Kitabı oxu: «Волшебный город»

Начало

Филипп Холдейн и его сестра жили в маленьком домике с красной крышей в маленьком городке. У них был маленький садик и маленький балкон, и маленькая конюшня с маленьким пони в ней, и маленькая тележка для пони, чтобы возить их; маленькая канарейка висела в маленькой клетке в маленьком эркере, и аккуратный маленький слуга держал все таким же ярким и чистым, как маленькая новая булавка.

У Филиппа не было никого, кроме сестры, а у нее не было никого, кроме Филиппа. Их родители умерли, и Хелен, которая была на двадцать лет старше Филиппа и на самом деле была его сводной сестрой, была единственной матерью, которую он когда-либо знал. И он никогда не завидовал другим мальчикам, их матерям, потому что Хелен была такой доброй, умной и милой. Она отдавала ему почти все свое время; она учила его всем урокам, которые он выучил; она играла с ним, изобретая самые замечательные новые игры и приключения. Так что каждое утро, просыпаясь, Филипп знал, что его ждет новый день, полный радостных и интересных событий. И так продолжалось до тех пор, пока Филиппу не исполнилось десять лет, и у него не было ни малейшего сомнения, что так будет продолжаться вечно. Начало переменам положил один день, когда они с Хелен отправились на пикник в лес, где был водопад. Назад их вез толстый старый пони. Он был так добр и спокоен, что Филиппу разрешили взять удила. Они ехали по последнему переулку перед поворотом, где стоял их дом, и Хелен сказала:

– Завтра прополем грядку с астрами и выпьем чаю в саду.

– Весело, – сказал Филипп, и они повернули за угол, где показались белые садовые ворота. Из них выходил человек, который не был одним из друзей, которых они оба знали. Он повернулся и пошел им навстречу. Хелен положила руку на поводья, хотя она всегда учила Филиппа так не делать, и пони остановился. Мужчина, который был, как выразился про себя Филипп "высоким и в твидовом костюме" прошел перед носом пони и встал рядом с колесом с той стороны, где сидела Хелен. Она пожала ему руку и спросила, – как поживаете?, – совершенно обычным тоном. Но после этого они стали перешептываться. Говорили шепотом! А Филипп знал, как невежливо говорить шепотом, потому что Хелен часто говорила ему об этом. Он услышал одно или два слова: "наконец-то", и "кончено", и "значит, сегодня вечером".

После этого Хелен сказала, – это мой брат Филипп. И мужчина пожал ему руку через Хелен, что опять же было не по этикету, и Филипп это знал, и сказал, – надеюсь, мы будем лучшими друзьями. Фил ответил, – приятно познакомиться, – но про себя он подумал: "Я не хочу с тобой дружить".

Потом мужчина снял шляпу и ушел, а Филипп с сестрой отправились домой. Она казалась какой-то другой, и его отправили спать чуть раньше обычного, но он долго не мог заснуть, потому что услышал звонок в парадную дверь, а потом мужской голос и голос Хелен, которые все говорили и говорили в маленькой гостиной под комнатой, служившей ему спальней. Наконец он заснул, а когда проснулся утром, шел дождь, и небо было серым и несчастным. Он потерял запонку на воротнике, порвал чулок, когда натягивал его, прищемил дверью палец и уронил зубную кружку, в которой тоже была вода, и кружка разбилась, и вода попала ему в сапоги. Знаешь, бывают такие утра, когда все происходит именно так. Это было одно из них.

Потом он спустился к завтраку, который казался не таким вкусным, как обычно. Конечно, он опоздал. Беконный жир посерел от ожидания, сказала Хелен веселым голосом, который всегда говорил все, что ему больше всего нравилось слышать. Но Филипп не улыбнулся. Утро было не из тех, чтобы улыбаться, и серый дождь барабанил в окно.

– Чай в саду откладывается на неопределенное время, а для уроков слишком сыро, – сказала Хелен после завтрака.

Это была одна из ее очаровательных идей, что сырые дни не должны ухудшаться уроками.

– Что будем делать? – спросила она, – поговорим об острове? Сделаем еще одну карту? И поставим все сады, фонтаны и качели?

Остров был их любимой игрой. Они представляли, что где-то в теплых морях, где растут пальмы и радужные пески, есть остров – их собственный остров, украшенный их фантазией всем, что им нравится и чего они хотят, и Филипп никогда не уставал говорить об этом. Временами он почти верил, что остров существует на самом деле. Он был королем острова, а Хелен – королевой, и никого другого на него не пускали. Только их двоих.

Но в это утро даже мысль об острове не могла его очаровать. Филипп отошел к окну и уныло посмотрел на мокрую лужайку, на мокрые деревья лабурнума и на ряд дождевых капель, жирно свисающих с железных ворот.

– В чем дело, малыш? – спросила Хелен. – Только не говори мне, что у тебя будет ужасная корь, или раскаленная скарлатина, или шумный коклюш.

Она подошла и положила руку ему на лоб.

– Да ты просто горячий, мальчик моего сердца. Скажи сестре, в чем дело?

– Это ты мне скажи,– медленно произнес Филипп.

– Что мне тебе сказать, малыш?

– Ты считаешь, что я должен переносить это в одиночку, как в книгах, и быть благородным и все такое. Но ты должна сказать мне; ты обещала, что у тебя никогда не будет от меня секретов, Хелен, ты это знаешь.

Хелен обняла его и ничего не сказала. И из ее молчания он сделал самые отчаянные и мучительные выводы. Молчание продолжалось. Дождь журчал в водопроводной трубе и капал на плющ. Канарейка в зеленой клетке, висевшей на окне, склонила голову набок и, выщипнув семечко, бросила его Филиппу в лицо, а затем вызывающе защебетала. Но сестра ничего не сказала.

– Не надо, – вдруг сказал Филипп, – не надо мне ничего говорить, скажи прямо.

– Сказать тебе что? – повторила она.

– В чем дело? – спросил он. – Я знаю, как происходят эти непредвиденные несчастья. Всегда кто-нибудь приходит, и тогда все в семье рушится.

– Ты о чем? – спросила она.

– Несчастье, – задыхаясь, проговорил Филипп. – О, Хелен, я не ребенок. Скажи мне! Неужели мы потеряли наши деньги в лопнувшем банке? Или хозяин собирается приставить приставов к нашей мебели? