Kitabı oxu: «Эдит Пиаф. Жизнь, рассказанная ею самой»

 
Я из тех горемык,
Что, сгорев до конца,
Все равно продолжают светиться.
Сердце я не берег,
Ведь, себя пожалев,
К недоступной звезде не пробиться.
 

Жак Брель. Дерзание

© Павлищева Н., 2012

© ООО «Яуза-пресс», 2014

* * *

Зачем?

Тео, мне тебя предсказала гадалка. Нет, не так – Провидица!

Знаешь, тогда я была замужем за Жаком Пиллсом, красавцем Пиллсом, молодым, всегда улыбающимся, готовым наговорить кучу комплиментов даже вшивой бесхвостой собаке, ковыляющей на трех лапах. Жак смеялся над моими пристрастиями к спиритическим сеансам и попыткам узнать будущее у ясновидящих, а я упорно ходила от одной гадалки к другой.

И вот одна из них, выглядевшая вполне нормальной женщиной, без черепов, черных кошек или сатанинского блеска в глазах, вдруг сказала, что вся моя жизнь – подготовка к встрече с суженым. Мой суженый молод, годится мне в сыновья, красив, строен и затмит в моей памяти всех, кто был до него. Он уже существует и даже ждет меня!

Знаешь, я замучила ясновидящую, появляясь у нее вновь и вновь.

– Но я уже все сказала!

– Опишите его…

Увидев у себя в палате шапку твоих черных волос и услышав твой голос, я поняла, что это та самая встреча. Но, господи, как же поздно!

На столике рядом с моей больничной кроватью расположился уже целый ряд подарков – куколка, какие-то безделушки, каждая очень мила и со смыслом, в нескольких вазах бесчисленные букеты, которые ты приносил каждый раз. Фиалки, невесть где раздобытые посреди зимы… «Они так похожи на ваши глаза, Эдит…»

– Мои глаза? Что ты, Тео, от моих глаз уже и воспоминаний не осталось.

– Они фиалковые, я знаю, просто, когда вы смотрите в зеркало, не так хорошо видно, а когда смеетесь или поете, тогда лучше.

Смешно, но я помню каждый день, почти каждый час из тех, что ты рядом со мной. Боже, как их мало, ничтожно мало по сравнению с часами, что были до этого, без тебя!

 
Господи! Господи! Господи!
Оставь его мне
Еще немного,
Моего любимого!
На день, на два, на неделю
Оставь хоть ненадолго…
 

Тео, я пела эту песню до встречи с тобой, имея в виду других, но теперь знаю, что пела о тебе и о себе. Как мало осталось, и как больно это сознавать…

Я потеряла счет дням, и, если честно, мне впервые не хотелось выздоравливать и выбираться из больницы! Смешно? Для меня вовсе нет. Раскрою секрет: я знала, что, когда наступит завтра, снова придешь ты, принесешь какую-нибудь смешную мелочь, начнешь что-то рассказывать, блестя глазами и иногда вдруг переходя на греческий, когда нужно показать что-то особенное, но не хватает слов и даже взмахов рук. Тео, это так смешно, когда ты – большой, сильный ребенок – рассказывал что-то по-гречески, и я только по ширине разведенных в стороны рук понимала, что это откровенное привирание рыбака о пойманной добыче. Рыба явно была больше меня и сильнее в несколько раз.

Знаешь, я тихонько попросила доктора не торопиться выписывать меня из больницы! Тот чуть растерянно пробормотал:

– Я обещал вашему другу, что выпишу поскорей, чтобы он мог вас забрать. А он обещал беречь вас от сквозняков…

– Какому другу?

Фраза удалась со второй попытки, потому что от подозрения, сладкого подозрения, Тео, горло перехватил спазм.

– Высокому молодому человеку, что ходит каждый день. Он вам не друг, мадам?

– Друг, и еще какой. Можете выписывать: если он обещал беречь, то обязательно сбережет.

Врач подозрительно покосился на мою счастливую физиономию и на всякий случай уточнил:

– Это точно ваш друг, мадам?

Я поманила врача к себе скрюченным пальчиком, и, когда тот наклонился, тихонько поинтересовалась:

– Слишком молод и красив? А я рядом с этаким красавцем старая развалина?

– Вы – Эдит Пиаф!

– Это на сцене я Эдит Пиаф, а вот здесь, на больничной кровати, тридцать килограммов костей и кожи, и нужно быть осторожной, чтобы кожа не прорвалась и кости не рассыпались по всей палате.

Врач оказался что надо, он также тихонько рассмеялся, оценивающе окинул мои мослы, прикрытые одеялом, и покачал головой:

– Думаю, вы ошибаетесь, мадам, килограммов на пять больше.

– На два!

Новый критический взгляд.

– Согласен, на три!

– Доктор, вы не могли бы подать мне зеркальце, оно вон там. Сейчас придет этот красавец, а я такая растрепа!

– Помаду, мадам?

– И помаду, пожалуйста…

Ты забрал меня домой, помнишь? И нес на руках.

Все так просто…

– Эдит, вы долго пробыли в больнице, будет кружиться голова, и эскулапы подумают, что рано выписали. Можно, я понесу вас хотя бы по лестнице?

Я вспомнила «эскулапа», с которым беседовала перед твоим приходом, счастливо улыбнулась и милостиво согласилась:

– Несите, это не слишком тяжело.

Рослый красавец-грек (не спорь, мне лучше видно, и вообще, оценить красоту мужчины может только женщина!) навсегда вошел в мою жизнь. Почему-то с первого дня я была уверена, что ты меня не бросишь, что бы со мной ни случилось. Было ли мне стыдно? Однажды я услышала вслед шипение:

– Как не стыдно, снова подцепила молоденького!..

Нет, мне не стыдно, это последний подарок судьбы, Тео, я точно знаю, что последний и что ненадолго. А еще, что я его заслужила.

Ты привез меня домой, помог устроиться поудобней и смущенно топтался, явно не зная, что делать дальше. Тео, до чего же у тебя был глупый вид, когда ты наконец решился пробормотать:

– Можно мне завтра прийти?..

– Нет!

– Нельзя?

– Тебе нельзя уходить!

– Уже поздно…

– Тео, ты не мог бы пожить здесь? Мне рядом с тобой спокойней.

– Могу…

Ты улыбаешься, как кот перед большущей миской сметаны, тебе об этом никто не говорил? Я в ответ не смогла не расплыться в улыбке тоже.

– Тогда останься. И еще запомни: для меня поздно – то, что за полдень. Все, что с вечера до этого времени, – рано.

Ты кивнул. Мальчишка мальчишкой! Смущенный подросток. Я невольно восхитилась: как ты умудрился, вымахав под потолок, остаться таким ребенком во всем? Чуть растерянный, боящийся меня обидеть…

В тот день я улеглась спать непривычно рано – не утром, а всего лишь в полночь, изумив всех. Но не спала, а лежала, глядя на ночник, и… мечтала. Ну не дура ли? Правда, Тео, я мечтала, что встану на ноги, смогу осилить свои болячки, хотя прекрасно понимала, что мне никто не восстановит часть удаленного кишечника или искореженные суставы. Но это казалось совершенно неважным. Я знала, что встану и даже смогу петь!

Вот смогу, и все, вопреки всем прогнозам врачей и недоброжелателей! У меня был ты, я знала, что ты мой. Мне за тобой, Тео, спокойно и даже тепло, как за большой каменной стеной, укрывающей от ледяного ветра действительности.

Тео, я не хочу тебе лгать, ни в чем не хочу, это честно. Я слишком дорожу тобой. Мои песни и ты – все, что у меня осталось. Еще друзья, их не так много, настоящих, не бросивших на краю, но они есть.

Мне кажется, что я древняя старуха, прожившая несколько жизней, бурных, не похожих в начале и в конце, но в чем-то одинаковых. В моей жизни было много событий, о которых я сама не знала или забыла, и о которых известно только благодаря «заботливым» биографам. Они так много разузнали из того, что вообще невозможно разузнать, столько придумали…

Я до такой степени превратилась в легенду, что во многое поверила сама. Бедный, несчастный воробушек…

Я могу невольно солгать. Не нарочно, не из желания выглядеть лучше, не со зла или любви к вранью, нет, невольно. Ты меня простишь?

И еще: эти записи тебе передаст Симона Маржентен. У меня есть великолепный секретарь – моя любимая Даниэла Бонель. Но они с Марком так заняты идеей достроить свой и мой дом, чтобы я могла там отдыхать, а не снимать где-то виллу, как сейчас, что им некогда. Они замечательные, просто замечательные, они те друзья, на которых можно положиться в горе и с кем хорошо делиться радостью. Когда меня не будет, не теряй с Бонелями связи. Как не теряй ее с Луи Баррье и с Симоной Маржентен.

У меня много друзей, но им всем некогда, однако Бонелям некогда иначе. Многие приезжают, чтобы поддержать меня, напомнить о прежних днях, им кажется, что если в моем доме снова поднимется гвалт, как когда-то, то мне сразу полегчает.

Да, я не могу жить в тишине, я ее не слышала с детства, тишина давит на меня, но и гвалт переносить уже тоже не могу. А главное – фальшивые улыбки и заверения, что почти не изменилась (и даже похорошела!), что выгляжу куда лучше (а слышится «хуже»), чем месяц, два, три… назад, что еще вернусь на сцену… Я отвечаю, что вернусь обязательно, мол, даже мысленно готовлю новую программу, останется озвучить ее, как только врачи разрешат…

И все прекрасно понимают, что не разрешат, не озвучу, не вернусь. Человек с дыркой в животе, который живет только инъекциями и двумя ложками каши в день, не может петь. Я едва двигаюсь. Надо смотреть правде в глаза и называть вещи своими именами. Пора подводить итоги.

Это не исповедь, просто я хочу, чтобы ты что-то понял, чтобы научился сопротивляться, как это всю жизнь делала я, знал, что можно подняться с самого дна на самый верх и держаться на этом верху тоже можно, если знать, что нужно делать, а чего категорически нельзя. Но главное – очень-очень много работать, не жалея ни себя, ни тех, кто вокруг на сцене и за ней.

Если единственный светильник, который у тебя есть, – твое сердце, подожги его и подними повыше, чтобы людям было светлей. Не бойся сгореть, это не страшно, страшно тлеть под толстым слоем пепла и мусора, когда ни себе ни людям.

Я не наставляю, я подаю пример.

Сначала было начало

Я родилась…

Это единственное, в чем я совершенно уверена. Просто потому, что еще никому не удавалось жить, не родившись для начала.

Боже, сколько глупостей насочиняли о том, где и как я родилась! На парижской мостовой, якобы моя мать не успела добежать до роддома, а отец – вызвать «Скорую». И роды принимал не врач, а полицейский. Парижская улица в буквальном смысле слова моя родина!

Кто мог рассказать правду о моем рождении? Никто, потому что она никого не интересовала. Родилась и родилась, мало ли в Париже рождается детей, никому не нужных, толком не имеющих ни семьи, ни дома? Официально семья была, но отец – Луи Гассион – в то время был на фронте, а мама, Анита Майар, предпочитавшая псевдоним – Лин Марса, очень скоро отдала меня своей матери, которая занималась… дрессировкой блох! Да-да, на ее фургоне, грязном, завшивленном, насквозь пропахшем дешевым вином и псиной, было написано: «Салон ученых блох». Помимо меня, в этом «Салоне» жили семь собак, то и дело приносивших потомство, три не отстававших от них кошки, хомяки, попугаи и несколько птичек.

И снова я должна верить рассказам родственников, не слишком правдивым. Если верить отцу, бабушка любила красное винцо и по широте душевной щедро делилась этой любовью со мной, забывая при этом накормить.

Когда сам отец приехал из армии на побывку и разыскал меня в салоне блох, то с ужасом увидел, что огромная, по сравнению с тельцем, голова просто болтается на тонюсенькой шейке, на самом теле нет живого места от укусов всяких насекомых (блохи, прежде чем начать учиться, предпочитали подкрепить силы мной или собаками), а на лице одни огромные глаза, постоянно слезившиеся. Кожа на руках, ногах и даже голове в страшных коростах, видно, бабушке в голову не приходило, что маленьких детей вообще-то надо мыть, они сами этого делать не умеют.

Подхватив меня в охапку, что сделать совсем нетрудно, только опасно – ножки и руки-палочки могли легко сломаться, отец привез к своей матери в Берне.

Вот Берне я уже смутно помню, правда, не столько зрительно, сколько звуки и запахи. Больше звуки. Они если и были необычными, то не для меня, с рождения (и до него) привыкшей к жизненной грязи и в свои два года видевшей все, кроме нормальной жизни и детства. Сестра мадам Гассион держала бордель, он был маленьким, всего на пять «девушек», зато вся эта пятерка, не имея возможности тетехать собственных детей, бросилась выхаживать меня!

Я не знаю, была или не была недовольна эта бабушка, но судя по фотографиям, меня отмыли и приодели, а главное – откормили. Давали или нет вино, тоже не знаю, возможно, давали, ребенок-то был приучен.

Знаешь, я никогда не говорила этого разным любопытным, ни к чему им знать, но, думаю, я не умела разговаривать, когда папа привез меня к «маме Тине», как называли мою двоюродную бабку. Не могу утверждать точно, но отец однажды говорил, что первым словом, которое я произнесла, было «папа», а когда он разыскал меня в «Салоне ученых блох», я едва слышным голоском довольно прилично выводила мелодии, похожие на птичьи трели. Я не вру, правда. Это неудивительно: если ребенок не слышит ничего, кроме бабушкиного хриплого смеха, собачьего лая и птичьих песен (птицы-то были певчие), то чему еще можно научиться? Удивительно, как я не стала ругаться раньше, чем говорить.

Забористо выражаться я научилась позже.

Тео, я поняла!

Говорят, что за все в жизни надо платить, вернее, расплачиваться. После каждой неприятности, каждой катастрофы, а ты знаешь, их у меня хватило бы на десятерых, я искала, за что расплатилась, и не всегда находила, иногда не понимая, за что же жизнь меня казнит. А сейчас вдруг поняла!

Тео, я не расплачивалась, а сначала платила, а потом получала, понимаешь, сначала платила, словно судьба не доверяла мне, боясь, что я захапаю все ее подарки и ничего не дам взамен!

О, жестокая…

Это так, вот послушай: сначала я, еще не будучи ни в чем виноватой (не считать же виной само рождение!), с трудом выжила у бабушки Майар среди блох, собак, кошек, хомяков и птиц, без мытья и кормежки, чтобы попасть в заботливые руки «девушек» в доме другой бабушки – Леонтины, «мамы Тины», как звали ее все. Неважно, чем занимались «девушки», обо мне они заботились куда лучше, чем в «Салоне ученых блох».

Я была почти слепа, это все не зря, а чтобы научилась слышать лучше, чем смотреть. Понимаешь, когда невозможно что-то разглядеть, а на глазах чаще всего повязка, поневоле начинаешь прислушиваться. Я слышала и запоминала песенки, которые пели «девушки», конечно, фривольные, даже колыбельные, которые пели мне, не были похожи на те, что тебе пела мать. Но это были песни, а не лай и ругань!

Слепотой, невозможностью быть в детстве, как все, невозможностью играть, бегать, резвиться, дружить с маленькими детьми, даже просто возиться с куклами я оплатила музыкальный слух, способность схватывать мелодию с первого прослушивания и запоминать навсегда.

У меня действительно не было нормальных игрушек, кукол, как у других девочек. Я не была слепой совсем, но почти не могла открыть глаза, скорее подглядывая за миром, чем живя в нем. Этот кератит – воспаление роговицы глаза, болезнь часто собачья. Наверняка я подхватила ее именно в бабушкином фургоне от наших псов, с которыми спала в обнимку. Помогла и дистрофия, отец рассказывал, что, когда он наконец-то разыскал этот блохастый фургончик, я была безумно слабенькой.

Я ничего не помню из того времени, кроме песен, которые распевали «девушки». Неудивительно, ребенок многое воспринимает не сознательно, а глазами и ушами. Видимо, мои глаза были плохи, оставалось надеяться на уши. Девушки приметили, что я часто тру глаза руками и как-то странно себя веду. Врач поставил неутешительный диагноз и посоветовал чаще промывать глаза, не смотреть на яркий свет, держать их закрытыми, а меня саму хорошо кормить.

А потом мне и вовсе наложили повязку на глаза. Их промывали, закапывали, закладывали какую-то мазь и снова прикрывали повязкой. Представляешь шести-семилетнюю девочку, лишенную возможности распахнуть глаза и увидеть солнечный свет? Я воспринимала мир на ощупь и на слух. Второе было даже важней.

Так я заплатила за хороший слух.

Но я плачу до сих пор, плачу боязнью темноты. Поэтому меня трудно заставить лечь спать до рассвета. Я не сознаюсь сама себе, но прекрасно понимаю, что глубоко внутри сидит страх, что если вокруг станет темно, то эта тьма не рассеется уже никогда. Спать с включенной настольной лампой? Пробовала, но однажды ночью случились какие-то неполадки и электричество отключили. Боже, какой я испытала ужас, проснувшись в полной темноте!

С тех пор спать только после рассвета, чтобы, открыв глаза, увидеть свет в окне.

Я знаю, что для всех это неудобно, что я доставляю нормальным людям много проблем своим распорядком дня, и тебе в первую очередь, но это сильнее меня, Тео. Если бы я могла справиться с этим ужасом перед темнотой, я бы справилась. Но даже гипнотизер не смог помочь, он может усыпить меня, но не может заставить не бояться темных окон или одиночества. Никто не может.

В больницах я всегда исхитрялась оставлять щелку в двери, просила об этом, якобы чтобы успеть позвать на помощь, если понадобится, а в действительности, чтобы видеть полоску света из коридора.

Прозрела я после искренней молитвы бабушки и ее «девушек». В Берне все знали, что неподалеку в Лизье живет сестра Тереза и что ее молитвы святой Терезе обязательно приносят облегчение страждущим. В один из августовских дней «мама Тина» и ее подопечные оделись скромно, но парадно, так же нарядили меня, закрыли свое заведение и отправились пешком вымаливать у святой Терезы мое прозрение. Дело в том, что мне должны были снять повязку с глаз, которую я носила полгода или больше. Это последняя надежда: врач не скрывал, что если не поможет, то я постепенно ослепну совсем.

Буду ли видеть? Остаться на всю жизнь почти незрячей или вообще слепой – это страшно, вот «мама Тина» со своими крошками и решила помолиться.

Это было в день святого Луи – 25 августа. Помогли ли молитвы? Наверное, да, ведь девушки любили меня искренне и так же искренне желали мне счастья. Ты знаешь, что, если чего-то очень-очень желать и хорошо попросить, Небеса обязательно помогут. Я прозрела. Когда повязку сняли, я долго не решалась открыть глаза, просто потому, что разучилась это делать. А открыв, поняла, что вижу!

Это второе рождение, потому что маленький человечек, так и не успевший нормально познать мир при помощи зрения и долго лишенный такой возможности, теперь знакомился со всем заново. Первое время мне приходилось закрывать глаза, чтобы понять, кто из девушек говорит, потом я открывала и сопоставляла… Так же с остальными звуками, даже самыми простыми. Простые голоса, смех, пение, шум движущейся машины, топот ног… Все, что раньше было очень смутным или в тумане, что раньше только звучало, теперь приобрело краски, стало объемным не только когда к нему прикасаешься, но и на расстоянии.

Двигаться, глядя под ноги, а не на ощупь вдоль стены, уверенно брать ложку, видеть не только тени, но и полутона, мелкие детали, в конце концов, просто распахнуть глаза, не испытывая режущей боли, – разве это не второе рождение?

Но слух, на мое счастье, остался.

Казалось, теперь будет все хорошо, но не тут-то было! Я больше не была слепой, а потому отпала необходимость жалеть меня. И если девушки «мамы Тины» помогали из сердечных побуждений, то в школе быстро сообразили, что зрячая девочка непременно наглядится в борделе того, чего ей видеть не полагается. Я повзрослела, а значит, вполне могла набраться ненужного опыта и рассказать о нем одноклассницам. Вот тогда мамаши и возмутились, требуя, чтобы «девочку из борделя» убрали от их ангелочков!

Я не знаю, насколько одноклассницы были ангелочками, потому что ни с кем не дружила: не только родители детей, но и собственная бабушка требовали, чтобы я не подходила к другим девочкам. В любом случае мое пребывание среди крошек «мамы Тины» не могло долго продолжаться, бабушка сама сообразила, что это прямой путь в ее заведение, а потому попросту потребовала от отца, чтобы тот решил мою судьбу.

Приехавший отец даже прослезился, поняв, что его дочь больше не слепа и даже без повязки на глазах, и судьбу решил. Поскольку Луи Гассион не знал другой судьбы, кроме своей собственной, и других занятий, кроме выступления на улице, то он забрал меня с собой. Куда? В никуда! На улицу, в снимаемые на ночь-две комнатки в грошовых, завшивленных гостиницах с тощим матрасиком на скрипучей продавленной кровати, с обедами в пивных, где пьяные мужчины ссорились и даже дрались, в вольницу улиц…

Правда, сначала мы все же поездили в небольшом фургончике за цирком Кароли, где отцу предложили выступать. Но цирковая семья сродни уличным актерам, там тот же аскетизм быта и непостоянство. Отец проработал недолго, я не знаю, что именно случилось, но мы вернулись в Париж уже без фургончика и стали настоящими бродячими артистами. Мне нравилось…

Я пела всегда, даже когда не умела говорить, тонюсеньким голоском выводила мелодии, похожие на птичьи трели. Это сейчас, после многих лет курения и выпивки, голос у меня стал хриплый, а тогда был звонкий. Хотя какой-то налет слышался в нем всегда. Я не помню, но так говорят все. В это можно верить: наверное, сказалось то, что я слышала в первый год, – бабушкин хриплый смех и голос. Знаешь, я не видела ее с тех пор, как отец забрал меня из «Салона» с блохами, потому не помню, как и «маму Тину», которую практически не видела, даже когда жила у нее.

Забрав меня от «мамы Тины», отец невольно окунул в свою бесприютную жизнь. Я уже тебе говорила, что отец был бродячим актером, но он не читал монологи Гамлета, это никто не стал бы слушать, не пел – невозможно долго петь на улицах, обязательно потеряешь голос; он был акробатом.

Когда я сейчас вспоминаю то, что творил Луи Гассион, мне становится жутко. Обычно такое делают женщины, их зовут гуттаперчевыми, женщинами-змеями, женщинами без костей. А тут мужчина. Отец был маленького роста (мама тоже не слишком велика), у него был немыслимо гибкий позвоночник, который гнулся во все стороны, точно так же во все стороны выгибались и суставы.

А еще Луи Гассион многое делал на голове, даже ходил! Я смутно помню как, потому что, когда стала взрослей, из-за сильных головных болей он уже перестал этим заниматься. Кажется, вставал на голову и, используя руки, шагал, словно на трех ногах. Наверное, это ужасно больно.

Могу сказать точно: отец себя ничуть не жалел, он жил, пока слышались аплодисменты и пока в нашу тарелочку бросали деньги. Подозреваю, что он и жил ради аплодисментов. Поэтому с раннего детства я не мыслю себе другой жизни, кроме той, в которой звучат эти самые аплодисменты.

Я ничуть не осуждаю отца, он по-своему старался сделать меня счастливой, вовлекая в свою жизнь, – наверное, ему это казалось правильным. Нет, не так, для него, в его жизни это и было правильным. Зачем девочке, которая будет жить в фургончике, школа? Читать он меня научил сам, я легко разбирала буквы на вывесках, а больше к чему?

– Книги? К чему они? Кто-то сочиняет истории про других людей, а мы должны читать? Никто не напишет книгу о нашей с тобой жизни, а значит, они нам не нужны. Когда-нибудь у тебя будет свой мужчина и свои дети. Снова заботы, которые не оставят времени на разные глупости.

И все же мы читали. Парижане забывали книги на скамейках в саду, на парапетах, просто бросали в урны. Конечно, среди таких книг редко встречались стоящие, чаще действительно мусор, который не жаль оставить или выбросить, но все же… В книгах была другая жизнь, а поскольку я не видела, как живут нормальные люди в нормальных семьях, все происходящее в этих историях воспринималось как сказка. А вокруг была жестокая проза, с пьяными криками в кафе, неприкаянностью, продажной любовью, холодом и даже голодом.

Но всегда было знаешь что? Уверенность! Да-да, я не сомневалась, что завтра мы снова выступим, заработаем на то, чтобы поужинать, что где-то приткнем свои бедные головы, что утром снова будет день. Именно тогда я научилась не беречь ни силы, ни деньги. Нельзя копить, зачем, если завтра снова можно заработать?

Прошло много лет, но я так и живу. Это правильно и неправильно одновременно. Беречь силы нельзя, это недостойно настоящего артиста. Копить деньги тоже, они зарабатываются, чтобы тратить, на себя или других – неважно, на других даже приятней. Но наступает момент, когда не остается ни того ни другого. Сил, чтобы снова заработать, уже нет, а вместо денег, которых еще недавно было вдоволь, одни долги.

Но тогда судьба дает Тео, который носит на руках, потому что собственные ноги мадам Ламбукас не носят, и зарабатывает, потому что мадам нужно чем-то кормить. Мадам ест как птичка, больше не позволяют врачи, но все же…

Тео, я впервые сижу у кого-то на шее! Это удивительнейшее состояние, между прочим. Я всегда работала, с тех самых пор, как прозрела и стала выступать с отцом. Всегда зарабатывала не только для себя, но и сначала для Симоны, потом на подарки возлюбленным (роскошные подарки), на толпы «милых паразитов», которые заполняли мой дом, а вот теперь ничего не зарабатываю. Меня кормит муж. Сорок лет я кормила многих, а теперь один кормит меня… Бедный Тео, тебе приходится отдуваться за всех!

Отец хотел, чтобы дочь вместе с ним стала акробаткой, он бы подбрасывал меня вверх, а я делала немыслимые сальто, вызывая восхищение зрителей. На мое счастье, быстро выяснилось, что я слишком слаба, чтобы совершать воздушные пируэты. Думаю, если бы стала выступать вместе с отцом как акробатка, то быстро переломала все, что возможно, и давно загнулась в какой-нибудь грязной конуре, корчась от невыносимых болей.

Но я приносила прибыль Луи Гассиону. Сначала зазывала зрителей, тогда у меня вместо тихого, тонкого голоска и прорезался сильный, чуть резковатый, потом обходила собравшихся с тарелочкой, уговаривая:

– Вот наберем пять франков, и представление начнется. Еще немного, совсем чуть-чуть… Еще монетку, мсье, хоть одну…

Думаю, отец понимал, что это ненормально, потому что он говорил:

– Ты должна научиться еще чему-то, нельзя просто собирать деньги. Пусть это делает кто-то другой.

Ему вторил товарищ, с которым мы часто выступали вместе, Камиль Рибон. Камиль не был акробатом, он был самодеятельным актером. Сейчас, пытаясь вспомнить, что он такое изображал, я даже не могу подобрать этому название. Если отец прыгал на голове, гнулся во все стороны, пока не начинали по-настоящему трещать суставы и кости, то Камиль страдал. Он был очень большой, хотя, возможно, мне это просто казалось. Во всяком случае, рядом с отцом он выглядел великаном.

Я не знаю, сколько лет Камилю, как не знаю, куда он потом девался, но мне он казался стариком, потому что лицо было покрыто глубокими морщинами. Пожалуй, он был молод, потому что голос имел молодой, и гигантом тоже был, многие люди оказывались ему по плечо. Рибон изображал страсти в случае конца света, он рвал на себе рубаху (потом приходилось зашивать), хрипел, словно задыхаясь, катался по земле, к восторженному ужасу зрителей, или делал вид, что его голова раскалывается, а руки и ноги просто не действуют… Я не знаю, почему это вызывало интерес у зрителей, но его с удовольствием просили:

– Эй, Камиль, покажи, как отнялась рука!

Он протягивал к говорившему руку, и… та падала, словно подрубленная. Все новые попытки заставить руку подняться или хотя бы пошевелить пальцами «не приводили» к успеху. Я думаю, он был прекрасным мимом, способным играть боль и несчастье так же легко, как другие веселятся. Говорят, впервые увидев, как он обнимает меня той самой рукой, которая только что висела плетью, я закричала от ужаса. Кстати, так же кричали некоторые зрительницы, когда рука, вдруг ожив, протягивалась к ним.

Рибон тоже считал, что меня нужно научить чему-нибудь, что приносило бы доход с меньшими физическими мучениями. Кажется, он был даже рад, что отцу не удалось сделать из меня акробатку.

– Да, Луи, девочка должна петь.

Я пела для себя, пела по просьбе Камиля, но на публике запела «нечаянно», хотя, думаю, это нечаянно было отцом тщательно продумано. Отец зачем-то научил меня «Марсельезе», причем поскольку сам знал только припев, то и я пела лишь его. Получалось лучше, чем у отца.

И вот однажды, когда меня всю еще «ломало» после перенесенной простуды и даже двигаться было тяжело, отец объявил, что поскольку я не могу сделать сальто после сбора денег, как делала обычно, то взамен спою. Я широко раскрыла глаза, мы ведь не договаривались!

– Спой, доченька, ту песню, что пела мне вчера…

Но я знала из «Марсельезы» только припев, пришлось с него и начать. Отец, видно, рассчитывал, что публике хватит и этого, однако ошибся, зрителям понравилось, как маленькая девочка (а я производила впечатление пятилетнего ребенка, будучи уже вдвое старше) с большими печальными глазами поет национальный гимн.

Слова припева быстро закончились, и я принялась петь… только мелодию, выводя ее тонким, но звонким голоском. Публика пришла в восторг от услышанного, петь мелодию «Марсельезы» легче, чем выводить птичьи трели, и, когда я, почти торжествуя, пошла по кругу, монеты посыпались в тарелочку куда щедрей.

 
Aux armes citoyens! Formez vos bataillons!
Marchons, marchons,
Qu'un sang impur abreuve nos sillons!
 

Я впервые собрала аплодисменты на улице за выступление, я, а не отец!

Он был чрезвычайно доволен: оказалось, что мои выступления тоже могут приносить доход, и даже больший, чем его выкручивание позвоночника или «страдания» Рибона. Вечером за стаканчиком перно он плакал счастливыми слезами:

– Камиль, я не зря родил эту малышку…

С того дня я пела «Марсельезу» только на «бис», а в качестве основного репертуара отец немедленно разучил со мной те песни, что знал сам, вроде «Китайских ночей». Не густо, и они совсем не подходили для тоненькой крошечной девочки. Потом я научилась вылавливать песни сама, подслушивая их в редкие минуты, когда рядом оказывалось радио.

Мелодия запоминалась быстро и легко, а вот со словами приходилось помучиться. Не потому что память плохая, просто разобрать слова в песне иногда трудно, а уж в шуме какой-нибудь забегаловки просто невозможно, приходилось либо вставать под приемник, либо выдумывать текст самой. Второе чаще – каюсь, я пела известные мелодии с собственным текстом. Сейчас я больше всего жалею, что тогда не умела писать (Тео, не смейся, я и правда не умела писать, а кто мог меня научить и где?), потому что тексты я выдумывала ничуть не хуже настоящих.

Но главное знаешь в чем? Эти тексты о нас, об улице, о тех, кто на этой улице жил и кто слушал мои песни. У меня еще не окреп голосок, а потому тексты были весьма кстати. Ну, скажи, какой Пьеро или Жан пожалеет монетку девчонке, которая поет о его любви к Нанетте и его удали, на которую эта Нанетта должна непременно обратить внимание. Наоборот, он приводил и Нанетту послушать, а та, зардевшись от удовольствия, тоже обязательно добавляла свою монетку в мою тарелочку.

Симону девать некуда, и она жила с нами в той же самой крохотной комнатушке. Можешь представить, насколько были перекошены наши понятия о жизни, если с нами в одной постели спала довольно взрослая четырнадцатилетняя девчонка, но это никого не смущало. Если бы у нее была нормальная мать или Гассион действительно был ее отцом, они забрали бы девчонку из столь ненормальной семьи, как наша с Малышом Луи.

Мало того, никого не заботило, кто будет записан отцом будущего ребенка, ведь мы с Малышом Луи не были женаты. Мне везло на разных «луидоров» – Луи. Каждый из них сыграл свою роль в моей жизни, кто-то очень важную, как отец, без него меня бы и вовсе не было, вернее, была бы, но совсем не такой. Не сомневаюсь, что мать родила бы кого-то, ведь родила же Герберта, но это была бы уже не я.

Малыш Луи не смог стать для меня чем-то важным просто потому, что он был из другой жизни. Нет, он был нищ, как и я сама, я даже состоятельней, но он был домашний, пусть этот дом мало отличался от нашей конуры и вовсе не похож на твой, Тео. Малыш Луи был домашним по убеждению, он считал, что женщина должна сидеть дома и заниматься хозяйством, а если и работать, то где-нибудь постоянно и уж никак не петь на улицах.

– Вы занимаетесь нищенством!

– Глупости, я зарабатываю пением. Просто пока у меня нет контракта с каким-нибудь кабаре. Вот когда будет, ты еще обо мне услышишь!

Малыш Луи смеялся:

– Тебе бросают монеты по пять су из жалости!

Я злилась и набрасывалась на него с кулаками. Мы даже дрались.

Однако наступило время, когда я уже не могла ходить по улицам, живот был слишком заметен, и поневоле пришлось устраиваться на постоянную работу. Ее нашел Малыш Луи, я стала «украшать» фальшивым жемчугом похоронные венки, вернее, красить этот самый белый жемчуг в черный цвет. Весьма веселое занятие для беременной женщины. Но Луи нравилось то, что в определенное время ухожу и прихожу, что он всегда знает, где я, что в конце недели я приношу крошечную, но постоянную зарплату. Никакие заявления, что на такую зарплату не только ребенка прокормить невозможно, но сами скоро протянем ноги, не помогали: для Малыша Луи важнее всего было постоянство, пусть и совершенно нищенское.

Я же задыхалась и, не будь большого живота, ни за что не согласилась бы сидеть в вонючей мастерской. Она действительно была вонючей, потому что ради экономии мы использовали отвратительную краску. Конечно, не мы, а хозяин, но он твердил, что мертвым все равно, как скоро стечет краска с принесенных им венков, как и родственникам. Все прекрасно понимали, что за крепкие венки нужно платить в несколько раз больше, и предпочитали экономить. В нашем районе не было богачей, зато жили добрые и веселые люди.

Симона, как обычно, была со мной. Она тоже обливала «жемчуг» черной грязью, тоже задыхалась и кашляла. Хорошо, что это продолжалось недолго…

Наша дочка Марсель родилась там же, где и я, нет, не на тротуаре, а в больнице на Рю-де-ля-Шин. Но Малыш Луи мне уже надоел. Он был всего на год старше меня и главой семьи, которую тоже страстно желал, быть просто не мог. Содержать жену и дочь простой разносчик не в состоянии.

Но тогда я меньше всего думала об этом. Еще будучи в положении, я влюбилась в мужчину гораздо старше своего мужа. Он был легионером, прибывшим в Париж на побывку. Солдат Иностранного легиона увел меня от Малыша Луи просто, как сам Луи увел с улицы, – за руку. Но все осложнялось присутствием Марсель, любовнику моя дочь была не слишком нужна. А мне самой? Я много лет старалась не думать об этом.

Когда я родила Марсель, мне едва исполнилось шестнадцать. И дело не столько в возрасте, сколько в полном отсутствии жизненного опыта. Он у меня был, но какой-то искореженный, как в кривом зеркале. Я любила Марсель, но не как мать любит свое дитя, а словно игрушку. Где я могла научиться материнской любви, если у меня не было матери? Игрушка временами мешала, а потому, когда однажды, вернувшись с улицы вечером в свою крошечную комнатушку, я услышала от хозяйки, что приходил отец Марсель и забрал ее к себе, то, честное слово, не слишком переживала. Так даже лучше, мне не приходилось оставлять Марсель одну, закрывая в комнате, и не спать по ночам.

Мой легионер тоже не слишком расстроился из-за отсутствия маленького плачущего ребенка в комнатушке. Я повторяла поступок своей матери – отдала ребенка на воспитание другим, как она когда-то отдала меня своей матери, мало заботясь о том, каково мне так, и я легко смирилась с тем, что моя дочь будет воспитываться без меня.

Я жестоко заплатила судьбе за такой поступок, у меня больше не было детей, совсем не было. Верно, судьба решила – той, что отказалась от одной малышки, ни к чему давать других. У меня не было матери, не было нормальных бабушек, не было семьи в обычном ее понимании, не было дома, я не была приучена к человеческой жизни, мало того, я не видела такой жизни, а потому в семнадцать лет мне и в голову не приходило, что отдать ребенка отцу – это плохо. Меня же отдали отцу, и ничего, я жива…

Я выжила, а вот Марсель нет. Не знаю, что именно стало причиной, но она заболела менингитом и умерла. Я успела застать ее в больнице еще живой. Смотрела на красивую, хотя и умирающую двухлетнюю девочку, не в силах поверить, что это моя крошка, которую я не видела почти полтора года. Время пролетело так незаметно, что я даже не сразу поверила, что это Марсель.

Она умерла, а я смотрела на малышку и вспоминала собственную мать, когда мы встретились с ней и с братом в кафе. Чем я лучше?

Тебе этого не понять, Тео, у тебя была нормальная семья, с заботливыми мамой и папой, с сестрами, домом, устоявшимся бытом, с семейными традициями… У вас был постоянный дом, вы знали, что вечером все соберутся за общим столом, будет вкусно пахнуть из кухни, что о вас позаботятся родители, а потом вы будете заботиться о них. А мы ничего этого не видели. Фургон с блохами – плохая замена дому, бордель с вечно хохочущими или визжавшими «девушками» тоже, и грязные комнатушки с нищенским содержимым, когда мачехи меняются раз в сезон, мало похожи на нормальную жизнь.

Нет, я не жалуюсь, совсем не жалуюсь, просто пытаюсь объяснить, что мне негде было научиться нормальной жизни, я видела ее только со стороны, словно в витринах магазинов.

Конечно, я плакала из-за смерти Марсель, вернее, напилась в стельку. Но не только потому, что малышка умерла, я ведь не успела почувствовать себя матерью, но и потому, что у нас не было денег на ее похороны. И взять эти десять франков тоже негде. Симона Берто, с которой мы в то время вместе выступали на улицах, порылась в своем кошельке и протянула один франк. Смешно, вместо десяти только один! Но у меня не было и того.

Петь? Но за день я все равно не соберу столько, а держать малышку не будут, просто закопают в общей могиле. Я и так чувствовала себя ничтожеством, бросившим малышку, а если ее и похоронят, словно безродную…

И я… я в первый и последний раз в жизни попыталась торговать своим телом! Вообще-то, торговать было нечем, я выглядела ребенком и в гораздо более взрослом возрасте, но мне удалось притащить в свою комнату какого-то австрийца, обомлевшего от моего наскока, от моего детского вида, от слез в моих глазах. Не помню, что именно говорила ему, наверное, просто объяснила, что мне нужно всего десять франков, чтобы по-человечески похоронить свою дочь.

Он дал мне эти десять франков, может, последние в его собственном кошельке. Просто дал, не потребовав ничего взамен, он понял мое горе и безысходное положение. Положил деньги на стол и ушел!

Знаешь, Тео, я не привыкла плакать, жизнь научила меня, что никто не пожалеет, не придет на помощь, что рассчитывать нужно только на себя и лить слезы – пустое занятие, наоборот, на улице в районе Пигаль уважали только тех, кто мог постоять за себя и не плакал ни при каких ситуациях. Но тогда я плакала, рыдала до самого утра, а утром отнесла деньги в больницу, чтобы малышку похоронили нормально, хотя и на кладбище для бедных.

