразительности. Доминирующее лирико-философское начало, создание чувственной и страдающей личности отличают такие балладные стихи М. Ю. Лермонтова, как «Дары Терека» (1840), «Любовь мертвеца» (1841), «Тамара» (1841) и др.

Исследователи обнаруживают несколько разновидностей жанра баллады в творчестве русского поэта: фольклорную, аллегорическую и мифологическую [см.: 136, с. 221]. К первой группе относят «Атамана» (1831), «Тростник» (1832), «Куда так проворно, жидовка младая» (1832). Однако при этом литературоведы отмечают, что данные произведения не явились чем-то принципиально новым в русской балладной поэзии, не стали примером новой реалистической баллады в народном духе [см.: 136, с. 54]. Определенные новаторские черты обнаруживаются в двух других жанровых формах. Например, при помощи аллегории, глубокого лирического подтекста автор обогащает поэтические сюжеты «Двух великанов» (1832), «Трех пальм» (1838), «Спора» (1641) философскими размышлениями о поступательном ходе истории, сути цивилизации, прогресса.

Комбинация балладных и мифологических черт обнаруживается в балладных стихах М. Ю. Лермонтова «Русалка», «Дары Терека», «Морская царевна», «Тамара». Причем поэт не продолжает сложившиеся традиции обращения к мифологическим сюжетам и образам, а создает балладный мир по модели классического мифа, что отражает стремление к мифотворчеству как отличительной черте поэтики романтизма. Подчеркнем, что балладный мифологизм не находит своего дальнейшего развития в балладном творчестве русских поэтов XIX в., однако заслуга М. Ю. Лермонтова в развитии жанра баллады заключается прежде всего в создании ее лаконичности, емкости, эмоционального содержания, драматизации, расширении балладных ситуаций за счет страстных любовных перипетий, романтизации подвига, философского подтекста.

Важным этапом в развитии жанра баллады второй половины XIX в. стало творчество и К. Павловой, привнесшей яркую лирическую тональность в структуру жанра. П. П. Громов, анализируя художественное своеобразие ее лирических произведений, отмечал, что это даже не баллады, «<…> все эти вещи слишком лиричны для баллады. Дело тут не просто в особом герое с особой судьбой, но еще и в лирической напряженности психологии этого героя, в проникновении лиризма в самый сюжет» [цит. по: 186, с. 147]. Наличие таинственных, фантастическо-мистических сюжетов, особого драматизма и психологизации позволяет нам говорить о специфике таких балладных стихов К. Павловой, как «Старуха» (1840), «Дочь жида» (1840) и «Баллада» (1841). Такие черты ее баллад, как лирическая напряженность, особый тип героя, драматические диалоги, развернутый пейзаж, не только восходят к балладной традиции В. А. Жуковского, но и репрезентируют новую жанровую модификацию русской баллады. Балладные опыты К. Павловой вплотную подводят к следующему этапу в эволюции жанра, к балладным стихотворениям А. К. Толстого.

Следует признать, что к середине XIX в. усиливается интерес к исторической балладе, нашедшей яркое воплощение в творчестве А. К. Толстого в 1840-е гг. («Василий Шибанов», «Князь Михайло Репнин», «Ночь перед приступом» и др.).

А. К. Толстого невозможно отнести ни к одной из литературных группировок, его творческая манера не укладывалась ни в одну из политических программ того времени – он везде был чужаком, потому что никого не поддерживал всецело. По этому поводу поэт печально констатировал: «Двух станов не боец, а только гость случайный». Его точка зрения была национальная, но никогда не переходила, как у славянофилов, в грубо-националистическую; он, в известных пределах, считался с западной культурой, но не доходил в этом до фетишизма и слепого подчинения. Он желал изменения существующего порядка вещей в сторону свободы, но искал ее не в петровском периоде нашей истории, а в древнейшем. Для западников настоящая Россия начиналась после Петра I, для славянофилов – после Ивана Калиты, а для А. К. Толстого – после Рюрика. Поэт идеализирует русскую старину, хотя и не московского, а удельного периода; он смягчает свое тяготение к политическому абсолютизму желанием вечевой, княжеской старины; он – политический романтик, так же как и славянофилы, потому что его общественные и политические взгляды носят в себе все отличительные свойства фантастичности, необычайности и практической наивности. Правда, А. К. Толстому кажется, что княжеская Русь имела живое общение с Западом и в ней не были известны деспотизм и косность московской Руси.

