Kitabı oxu: «Последняя остановка Освенцим. Реальная история о силе духа и о том, что помогает выжить, когда надежды совсем нет»

Eddy de Wind

Last Stop Auschwitz: The Story of My Survival

Copyright © Eddy de Wind 2020

Published by arrangement with Sebes & Bisseling Literary Agency and Banke,

Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

© Гривнина И., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Эдди и Фридель в день своей свадьбы в Вестерборке, май 1943 года. Их окружают коллеги, друзья и известные узники лагеря.

В 1943 году еврейский врач Эдди де Винд последовал на работу в Вестерборк, транзитный лагерь для евреев на востоке Нидерландов. Из Вестерборка заключенных отправляли в концентрационные лагеря – Освенцим ¹ и Берген-Бельзен.

Эдди сказали, что его мать будет освобождена в обмен на его работу. Но на самом деле ее уже отправили в Освенцим. В Вестерборке Эдди познакомился с молодой еврейской медсестрой по имени Фридель. Они полюбили друг друга и поженились в лагере.

В 1943 году их тоже отправили в Освенцим и разделили: Эдди оказался в девятом бараке, как часть медицинского персонала, Фридель в десятом бараке, где проводили стерилизацию и другие варварские медицинские эксперименты печально известные Йозеф Менгеле и гинеколог Карл Клауберг.

ИЭдди, и Фридель удалось выжить. Когда русские подошли к Освенциму осенью 1944 года, нацисты попытались замести свои следы – уничтожить все свидетельства зверств концентрационного лагеря. Они бежали, уводя своих многочисленных пленных в Германию. Фридель оказалась в их числе.

Эдди спрятался и остался в лагере. Пройдут месяцы, прежде чем война закончится. Он присоединился к русским освободителям. Днем Эдди лечил выживших, которых оставляли нацисты, а также русских солдат. По ночам с бешеной энергией писал свои дневники о пребывании в лагере смерти – в Освенциме.

В своем травмированном состоянии Эдди создал персонажа – Ханса, который рассказал историю его жизни. Пережитый ужас все еще был настолько острым, что он не мог найти слов, чтобы описать его от первого лица.

Это история Эдди.

Пояснения к плану лагеря Освенцим-I (Шталаг²)

Глава 1

Далеко ли от нас до подернутых туманной дымкой синих гор? A до той равнины слева, озаренной лучами весеннего солнца? Если идти пешком, то добраться до них можно было бы примерно за день. А вот доскакать на лошади можно и за час. Но все, что я вижу сейчас из окна, от нас намного дальше, невообразимо далеко. И эти горы, и та равнина находятся в другом, недоступном нам мире, потому что нас отделяет от них колючая проволока.

Страстные желания и мечты, заставляющие наши сердца биться все сильнее и все быстрее гнать кровь по жилам, лишены всякого смысла. Между нами и равниной натянута колючая проволока. Целых два ряда колючей проволоки, над которыми светятся развешанные вдоль нее красные лампочки – словно печать смерти, ожидающей нас, всех нас, запертых здесь, на огромной квадратной площадке, окруженной высокой белой стеной и двумя рядами колючей проволоки, к которой подведен ток высокого напряжения.

Все время, день и ночь, один и тот же вид, все время – одни и те же ощущения. Мы стояли перед окнами бараков, мы смотрели на далекие, недоступные горы и задыхались от бессилия.

Расстояние между нами – десять метров. Я высовываюсь из окна, перегнувшись через подоконник, словно хочу полюбоваться недоступной свободой. А бедняжка Фридель не может сделать даже этого: в ее бараке царит самый строгий лагерный режим. И если я все-таки могу свободно ходить хотя бы по территории нашего лагеря, то Фридель даже это «удовольствие» недоступно.

Я живу в Девятом бараке, где находится одно из отделений госпиталя для арестантов. А Фридель – в Десятом бараке. У них, в Десятом бараке, тоже лежат больные, но совсем не такие, как в нашем. У нас лежат те, кто заболел из-за жестокого обращения, голода и непосильной работы. Собственно, их болезни вызваны естественными причинами и соответствуют установленному диагнозу.

А Десятый барак называется экспериментальным. Там находятся женщины, над которыми врачи издеваются так, как никто и никогда не издевался над главным и самым прекрасным предназначением женщин: их женской сущностью, их возможностью стать матерью.

На долю этих женщин выпали такие жуткие мучения, что, попав в подобную ситуацию, даже одержимая страстью к мазохизму девушка покончила бы с собой, не вынеся подобных издевательств. Однако в Десятом бараке нет места необузданным желаниям. Здесь сосредоточено то, что составляет высшее проявление мании величия Übermensch³, основанное вдобавок на некотором материальном интересе.

Мы помнили обо всем этом, когда смотрели на равнины Южной Польши, и как же нам хотелось вырваться из-за ограды, убежать в луга и леса, затаиться там и никогда больше не смотреть поверх забора на отроги Северных Карпат.

Но мы знали и еще кое-что. Мы знали, что всем нам уготована одна судьба и единственный способ выйти отсюда на свободу – смерть.

Мы знали: смерть в лагере может выглядеть по-разному. Иногда она является как честный боец, с которым могут сразиться доктора. И хотя у такой смерти есть могущественные союзники – голод, холод и вши, – она все-таки остается естественной и ее можно считать почти нормальной.

Но с нами этого не случится. К нам придет другая смерть, та, которой уже умерли миллионы прошедших прежде нас через этот лагерь.

Эта смерть придет к нам тихо и незаметно, почти без запаха.

Мы всегда помнили: смерть постоянно присутствует среди нас, только скрытая, словно под шапкой-невидимкой, и потому незримая. Мы знали даже, что она носит военную форму, потому что у газового крана сидит человек… то есть нет, не человек, конечно, а – эсэсовец.

Вот почему мы так жадно глядели на голубые, недоступные для нас горы, всего в тридцати пяти километрах отсюда.

Вот почему я высовывался из окна и смотрел на Десятый барак, где у окна стояла она.

Вот почему она изо всех сил сжимала пальцами занавески, закрывающие окно.

Вот почему она прижималась лбом к оконному стеклу, ведь ее желание увидеть меня было так же неисполнимо, как и наше общее желание добраться однажды до далеких голубых гор.

Глава 2

Молодая травка уже пробивалась сквозь землю, коричневые почки лопались, выпуская клейкие листочки, и ласковые лучи весеннего солнца становились все жарче с каждым днем, пробуждая природу к новой жизни. Но ледяное дыхание смерти чувствовалось по всей земле. Шла весна 1943 года.

Немцы глубоко завязли в снегах России, но чем все это может кончиться, было пока что непонятно.

Да и союзники, похоже, тоже не собирались высаживаться на наши берега. А насилие, терзавшее Европу, становилось все свирепее и непереносимее.

Завоеватели забавлялись, играя с евреями, словно сытая кошка с мышью. Ночь за ночью по улицам Амстердама проносились грузовики и мотоциклы, грохот тяжелых подкованных сапог разносился над водой, нарушая покой еще недавно мирных каналов.

Всех свозили в Westerbork ⁴, где пойманных мышей оставляли на время в покое. Им позволялось свободно передвигаться по территории лагеря, получать посылки от семьи и друзей. И все они посылали в Амстердам бодрые письма, в которых писали: «Знаете ли, со мной все в порядке», и этим, сами того не понимая, стимулировали тех, кто еще оставался в городе, пойти и сдаться силам Grüne Polizei ⁵.

Пребывание в Вестерборке давало евреям иллюзию, что, должно быть, все еще наладится, и хотя они пока что не являются частью общества, но со временем, когда закончится война, их изоляция тоже должна закончиться, и они вернутся домой.

Обитатели Вестерборка даже песенку сочинили:

 
Вот война закончится,
И мы домой вернемся…
 

Самым ужасным было не то, что они даже представить себе не могли свою дальнейшую судьбу. Самым ужасным было то, что находились смельчаки, а может быть, просто слепцы, которые пытались начать здесь новую жизнь, более того – создать новую семью. Каждый день в лагерь являлся доктор Молхаузен, представитель бургомистра Вестерборка, и в одно прекрасное утро (то был один из девяти погожих апрельских дней) Ханс и Фридель предстали перед ним. Оба были юными идеалистами; ему было двадцать семь, и он служил в лагере врачом, а ей было восемнадцать. Они познакомились в отведенном под госпиталь помещении, где он практиковал, а она работала медсестрой.

 
Каждый, кто один, – ничто,
только вместе мы – одно —
 

продекламировал он ей стишок, который в точности выразил их общие чувства. Они готовились пройти свой путь вместе. Может быть, удача будет сопутствовать влюбленным и им удастся задержаться в Вестерборке до конца войны. А если не удастся, то они запросто смогут по дороге соскочить с поезда и присоединиться к Польской освободительной армии. Потому что, хотя до конца войны было все еще далеко, в победу немцев не верил никто.

Они прожили вместе целых полгода в комнате, а вернее – выгородке, полагавшейся доктору и отделенной от остального барака, населенного сотней с лишним женщин, фанерной стенкой с дверью. Впрочем, и здесь они были не совсем одни, потому что в том же помещении квартировал еще один доктор; а позже им пришлось делить помещение еще с двумя супружескими парами. На самом деле, не вполне годное для начала совместной жизни жилище. Но все эти проблемы казались мелочами, их вообще можно было бы не замечать, если бы каждую неделю не отправлялись поезда: каждый вторник, с утра, поезд увозил очередную тысячу человек.

Мужчины и женщины, старые и молодые, включая младенцев и тяжелобольных. Совсем немногих больных Хансу и другим докторам удавалось отстоять, указывая на то, что они находятся в таком состоянии, что не перенесут трехдневного путешествия в поезде. В конце концов очередь дошла и до привилегированных: крещеных; тех, у кого имелись голландские мужья или жены; тех, кто сидел давно, то есть жил в этом лагере еще с 1938 года, и тех, кто принадлежал к обслуге лагеря, таких как Ханс и Фридель. Наконец настал день, вернее – ночь с 12 на 13 сентября 1943 года, когда кто-то из служащих Joodsche Raad ⁶ явился к Хансу и Фридель и сообщил, что им пора собираться: они отправляются завтрашним поездом. Ханс быстро оделся и пробежался по всем чиновникам, которые накануне целую ночь старательно формировали списки на еженедельную депортацию. Доктор Спаниер, начальник госпиталя, был безумно зол. Ханс находился в лагере целый год. Он работал старательно, в то время как многие из врачей, которые прибыли после него, относились к своим обязанностям спустя рукава. Но когда Еврейский Совет занес имя Ханса в свои списки, он фигурировал там как врач, то есть принадлежал к персоналу лагеря, и уж если Совет его не отмазал, то госпиталь и подавно ничего не сможет сделать.

Вот почему в восемь утра они стояли со всем своим барахлом, ожидая поезда, который подходил к лагерному перрону. Он был переполнен. Служба порядка и Летучий отряд заносили багаж в поезд, два вагона которого были полностью загружены запасами продуктов. Больничные санитары притащили на носилках пациентов, в основном стариков, которые не могли сами ходить. Но их нельзя было оставить в больнице, как прежде, потому что неизвестно, сколько на будущей неделе останется в больнице тех, кто сможет за ними ухаживать. Те, кто оставался, стояли на некотором расстоянии от поезда и рыдали громче, чем те, кто уезжал. В начале и в конце поезда было прицеплено по вагону с эсэсовской охраной, которая пока что вела себя весьма прилично, они даже подбадривали людей, потому что голландцам вовсе не обязательно было понимать, как на самом деле будут обращаться с «их» ⁷ евреями там, куда их везут.

В половине одиннадцатого поезд тронулся. Двери вагонов с вещами были заперты на замки снаружи. Последнее «прости», последний взмах руки, просунутой сквозь решетку окошка в стене вагона, и они двинулись в сторону Польши, навстречу неизвестности.

Ханс и Фридель были несколько возбуждены. Они попали в один вагон с совсем молодыми людьми. Здесь оказались даже друзья Фридель по сионистскому кружку, который она посещала. Веселые, дружелюбные и вежливые ребята. Их было тридцать восемь человек на целый вагон, то есть сравнительно немного, так что, повесив багаж на стены, они легко разместились на полу.

Жизнь налаживалась. Но на первой же остановке эсэсовцы прошли по вагонам. Сперва они отобрали у всех сигареты и часы. Потом настала очередь авторучек и драгоценностей. Мальчишки, хохоча, отдавали им по несколько сигарет и клялись, что больше у них нет. Многие из них оказались недавними беженцами из Германии, им уже приходилось иметь дело с эсэсовцами. И если однажды им удалось сбежать от этих затянутых в черное балбесов без потерь, то теперь они и вовсе не собирались позволять им над собой издеваться.

За трое суток путешествия они не только не получили ни крошки еды, но и не видели больше никого из обслуги поезда. Вот как раз это волновало их меньше всего: они насмотрелись на эти рожи еще в Вестерборке. Иногда кого-то из них выпускали, чтобы вынести и опорожнить переполненные бочки, служившие им сортирами. Они радовались, когда, проезжая по Германии, видели разбомбленные города. Но, кроме этого, ничего нового по дороге им не попадалось. На третий день они добрались до цели своего путешествия – городка Освенцим. Это название было для них просто словом, лишенным какого-либо содержания: ничего хорошего и ничего плохого.

Ночью поезд затормозил, чуть-чуть не доехав до ворот лагеря.

Глава 3

Поезд стоял без движения очень долго, и они места себе не находили от нетерпения. Им хотелось, чтобы бесконечное ожидание кончилось, неважно чем; им хотелось наконец увидеть, что же из себя представляет этот самый Освенцим.

И вот – свершилось.

С рассветом поезд в последний раз тронулся с места, чтобы остановиться всего через несколько минут среди равнины у длинной насыпи. Вдоль насыпи стояли группы по десять-двенадцать человек, все они были одеты в странные сине-белые полосатые костюмы и такие же чудные шапочки. Множество эсэсовцев с озабоченным видом прогуливались вдоль насыпи. Едва поезд остановился, люди в чудных костюмах ринулись к вагонам, открыли двери и заорали:

– Выбросить багаж наружу, всем выйти и встать у вагона!

Это напугало их, только теперь они осознали, что потеряли абсолютно все. Все стали лихорадочно копаться в вещах, пытаясь найти то, что совершенно необходимо сохранить. Однако полосатые уже влетели в вагоны и принялись выбрасывать людей и багаж наружу. В один миг они оказались перед вагонами, совершенно ошалевшие. Но длилось это состояние недолго. Эсэсовцы, налетевшие со всех сторон, теснили их к дороге, шедшей параллельно путям. Замешкавшихся они подталкивали или хлестали своими стеками, так что всякий старался как можно скорее встать в строй, который они формировали.