Там решили, что мой зареванный вид из-за материнского горя. Конечно, и от этого тоже, но еще больше я плакала от понимания, что переступила какую-то черту, что прежней жизни уже не будет. Понимаешь, я перешла невидимую грань и теперь понимала, что обратного пути нет. До того времени я жила по законам улицы, но для детей, потому что, хоть и родила дочку, имела любовника, но все же была ребенком в душе, а теперь приняла закон взрослой женщины – если нечем заплатить, плати своим телом!

Наступил момент, когда я предложила собственное тело в оплату, и чистая случайность, что его не приняли. Я понимала, что участи «жрицы любви» не избежать, это только вопрос времени. Понимала это и Симона, мы обе отчаянно сопротивлялись, изо всех сил стараясь удержаться на плаву, не скатиться к откровенной торговле собой, и с ужасом видели, как тают наши шансы…

В районе Пигаль никому не удавалось избежать такой участи, вернее, удавалось только тем, кто имел свой дом и работу. У нас ни того ни другого не было, у нас была улица, съемные конурки с громким названием «номера», и улица с брошенными в тарелку монетами за пение. Ребенку, распевавшему «Марсельезу», такие монетки хотя бы из жалости кидали охотней, от девушек ждали несколько иного…

Пигаль… Это совершенно особый мир; считается, что это мир кривых зеркал, пародирует все дурное, что есть вне него самого. Но это не так, Пигаль ничего не пародирует, он существует сам по себе, по своим законам, своим понятиям чести, совести, правды и неправды.

Нет, там вовсе не живут только плохие люди, там есть четкие понятия справедливости и несправедливости, жесткие законы правильных и неправильных поступков, там тоже верность и преданность, любовь и ненависть, дружба, предательство…

Только законы Пигаль несколько отличаются от тех, что проповедуют священники. Может, священники просто никогда не жили в районе Пигаль? А если жили, то не пытались делать это по его законам.

Что есть правда, что нет? Что такое хорошо и что такое плохо? Я не берусь судить…

Чем нувориш с туго набитым бумажником, ассигнации в котором заработаны обманом, лучше любого вора с Пигаль? А светская львица, вышедшая замуж не по любви, а по расчету за противного толстяка с толстыми пальцами, масленым взглядом ощупывающего всех проходящих мимо девушек, лучше продающей свою любовь проститутки? Вторая хоть не скрывает, что продается…

И все-таки там грязь, душевная, липкая, которую ничем не смыть, даже многими годами жизни в другом мире.

Пока я ночевала в завшивленных комнатках дешевых гостиниц на окраинах, ходила в рваной одежде, одной на все случаи жизни, и собирала на грязной земле брошенные из окон монетки по пять су, я была чистой. Душой чистой.

Можно быть покрытой коростой, не мыться неделями, есть руками, можно даже воровать, но при этом оставаться чистой в душе. Я никогда бы не стащила вторую булку с прилавка, зная, что нам хватит до завтра и одной, никогда ничего не взяла у тех, кто небогат или не способен защититься от меня. Наше мелкое воровство, если невольно случалось, не приносило никому большого вреда, а собрав небольшую сумму, достаточную, чтобы не остаться голодными на сегодня, я могла петь и без оплаты…

Кого мы боялись? Полицейские хоть и гоняли нас со своих участков, но относились весьма лояльно, часто просили спеть что-то, стоя на углу – границе двух участков, и отпускали. Страха не было ни перед настоящим, ни перед будущим, казалось, все как-то само собой устроится. Может, мы просто были слишком молоды?

А вот в районе Пигаль совсем иное. Там страшно, по-настоящему страшно, словно ты попадаешь между жерновами огромной машины и если сделаешь хотя бы одно неверное движение, тебя этими жерновами захватит и превратит в ошметки.

Я никогда не выбралась бы сама, просто для меня не существовало (и не существует) другого способа заработка, кроме пения. Но петь на улице всю жизнь не будешь, поневоле пришлось идти под защиту хозяев Пигаль.

Я со своим тощим видом, крошечным ростом и строптивостью совершенно не подходила на роль жрицы любви. К тому же, все прекрасно знали, что слаба здоровьем, могу свалиться и не встать.

Моим хозяином на Пигаль стал Альберт. Да, именно хозяином. Он лупцевал меня, как тряпичную куклу, я кусалась, царапалась, визжала, брыкалась, но отбиться смогла. Знаешь, от чего отбиться? Меня не стали ставить на панель, разрешив петь на улицах, но при условии, что я буду приносить каждый день тридцать франков.

Я выглядела совсем девчонкой, но уже не настолько, чтобы мне бросали деньги из жалости. Зарабатывать становилось все трудней, иногда эти самые тридцать франков оказывались единственным заработком, тогда приходилось голодать, потому что не отдать деньги Альберту значило быть избитой. Но бывало, когда и тридцати франков не набиралось: если погода была отвратительной, люди мерзли, не останавливались слушать даже песни о любви. Тогда рос долг.

Однажды, когда из-за проливных дождей я не могла работать два дня, Альберт усмехнулся:

– Эй, певица, ты когда долг собираешься возвращать?

– Но ведь и остальные девушки тоже ничего не зарабатывают из-за отвратительной погоды.

Это было так, девушки на панели не могут работать в проливной дождь, кого же соблазнишь, если улица пуста? Но Альберт с усмешкой покачал головой:

– Если бы ты работала как все, я бы не спрашивал, но мы не оговаривали плохую погоду. Гони деньги.

Казалось, почему бы мне не послать его к черту вообще? Почему я должна платить этому верзиле только за то, что он считает себя моим хозяином? Но мы все просто не знали другой жизни, закон улицы, тем более района Пигаль, суров: если ты там зарабатываешь – плати хозяевам. Конечно, это хозяева улицы, они не властны над теми, кто работает в кабаре или заведениях, но и там не лучше. Чем заведения Пигаль лучше заведения «мамы Тины»? Только тем, что роскошней обставлены.

Это не для меня, я хотела зарабатывать на жизнь пением, но никак не проституцией. Мы с Симоной пытались петь в кабаре, но что это за кабаре и что за песни! Большинство кабаре ничуть не были похожи на нынешний прославленный «Мулен Руж», там нет красивых нарядов у выступающих девушек, нет и самих красивых девушек, стоит пьяный гвалт, они смахивают на простые пивные. В таком подрабатывали и мы. В заведении Лулу, громко называвшемся кабаре, был совсем крошечный заработок, дававший просто возможность не сдохнуть с голода. Возможность взять что-то из оставленного посетителями, выпить, если угощали. Мы не шли в номера, не торговали телом, я пела, а Симона исполняла разные трюки, которые давались ей все трудней и популярности не приносили. У нее, как и у меня, мальчишеская фигура, а потому всякие сальто не привлекали большого внимания. Да и мне куда громче аплодировали на улицах.

Но уличные заработки шли Альберту…

И все же долг рос. Однажды Альберт решил меня припугнуть.

– Ты задолжала столько, что не расплатишься до конца жизни.

Мне уже надоело дрожать, и я просто огрызнулась:

– А ты убей меня! Тогда вообще ничего не получишь!

Это было правдой, с живой меня получали хоть что-то. Но Альберт и его подручные не считались со своими подопечными – не эта, так другая. Незадолго до того была убита и выброшена в Сену после отказа работать на улице одна из самых красивых девушек, которых я в то время знала. Она могла бы принести сутенерам хорошие деньги, но за непослушание нашла свою смерть в Сене. Так что же считаться со мной – «Воробушком»?

Альберт усмехнулся:

– Нет, я не стану убивать тебя, мы тебя изуродуем, чтобы больше не смогла петь. Этого будет достаточно.

Думаю, по ужасу в моих глазах он понял, что попал в точку. У меня можно отнять все: дом, еду, одежду, но если отнять возможность петь, то я утоплюсь в Сене сама, безо всякой помощи. Это единственное, чем я дорожила в жизни.