Вольнолюбивая душа поэта, не видя вокруг себя «правды святой», ушла в мир золотых грез и в исторических драмах, романах, балладах, поэмах и былинах реставрировала и воспевала дивный край, где младенчески чистый русский народ жил, мыслил и чувствовал так, как того жаждал сам поэт. Таким образом, подход А. К. Толстого к истории можно считать не социально-политическим, а этическим и даже эстетическим.

В своем творчестве поэт активно обращался к жанру баллады. В его поэзии можно выделить несколько групп тематических баллад. В первую тематическую группу мы включаем баллады, отражающие реалии исторического периода до нашествия татаро-монголов. Некоторые из них основываются на реальных фактах европейской и русской истории («Песня о Гаральде и Ярославне», «Три побоища», «Песня о походе Владимира на Корсунь», «Боривой», «Ругевит», «Князь Ростислав», «Канут»). В других действуют вымышленные герои, взятые А. К. Толстым из народных преданий («Змей Тугарин», «Илья Муромец», «Садко», «Алеша Попович», «Слепой», «Поток-богатырь»).

Периоду установления российской государственности (Московская Русь) посвящены три баллады («Василий Шибанов», «Князь Михайло Репнин» и «Старицкий воевода»). Более позднее событие – осаду Троице-Сергиевской лавры – описывает баллада «Ночь перед приступом».

Особую тематическую группу составляют так называемые «сатирические» баллады, в которых исторический или фольклорный сюжет используется как аллегория современной жизни (стихотворения «Порой веселой мая…» и «Поток-богатырь», «Богатырь» и др.).

Наиболее подробно жанровая эволюция баллады А. К. Толстого рассмотрена в кандидатской диссертации Н. А. Лобковой [184]. Так, уже в раннем творчестве поэта литературовед обнаруживает «немецкую» балладу («Вихорь-Конь»), ужасную балладу с мистическим оттенком (баллада из повести «Упырь») и традиционную фольклорную балладу «Волки» [см.: 184, с. 47]. Как основную черту балладной поэтики А. К. Толстого исследователь выделяет жанровую стилизацию: «В “странных” романтических стихотворениях присутствует элемент “игры”, в них первостепенная для Толстого фантастика, “прелесть ужасного” (В. Г. Белинский). Эти подражательные баллады А. Толстого говорят об осознании поэтом традиционности и консервативности жанровых форм, о способностях “играть” под традиционное» [186, с. 6.].

К жанру баллады русский писатель обращался в течение всего творчества. Однако, по справедливому утверждению И. Г. Ямпольского, уже в 1840-е гг. «вполне складывается жанр исторической баллады» [264, с. 14]. В раннем творчестве А. К. Толстого можно выделить обращение к «ужасным» балладам, созданным в духе В. А. Жуковского и западных образцов. Показательна в этом отношении баллада «Волки», написанная в 1840-е гг., напечатанная впервые в журнале «Современник» в 1856 г. с подзаголовком «Баллада». В какой-то степени эту «ужасную» балладу о страхе и смерти, основанную на народных преданиях об оборотнях, можно считать исторической, так как именно у русского народа всегда были сильны различные суеверия (в балладе упоминаются «семь волков» – у русских «семь» – магическое число, «тринадцать картечей», «девять мертвых старух» и «с нами сила господня»).

К числу ранних баллад можно отнести и балладу «Курган», в основе которой лежит романтическая ностальгия по далекому, легендарному прошлому родной страны. Впервые это произведение было опубликовано в журнале «Отечественные записки» в 1856 г., хотя создано, как и баллада «Волки», в 1840-е гг. «Курган», по сути, открывает исторический тип баллады, где преобладает романтический ореол, экскурс в историю страны, дающий богатый материал для творческого воображения. В дальнейшем историческая баллада стала одним из основных жанров поэтического творчества А. К. Толстого.