Теперь Ханс понял: они разводят в разные стороны мужчин и женщин, их отделяют друг от друга; он торопливо поцеловал Фридель – «увидимся», – и ее оттолкнули в сторону. Перед рядами остановился офицер со стеком, и они медленно двинулись мимо него. Офицер быстро оглядывал каждого и указывал стеком: «Налево… направо…» Налево он отправлял стариков, инвалидов и тех, кто был моложе восемнадцати. Направо – тех, которые выглядели молодыми и здоровыми.

Подошла очередь Ханса, но он не заметил, что стоит против офицера. Он смотрел на Фридель, которая стояла совсем близко, ожидая с другими женщинами, когда наступит их очередь. Она улыбнулась ему, словно желая сказать: успокойся, все будет хорошо.

Поэтому он не услышал, когда офицер – это был доктор – спросил, сколько ему лет. И, не получив ответа, разозлился и так сильно ударил Ханса стеком, что он разом отлетел налево.

Теперь Ханс оказался среди ни к чему не пригодной публики: стариков, слепых (один из которых стоял слева от него) и дефективных. Ханс закусил губу, чтобы не заорать от страха. Он не собирался разделять судьбу с детьми и стариками, потому что понимал: только молодые и сильные имеют шанс выжить в этом лагере. Но перейти в другой ряд было невозможно, потому что везде дежурили эсэсовцы с оружием на изготовку.

Фридель попала к молодым женщинам. Старух и женщин с детьми отправили в другой ряд. Так они сформировали четыре ряда: сотни полторы молодых женщин и примерно столько же молодых мужчин, а остальные семьсот человек – тоже в два ряда, но в стороне от дороги.

Вдруг к ним подошел доктор в форме СС и спросил стариков, есть ли среди них врачи. Четверо шагнули вперед. Офицер ткнул пальцем в одного старика, ван дер Кауса, врача из Амстердама:

– Чем болели ваши пациенты в лагере, из которого вас привезли?

Ван дер Каус, запинаясь, стал бормотать что-то о глазных болезнях. Офицер раздраженно отвернулся от него.

И тут Ханс понял, что нельзя терять ни секунды:

– Вы, вероятно, имели в виду наличие заразных болезней; у нас было несколько случаев скарлатины, но они не имели серьезных последствий.

– Были ли случаи тифа?

– Нет, ни разу.

– Хорошо, все возвращайтесь в строй, – сказал офицер и, повернувшись к адъютанту, добавил: – Этого мы, пожалуй, заберем себе.

Адъютант кивнул Хансу, отвел его в ряд молодых мужчин, и Ханс почувствовал, что избежал смертельной опасности. И в самом деле: почти сразу подъехали грузовики, и в них стали грузить стариков и женщин.

Вот тут, наконец, он впервые увидел, как на самом деле выглядят эсэсовцы «за работой». Они толкали, пинали и били людей. Многим было трудно забираться в высокие кузова грузовиков. Но эсэсовцы работали своими стеками старательно, без устали.

Одну пожилую женщину ударили палкой по голове, и кровь потекла ручьем. Несколько человек не могли сами забраться в кузов и оставались на земле, но тех, кто пытался подойти к ним, чтобы помочь, отгоняли тычками и угрозами.

Один из грузовиков сдал назад, два эсэсовца подхватили последнего из несчастных, который не смог забраться в кузов, и просто забросили его туда. После чего двинулась вперед шеренга женщин. Он не мог больше видеть Фридель, но знал, что и она находится в этой шеренге. Женщины прошли метров на двести вперед, и тогда мужчинам наконец позволили тронуться в путь.

Шеренги охранялись особенно строго. С обеих сторон их сопровождали штурмовики, державшие оружие на изготовку. На десяток арестантов приходился один охранник. Ханс шел последним. Он видел, как охранники слева и справа от него подавали друг другу сигналы. Один из них, озираясь, подошел слева и потребовал, чтобы Ханс отдал ему часы. Это были хорошие часы с секундомером. Хансу подарила их мама, когда он сдал экзамены в университете.

– Часы нужны мне для работы, я врач, – сказал Ханс.

Охранник осклабился:

– Какой ты врач, засранец! Ты – хуже собаки! Давай сюда часы!

Он схватил Ханса за руку и попытался снять часы. Секунду Ханс пробовал защищаться.

– Ага, попытка к бегству, – радостно констатировал охранник, передергивая затвор.

Только теперь Ханс понял, насколько он бесправен. Чего ему вовсе не хотелось, так это в свой первый день в Освенциме оказаться застреленным «при попытке к бегству». И он отдал часы охраннику.

Они пересекли железнодорожные пути, и тут на повороте Ханс увидел Фридель. Она помахала ему рукой, и он вздохнул с облегчением. Сразу за железной дорогой они миновали шлагбаум, возле которого стояла охрана. Похоже, они наконец вступили на территорию лагеря. Там оказались склады, полные стройматериалов; за ними – навесы, под которыми лежали толстые бревна и кирпичи. Между складами по рельсам сновали дрезины, приводимые в движение ручной тягой. Огромные rollwagen ⁸ тащили мужчины, впряженные в специальные шлеи. Там и сям вдоль дороги стояли высокие здания; очевидно, это были фабрики, потому что из них доносился шум моторов. И снова – дерево, камни и навесы. Кругом кипела стройка. В стороне от дороги кран поднимал огромные емкости с цементом. Но кранов и дрезин было немного. Везде суетились люди в отвратительных полосатых робах. Здесь почти не было механизмов, в это строительство был вложен труд многих тысяч, нет, многих десятков тысяч рук.

Использовать паровые машины удобно, хотя электричество более эффективно, ведь его можно вырабатывать за сотни километров от места применения и передавать по проводам; бензиновый двигатель позволяет развивать более высокую скорость, чем паровоз, и перевозить более тяжелые грузы. Но бесправные люди, рабы, – дешевле. Вот эти полуобнаженные тени с голодными глазами, с ребрами, торчащими, словно канаты, как бы связывавшие их тела, не давая им развалиться на части. Длинные шеренги людей в деревянных башмаках на босу ногу шли куда-то и несли камни. Они брели, бессмысленно уставясь перед собой, не глядя ни на что вокруг, похожие, словно ужасные близнецы. Никто даже не повернул головы, чтобы взглянуть на вновь прибывших. Время от времени позади них медленно проезжал трактор с тарахтевшим дизельным мотором. И звук этого мотора напомнил Хансу о вечерах, которые он проводил на воде, лежа на дне своей яхты, когда мимо нее проплывали суда, тарахтя дизельными моторами.

Невозможно поверить, что когда-то он жил по-другому! Он постарался собраться. Он чувствовал, что не должен волноваться, что надо приготовиться к сражению. Может статься, ему удастся когда-нибудь вернуться в свою прежнюю жизнь.

Они стояли перед воротами и в первый раз оглядывали лагерь. Перед ними выстроились ряды больших каменных зданий, напоминающих казармы. Двадцать пять двухэтажных зданий со слуховыми окнами на крышах. Между зданиями располагались ухоженные Lagerstrassen ⁹. С тротуарами, аккуратно выложенными плиткой, и небольшими газонами. Все было свежевыкрашенным и сверкало чистотой в лучах осеннего солнца.

Это была центральная усадьба; лагерь для тысяч арестантов, занятых большой, полезной работой. Над воротами красовался отлитый из чугуна девиз лагеря:

«ARBEIT MACHT FREI» ¹⁰.

Намек, который должен был успокаивать многих и многих, вступавших в эти ворота. И в эти, и в похожие ворота, расположенные в разных областях Германии.

На самом же деле надпись была всего лишь иллюзией, поскольку ворота были не чем иным, как воротами в ад, и вместо «Arbeit macht frei» правильнее было бы написать над ними:

«Оставь надежду всяк сюда входящий».

Потому что лагерь окружала проволочная изгородь, по которой был пропущен ток высокого напряжения. Два ряда белоснежных бетонных мачт высотой в три метра каждая. К ним на изоляторах крепилась колючая проволока. Очень крепкая проволока, ее не оборвешь и не перекусишь. А вдобавок – то, чего мы не видим и что страшнее всего: по проволоке пропущен ток высокого напряжения, 3000 вольт! Тут и там над проволокой горят маленькие красные лампочки, показывающие, что напряжение включено. И через каждые десять метров висят дощечки с черепом и надписями по-немецки и по-польски: Halt, Stój¹¹.

Но заборов недостаточно, если они не подкреплены силой оружия. Вот почему через каждые сто метров находились вышки, на которых дежурили эсэсовцы с пулеметами.

Нет, сбежать отсюда невозможно, разве что – чудом. И люди, которые привели их в лагерь, сразу же стали рассказывать о том, что, едва арестанты окажутся за проволокой, охрана сразу станет слабее, потому что обычно эсэсовцы сваливали эту обязанность на таких же арестантов. Конечно, эти арестанты были не совсем такими же, как остальные, по крайней мере, выглядели они совсем не так, как те тысячи, что были заняты непосильным трудом. К примеру, они носили те же полосатые робы, но только чистые и хорошо подогнанные. Некоторые из них одевались почти элегантно, у них были черные шапочки и высокие сапоги. А на левой руке у каждого красовалась красная повязка с номером. Это были Blockältesten ¹², которые заправляли всеми делами в своем бараке и с помощью писаря ведали снабжением и распределением еды. Сами они, конечно, от нехватки еды не страдали, и в этом можно было легко убедиться, стоило только взглянуть на их сытые рожи. Их обычно набирали из поляков либо Reichsdeutsche. Хотя было среди них и несколько голландцев, которых старосты бараков и эсэсовцы старались держать на расстоянии от вновь прибывших, ведь у тех могли еще оставаться какие-то ценные вещи. Тем не менее некоторым удалось подойти поближе. Они спрашивали о часах и сигаретах, напирая на то, что сейчас их все равно обыщут и отберут все.

Но большинство пока что не верили этому и предпочитали держать свои вещички при себе. Ханс дал голландцу пачку сигарет, но эсэсовец заметил это и отвесил Хансу оплеуху. Впрочем, голландец, заметивший эсэсовца вовремя, успел смыться. Был среди голландцев и еще один парень, невысокий, но мускулистый, чистый Геркулес. Окружающие опасались его гнева.

– Что, ребята, когда из Вестерборка откинулись?

– Три дня назад.

– И какие там новости?

– Вы-то слыхали насчет высадки в Италии?

– А как же, газеты читаем. Как там в Голландии без нас?

Но им хотелось бы сперва узнать, что происходит тут, в Освенциме, и чем грозит им это перемещение, а не отвечать на дурацкие вопросы.

– Кто ты такой? – спросил один из новичков.

– Лейн Сандерс, боксер. Я здесь уже целый год.

Его ответ, казалось, успокоил новичков. Здесь, значит, можно жить.

– А многие из твоего эшелона уцелели? – спросил Ханс, который начал проникаться все большим скептицизмом.

– Здесь не стоит задавать вопросы, здесь надо смотреть и видеть, – отвечал боксер. – Слушать, смотреть и молчать.

– Но ты-то прекрасно выглядишь.

Лейн широко улыбнулся:

– Так я же боксер, ты не забыл?

– Что нас заставят здесь делать?

– Вас назначат в одну из команд, которые работают за оградой лагеря.

Ханс снова поглядел на машины, на людей, бредущих друг за другом, волоча камни и цемент, на их отрешенные лица, мертвые глаза, иссохшие тела.

– А куда отвезли стариков, которых сажали в грузовики?

– Но ты ведь слушал английское радио? – спросил Лейн.

– Конечно.

– Тогда ты и сам понимаешь.

Да, Ханс понимал. Он потерял шеренгу Фридель из виду и забеспокоился. И сразу же вспомнил о своей матери и брате, обо всех, кто был отправлен в Освенцим раньше него. О своем кабинете в Вестерборке, где он принимал больных, о том, как он изо всех сил старался им помочь. И снова подумал о Фридель и об их планах на будущее. Обычно такие мысли посещают людей, осознавших, что они стоят на пороге смерти. И все-таки пока все было неопределенно; вдруг ему повезет, всякое может случиться. Как-никак он доктор… конечно, он не смеет надеяться, но ведь без надежды нет жизни. Кроме того, не хотелось верить, что он приехал сюда умирать, хотя поверить в то, что он выживет, еще труднее.

Кто-то рявкнул в мегафон:

– Aufgehen! ¹³

И они двинулись вперед по Лагерштрассе, между бараков, стоявших по обеим ее сторонам. Здесь ходило множество людей.

Над дверью одного из бараков были прикреплены стеклянные таблички:

Häftlingskrankenbau

Interne Abteilung

Eintritt verboten ¹⁴

Перед дверью сидели мужчины в белых костюмах. Они выглядели очень хорошо. На спинах курток у них были нашиты красные полосы, на брюках – такие же лампасы. Это, конечно, были доктора. Они едва взглянули на проходивших мимо новичков, и тут Ханс понял, что у разных слоев «населения» лагеря отсутствие интереса к ним вызвано различными причинами. У рабочих-невольников причиной была многодневная, тяжкая усталость и глубокий упадок духа, возродить который им уже не сможет помочь даже самый лучший священник. А у этих прилично одетых людей причиной было что-то вроде высокомерия. Они были как-никак лагерной аристократией. А кто такие эти новички? Любой может оскорблять их и насмехаться над ними.

Наконец их подвели к Двадцать шестому бараку. Вывеска на нем гласила: Effektenkammer¹⁵. Лейн объяснил, что значит это слово: здесь хранится все необходимое, одежда и другие важные для всякого Häftling¹⁶ вещи. Они поднялись по лестнице. Там напротив окон стояли длинные ряды бумажных пакетов. В каждом пакете лежали вещи, принадлежавшие кому-то из арестантов и хранящиеся на складе в ожидании того гипотетического дня, когда хозяина вещей освободят из лагеря. В этом случае хозяин вещей должен был получить их назад взамен лагерного тряпья.

Впрочем, их-то вещи никто не собирался сохранять: ведь евреев никогда не освобождали. Их даже не судили, не приговорили к какому-либо сроку наказания, так что невозможно было понять ни когда окончится их срок, ни по какой причине их можно будет освободить.

В проходе между Двадцать шестым и Двадцать седьмым бараками они должны были раздеться. Всю одежду, которая была на них, сложили в тележку. Себе нельзя было оставить ничего, включая ремни и даже носовые платки. Ханс попытался припрятать несколько необходимых ему медицинских инструментов, но тотчас же был разоблачен. Худой мужчина с повязкой Lagerfriseur¹⁷ на левом рукаве проверял всех. Те, кто пытался что-то спрятать, должны были немедленно отдать это парикмахеру и вдобавок получали подзатыльник. Ханс попросил позволить ему оставить себе инструменты. Парикмахер засмеялся и положил инструменты себе в карман.

Теперь они потеряли все и остались нагими. На самом деле этот процесс шел уже почти десять лет, то есть довольно медленно, но теперь подошла их очередь. Разве Шмидт ¹⁸, куратор Раутера ¹⁹ среди прочего и по еврейским делам, не сказал однажды: «Евреи должны вернуться туда, откуда они к нам пришли, такими же голодранцами, какими они пришли к нам».

Шмидту, очевидно, никто не рассказал, или он забыл о времени, когда евреи «пришли к ним»: в шестнадцатом и семнадцатом веках. И вполне возможно, он даже не знал о том, что пришли евреи вовсе не «голодранцами». Весьма часто, приезжая из тех стран, откуда их просто выжили, евреи привозили с собой крупные капиталы. Вдобавок было бы интересно узнать, не имел ли он в виду, находясь на территории Голландии, конкретно голландских евреев? Похоже на то, что он забыл о принятых в шестнадцатом веке законах Вильгельма Оранского, под охраной которых находились голландские евреи.

Впрочем, – как могли наци обращать внимание на законы, принятые человеком, само имя которого стало символом свободы Нидерландов! Никто и не ожидал уважения к чужой свободе от этих апологетов притеснения, которые не только не собирались положить свою жизнь за родину, но в большинстве своем, когда настал час расплаты, без малейшего стыда сбежали от возмездия.

Раздумывая об этом, Ханс пытался успокоиться. Конечно, у него плохо получалось, потому что будущее его, по всей видимости, не сулило ничего хорошего; вряд ли его судьба и судьба его спутников могли сильно отличаться от судеб других евреев. Разумеется, им суждено погибнуть, и, несмотря на все их попытки отсрочить предначертанный нацистами конец, общая судьба всех евреев настигнет и их. Медленно, но верно шли евреи Голландии к своему концу…

В 1940 году: запрет для евреев работать в государственных организациях.

В 1941 году: запрет на деятельность в сфере свободных профессий, запрет на пользование общественным транспортом, запрет пользоваться магазинами, ходить в театры, парки, заниматься спортом и всем остальным, что доставляет удовольствие; ограничение владения капиталом – не более 10 000 гульденов (позднее – не более 250 гульденов).

В 1942 году: начало депортации, запрет на саму жизнь.

Процесс шел очень медленно, потому что голландцы не желали мириться с тем, что «их» евреев истребляют в то время, когда террор в стране все еще не достиг своей высшей точки.

Глава 4

Они простояли в проходе между бараками несколько часов, их обнаженные тела обжигало полуденное солнце. А тем временем с ними проводили все ритуалы, положенные для вновь поступивших в лагерь арестантов.

Позади длинной скамьи поставили шестерых лагерных парикмахеров, которые обрили им не только головы, но и все волосы на теле. Ханс, пытаясь развеселить самого себя, подумал: «Вот это да! Мне даже не задали обычного парикмахерского вопроса: не желаете ли освежиться одеколоном?»

Лагерные парикмахеры вели себя довольно грубо, раздраженные тем, что им пришлось так долго работать на жаре.

Собственно, невозможно было назвать то, что они делали своими тупыми инструментами, словом «брили»: они не сбривали, а скорее выдирали волосы и вдобавок дергали, толкали, а иногда и били тех, кто недостаточно резво поворачивался, чтобы подставить им разные части своего тела. Обритые тотчас же получали бумажку с номером, который следующий за парикмахером профессионал-татуировщик набивал каждому на руке. Ханс получил номер 150822.

Он только саркастически улыбался, пока татуировщик трудился над его рукой. С доктором ван Дамом покончено, теперь он – арестант номер 150822. Интересно, сумеет ли он преодолеть, забыть такое унижение, когда снова превратится в доктора ван Дама… если, конечно, удастся дожить до этого.

Если удастся дожить… Эта мысль, словно тяжелый шар, принялась беспорядочно кататься в его мозгу. Она скрипела, словно испорченный граммофон, который уже никак не починить. Удар по спине заставил его очнуться.

Они вернулись на вещевой склад, все пятьдесят человек: оказывается, там же находилась и душевая. В огромном бетонном помещении из потолка торчало множество леек. Он оказался с тремя другими под одной из них. Вода текла медленно и была слишком холодной, чтобы смыть пот и пыль, скопившиеся за трое суток путешествия, и все-таки чересчур теплой для того, чтобы освежиться в такую жару. После душа явился некто в резиновых перчатках и облил всем вонючей дезинфицирующей дрянью подмышки и половые органы.

Они сразу почувствовали боль в тех местах, где бритвы парикмахеров, сорвавшись, ободрали кожу, но, по крайней мере, теперь можно было не бояться вшей и блох.

Гораздо сложнее оказался следующий этап: надо было отыскать в высоких стопках такую одежду, которая более или менее подходила по размеру. Они вошли с яркого солнца в Bekleidungskammer²⁰ (так назывался Двадцать седьмой барак, где держали одежду для арестантов), и им показалось, что там слишком темно и невозможно понять, что же надо выбрать. Их со всех сторон подталкивали, на них орали, и если кто-то недостаточно быстро шевелился, его колотили до тех пор, пока он не выхватывал из кучи первую попавшуюся одежду. В набор входили рубашка, полотняные штаны с курткой, шапочка и пара деревянных башмаков или сандалий. Найти одежду подходящего размера в такой ситуации было, конечно, невозможно, так что в конце концов все они оказались похожи на клоунов в дурацких костюмах.

У одного брюки доходили до колен, другой вообще не мог ходить, потому что наступал на собственные штанины, третьему были коротки рукава куртки, а четвертому пришлось их подворачивать. Но вся эта одежда обладала одним общим свойством: она была грязной и оборванной. И сшита из ткани в синюю и белую полоску.

Глава 5

Одевшись, все выстроились перед бараком. День клонился к вечеру, но жара позднего лета все еще тяжким облаком висела над лагерем. Они были голодны и хотели пить, но ни у кого не хватало мужества спросить, когда их накормят.

Они проторчали целый час в ожидании на Березовой аллее, той Лагерштрассе, которая проходила позади всего ряда бараков. Некоторые сидели на тротуарах и на стоявших вдоль газонов скамейках, другие просто лежали посреди улицы, сраженные не столько усталостью, сколько жуткими несчастьями, которые на них свалились.

Наконец на улицу выставили столы, чтобы зарегистрировать вновь прибывших. Им пришлось сообщить все сведения о себе: профессию, возраст и другие подробности, а также уведомить о наличии заразных заболеваний: венерических или туберкулеза. Затем подошла очередь самого главного вопроса, касавшегося подробных сведений о национальной принадлежности и числе еврейских дедов и бабушек.

После чего Ханс уселся рядом с коллегой, Эли Полаком, и они разговорились. Эли был абсолютно сломлен. В последний раз он видел свою жену, когда к поезду подъехали грузовики. Она потеряла сознание, и ее вместе с ребенком просто забросили в кузов.

– Я больше никогда, никогда ее не увижу.

Ханс не мог ничем облегчить его боль, потому что он не умел притворяться.

– Откуда нам знать, – ответил он без особой уверенности.

– Ты не слыхал, какие у них правила в Биркенау?

– А что такое Биркенау? – в свою очередь спросил Ханс.

– Биркенау – это колоссальный лагерь, – отвечал Эли. – То место, куда мы попали, – только малая часть комплекса Освенцим. Так вот, в Биркенау всех стариков и детей в момент приезда приводят в одно огромное помещение и объявляют, что их сейчас поведут в душ. На самом же деле их ведут в газовую камеру и убивают, а тела сжигают в крематории.

– Такого не может быть, во всяком случае, не со всеми, – через силу попытался возразить Ханс.

Но тут принесли баланду. Три огромных котла. Каждому положено было по целому литру. Все встали в длинную очередь. Пара крепких мужиков во главе очереди помогали раздавать еду. Они ели из металлических мисок, щербатых, с обколотой эмалью. Мисок не хватало, так что в каждую наливали сразу по два литра, которые приходилось делить с кем-нибудь на двоих. Им выдали и ложки, но ложек было всего двадцать. Те, кому не хватило ложек, принуждены были пить баланду прямо из мисок, но это было нетрудно. Потому что баланда состояла из одной воды. Какие-то листочки, впрочем, иногда попадались, вызывая оживленные споры: с какого дерева упали эти листики в котел, с вяза или с бука?

Впрочем, и это тоже не имело никакого значения. Большинство из них до сих пор питались неплохо, так что им было все равно, чем наполнить желудки: литром горячей воды или таким же количеством горячей еды. Вдруг процесс остановился:

– Скорее, скорее, сейчас будет Appel! ²¹

Они с утроенной скоростью дохлебали баланду и построились. Их привели в просторный деревянный сарай, расположенный между бараками. Это оказалась прачечная. В одной половине барака можно было в больших котлах постирать вещи, другая половина отводилась для желающих принять душ. Ханс посчитал душевые лейки, их оказалось сто двадцать четыре. В стороне стояли скамьи, на которых, по-видимому, можно было раздеться. Они расселись по скамьям и стали ждать.

Им сказали, что после переклички, которая будет происходить на этот раз снаружи, их отправят дальше, в Buna²². Представителя администрации, который говорил с ними, забросали вопросами:

– Что такое Буна?

– А там хорошо?

– И там тоже кормят такой баландой?

На что представитель администрации ответил, что там все нормально. Работать придется на фабрике искусственной резины. Еды достаточно, потому что все они будут приписаны к заводскому производству. И широко улыбнулся.

Но тут Ханс обнаружил, что рядом с ним на скамье оказался бельгиец.

– Ты давно тут? – спросил Ханс.

– Целый год.

– И как? Выжить можно?

– Как когда. Только если повезет и попадешь в хорошую команду.

– А что это значит – «попасть в хорошую команду»?

– Ну, к примеру – на работу в прачечную или в госпиталь. Команды, которые в течение дня остаются в лагере, почти все хорошие. Еще хорошими считаются те команды, которые поближе к еде. Но ты же еврей, так что ты там вряд ли окажешься.

– Я – доктор. Могу я попасть в госпиталь?

– А ты сообщил им, что ты доктор?

– Да, но они, кажется, не обратили на меня внимания. А ты не знаешь, куда повели женщин из нашего эшелона? – Женщин из вашего эшелона привели в этот лагерь. Здесь есть женский барак, там они проходят разные тесты.

Сердце Ханса забилось так сильно, что едва не выскочило из груди. Фридель здесь, в лагере! Тесты… Эксперименты! Что бы это могло значить?

Он рассказал бельгийцу о Фридель и спросил, не передаст ли он ей весточку. В конце концов ведь его, Ханса, могут отправить в Буну… Но бельгиец сказал, что передать весточку будет сложно, потому что приближаться к женскому бараку категорически запрещено.

И в этот миг в сарай вошел какой-то эсэсовец. Все мигом вскочили: они начинали понимать местные правила. Эсэсовец спросил:

– Есть среди вас врачи?

Трое шагнули вперед: Ханс, Эли Полак и какой-то незнакомый им юноша.

Эсэсовец спросил, как долго они работали. Юноша оказался фельдшером. Эли был «семейным» врачом в течение десяти лет. Но эсэсовец им не заинтересовался:

– Ты пойдешь с остальными, в Буну.

И забрал с собой только Ханса и юношу.

Глава 6

Эсэсовец провел их по Лагерштрассе через весь лагерь; они шли довольно долго, пока не остановились у Двадцать восьмого барака. В коридоре на нижнем этаже им пришлось подождать. Коридор был бетонный, с белеными стенами. По обе его стороны шли двери, на которых были таблички с надписями по-немецки: Ambulanz ²³, Schreibstube ²⁴, Operationssaal ²⁵, Hals-Nasen-Ohrenarzt ²⁶, Röntgenraum ²⁷ – и так далее, на всех дверях – разные надписи. Бетонная лестница посередине коридора вела на второй этаж.

Через несколько минут появился человек в белом костюме. Он повел их в противоположную от входа сторону, к двери, на матовом стекле которой было написано: Aufnahme ²⁸. За дверью оказалось просторное помещение с высоким потолком, почти наполовину заполненное нарами. На другой половине этого помещения стояло в ряд несколько скамеек, весы и большой стол, заваленный книгами и бумагами. Здесь регистрировали всякого, кто поступал в этот госпиталь: как больных, так и будущий госпитальный персонал.

Их принимал низенький, толстый поляк. Он упрекнул их за то, что на них такая грязная одежда, заставил раздеться догола и улечься в постель. Нары были построены в три этажа, друг над другом. Ханс, догола раздетый, лежал под двумя тонкими одеялами на самом верхнем этаже. Он все время пытался как-нибудь завернуться в одеяло, потому что тюфяк был набит соломой и она кололась сквозь тонкий чехол.

Пока он лежал, какой-то человек вошел в дверь, вскарабкался на верхний этаж нар и улегся рядом с Хансом. Ему было около тридцати, круглое лицо и очки, самодовольно поблескивающие на носу.

– Как тебя зовут? – спросил он. – Ты и правда доктор?

– Конечно. Меня зовут ван Дам, а тебя?

– Меня зовут де Хонд, я здесь уже три недели. На прошлой неделе меня экзаменовал Lagerarzt ²⁹, он принял меня, и теперь я Pfleger³⁰ – но пока в резервном списке.

– Где ты учился? – спросил Ханс.

– В Утрехтском университете, а потом работал в детской больнице.

– А что тебе здесь приходится делать?

– Да все, что велят. Целый день занимаюсь всякой фигней, ну скоро ты и сам увидишь. Грязная работа, то трупы таскать, то еще что-то в этом роде. У тебя что, никакой одежды нет?

Вот как раз с одеждой у Ханса были проблемы. Решить вопрос обещали на следующий день. Де Хонд сказал, что постарается помочь ему.

– Ты что-нибудь знаешь про женский барак? – спросил его Ханс.

– Да, кое-что, – отвечал де Хонд, нервно озираясь. – Это Десятый барак, там у меня жена. Она тоже врач. Она попала туда три недели назад.

Ханс обрадовался, что хотя бы один голландский врач оказался здесь. Он рассказал де Хонду про Фридель и что она тоже должна находиться в Десятом бараке.

– М-да, – заметил де Хонд, – мы должны попробовать что-то для нее сделать.

– Что ты имеешь в виду?

– Знаешь ли, Самюэль, профессор, который там работает, пообещал мне, что над моей женой он не будет проводить эксперименты, потому что она жена врача. Может быть, он и для твоей жены сможет сделать такое же исключение.

– А что они там делают с этими женщинами?

– Лучше будет, если ты сам спросишь об этом профессора Самюэля, он сюда каждый день заходит.

– А могу я повидаться с женой?

– Вот это очень трудно. Если тебя поймают, то посадят в бункер, в Одиннадцатый барак, там у нас – лагерная тюрьма. И тогда считай за счастье, если выйдешь оттуда с двадцатью пятью.

– Что ты хочешь этим сказать – «с двадцатью пятью»?

– Это обычное наказание, двадцать пять ударов ремнем по заднице.

Ханс улыбнулся. Надо сказать честно, он не слишком боялся наказания. И, кроме того, он готов был все отдать ради того, чтобы увидеть Фридель.

Де Хонд пообещал Хансу, что захватит его с собой завтра вечером. Тут время как раз подошло к девяти, и свет погасили.

Но в зале, как ни странно, темнее не стало. Двадцать восьмой барак был последним в ряду, а приемное отделение и вовсе находилось совсем рядом с лагерным забором. Лампочки, присоединенные к проволоке, горели постоянно. Да еще к каждому второму бетонному столбу было прикреплено по мощной лампе. И все, что находилось вблизи от колючей проволоки, было ярко освещено. Фантастическое, впечатляющее зрелище: длинные ряды ярких ламп и красные контрольные лампочки между ними. Их свет озарял огромное помещение приемного отделения и больных, которые лежали на трехэтажных нарах, ожидая завтрашнего дня, когда их наконец покажут лагерному врачу.

Ханс испытывал страх перед этим мертвенным светом, видеть его было мучительно, поэтому он закрыл глаза – но только для того, чтобы через несколько минут снова открыть их и уставиться на яркие лампы.

Свет одновременно пугал и словно бы притягивал его, возвращая к чудовищной реальности. Ханс нервничал, вертелся на постели, стараясь лечь так, чтобы не видеть ламп, но свет преследовал его. Даже укрывшись с головой одеялом, он не мог избавиться от света; казалось, что он проникает сквозь одеяло. Секрет был прост: он находился в Konzentrationslager³¹ и только теперь начал осознавать это. Можно, конечно, отвернуться от окна или накрыться с головой одеялом, но осознание того, где он сейчас находится, не могло исчезнуть. О чем бы он ни пытался думать, мысль о лагере доминировала над всем, как свет ламп на ограде, и преследовала его неотступно.

И тут Ханс расплакался. Но это не был тот горький плач, каким плачут потерявшиеся дети, когда не могут найти дорогу домой. Это был беззвучный плач человека, осознавшего необратимость положения, в котором он оказался, плач, вырвавшийся у него от отчаяния, от невозможности ничего изменить. И после этого он совершенно успокоился, хотя и был переполнен печалью.

К счастью, он устал, смертельно устал. Он больше не сдерживал слез, он даже перестал чувствовать, что плачет, и постепенно сознание покинуло его.

В концентрационных лагерях иногда встречаются люди, которые переживают ежедневно много счастливых часов. Таким даже лампы, светящие прямо в глаза, не мешают радоваться жизни, словно ток выключился, а проволока проржавела и рассыпалась. Дух таких людей настолько силен, что способен, высвободившись из усталого, измученного тела, воспарить в небеса.

Но для всех без исключения, вернее – для каждого арестанта по отдельности, существует свое королевство, куда он вступает по вечерам. Там нет ни эсэсовцев, ни старост бараков, ни капо ³². Единственный правитель этого королевства – великое стремление арестанта к счастью, и единственный закон – свобода.

Жизнь идет по кругу, состоящему из двух половинок: от рассветного гонга до вечернего и от вечернего гонга до рассветного. И когда звучит рассветный гонг, рай заканчивается: реальность оживает и заключает свободный дух в темницу.

Глава 7

Примерно через полчаса после утреннего гонга появились первые пациенты. Со своего места на верхотуре Хансу удобно было наблюдать за кишащей внизу жизнью.

Мужчины раздевались за дверью, сворачивали одежду в узел так, чтобы был виден номер, и входили в барак обнаженными. Потом их отправляли мыться в душевую, потом писали на груди номер, – чтобы лагерный врач сразу видел, с кем он имеет дело.

Из душевой пациенты возвращались в приемное отделение, где писарь записывал каждого и ставил в очередь. Таких пациентов набралось уже человек шестьдесят. К семи часам все они были помыты и зарегистрированы, но лагерный врач должен был появиться не раньше десяти. Впрочем, на длительное ожидание никто не жаловался – большинство арестантов считало счастьем, когда им удавалось пропустить хотя бы один рабочий день: многих довели до такого ужасного состояния, что у них уже не хватало сил даже на то, чтобы жаловаться. Кроме того, здесь они могли спокойно сидеть на нескольких находившихся в зале скамейках, и никто из присутствующих не обращал на них никакого внимания. У кого-то, наверное, была температура, а кто-то страдал от боли, но ни один фельдшер или врач даже не пытался им помочь, потому что только лагерный врач после осмотра мог решить, что с ними делать.

В половине десятого Ханс и ван Лиир, фельдшер, решили, что пора вставать. Потому что лагерному врачу предстояло решить и их судьбу. Было несколько странно оказаться перед своим будущим начальством в обнаженном виде, но, с другой стороны, отсутствие одежды выглядело ничем не хуже, чем вонючие лохмотья, которые им выдали на лагерном складе. И тут они услыхали, как в коридоре объявили: Arztvormelder antreten!³³

Первыми шли Reichsdeutsche ³⁴. Они, конечно, тоже были арестантами, но в этом лагере, полном поляков и евреев, оказались, несомненно, на особом положении. После немцев шли поляки и прочие Ariers³⁵. И самыми последними, разумеется, евреи. Они по очереди пробегали по коридору и влетали друг за другом в помещение, где врачи Ambulanz вели амбулаторный прием.

Вся эта процедура была прекрасно организована. Ровно посередине приемную перегораживал металлический барьер высотой примерно в полметра, за которым положено было находиться пациентам. Фельдшеры стояли по другую сторону барьера, а за спиной у них выстроились в ряд длинные столы с необходимыми перевязочными материалами.

А за стеклянной стеной находилась регистратура, там сидели писари с картотеками, в которые были занесены все, кто когда-либо обращался в приемное отделение.

И вот теперь, без всякого различия между пациентами и фельдшерами, все, кто находился в помещении, вытянулись во фрунт перед лагерным врачом, еще одним эсэсовцем (у того был чин Unterscharführer ³⁶) и двумя арестантами-поляками – один из них был польским Lagerälteste ³⁷, командовавшим среди прочего врачами, лечившими арестантов, а другой – врачом приемного отделения. А фельдшеры-поляки еще с вечера успели осмотреть всех арестантов, которые пришли узнать, что решит по поводу их лечения лагерный врач.

Процедура оказалась достаточно короткой, ничто не объяснялось и не обсуждалось, никаких исследований не проводилось. Скорее, скорее… Obersturmführer ³⁸ слишком занят, у него нет времени, никогда нет времени. Прочесть диагноз, нацарапанный на карточке, бросить короткий взгляд на пациента, – и ответ готов: отвести в барак на Blockschonung³⁹. В таком случае больной в течение нескольких дней мог не ходить на работу, но оставаться в бараке. Это подходило для тех, кого не забирали в госпиталь, потому что случай был недостаточно серьезным, но кто все-таки не мог нормально работать, к примеру, если арестант сильно порезал или сломал палец, или натер ногу так, что не мог ходить. Но заболевшим евреям почти всегда требовалась госпитализация, потому что их общее состояние было очень тяжелым. Этих людей использовали на самых тяжелых работах, они не получали посылок, а при раздаче дневного рациона их обворовывали старосты бараков.

В госпиталь, в госпиталь, отдых в бараке, в госпиталь… За несколько минут была решена судьба всех, кто ожидал врача. И наконец очередь дошла до наших голландцев.

– Врачи, они прибыли со вчерашним эшелоном, – сообщил польский доктор.

Лагерный врач кивнул:

– Располагайтесь!

И все было закончено. Они вернулись к своим нарам и снова забрались на верхний уровень. Ханс был, можно сказать, счастлив: по крайней мере, положение врача давало шанс уцелеть. Да и жизнь в госпитале сильно отличается от той, которая ждала бы его на нескончаемой лагерной стройке. Пациентов, признанных больными, фельдшеры развели по специальным отделениям госпиталя: хирургическому, отделению внутренних болезней, инфекционному. Остальные вышли на улицу, чтобы одеться. Те, кому разрешили не выходить на работу, получили специальные записочки, которые они должны были отдать писарю своего барака.

Наконец появился де Хонд, чтобы забрать с собой голландцев. Они вышли на улицу.

Там все еще лежали вещи тех, кого поместили в госпиталь. Фельдшеры занимались тем, что брали пакеты, открывали их и вытаскивали из карманов все, что представляло хоть какую-то ценность. Ту одежду, которая выглядела поприличнее и не была рваной, они откладывали в сторону. Остальное скидывали в тележку.

Нашим голландцам позволили выбрать для себя что-нибудь из этой тележки.

Таким образом они смогли одеться немного получше. Отыскалась даже пара кожаных башмаков, слегка порванных, но все-таки более удобных, чем деревянные сандалии.

Но теперь, обретя одежду, они обрели и способность трудиться. И разумеется, им немедленно дали задание: пусть-ка отвезут тележку с одеждой на дезинфекцию.

Kaпo, заведовавший дезинфекцией, поджидал их в дверях. Он был поставлен абсолютным монархом над дюжиной мужчин, работавших в его деревянном сарае. Увидев двоих новичков, он отвесил им саркастический поклон.

– Двое здоровых мужчин. Откуда прибыли, господа?

Ван Лиир, желая быть вежливым, ответил:

– Мы прибыли из Голландии, минеер ⁴⁰.

Капо расхохотался:

– Тогда вам скоро конец, парни. Ваши голландцы у нас долго не выдерживают, максимум несколько недель. Все вы – слабаки, не приученные к настоящей тяжелой работе.

Ханс пожал плечами, словно собираясь сказать: а вот это мы еще посмотрим. Но тут огромный автоклав распахнулся и из него выехала тележка с продезинфицированными вещами.

– Вперед, разгружайте.

Они принялись за работу. Одежда была горячая, просто ужасно горячая, от нее валил густой пар. Пар был повсюду, он обжигал руки и наполнял собой горячий воздух. Они немедленно покрылись потом. Но капо подгонял их, и, едва они пытались остановиться на миг, чтобы перевести дух и глотнуть воздуха, как получали тычок в спину и указание:

– Быстрее, шевелитесь, идиоты!

Когда вся одежда была выгружена из автоклава и Ханс на подгибающихся ногах, покачиваясь от безумного головокружения, вывалился из сарая, чтобы хоть немного отдышаться, кто-то легонько похлопал его по плечу. Это оказался польский еврей, один из тех, кто работал в дезинфекции.

– Как тебе наш капо? Правда же, славный парень?

Ханс изумленно поглядел на него.

– Он ведь просто подшутил над вами. Вы-то еще не вполне понимаете, что такое лагерь на самом деле.

– А ты давно здесь?

Поляк показал свой номер – немного больше шестидесяти двух тысяч:

– Я здесь уже полтора года и прошел через страшные времена. Сейчас тут просто санаторий по сравнению с тем, что было тогда. Теперь они почти совсем не бьют нас, и если тебе не взбредет в голову сделаться «мусульманином», опасность тебе не угрожает.

– Что ты хочешь этим сказать и кто такие мусульмане?

– Ах да, ты же у нас новичок. Ты когда-нибудь слыхал о людях, которые верят в Аллаха, отправляются пешком на паломничество в Мекку и добираются до места смертельно усталыми и отощавшими, просто кожа да кости, похожие на известного Ганди? Так вот, когда лагерники доходят до такого состояния, их здесь называют «мусульманами».

Ханс не понял:

– Что же эсэсовцы с такими делают?

– Они не могут работать в таком состоянии, правда? Поэтому их сразу отправляют в крематорий. А раньше все было совсем по-другому. Я тогда работал в Биркенау. Когда с утра собирали команду для работы за территорией лагеря и капо, к примеру, рапортовал: «Команда дорожных рабочих в количестве двухсот семидесяти человек к выходу готова», то эсэсовец, который вел команду на работу, мог заметить: «По-моему, их на сорок человек больше, чем нам нужно». И вдвоем с капо они следили за тем, чтобы рабочих к концу дня стало на сорок человек меньше. То есть просто убивали «лишних». А когда мы возвращались в лагерь, то могли почуять запах наших горящих товарищей, которые попали в число «лишних» сорока. Тогда они даже не интересовались, есть ли среди нас «мусульмане». Так они погубили ни за понюх табаку тысячи здоровых людей, а те, кому удавалось как-то через это пройти, погибали по-другому.

Представь себе, что ты должен пройти с утра восемь километров до места работы, а вечером снова пройти те же восемь километров, возвращаясь с работы в лагерь. И это после того, как ты целый день простоял в воде, вычерпывая из реки гравий, иногда – по щиколотку, а иногда – и по пояс. Зимой мы часто возвращались в одежде, которая замерзала прямо на нас и становилась твердой, как фанера. А этот гравий! Не думай, что кто-то мог хоть на секунду остановиться, чтобы перевести дух: за нами следил эсэсовец, который тотчас же оказывался рядом и знал, что с тобой делать. Вот, погляди!

Он показал Хансу свою левую ногу, украшенную длинным шрамом, и левую руку, на которой не хватало двух пальцев:

– Пальцы он превратил в кашу… Видишь ли, как у нас вышло: мой приятель курил во время работы, и я попросил у него затянуться. И он как раз собрался протянуть мне сигарету, когда они нагрянули. Один попытался ударить меня прикладом винтовки; сам-то я отскочил, но рука попала между его прикладом и стенкой. А вторым ударом он свалил моего друга. Когда вечером мы принесли его в лагерь, он был в беспамятстве. Я думаю, что его еще можно было спасти, но перекличка в тот вечер длилась очень долго, целых три часа, и все эти три часа он лежал без всякой помощи.

– Почему же его не взяли в госпиталь?

– Ты что же, не понимаешь? Шла перекличка, и количество людей, ушедших на работу, должно было точно совпадать с количеством вернувшихся. Ты можешь лежать без сознания, но лежать ты должен на Appèlplatz ⁴¹, чтобы тебя могли посчитать.

Жак, польский еврей, замолк и посмотрел на обрубки пальцев на своей левой руке. Ханс огляделся и вздрогнул от неожиданности. Прямо напротив дезинфекционного сарая, оказывается, стоял барак с высокими застекленными окнами. А за окнами он увидел женщин. Конечно же, это должен быть тот самый Десятый женский барак!

Жак заметил его потрясенный вид.

– На что это ты там уставился?

Ханс, помолчав, ответил:

– Я думаю, что в том бараке должна быть моя жена.

Жак, в свою очередь, был поражен:

– Ты хочешь сказать, что твоя жена прибыла со вчерашним эшелоном? Тогда она точно там, ну ты и везунчик, парень!

– А когда, как ты думаешь, я смогу с ней увидеться?

– Вечером. Дело вообще-то рисковое, но если ты все как следует организуешь…

Но тут появился фельдшер, с которым Ханс привозил одежду на дезинфекцию:

– Возвращаемся в госпиталь.

День прошел в бессмысленной суете. В дурацких придирках мелких начальников к недостаточно чисто вымытым окнам, которые надо было немедленно протереть смятой газетой, и в объяснениях по поводу высыпавшейся из тюфяков соломы. Это было довольно неприятно, но Ханс не жаловался. Он помнил о гигантской стройплощадке, заполненной людьми и машинами, и о том, что каждый день, проведенный здесь, в безопасности, приближает его к свободе.

Так считал Калкер, врач из Гааги. Как-то раз Ханс встретил его у своих родственников, живших на его врачебном участке. Теперь он работал в Двадцать первом бараке, в хирургии, и на минутку забежал к ним узнать, не прибыли ли с очередным эшелоном новички из Голландии.

– Да, ребята, – сказал он Хансу и ван Лииру. – Мы, конечно, проснулись в другой реальности, когда попали сюда. Ничего подобного никто из нас и представить себе не мог. – А ты когда попал в лагерь?

– Три недели назад. Первые две недели провел здесь, в приемном отделении, а после этого меня перевели в Двадцать первый барак.

– Ты ассистируешь хирургу во время операций?

Калкер расхохотался:

– Не совсем: после изучения анатомических особенностей и топографии сортиров я был допущен к занятиям уборкой. Вы себе даже не представляете, насколько это интересная и необычная работа. Четыре раза в день ты моешь пол и драишь унитазы с песочком. Мои унитазы просто-таки радуют глаз. Под моим началом два сортира: один – для пациентов, на дюжину унитазов, выстроенных в два ряда, и один – для персонала, на шесть унитазов в один ряд. В меньшем сортире одна из кабинок предназначена для людей привилегированных, вроде старост барака или Lagerältester; ходят слухи, что ее иногда использует даже лагерный врач. Правда, этого последнего я еще ни разу у нас не видел. Он, в сущности, появляется в лагере на полчасика в день и, очевидно, не собирается изменять своим привычкам. Опять же представить себе не могу, что он настолько сойдет с ума, чтобы усесться на тот самый унитаз, на который до него садились арестанты.

Хансу очень понравился шутливый тон Калкера.

– Кормят-то тебя прилично?

– Деликатесов нам не полагается, но нельзя сказать, что я голодаю. Баланды мы получаем всегда вволю, я, к примеру, съедаю литра по полтора. А если тебя однажды официально причислили к определенному рангу, то два раза в неделю будешь получать дополнительную пайку хлеба.

– И сколько же в точности еды ты теперь получаешь? – спросил ван Лиир.

– По норме нам полагается в день один литр баланды и порция хлеба, а вдобавок два раза в неделю по сорок грамм маргарина, еще два раза в неделю – по ложечке джема, и еще два раза в неделю – по сорокаграммовому кусочку колбасы. Но не слишком на это рассчитывай. В маргарине всего 15 % жира, остальное – синтетический пищевой наполнитель, а колбаса – наполовину из конского мяса.

– А какова пищевая ценность этой еды? Я хочу сказать, сколько всего калорий ты получаешь?

– Это мне удалось приблизительно подсчитать, – кивнул Калкер. – Баланда не слишком-то калорийна, от 150 до 200 калорий на литр. Но если сложить весь недельный паек вместе, а потом поделить на количество дней в неделе, получается в среднем 1500 калорий в день. Этого, конечно, недостаточно. Человеку в состоянии покоя требуется не менее 1600 калорий в день. Так что нетрудно догадаться, что те, кому приходится здесь тяжело работать, очень быстро превращаются в «мусульман».

– Но если поглядеть на здешних фельдшеров, то они выглядят очень прилично, так что можно сделать вывод, что работа у них не слишком тяжелая, – подал реплику Ханс.

– Верно, но, во-первых, почти все они – поляки и вдобавок к лагерному рациону получают посылки, а во-вторых – они первостатейные «организаторы», или, если выражаться точнее, плуты. Вот так, с налету, в первый день тебе не удастся это понять, надо покрутиться здесь хотя бы несколько недель, присмотреться. Ну вот, смотри: к примеру, фельдшеры раздают баланду. Больные получают почти одну воду, им зачерпывают жижу сверху. А то небольшое количество картошки и костей, которые осели на дно котла, остается фельдшерам…

Но тут разговор прервался, потому что в дверь вошел очень высокий человек. Он был уже немолод, определенно старше шестидесяти, и немного горбился при ходьбе. На носу у гостя сидело старомодное пенсне.

Де Хонд вскочил со стула:

– Добрый день, профессор!

И Ханс понял, что этот высоченный дядька и есть профессор Самюэль. Он представился профессору и стал ожидать, как пойдет разговор. Сперва задавались обычные вопросы: когда прибыли, есть ли политические новости и так далее. В ответ Ханс рассказал, как они добирались до Освенцима и как ему удалось уцелеть при селекции. Он не преминул подчеркнуть, что его жена Фридель находится в Десятом бараке.

Профессор позволил себе говорить с ним довольно свободно:

– Конечно, я как раз сегодня разговаривал со многими девушками, очевидно, прибывшими вчера вместе с вами на поезде из Голландии. Вот только не помню, чтобы кого-нибудь из них звали ван Дам. Вам надо бы попробовать поговорить со своей женой через окно, но, пожалуйста, будьте очень осторожны. И конечно, я передам вашей жене привет от вас.

Хансу очень хотелось попросить профессора принести ему письмо от Фридель, но он сумел сдержаться. Он ожидал от профессора помощи в гораздо более важном деле. – А вы часто бываете в женском бараке?

– Я там бываю каждый день, это моя работа.

Ханс притворился наивным:

– Вы – практикующий врач? Вы лечите этих женщин?

– Кое-кого лечу, но не всех и не всегда; я выполняю только определенные функции. Я отбираю женщин, которые, по моему мнению, могут служить материалом для изучения.

– А для женщин эти ваши эксперименты не слишком опасны?

Профессор попытался защититься:

– Конечно, существуют очень опасные эксперименты, быть может, даже наносящие женщинам вред, но то, что я делаю, – это совсем другое. Мне повезло, потому что эсэсовцы заинтересовались проблемами, связанными с раком матки. Так что я могу заниматься исследованиями множества женщин, и тогда их не разрешают использовать для других, по-настоящему жутких экспериментов.

Ханс кивнул с понимающим видом. Он, конечно, не был вполне уверен в том, что профессор преследовал исключительно благородные цели, но не хотел позволить тому заметить его скептицизм. Профессор все-таки мог ему еще пригодиться.

– Посудите сами, – продолжал Самюэль. – Я беру у моих женщин крошечный кусочек слизистой оболочки с края шейки матки. Этот образчик исследуется под микроскопом. У некоторой части женщин мы находим определенные аномалии в ткани. Мы видим клетки, которые сильно отличаются от нормальных в своем развитии. Я полагаю, что из этих клеток впоследствии может развиться рак. Так я надеюсь отследить начало формирования раковых опухолей.

Судя по словам профессора, его занятия вряд ли могли нанести женщинам серьезный вред. Но Ханс не мог понять: в чем заключалась важность таких исследований? Когда японские ученые натирали кожу белых мышей смолой, они могли наблюдать изменения, происходившие вследствие их действий, и получали важные результаты. Оказывается, рак можно вызвать искусственным путем, поскольку деготь содержит канцерогенные вещества. На самом деле медикам уже встречалось нечто подобное – рак губ и языка у заядлых курильщиков трубки. Раньше врачи полагали, что рак развивается от наличия в составе табака никотина, а оказалось, что можно заболеть от того, что в ваш организм попадают частицы дегтя – смолы, образующейся в процессе курения.

На самом деле Ханс считал противозаконным использование людей для вивисекции против их воли независимо от того, насколько полезны такие исследования для развития медицины. Впрочем, пока что у него не было возможности судить об этом из-за недостатка фактов; кроме того, его гораздо сильнее волновали другие проблемы.

– А вновь прибывшие женщины из Голландии тоже будут использоваться для экспериментов?

– Вне всяких сомнений, – кивнул Самюэль. – Но я могу помочь вашей жене. Я занесу ее в свой список, и она не попадет в руки других «экспериментаторов». Таким образом я смогу как можно дольше оберегать ее от опасности.

Ханс сердечно поблагодарил Самюэля. Он почувствовал некоторое облегчение. Конечно, он понятия не имел, удастся ли профессору выполнить свои обещания, но, во всяком случае, на сердце у него стало спокойнее. Кажется, на какое-то время Фридель оказалась в безопасности.

Глава 8

Между тем наступил вечер, и снова зажглись лампы над колючей проволокой. Появился староста приемного отделения, толстый фельдшер. Ткнув пальцем в обоих новичков, он проорал:

– Похоронная команда!

Де Хонд улыбнулся:

– Прекрасная работенка, только засучи рукава, чтоб не измазаться.

Они вышли из барака. Перед дверями стоял грузовик с просторным цинковым кузовом. Из погреба переносчики трупов выносили тела. Они работали парами и вполне могли бы брать сразу два трупа, потому что эти выброшенные из жизни, доработавшиеся до смерти люди превратились в скелеты, обтянутые кожей, еще не успев умереть.

Они брали тела за руки и за ноги, одного за другим, и складывали на платформу, откуда они сразу соскальзывали к борту грузовика, потому что цинк сделался влажным от жидкости, сочившейся из трупов. После того как тело останавливалось, его подбирали и укладывали аккуратно на кучу таких же. Затем Ханс и ван Лиир резво отскакивали, потому что следующий покойник уже скользил в их сторону. Когда носильщики особенно удачно бомбардировали голландцев трупами, тем приходилось постоянно «танцевать» у стенки грузовика. Отвратительная работа.

Становилось все темнее, и если бы не лампы, зажженные над проволокой, они бы ничего не видели: ни непрестанно съезжающих к бортику трупов, ни скачущих по ним людей. Их руки стали такими скользкими и грязными, что им с трудом удавалось удерживать очередные тела. В результате трупы, выскальзывая из рук, пачкали их одежду.

Когда Ханс возвратился в приемное отделение, он чувствовал себя чудовищно грязным и вонючим. Руки он помыл холодной водой, потому что мыла у него не было и никто не одолжил ему ни кусочка. Про стирку одежды не могло идти даже речи.

На стене душевой висели прекрасные лозунги:

«Reinlichkeit ist der Weg zur Gesundheit» ⁴²

«Halte dich sauber»⁴³

И еще несколько подобных. Эти слоганы развесили немцы; они были призваны заменить собой реальность, ведь если ты достаточно часто повторяешь какой-то девиз, да к тому же плакатики, на которых он написан, наклеены на все стены, то в конце концов все поверят в истинность надписей:

«Wir fahren gegen England»⁴⁴

«V = Victorie» ⁴⁵

«Die Juden sind unser Unglück»⁴⁶

У тибетских монахов были специальные бумажные вертушки с текстами молитв; вертушки крутились на ветру, и слова молитв регулярно повторялись. Похоже, немцы считали, что когда вам приходится мыться в душевой холодной водой, потому что теплой нет, достаточно прочесть трижды «Halte dich sauber» – и этого будет достаточно, чтобы оставаться здоровым. Ханс предпочел бы молиться, сидя под тибетской вертушкой. Потому что, в отличие от тибетских монахов, немцы в области цивилизации сумели достичь совершенства лишь в одном: в технике уничтожения людей.

В приемном покое его уже разыскивал де Хонд:

– Пошли, ван Дам, уже почти стемнело. Нам надо успеть в Десятый барак.

Они вышли на Березовую аллею. По ней без видимой цели бродило довольно много людей. Неподалеку от Десятого барака кто-то стоял. Де Хонд направился в ту сторону и обратился к одному из стоявших:

– Коллега Адрианс.

Адрианс обернулся и тут же забросал Ханса вопросами о Вестерборке и о родителях своей жены, но Ханс слушал его вполуха. Стоя почти рядом с бараком, он смотрел не отрываясь на зарешеченные окна, в которых то и дело появлялись лица женщин.

Адрианс тем временем продолжал болтать. Он был в лагере всего несколько месяцев, и пока все у него складывалось весьма удачно. Има, его жена, оказалась в Десятом бараке, но она работала там медсестрой, а он пристроился в Отделение гигиены – если быть точным, название выглядело так: Serologischen Labor des Hygiënisch-Bakteriologische Untersuchungsstelle der Waffen-SS und Polizei Südost ⁴⁷. Там проводились подробные и многосторонние лабораторные исследования для лагерей и армейских эсэсовских частей. Это была просто замечательная работа, но лаборанты-эсэсовцы, конечно, следили за ним в оба глаза. Вдруг, даже не повернув головы в сторону барака, он сказал:

– Привет, Има, привет, малышка, как прошел день?

В крайнем окне, выходящем на Березовую аллею, появилась девушка. На ней был красный платок и белая рубашка. Она что-то еле слышно ответила.

Ханс не мог утерпеть и спросил, не знает ли Има, где Фридель, и не поищет ли она ее. Но ребята пихнули его в бок и жестами показали, чтобы он заткнулся: совсем рядом, метрах в пятидесяти от них, на угловой башне лагеря, между двумя рядами колючей проволоки торчал на своей вышке Sturmmann⁴⁸. Одно громкое слово, обращенное к женщине, могло завершиться выстрелом и прекратить идиллию навсегда.

Терпение никогда не было сильной стороной характера Ханса. Но теперь он чувствовал себя так, словно прождал свидания с любимой несколько лет, и никак не мог сдержать жгучего нетерпения. Атмосфера была накалена, сумерки сгущались, а за окнами, словно в старинном театре теней, проплывали силуэты женщин. Это был странный вечер: душная атмосфера бабьего лета и ожидание чуда, разлитое в воздухе. Словно сцена из сказок «Тысячи и одной ночи»: юноши стоят на пороге огромного гарема и каждый из них гадает, которая из женщин принадлежит ему.

И тут наконец раздался ее голос, словно призыв муллы с отдаленного минарета, несущийся сквозь душную восточную ночь. Словно грустное, но полное страсти сновидение. Такое тихое, как шепот влюбленных, прячущихся в тайном месте, и грустное, как песня муэдзина, обращенная к пророку.

– Ханс, любимый, слава богу, ты тоже здесь…

– Фридель, малышка, теперь мы вместе и все будет хорошо.

Он искал ее фигурку в окнах, но тьма становилась все плотнее, надежно скрывая силуэты женщин. Они прижимались к окнам и казались совершенно одинаковыми из-за красных платков, которые были на каждой из них. Он сказал ей об этом.

– Я сниму платок, и ты сразу увидишь, какая я красотка.

Там, за вторым от угла окном, была она, его девочка. Он улыбнулся. Конечно, она самая красивая на свете. Он всегда считал ее красивой, не важно, есть у нее волосы или их сбрили, она всегда будет для него самой красивой. – Как дела у тебя в бараке? Все нормально?

Тут ребята дали понять Хансу, что с вышки его, похоже, не видно, и теперь он может говорить спокойно.

– Знаешь, здесь неплохо. Работать не заставляют, и тут чисто.

– Фридель, я говорил с профессором. Ничего не бойся, он сказал, что тебе, как жене доктора, ничего не грозит.

– Это хорошо, потому что здесь, кажется, делают странные вещи с людьми.

Ханс увидел, как женщина, стоявшая рядом с Фридель, толкнула ее: им нельзя было говорить об этом.

– Фридель, малышка, я работаю в госпитале, так что со мной тоже все будет в порядке…

И вдруг все оборвалось. Раздался резкий свист, парни подхватили Ханса и отправились по Березовой аллее, удаляясь от женского барака.

К ним подошел молодой парень.

– Это я свистел. В лагере Клауссен.

Клауссен был Rapportführer ⁴⁹. Он появлялся в лагере всегда внезапно, чаще всего – чтобы провести ежевечернее собрание, где Lagerführer⁵⁰ каждого из лагерей отчитывается обо всем, что случилось в его лагере за день. Это был очень высокий, словно сошедший с «арийских» плакатов, светловолосый немец. По утрам он бывал вполне благодушен, но к вечеру обычно напивался и становился опасен.

В любом цивилизованном обществе склонность к насилию старательно подавляется в детях, начиная с самого раннего возраста – как примерами поведения взрослых, так и воспитанием. В германском обществе, однако, страсть эта приветствовалась и поощрялась. Национал-социалистическая мораль плюс определенное количество алкоголя делали из людей совершенных дьяволов.

Хотя, пожалуй, дьявола могло бы оскорбить сравнение с этими людьми, ведь дьявол – справедливый мститель. Он появляется на арене либо если кто-то должен понести заслуженное наказание, либо когда какой-нибудь безумный ученый вроде Фауста сам вызовет его и подпишет соответствующий контракт о продаже собственной души.

А нацисты жестоко расправлялись с беззащитными жертвами без какого-либо намека на закон или справедливость.

Итак, где-то впереди уходил в глубь лагеря раппортфюрер Клауссен, с которым им не очень хотелось встречаться. Они двигались в том же направлении, что и он, но старались держаться на безопасном расстоянии. Всякий, кто попадался ему на пути, удостаивался его внимания – тычка или затрещины, а того, кто не успел вовремя отскочить в сторону, Клауссен сбивал наземь, чтобы неловкий арестант мог без помех свести знакомство с его ногами, обутыми в высокие, начищенные сапоги.

Но тут откуда-то вынырнул Вилли, староста лагеря. Он был не только по должности, но и по возрасту самый старший среди арестантов и их единственный представитель, с которым лагерным властям приходилось считаться. Вилли, улыбаясь, сжал свою шапчонку в кулаке и вразвалку направился к Клауссену. Последовала напряженная пауза, пока Клауссен, щурясь, пытался понять, кто же это столь непринужденно приближается к нему, приветливо кивая… и наконец, разглядев Вилли, сразу успокоился. Дружески приобняв старосту лагеря за плечи, он, улыбаясь, повел Вилли с собой, очевидно, чтобы вместе пропустить по стаканчику.

Весь лагерь вздохнул с облегчением: Вилли удалось разрядить обстановку. Он вообще был правильный парень, этот Вилли. Он понимал, что его долг состоит в том, чтобы защищать арестантов перед начальством, и он делал это, пренебрегая опасностью. Вилли был немцем, но вдобавок еще и упертым коммунистом, так что в лагере он сидел уже целых восемь лет.

Вообще-то старост из числа арестантов выбирали эсэсовцы, и не все они были такими, как Вилли. Вот Деринг, к примеру. Этот был старостой госпиталя. И как раз на следующее утро Ханс свел с ним знакомство.

– Что вы за врач? – спросил Деринг.

Ханс ответил одном словом: назвал свою врачебную специальность. Он испытывал отвращение к этому человеку, небрежно развалившемуся в кресле и разговаривавшему с коллегой так, словно тот был нашкодившим мальчишкой.

– Достаточно, подождите в коридоре.

В коридоре, в ожидании своей очереди, стояло несколько арестантов. В большинстве своем – молодые поляки, кандидаты на работу в качестве санитаров, которых должны были представить старосте. Кроме них, было трое евреев: сам Ханс, фельдшер ван Лиир и еще один человек постарше. Последний представился: доктор Бенджамин, детский врач из Берлина. Он прибыл в том же эшелоне, что и Ханс, но сразу после дезинфекции профессор Самюэль забрал его к себе в госпиталь. Они были знакомы еще со студенческой скамьи.

Когда последний молодой поляк вышел от старосты, появился писарь со списком: он велел еврейским докторам подождать и забрал поляков с собой. Через несколько минут он вернулся.

– Вы должны сперва пройти карантин. Только после этого вы можете быть направлены в госпиталь.

Ханс был изумлен: получив накануне «добро» от лагерного врача, он считал, что вопрос с его назначением на врачебную должность уже решен. Но де Хонд уже предупреждал его:

– Это с точки зрения немцев с тобой все в порядке, но с поляками еще будут проблемы.

К сожалению, де Хонд оказался прав.

Хотя лагерный врач принял Ханса на работу, польский староста госпиталя отправил его на карантин. Допустят ли их все-таки к работе в госпитале или это просто предлог, чтобы не брать туда евреев?

Ханса это сильно напугало. Почему на карантин не отправили поляков? Почему только их, троих евреев?

Пока Ханс находился на карантине, он успел гораздо лучше разобраться в лагерной жизни. Они лежали на самом верхнем этаже нар: Ханс, старый доктор Бенджамин и какой-то русский. По утрам, в половине пятого, кто-то ударял в большой гонг, стоявший на крыше кухни, и за десять секунд обитатели карантина успевали соскользнуть с кроватей вниз; затем появлялся староста барака, чтобы проконтролировать, не остался ли кто-то в постели. Они строились в проходе между кроватей, ожидая своей очереди помыться и воспользоваться сортиром. Этот час ожидания оказался для Ханса тяжелейшим испытанием. Потому что ему необходимо было, едва проснувшись, тотчас же бежать в сортир – так уж он был устроен. А тут ему приходилось час томиться в очереди в одной рубашке, не имея возможности сразу облегчиться. И бесполезно было пытаться разжалобить старосту Stube ⁵¹ или Stubendienst ⁵², сторожившего дверь, все равно они ничего не могли бы сделать.

Но и этот час ожидания рано или поздно кончался. Каждому выдавали у двери пару деревянных сандалий и разрешали спуститься по лестнице вниз. Там находились умывальники и сортир. Возле сортира специальный человек – Scheissmeister⁵³ – следил за тем, чтобы никто не оставил после себя грязи. В руке у него была палка, и он весьма ловко ею пользовался. В умывальной дежурил Bademeister⁵⁴, тоже вооруженный палкой. На стене висели изречения вроде: «Sauberkeit ist der halbe Weg zur Gesundheit» ⁵⁵ и еще несколько в том же духе. Ага, чистота: тонюсенькая струйка холодной воды, мыла арестантам не полагается, а вытираться вместо полотенца приходится собственной ладонью. К тому же после умывания специальный человек проверял, чисто ли они вымылись.

Потом все шли застилать постели. Похоже, что в Германии этому процессу придавалось особенное значение. Словно кровати были предназначены не для сна, а лишь для того, чтобы на них любоваться. И даже здесь, в лагере, где жутко грязными одеялами застилали тюфяки, из которых давно высыпалась почти вся солома, а на нарах могли лежать тяжелобольные или даже умершие – все эти детали не играли совершенно никакой роли, главное – чтобы постель была «аккуратно заправлена», без единой складочки на одеяле, без единой выбившейся из подушки соломинки.

После того, как постели были заправлены, Ханс снова стоял в очереди в том же проходе между кроватями, в колоссальной очереди вместе с двумя сотнями поляков и русских, чтобы получить глоточек кофе. Хочешь пить или не хочешь – ты должен стоять в очереди. Кружек было слишком мало, так что приходилось пить из одной кружки вдвоем, и пить очень быстро, потому что следующая пара ждет своей очереди, чтобы тоже получить кружку. «Halte dich sauber» ⁵⁶ – гласила надпись на стене, и под этим лозунгом все пьют из одной кружки! Отхлебывай кофе из одной кружки, ешь свою баланду черенком от ложки.

Ханс вспомнил историю пастора, который сел за стол в доме одного из своих прихожан-фермеров и ел своей ложкой суп из общего котла. Когда ему попался кусочек мяса, хозяин сказал: «Сплюньте его обратно в котел, святой отец, я уже его раньше сплюнул обратно». А здесь даже нечего было сплевывать.

Ханс воспринимал все это с юмором. А вот доктор Бенджамин относился к ситуации по-другому. Старик был совершенно сломлен. Он не мог перенести того, что его постоянно преследуют и избивают; собственно, именно беспомощность была причиной большинства его проблем. Получив кофе, он не смог выпить его достаточно быстро. И получил удар палкой. После кофе последовала команда:

– Всем по кроватям!

Он не пошел сразу и получил очередной пинок.

После этого они просидели несколько часов на кроватях, пока «привилегированные» арестанты мыли пол. Их особое положение заключалось в том, что за свой труд они получали лишний черпак баланды. Ханса раздражало безделье просто потому, что он был от природы очень активным человеком. Но он помнил о том, что сказал ему в самый первый день Лейн Сандерс:

– Каждый день, который ты проведешь в карантине, считай выигранным. Есть дают столько же, сколько в рабочей команде, а работать не заставляют.

В чем-то он был прав: ты экономишь силы. Но при этом находишься в постоянном напряжении. Ожидание кофе, ожидание баланды, ожидание побоев и брани.

Иногда среди дня удавалось выйти на улицу. Прогуливаться между бараками было приятно, хотя после полудня сентябрьское солнце нагревало воздух до безумной жары. Но Ханс все равно предпочитал выходить на улицу; дело в том, что его поместили в штюбе среди русских и поляков, он не понимал ни слова из их разговоров и был лишен возможности общаться с соседями. Доктор Бенджамин и он были здесь единственными евреями – в том числе и по этой причине соузники вели себя неприязненно по отношению к ним. Но на улице он мог встретить людей, сидевших на карантине в других бараках. Там попадались то чехи, то австрийцы, и всегда – что было приятнее всего – среди них находились индивидуумы, готовые доказывать тебе с пеной у рта, что война продлится не дольше трех месяцев.

Прошло три дня, и у Ханса случился праздник: он получил посылочку от Фридель – несколько кусочков хлеба с маргарином и джемом. На карантине они получали хлеб крупными кусками. А эти бутерброды были аккуратно нарезаны и сложены намазанными сторонами внутрь. А главное – они были приготовлены руками любимой женщины, его жены.

Она была так близко от него, метрах в трехстах, не больше, но у дверей ее барака стояла стража, и если стражники его поймают, то изобьют до полусмерти. Все равно можно было рискнуть, но ведь стражники непременно сообщат об инциденте эсэсовцам, и какое дополнительное наказание те ему придумают, – никто не мог сказать.

Так он прожил целую неделю в постоянном напряжении от безделья, в ожидании хлеба и наказаний, в тоске и скуке.

Но через неделю наступили перемены.

Глава 9

На улице между бараками стояла жара. Только вдоль Тринадцатого барака тянулась узенькая полоска тени, которая медленно расширялась, и так же медленно тянулся непереносимо жаркий воскресный день. В этой узенькой полоске, прижавшись друг к другу, коротала время половина арестантов из Центральной и Восточной Европы. Остальные, не найдя вообще никакой тени, сидели на корточках вдоль залитой солнцем стены Двенадцатого барака или просто валялись на земле, растянувшись в пыли. Их полуобнаженные тела покрывала грязь, образовавшаяся от смеси песка и собственного пота. Они дремали, прикрыв шапочками лица.

Ханс предпочел жаркую солнечную сторону, чтобы не тесниться в тени, среди плотно прижатых друг к другу потных тел. Он прогуливался вдоль бараков с Оппенхаймом, непрестанно рассуждавшим о скором конце войны в связи с тем, что у немцев кончится бензин и дизельное топливо.

И тут раздался громкий голос:

– Все, кто обут в башмаки, – шаг вперед!

Ханс заколебался. Он был одним из немногих, на ком были башмаки. Остальные попали на карантин прямо из дезинфекции и были все еще обуты в сандалии. Его колебания оказались для него роковыми, потому что выкликал обутых в башмаки староста барака. Он выхватил Ханса за шиворот из толпы, заметив краем глаза, что тот пытается улизнуть. Носивших башмаки оказалось пятнадцать человек. В основном это были поляки – мрачные, дюжие молодые парни, еще не успевшие отощать после сытной домашней пищи. Их построили в два ряда и повели к Первому бараку. Там стояли рольвагены с прикрученными проволокой к передку широкими лямками, в которые их заставили впрячься, по двое в каждую подводу, и тащить к воротам лагеря. Староста барака, сопровождавший их, отрапортовал:

– Häftling 27903 mit 15 Häftlingen zur Straßenbau ⁵⁷.