Вернуть долг не удавалось, подручный Альберта Андре Валетт сказал, что на него растут проценты, то есть каждый просроченный день прибавляет еще франк. Это было ужасно!

Дав мне немного помучиться сознанием долговой ямы, Альберт «смилостивился»:

– Хорошо, будешь работать на меня по-другому. Ты девчонка сообразительная, к тому же тебя хорошо принимают в этом районе. Будешь приглядывать мне богатеньких дамочек.

– И ты простишь мне долг?

– Посмотрим, как будешь работать.

– Нет, сначала дай слово, что при первой же удаче спишешь все мои долги и не будешь требовать новые выплаты.

Альберт расхохотался:

– Хитрая девчонка! Ладно, так и быть, договорились.

Я высматривала богато одетых дамочек, которые появлялись без сопровождающих, сообщала об этом Альберту, тот наряжался в подходящий костюм, являлся в указанный мной дансинг, очаровывал (а он был красавцем и выглядел весьма импозантно) какую-нибудь любительницу потанцевать, вызывался проводить ее, заманивал в темный переулок и… Я не знаю, выживали ли они, но драгоценности перекочевывали в карманы Альберта.

Я стала наводчицей вора и, возможно, убийцы! На мой вопрос, живы ли те, кого он обокрал, Альберт пожал плечами:

– К сожалению. Я не убийца.

– Почему к сожалению?!

– Потому что завтра они смогут узнать меня на улице и заявить в полицию!

Если честно, то я перевела дыхание, потому что подставлять дамочек под грабеж – это одно, а вот под убийство совсем иное. Было ли мне жаль ограбленных? Ничуть! Я и сейчас могу это повторить, как бы ужасно ни звучало. Тогда для меня деньги имели ценность только ради хлеба насущного в буквальном смысле. Франки нужны, только чтобы не подохнуть с голода и чтобы тебя не убили хозяева улицы. А уж драгоценности и вовсе не были важны. Они нужны лишь, чтобы получить те же самые франки и прожить еще хоть немного.

Я не видела самих драгоценностей, Альберт не хранил, он сбывал тут же, чтобы не попасться на краденом. Зато я получала от него хоть что-то, позволявшее протянуть еще неделю, еще день, еще час… И петь!

Парадокс, я сама чувствовала, что пою с каждым днем все лучше, потому что научилась чувствовать вкусы публики, понимать, что именно ей нравится, даже просто научилась лучше владеть своим голосом, немало пережила и выражала чувства в песнях, а заработки падали. Поющая девочка вызывает больше жалости, чем поющая девушка. Я выглядела подростком, но не ребенком, а для улицы это большая разница.

Кроме того, ради высматривания богатеньких я вынуждена петь в шестнадцатом округе, но там не очень жаловали уличных артистов. Надеяться только на то, что перепадет от Альберта, нельзя.

Нужно было что-то придумывать. Но идти снова в мастерскую по изготовлению венков или устраиваться на подобную работу означало забыть о пении, о зрителях, об аплодисментах, а потому было неприемлемо. Сейчас мне кажется, что тогда я предчувствовала изменения, которые должны произойти в моей жизни. Не знала, какие именно, но ощущала, что что-то случится, причем хорошее.

Весной не пахло, шел октябрь 1935 года…

Рождение Воробушка

 
Пусть от грехов черна ее душа…
Пусть у нее в кармане ни гроша…
 

Это обо мне, такой я была, распевая свои песенки на тротуарах района Пигаль, такой остаюсь и сейчас.

Я рождалась несколько раз.

Впервые где-то на парижском тротуаре, если верить рассказам родственников.

Второй раз, когда стала зрячей, потому что свет после жизни в темноте нельзя назвать иначе как рождением заново.

В третий раз по воле Папы Лепле, когда стала петь на сцене, и не потому что стала вместо Эдит Гассион Малышкой Пиаф, а потому что вообще кем-то стала.

Иногда я задумывалась, что со мной было бы, не попадись я на глаза Лепле. Я его звала «Папа Лепле».

В тот день мы с Симоной решили отправиться на чужую территорию – на Елисейские Поля. Не то чтобы это была чужая территория, просто там никто не пел. Это совсем другой район, где уличные певицы не в почете, хватает тех, кто поет в богатых кабаре. Конечно, нас гоняли отовсюду, наконец мы пристроились на углу Мак-Маона и Труайон. Холодно, ветер, после ночи, проведенной в кабаре, где хоть не пришлось все это время петь, но и поспать тоже не удалось, я чувствовала себя отвратительно. Спасало только любимое пение.

Пальто драное, на ногах столь же драные туфли и нет чулок, на голове настоящая встрепанная швабра, глаза слипались от желания хоть чуть-чуть поспасть, но у нас не было денег на обед и в животе урчало, потому я пела. А когда я пела, переставали существовать и октябрьский холодный ветер, и хмурое небо над головой, и даже урчание в животе.

 
Родилась, как воробушек,
Жила, как воробушек,
Воробушком и помрет!
 

Я действительно чувствовала себя нахохленным маленьким воробьем, точно таким, какой сидел на фонарном столбе, внимательно слушая мой голос. Признавала ли эта птаха меня своей? Наверное, да, мы были одинаково нахохлившиеся, одинаково нищие и голодные.

Кося взглядом на птичку, я не сразу заметила столь же внимательно слушавшего меня хорошо одетого господина. А когда поняла, что его интерес не праздный, забеспокоилась. Чего ему нужно? Вдруг он из тех, кто посещает дансинги с богатенькими дамами и видел меня вместе с Альбертом? Вдруг это вообще переодетый полицейский?! Тогда нужно срочно бежать, пока не раздался свисток и на запястьях не защелкнулись наручники! Я уже не раз бывала в полиции, знала, что это такое.

Я была готова дать деру, свистнув Симоне, чтобы бежала в другую сторону (был у нас условный свист), когда человек вдруг сделал шаг ко мне и заявил:

– Какая же ты дура! Прекрати орать, не то сорвешь голос.

Я слишком устала, хотела спать и есть, мне было все равно, дура я или нет, главное – он не пытался защелкнуть наручники. Огрызнулась вяло:

– Вам какое дело?

– Почему ты поешь на улицах?

– Потому что мне нужно что-то жрать!

Я сказала именно так. Позже, много раз пересказывая нашу встречу с Луи Лепле, мы с Симоной, конечно, приукрасили, и свою грубость в том числе.

Но хорошо одетого мужчину это не покоробило.

– Почему бы тебе не петь в кабаре?

– Потому что мне никто не предлагает контракт! Может, вы предложите?

Я не стала вспоминать Лулу с ее дешевой забегаловкой, но его менторский тон разозлил. А если я злюсь, то начинаю грубить и даже хамить.

Он неожиданно кивнул:

– Предложу. Если ты поешь не хуже, чем сейчас.

С этими словами он что-то написал на краешке газеты, которую держал в руках, оторвал кусок и протянул мне:

– Кабаре «Джернис», в понедельник к четырем. Не опаздывай, у меня не слишком много времени. Посмотрим, на что ты способна.

Глядя на обрывок газеты с адресом и пятифранковый билет в своих руках, я обомлела. Что значит «понедельник к четырем»?

– Эй, а вы кто?

Он обернулся с усмешкой:

– Я владелец кабаре «Джернис» Луи Лепле. Только оденься приличней.

Вот это да! Почему-то я сразу поняла, что это не ровня нашей Лулу, хотя не понять сложно, достаточно сравнить внешний вид этого господина и хозяйки нашего кабаре.

Легко сказать «к четырем» и «оденься приличней». У нас не было часов, угадать эти самые четыре крайне трудно и одеться приличней тоже.

Уже через час я выбросила это предложение из головы: кабаре, конечно, здорово, но кто меня возьмет туда в таком виде? Господин явно решил, что я вырядилась как нищенка ради жалости к себе, как актриса, играющая оборванку. Певицы и вообще все выступавшие в кабаре покупали костюмы за свой счет, где мне взять денег, чтобы сделать то же?

Я очень хотела петь в приличном кабаре, но начала понимать, что это не для меня, просто не по карману.

– Может, попросить денег у Альберта? У него много…

Симона скорчила рожу:

– Сдурела? Он потом столько с тебя сдерет, что никакими выступлениями в кабаре не расплатишься.

– Пусть, зато буду петь в приличном месте.

– А если тебя не возьмут? Останешься с красивым платьем и в кабале у Альберта? Тогда уж точно выловят в Сене.

Она была права. Никакой гарантии, что меня возьмут, нет, значит, новая одежда могла остаться ненужной, я мала ростом, ее продать даже дешево будет некому.

– Лучше придумай, во что одеться!

Почти всю ночь я не спала, пытаясь понять, стоит ли надеяться, а днем, когда мы вышли петь, потащила Симону по указанному адресу, посмотреть на это кабаре. Вердикт Симоны был:

– И ничего особенного!

Но меня не обманул ее нарочито надменный тон, если вообще обратила на него внимание. Подруга просто завидовала, ведь она не догадалась спросить, приходить ли ей тоже, а сам Лепле не пригласил.

Вечером они провели на меня настоящую атаку, основательно выпив, принялись в несколько голосов убеждать, что меня просто запрягут в рабство, что нечего и связываться с такими, как Лепле.

– Зачем ты ему? Выставит на посмешище и выбросит вон!

К утру я уже не желала никуда идти. Но, вопреки обычаю, заснуть не удалось совсем, Симона уже вовсю сопела на своей половине узенькой кровати, а я лежала, таращась в темноту и рассуждая. Почему-то мне верилось этому человеку, зачем лгать и заманивать какую-то девчонку владельцу кабаре, да еще такого! Вопреки восклицанию Симоны, я поняла, что кабаре на Пьер-Шаррон не из дешевых. Что-то в нем было необычное, но я пока еще не поняла, что именно. Конечно, были кабаре и пошикарней, но мы-то до тех пор не видели ничего роскошней пивной Лулу!

– Который час?!

Симона, с трудом продирая глаза, проворчала:

– Откуда мне знать?

Мы всю ночь просидели у Лулу, потому что у нее было правило: до последнего посетителя. Правило ужасное, потому что последний посетитель попросту заснул с бутылкой в обнимку и очухался только утром, когда уже не только забрезжил рассвет, но нормальные люди пошли на работу. Мы тоже откровенно маялись, не имея возможности ни уйти, ни лечь спать. Ничего не поделаешь – правило.

Вот тогда меня и принялись убеждать никуда не ходить. Самой Лулу мы ничего не сказали, чтобы не выставила взашей заранее, но приятели-официанты, аккомпаниатор и девушки из подтанцовки высказывались одна за другой, и все против.

До своей конуры добрались уже почти к полудню, идти петь на улицу были не в состоянии, а потому завалились спать. И вот теперь просто непонятно, который час, потому что на дворе хмурый день – то ли все еще полдень, то ли почти вечер. Кто знает, сколько я проспала?

Позже Симона всем рассказывала, что ходила вместе со мной и даже принимала решение по поводу нового имени. Но это не так, хотя я ее не опровергала, в конце концов, какая разница?

Я выглянула в окно:

– Эй, который час?

Мужчина на другой стороне улицы насмешливо откликнулся:

– Тебе, парнишка, давно пора быть на работе.

– Сколько времени, черт побери?

– Скоро три.

Я выругалась уже внутри комнаты. До встречи с тем господином оставался час. Его кабаре далековато, да и я вовсе не готова.

– Симона, ты пойдешь со мной?

– Куда?

– Ну, к этому, хорошо одетому, в его кабаре?

– Нет! – подруга отвернулась к стене, раздосадованная моим намерением. – Ведь решили не идти!

– Я схожу. Мало ли что?

Я не стала больше ничего говорить, чтобы не слышать новых доводов против. Что-то внутри подсказывало, что идти стоит, что я на пороге новой, какой-то неведомой жизни.

Но в чем идти?! Это хорошо, что Симона не пойдет, у нас одна приличная юбка на двоих. Только вот туфли… Те, что были на мне, годились в лучшем случае, чтобы петь на тротуаре. К тому же они явно великоваты. Можно бы заскочить к Лулу и просто попросить у девчонок что-то, но, во-первых, это значило попасть на глаза самой хозяйке, она не сидела до последнего посетителя, но приходила в кабаре после полудня. Лулу обязательно поинтересовалась бы, куда это я собралась, и что тогда? Солгать? Но вдруг меня не возьмут или что-то пойдет не так, тогда и у Лулу работу потеряю.

К тому же девушки были откровенно крупней меня, и ноги у них больше… Шлепать в туфлях на пару размеров больше необходимого, без каблуков – это одно, а на каблуках я вовсе свалюсь.

Я пересчитала наши запасы, денег кот наплакал, но ничего не оставалось, кроме как забрать остатки и попытаться хоть что-то купить на ноги.

Когда я уже натянула единственную приличную юбку, кое-как пригладила свои растрепанные волосы и собралась покинуть нашу обитель, больше похожую на шкаф с широкой дверцей, чем на комнату, Симона открыла глаза и ехидно поинтересовалась, где меня искать, если я не вернусь до завтра.

– В «Джернис».

Конечно, я опоздала, все же пришлось забежать в лавчонку и попытаться найти что-то из обуви. На мою ногу, а главное, по моим средствам там были только легкие тапочки. Можно бы попросить, чтобы поверили в долг, потому что владелец лавчонки меня знал и не сомневался, что верну, но я почему-то почувствовала, что если только возьму в долг под будущий успех, то его просто не будет!

Засунув тапочки в карман, я помчалась на Пьер-Шаррон. Как назло, моросил противный дождь, волосы промокли и, когда я достигла цели, на моей голове царило полнейшее безобразие. Тео, ты должен представить, что это такое, ты хорошо знаешь, что мои волосы и без того невозможно уложить, а тогда мы с Симоной стригли друг дружку сами, нарочно делая одинаковые челки, чтобы быть похожими, ведь я все время твердила, что она моя сестра и я, как старшая, несу за нее ответственность.

Представляешь мою шевелюру в мокром виде и после бега? Я переобулась за углом, но тапочки все равно промокли. Лепле оглядел меня, хмыкнул и жестом пригласил пройти в большой зал.

Потом я поняла, что и зал не столь велик, и обстановка не так уж роскошна, но после заведения Лулу «Джернис» показался мне раем. Я комкала пальто, как могла, чтобы только не показывать его вид, но изнанка была не менее рваной, чем рукава, привлекшие на улице внимание Лепле. Мокрые туфли тут же оставили следы. Почему-то с тоской подумалось о том, что свои прежние я оставила просто в подворотне и если их упрут, то ходить будет и вовсе не в чем. Может, Симона и остальные правы, мне нечего делать в этом роскошном зале?

Не меньше интерьера кабаре меня потряс маникюр Лепле: никогда не думала, что у мужчины могут быть столь ухоженные ногти! Я старательно прятала руки за спину.

– Ну, что будем петь?

В конце концов, что я теряю? Разве только туфли…

– А что вы хотите послушать?

– Ну, давай свой репертуар. Песенки с улицы.

– Я могу и оперные арии.

Лепле поднял свои холеные руки:

– О нет, только не это! Пой то, что любит улица и любишь ты сама. Мне нужен твой голос – если пойдет, репертуар подберем.

Пианист спросил:

– Вступление?

– Что?

– К чему играть вступление, что ты будешь петь?

Пианист у Лулу не задавал таких вопросов, он просто брал пару бравурных аккордов, я пела, а он подстраивался. Я так и объяснила:

– Я начну, а вы подстраивайтесь.

Этот хмыкнул:

– Верно…

Лепле, усевшись в кресло в пустом зале, с интересом наблюдал. Я спела весь свой уличный репертуар, действительно кроме оперных арий, которые слышала по радио в кабаре у Лулу. Пианист прекрасно подстраивался под мои незамысловатые мелодии. Но главное – я видела интерес у владельца кабаре, он слушал со вниманием. Лицо серьезное, никто смеяться надо мной не собирался, взгляд у Лепле добрый.