Многие сюжеты исторических баллад А. К. Толстого берут свое начало из «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина. Не разделяя историко-политической концепции Н.М. Карамзина, А. К. Толстой сближается с ним достаточно субъективной интерпретацией исторического прошлого. Однако заметим, поэт не искажает его, а проводит через призму собственного художественного видения. Для русского поэта Н. М. Карамзин был близок не как политик, мыслитель, а как историк-писатель, творческая личность. Его исторический труд давал поэту лишь материал, который получал художественную обработку и начинал жить новой жизнью. Ярким примером подобного рода поэтического эксперимента можно считать балладу «Василий Шибанов». В ней поэт отказывается от рационалистической интерпретации исторических событий, увлекаясь собственным воображением. Отсюда отход от хронологии. Так, например, побег Курбского переносится на время опричнины, более позднее, чем это было по историческим данным. Карамзинские сюжеты обрастают в балладах А. К. Толстого детальными подробностями, созданными воображением автора. Исторические неточности компенсируются глубокой психологической разработанностью характера главного героя – Василия Шибанова.

В 1860-1870-е гг. в творчестве поэта заметно повышается интерес и к русским былинам, что нашло отражение в жанровом синтезе баллады и былины. В обозначенный период он написал несколько баллад на былинные темы: «Змей Тугарин», «Поток-богатырь», «Илья Муромец», «Сватовство», «Алеша Попович», «Садко». В современном отечественном литературоведении отмечается трудность их жанровой дифференциации. Отчасти это объясняется тем, что сам поэт не видел разницы в определении их жанра, называя эти произведения то былинами, то балладами [145]. Отличительными чертами данных баллад являются сочетание лирической тональности и юмора, бережное отношение к источнику. Говоря об эволюции жанра баллады в творчестве А. К. Толстого, исследователи отмечают стирание ее жанровых очертаний, проникновение в ее структуру черт поэтики лирической песни, былины, притчи, легенды, анекдота [см.: 197, с. 139], что найдет свое дальнейшее развитие в жанре русской литературной баллады.

В последующий период литературного развития 1850-1890-е гг., в эпоху утверждения и расцвета реалистического метода, жанр баллады продолжает развиваться в творчестве таких поэтов, как Я.П. Полонский, А. А. Фет, А. Н. Майков, Н. А. Некрасов, Л. А. Мей, К. К. Случевский, А. Н. Апухтин, С. Я. Надсон, К. М. Фофанов и др. С течением времени, как утверждают исследователи, происходит процесс утраты балладой своих содержательных признаков [см.: 144]. В русской литературе данного периода продолжают активно развиваться баллады на фольклорные и литературные сюжеты (А. А. Фет, Л. А. Мей, А. Н. Апухтин и др.), однако ведущее место занимают все же балладные стихи, основанные на реальной действительности (Н. А. Некрасов, Я. П. Полонский, С. Я. Надсон и др.). В данный период наблюдается усиление разрушения ее жанрообразующих признаков: утрата фантастического элемента, традиционного балладного времени, мрачного колорита. Но стоит заметить, что, несмотря на процесс размывания жанровых признаков, баллада не превратилась в простое фабульное стихотворение, ее позиции сохраняются до конца XIX в. Остается популярной и историческая баллада с неопределенным историческим временем (Л. А. Мей, К. К. Случевский, А. Н. Апухтин и др.). Авторы отдают предпочтение сюжетам из русской жизни, актуализируя национальную балладу; утрачивается интерес к экзотическим странам. По утверждению В. А. Иванова, в 1840-1890-е гг. в русской литературе «преобладает баллада ситуационная (“баллада положений”), за ней следуют баллады любовные, фантастические и комические» [144, с. 6].

1.Следует обратить внимание на то, что в русской поэзии употреблялся термин «баллад» (мужского рода) как более ранний вариант, пришедший из французского языка bailer (танцевать). Существует и другая точка зрения на происхождение термина: от немецкого ballade, где он был женского рода. 3. И. Мухина предполагает, что «баллад более ранняя форма, чем баллада, и соответствует нормам русского и славянских языков» (Мухина 3. И. Русская литературная баллада 1830-1850-х годов: история и поэтика жанра: дне…. к.ф.н. Саратов, 1999. С. 28). В «Новом словотолкователе, расположенном по алфавиту» Н. Янковского (СПб., 1803) данный термин устанавливается как норма существительного женского рода.

Pulsuz fraqment bitdi.