Так вот что это было – строительство дороги. Эсэсовец записал их команду в свою книгу, лежавшую за окошком караульного помещения коменданта, и они двинулись вперед. Ханс улыбнулся, вспомнив день своего прибытия в лагерь, всего неделю назад. Всех этих людей с остановившимися взглядами, тащивших подводы. Теперь и его впрягли в подводу, и он стал колесиком в этой пятнадцатисильной машине, и если он будет тянуть свою лямку недостаточно усердно, его подтолкнут вперед идущие вслед за ним поляки.

– Dalej, dalej!⁵⁸ – орали поляки.

– Davai, bistro! – вторили им русские.

– Los, Schweinehunde! ⁵⁹ – понукал свою команду староста барака, и когда они проходили мимо какого-нибудь эсэсовца, он вдвое усиливал свой голос и лупил палкой по спине или по голове того арестанта, который в тот момент подворачивался под руку. Неважно кого, потому что самым главным для старосты было продемонстрировать свой энтузиазм. Так происходило везде при нацистах. Эсэсовцы орали на всех, включая старост бараков. Старосты бараков орали на всех и лупили их одинаково, включая поляков, а поляки отводили душу, выбирая для этого слабейших из тех, кто попадался им под руку. В данном случае таковыми оказались Ханс и польский еврей, которого звали Лейба.

Они и не собирались отвечать. Ханс чувствовал, что поляки орут, чтобы «спустить пар», потому что на них самих уже наорали. Фюрер орал на своих генералов. Эти легко переносили его крик, потому что они, в свою очередь, могли наорать на подчиненных им офицеров. А уж офицеры отводили душу на рядовых. Как шар на бильярдном столе, который останавливается, ударившись о другой шар, так и каждый человек в лагере успокаивался, наорав на кого-то из арестантов или избив его. Староста барака наорал на поляков, поляки наорали на Ханса.

Так что, если считать от фюрера, наоравшего на генералов, этот ор докатился по цепочке до Ханса, а он оказался последним, потому что ему было не на кого наорать.

Он ощутил свое полное бессилие, когда они добрались до горы гравия. Его необходимо были нагружать на подводы в две смены, но Ханс всегда оставался со своей лопатой, потому что передать ее было некому. Все просто: 15 = 7+8, восемь человек работают, семеро отдыхают. Поэтому восьмой не мог расстаться со своей лопатой, и этим восьмым все время оказывался Ханс. Он пожаловался Лейбе, который болтал во время отдыха с поляками – по-польски, и они весело посмеялись, но при этом ничего не поменялось.

Подводы курсировали между горой гравия и лагерем, туда и назад, а в лагере остальные арестанты, находящиеся на карантине, были заняты тем, что распределяли привезенный гравий по проложенным между бараками улочкам.

Ханс основательно взмок. На ладонях у него вздулись пузыри от лопаты, а ноги он натер краями деревянных башмаков, ерзавших по ничем не защищенной коже. Из-за того что поляки то и дело подталкивали его в спину, чтобы он шагал быстрее, он решил обратиться к эсэсовцу, дежурившему возле горы гравия. Но ему не удалось привлечь к себе внимание. Его величество штурмовик не пожелал отвлекаться на такую мелочь, как жалобы арестанта. Ханса к нему просто не подпустили, он сумел лишь схлопотать пощечину, и все продолжилось по-прежнему: те же крики и удары палкой старосты барака, те же насмешки поляков.

Когда после шестой по счету экспедиции они вернулись в лагерь с полными повозками гравия, все участники работ были совершенно обессилены. Арестантов уже построили перед бараками для переклички. Им криками велели поторапливаться, и они, напрягшись, подтащили свои подводы вперед еще на полшага; со всех сторон им грозили кулаками, и каждый эсэсовец, мимо которого они проходили, не поленился угостить их несколькими ударами.

Задыхаясь, они добрались до карантинного барака. И, бросив подводы, побежали наверх. В коридорах всех давным-давно уже выстроили на перекличку. Отовсюду неслись проклятия в их адрес, и особенно старались те, кто трудился на фронте уборки помещений – словно они были виноваты в том, что их впрягли вместо лошадей в повозки и заставили трудиться дольше, чем положено!

Перекличка шла очень медленно. Эсэсовец давно пришел и уже успел уйти, а они все стояли и ждали. У Ханса кружилась голова, на сердце было неспокойно. Горло у него пересохло, ноги опухли и болели так, что на глазах выступали слезы. Но стоило ему попытаться присесть на корточки или хотя бы прислониться к стоящим позади кроватям, немедленно появлялся «товарищ», который, подтолкнув Ханса локтем, указывал на неприемлемость такого поведения.

Наконец перекличка закончилась, но теперь нужно было снова выстраиваться в очередь, казавшуюся бесконечной, чтобы получить хлеб и кофе. И капельку джема на хлеб. Ханс слизнул его языком. Кофе он выпил, но хлеб проглотить не смог. Он съел его позже, когда смог прилечь и почувствовал, что проголодался. После чего он быстренько разделся, залез под одеяло и улегся. Сон навалился на него как спасение, как освобождение от лямки, которая привязывала его к подводе. Теперь в его руках больше не было лопаты, боль утихла, и стремление к покою наконец погрузило его в глубокий бассейн беспамятства.

Внезапный крик вызвал шок:

– Alle aufstehen! ⁶⁰

Что могло произойти? Что за переполох, зачем его вытащили из глубочайшего забытья, в которое он провалился? Это мама будит его поутру? Может быть, случился пожар? Или он заболел опасной болезнью? У него высокая температура? Некоторое время он не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Наконец ситуация прояснилась. Русский, с которым он делил постель, встряхнул его как следует и растолковал:

– Контроль ног!

Что теперь делать? Вечером, страдая от ран и смертельной усталости, он свалился в глубокий сон. И совершенно забыл помыться. Сейчас, среди глубокой ночи, у него оказались грязные ноги. Однако на этот раз ему безумно повезло. Эсэсовец был настолько пьян, что не смог разглядеть ничего, как ни старался. Он прошел мимо Ханса, и всего через полчаса наш герой оказался снова в постели и немедленно погрузился в сон.

Но в четыре часа утра, когда всех разбудили, он совершенно не чувствовал себя отдохнувшим.

Все его мышцы и кожа болели нестерпимо. Он надеялся, что уж сегодня-то его к работе не припрягут. Но эти надежды оказались вполне идеалистическими. Когда они выстроились в ряд перед своими кроватями, явился карантинный служащий со списком в руках. В нем оказались номера в точности тех же арестантов, что накануне таскали подводы с гравием, и Хансу пришлось идти вместе со всеми. Вот только сегодня это развлечение предстояло им на весь день. Одиннадцать часов: загрузка подвод гравием; перевозка гравия к месту назначения; разгрузка… Иногда – небольшие изменения маршрута: гравий привозили на то место, где начинали приводить в порядок новую дорогу, а иногда – на подсыпку старого покрытия. И снова тащили подводы за пределы лагеря, к холму гравия. Ханс справлялся неплохо. Он продолжал работать, хотя спина его, казалось, разваливается на части, а боль в ладонях, сжимавших черенок лопаты, словно обжигала. Как выяснилось, это было единственно верной линией поведения, потому что когда поляки увидели, что он не сдается, они постепенно прониклись к нему сочувствием. То один, то другой оказывался готов помочь, забирал у него лопату и подменял его. Но эта помощь имела, к сожалению, оборотную сторону: после нескольких минут отдыха Хансу приходилось снова браться за работу, но израненные руки переставали его слушаться, и каждое движение давалось ему с огромным трудом.

Но этот день в конце концов прошел; прошел без особенных приключений и следующий, и еще один день, и еще… Так шли дни один за другим, без особенных происшествий. Время от времени – удар палки, или рычание конвоира, или его же грязная ругань. Но кому интересны проблемы арестанта? И еще страшная усталость и боль, с каждым днем становящаяся все непереносимее, но какое это имеет значение? Раны на ногах Ханса, натертых в первый же день, загноились. Sanitäter ⁶¹ выдал ему немного антисептика, а на самом деле – суррогатного йода, чтобы смазывать раны, но это совсем не помогало. Глаза воспалились и болели от яркого солнца и оттого, что в них попадал песок.

На следующий день с утра он попытался записаться на прием к врачу, но санитар поднял его на смех:

– Тебе нужен врач из-за нескольких пустяковых царапинок?

Да еще вдобавок этот голод! Постоянный, день и ночь, голод! Что за рацион – кусочек хлеба и литр баланды в день? И видели бы вы ту баланду! Вода с несколькими кусочками свеклы или турнепса. Иногда попадаются полторы картошки на литр баланды, и чтобы их заполучить, нужно зачерпнуть гущи со дна котла. Но вряд ли вам повезет, потому что старосты карантинной службы черпают со дна только для себя и своих друзей. Иногда, если улыбнется удача, можно получить при помощи друзей лишний черпак баланды, но делать этого не стоит. Теперь, когда прошло уже почти две недели со дня прибытия в лагерь, Ханс, которого вполне можно было считать здешним «стариком», уже познакомился с результатами переизбытка баланды: отеками ног. И что же с ним будет, если вдобавок к ранам на ногах они будут еще и отекать? Да тогда его раны вообще никогда не заживут!

На пятый день – они как раз въехали в лагерь со своими подводами, наполненными гравием, – произошел инцидент!

Слева, по поперечной дороге, им наперерез вышли женщины. За пятьдесят метров до перекрестка их заставили остановиться, потому что мужчинам не было позволено иметь никаких контактов с женщинами.

Ханс затаил дыхание, пристально вглядываясь в толпу женщин. Потом, окончательно потеряв голову, заорал:

– Фридель! – и, сбросив с себя лямку, побежал по направлению к женщинам.

Впрочем, далеко убежать ему не дали; он успел сделать всего несколько шагов и тотчас же был схвачен Лейбом, польским евреем, который сильно встряхнул его и привел в чувство:

– Du Idiot ⁶², тебя же изобьют до полусмерти и кости переломают!

Ханс отвечал, что ему уже все равно.

– Но они и ее изобьют.

Этот аргумент заставил Ханса подчиниться. Он обеспокоенно поглядел на старосту барака, который следил за работами, но тот ничего не заметил, потому что и сам сделал несколько шагов в сторону женщин, чтобы посмотреть на них.

И все-таки Фридель тоже заметила его и издали помахала, очень осторожно, чуть-чуть повернув ладошку. Это выглядело так, словно она хотела cказать ему: я все еще здесь, думаешь ли ты обо мне хотя бы изредка? И он отвечал: ох, я так ужасно устал, слишком устал даже для того, чтобы думать о тебе. Но ты должна думать обо мне, потому что только так ты можешь меня поддержать. Так оно и было на самом деле, и он осторожно помахал ей в ответ, словно хотел сказать: он все понимает, она права, и он будет продолжать бороться, храня ее образ в своей памяти.

Наступили еще более тяжелые дни. Погода поменялась, сильно похолодало.

Сперва все обрадовались сменившей жару свежести. Кожа перестала болеть так сильно, мускулы стали подвижнее, и люди перестали задыхаться через каждые несколько шагов. Но тут пошли дожди. Одежда – легкие холщовые куртки и рубашки – совершенно не защищала от дождя и промокала насквозь.

Но не это было самым ужасным. После трехдневного дождя все дороги смыло напрочь. Дорога к горе гравия, к примеру, превратилась в цепочку глубоких луж, перемежающихся холмиками грязи. Вода доходила до щиколоток. Башмаки увязали в липкой грязи, а колеса тонули в ней по ступицу.

Но все равно надо было тащить подводу вперед. Когда они застревали в грязи с тяжело груженной подводой, на помощь приходила палка старосты барака. И если его палке не удавалось добиться того, чтобы подвода сдвинулась с места, в дело вступал более искушенный в таких ситуациях эсэсовец. В своих высоких сапогах он легко продвигался по грязи и с такой силой лупил первого попавшегося арестанта, что грязь веером разлеталась во все стороны.

Тогда они хватались за спицы колес и пытались повернуть их, чтобы столкнуть подводу с места, а штурмовик орал и бил всех кого ни попадя палкой, и староста барака весело хохотал, словно хотел показать, каким крутым в его глазах выглядел штурмовик. В конце концов подвода так или иначе сдвигалась с места. И хотя продрогшие до костей арестанты смертельно уставали, все-таки по прошествии одной или двух недель такого труда они все еще не выбились из сил окончательно, и необходимый объем работ выполнялся. Тела всех арестантов покрылись шрамами и синяками в результате постоянных ударов палками, но никто из них не получил опасных ран.

Однако они знали, что все могло быть намного, намного хуже. Разве они не видели, как эсэсовец, комендант барака, который наблюдал за порядком, так ударил вчера на Аппельплац мальчишку-цыгана, что разорвал ему щеку. И только за то, что ему не понравилось, как паренек стоял. После переклички им пришлось тащить мальчишку в госпиталь.

Такова жизнь, частью которой тебя сделали: почти ежедневные избиения, раны и страдания. Поэтому они объединились, чтобы выжить в безумных обстоятельствах. Так что теперь бешеному эсэсовцу противостояло организованное сообщество, где всякому доставалась равная часть опасности. Поляки подбадривали Ханса, а Ханс старался помогать полякам. Они больше не чувствовали боли от ударов, они знали: подводу надо вытащить любой ценой!

– Взя-лись! Рраа-зом!

Пятнадцать пар слаженно действующих мужских рук справлялись с задачей, которая оказалась бы не по силам даже паре лошадей. Но теперь они стали еще сильнее, теперь у них был резерв. «Что будет с нами через неделю или через месяц?» – размышлял Ханс, забравшись вечером в постель. Он чувствовал себя больным. Он снимал мокрую насквозь рубаху, но температура заставляла его дрожать под тоненьким одеяльцем, которое он делил с двумя соседями по койке. Несмотря на то, что на верхних койках было тепло, а людей в помещении было много, он дрожал от холода. Что же с ним было?

Поляки, которые попали сюда на несколько недель раньше, часто получали посылки из дома. А русские то и дело получали еду через друзей, давно живших в лагере. Никто не сравнится с русскими по части умения «организовать» свою жизнь наилучшим образом. Даже если возле кухни будет толочься с десяток эсэсовцев, ни один русский не побоится утащить оттуда полные карманы картошки. И всегда отыщется место, где он сможет тайком развести огонь и сварить эту самую картошку. Но и нигде вы не встретите такой великой дружбы, как между этими русскими, потому что у каждого найдется дружок на карантине, с которым он честно поделится добычей.

Но кто поможет Хансу? И тем немногим голландцам, которые оказались вместе с ним на карантине? Он давно уже заметил, что голландцы в лагере не слишком торопились позаботиться друг о друге.

А голландских евреев, так же как и прочих голландцев, считали в лагере слабыми и ленивыми. Возможно, те, кто так думал, были правы. Голландцы по природе своей люди спокойные и деловитые, которым несвойственно усердно стремиться к достижению цели или идти к ней окольными, кружными путями. Так зачем ему, голландцу, усердствовать в этой почти бесполезной работе? Ведь для голландцев военное производство – это бессмысленный и безумный труд. Так что они в такой ситуации имели право быть ленивыми.

Но из-за этого почти никто из голландцев в лагере не смог найти такое место, где все было бы организовано так, чтобы его это устраивало. Ни один из них не работал на кухне или на складе, и – возможно, за исключением Леена Сандерса – мало кто заботился о духе коллективизма.

Еще несколько раз Ханс получал от Фридель пакеты с бутербродами, переданные тайными путями. Для него это было счастьем, невероятным, огромным, никогда раньше не испытанным. Но как преодолеть голод, подхлестываемый тяжелой работой? Как долго он сможет продержаться?

И вдруг, через три недели, случилось нечто неожиданное. Было еще совсем рано, и Ханс, не торопясь, в третий раз откусил и стал пережевывать остатки сбереженного со вчерашнего дня куска хлеба, когда в помещение вошел писарь барака. Он выкликнул несколько номеров, среди которых был и номер Ханса. Они стояли вчетвером в проходе между кроватями и, едва им скомандовали «на выход», повернулись и пошли в сторону госпиталя.

В Двадцать первом бараке собралась целая толпа. Ханс разговорился с каким-то небольшого роста старичком. Он показался Хансу толстым, но, если присмотреться, можно было заметить, что он страдает водянкой. Весь его «жир» оказался всего-навсего водой, а на лбу красовался здоровенный фурункул. Звали его доктор Кон, он был врач-дерматолог и целый месяц проработал в команде по строительству дорог. Это был его третий визит к лагерному врачу, и он был уверен, что его положение никак не изменится.

Ханс, напротив, был исполнен оптимизма и оказался прав. Несколько коротких вопросов об образовании и опыте работы – и он почувствовал, что теперь уже все будет в порядке.

Наконец-то он снова попал в госпиталь, наконец-то у него появился шанс.

Его эпопея с подводами и строительством дорог, с чрезмерно тяжелой работой целыми днями под дождем наконец-то закончилась. И, несмотря на свои огрубевшие руки (он не смог бы написать сейчас ни строки), несмотря на свои израненные ноги, на свою спину, не дававшую ему ни нагнуться, ни выпрямиться до конца, он вошел в приемное отделение Двадцать восьмого барака полный мужества и боевого духа.

Глава 10

Способны ли вы представить, что даже в концентрационном лагере можно умирать от скуки? Хансу было смертельно скучно. В Двадцать восьмом бараке для него не было никакой работы. Да и остальным фельдшерам приходилось ждать, пока их поделят между разными больничными бараками, где есть нужда во вспомогательном персонале. Ханс с удовольствием насладился бы выпавшим ему отдыхом, если бы мог по утрам не торопиться вылезать из постели, а днем имел возможность выходить на улицу и греться в лучах скудного осеннего солнышка. Но нет, такой радости ему не пришлось испытать. Принцип концентрационного лагеря состоит в беспрерывном Bewegung⁶³. Вот почему даже в те дни, когда арестанту нечего делать, он должен постоянно находиться в движении.

С утра необходимо вставать по гонгу, потом – умываться и одеваться; а когда через четверть часа гонг призывает всех на работу – надо работать. Уборщикам хорошо – они моют швабрами пол. Но помогать им нельзя, потому что тогда уборщикам нечего будет делать, и никто не знает, на какую еще работу их могут послать.

Потом – мытье окон. Куском газеты или другой ненужной бумаги фельдшеры начинают с шести часов утра протирать окна. К двенадцати часам, когда принесут баланду, два окна уже вымыты. Если удалось закончить работу раньше – лучше всего запачкать окна, а после снова их вымыть.

Ой вэй… Совсем плохо, если вдруг староста барака или эсэсовец решили, что окна были помыты недостаточно тщательно. Рычание или удар палкой – самое меньшее, что ожидает «провинившегося»; хуже всего, если староста заявит, что ему совершенно не нужен ленивый фельдшер. И что завтра провинившемуся придется встать «на часы» – это означало, что с утра, когда прозвучит второй гонг и все выйдут из своих бараков на улицу, ему придется встать под гонгом и принять участие в работе той команды, для которой его выберут.

Вот потому все чистили свои окна невероятно старательно.

И все-таки Ханс радовался. Это была скучная работа; проводить целый день на ногах оказывалось довольно утомительно, но не отнимало много сил. Вдобавок и баланда в госпитале была несколько лучшего качества, чем в карантине, и часто удавалось получить на пол-литра больше положенного, потому что множеству польских фельдшеров регулярно приходили огромные посылки из дома, вот они и брезговали лагерной баландой – не ели ее совсем.

В «большом» лагере, вне госпиталя, переклички продолжались бесконечно долго. Иногда арестантам приходилось стоять под дождем по два часа и дольше. А в госпитале эта процедура занимала всего несколько минут. После вечерней переклички наступало свободное время: можно было ложиться спать, а можно – пойти прогуляться или заняться чем-нибудь еще. Никакого «контроля ног», конечно, как и других издевательств подобного рода: предполагалось, что фельдшеры в состоянии содержать себя в чистоте.

Так что жизнь в Двадцать восьмом бараке была очень похожа на нормальную. И, что особенно важно для Ханса, теперь он имел постоянный контакт с Фридель. Вечера становились короче; едва спускались сумерки, почти всегда находился кто-нибудь, с кем можно было прогуляться по лагерю. Поэтому по вечерам он довольно часто получал возможность поговорить с Фридель хотя бы несколько минут, пока она стояла у окна.

– Фридель, меня больше не надо подкармливать, я каждый день получаю добавку баланды.

– А что они кладут в эту твою баланду?

– И еще сегодня я заработал лишнюю пайку хлеба. Я постирал белье одного толстого поляка.

Но Фридель почему-то молчала, нервно ероша рукой короткий ежик своих волос. И тут Ханс услышал, что в штюбе, позади Фридель, кто-то вскрикнул. Через некоторое время она наконец заговорила:

– Староста барака, кажется, что-то заметила, но не поняла, что я разговаривала с тобой.

– Как у тебя дела?

– Ах, милый мой, мы ведь не работаем. Мы получаем рацион наравне с теми, кто трудится на самых тяжелых работах. Вроде бы прекрасная возможность выжить, но… – Что – «но»? – перебил ее Ханс.

– Ох, милый, здесь очень страшно, здесь происходит настоящий кошмар. Вот сейчас – снова с этими греческими девушками… Я не знаю, что точно с ними сделали. Только у них внутри все горит. Их пятнадцать человек. У них были жуткие боли после того, что с ними сделали. А одна из них просто умерла.

– А с тобой они ничего такого не сделают?

– Кажется, эти эксперименты закончились. Несколько недель назад здесь появился профессор Шуман, жирный бош ⁶⁴, и постоянно у нас толокся, но в последнее время я его не видела. Мне кажется, они начинают новую серию экспериментов, что-то связанное с инъекциями, где-то внизу.

– А тебя они не включат в эти опыты?

– Скорее всего нет, я теперь работаю медсестрой в штюбе, где лежат голландские женщины, а персонал они стараются не использовать как подопытных кроликов…

Но тут им пришлось прервать беседу: по всему лагерю разнесся хорошо им знакомый заливистый свист.

Раппортфюрер Клауссен (его чин в войсках СС был Oberscharführer⁶⁵) появлялся в лагере каждый вечер и был известен как весьма опасный тип. Он никогда не расставался с плетью для верховой езды. Если арестант, попавшийся ему на пути, получал всего лишь один удар его знаменитой плети – он мог считать, что легко отделался. Едва эсэсовец входил в ворота лагеря, как звучал высокий, пронзительный свист, предупреждающий арестантов о появлении монстра. Ой вэй, если он вдруг что-то заметил, – например, у арестанта волосы были чуть длиннее, или арестант приветствовал его недостаточно глубоким поклоном, если арестант рассмеялся или раппортфюрер почувствовал, что он не нравится арестанту… Короче, не проходило вечера, чтобы хоть одного человека не забили до полусмерти.

Правда, потом Клауссен смирял свое бешенство. Но даже тут положение считалось еще очень сносным, если сравнить, к примеру, с Биркенау или Буной, так называемым Освенцимом-I I. Дело в том, что лагерь Освенцим-I считался показательным; бараки здесь были каменными, и каждый арестант имел собственную кровать. Здесь находились огромные склады, с которых всегда можно было стащить что-нибудь жизненно необходимое; тут же располагался образцово-показательный госпиталь. Нет-нет, ситуацию в Освенциме-I никак нельзя было сравнивать с положением во всем остальном комплексе, носящем то же название – Освенцим.

Много интересного рассказал Хансу парень, с которым он разговорился как-то вечером. Он прибыл в лагерь в прошлом месяце, одновременно с Хансом, и был послан вместе с двумястами двадцатью восемью арестантами в Буну. Буна находилась в двух часах пешего хода от Освенцима-I, там выстроили колоссальный фабричный комплекс, который продолжал расширяться.

– Большинство ребят прокладывали в Буне кабели; некоторые работали на заливке бетона. Вот у кого была тяжелая работа: целый день им приходилось перетаскивать в руках мешки с цементом по семьдесят пять килограммов каждый. (Ханс попытался представить, как он мог бы чувствовать себя вечером после того, как целый день таскал тяжеленные мешки с цементом – от вагонов узкоколейки до бетономешалки, находившейся в ста метрах от железной дороги, а на пути, примерно через каждые десять метров, его поторапливали бы ударами палок капо или эсэсовец.)

– Одного из таскавших цемент к концу первого дня забили насмерть, – продолжал парень. – А знаешь ли ты о судьбе своего родственника Плаута, дипломированного фельдшера из Вестерборка? Так вот, с ним охранники проделали старый как мир трюк. Охранники стояли в четырех углах квадрата, внутри работали арестанты, которым было запрещено выходить за его границы. Эсэсовец, дежуривший у бетономешалки, распорядился, чтобы Плаут притащил ящик, стоявший за границей охраняемого стражей квадрата. Плаут не решался выйти за границу, и тогда эсэсовец ударил его по голове. И ему ничего не оставалось, как направиться к ящику, чтобы взять его, но когда он пересек линию между постами охраны, они застрелили его… Только не рассказывай этого его жене. Она здесь, в Десятом бараке. На другой день пришла очередь Якобсона, ему было сорок пять лет, для арестанта он считался очень старым. В слишком жаркий день он тащил свой тяжеленный мешок и вдруг упал и уже не смог подняться. Тех, кто пытался ему помочь, отгоняли палками. Через полчаса кому-то разрешили подойти к нему. Он был уже мертв.

Мы хотели унести тело, но нам не позволили. Потому что на утренней перекличке его посчитали, а на вечерней общее число арестантов должно было совпадать. И нам пришлось нести его тело с собой на Аппельплац, чтобы там его посчитали. С тех пор прошло пять недель, и из наших ребят погибло уже двадцать человек. И это число будет быстро расти, потому что все они переутомлены и изранены.

Только вчера один из наших парней, Йоп ван Дайк, всего-навсего на секунду замер после того, как поднял груз. Так стражник стал ему хамить, потом ударил прикладом винтовки, а после двинул его ногой по голове, когда тот упал на землю. И остался лежать без движения. Видимо, он неудачно упал, потому что, когда мы забирали его с собой вечером, он все еще находился без сознания.

Из ушей у него текла кровь. И никто не мог ему помочь: сперва надо было пройти перекличку. И пока она шла, он, кажется, стал приходить в себя: застонал и попросил воды. Перекличка продолжалась два часа. Когда объявили, что она окончена, его отнесли в госпиталь. Сегодня утром он умер.

– А ты как сюда попал? – спросил Ханс.

– Вчера вечером я обратился в госпиталь, пожаловался на боль в горле и высокую температуру. И они решили, что у меня дифтерит, это заразно, а заразные больные должны быть изолированы. Поэтому меня привезли сюда, в Центральный госпиталь. Я так обрадовался! Потому что госпиталь в Буне просто ужасный. Койки в три этажа, как здесь, но они кладут на верхний ярус самых тяжелых больных, чтобы им было легче дышать. И над моей головой прошлой ночью лежал дизентерийный больной с тяжелой диареей. Он всю ночь промаялся и все время звал фельдшера, но, конечно, никто не пришел к нему на помощь. Так что ему пришлось ходить под себя, и всю ночь он пролежал в собственном дерьме. А к утру все это начало протекать. Я сдвинулся как можно ближе к краю постели, чтобы его дерьмо не текло на меня. Когда пришел фельдшер и все увидел, то избил парня. Бил по лицу, ударил раз пять, не меньше. Этот жирный фельдшер обычно раздавал баланду и доедал то, что осталось на дне, то есть всю гущу. Если кто-то умирал в течение дня, а таких каждый день бывало по несколько человек, их порции хлеба фельдшер оставлял себе. Если кого-то переводили в другое отделение госпиталя или в другой госпиталь – их хлеб тоже оставался в отделении. Так что мой хлеб сегодня вечером сожрал тот же самый фельдшер. Но у меня так болит горло, что я все равно не смог бы его проглотить.

– Так ты считаешь, что тебе повезло заразиться дифтеритом?

– Не уверен; мне кажется, что всякий, кто попадает в госпиталь в Освенциме, – кандидат на скорое завершение своей жизни в газовой камере.

Но Ханс не мог в это поверить. Это правда, время от времени приходил лагерный врач, но до сих пор крепких молодых ребят он не забирал с собой.

– Можешь передать весточку моей жене?

– У вас есть дети?

– Нет.

– Тогда она, должно быть, оказалась там же, где все остальные женщины из нашего эшелона, – в Десятом бараке. Днем это слишком опасно, а завтра вечером я могу попробовать. Как ее зовут, кстати?

– Ты что, забыл меня? Букбиндер, глава сионистского движения!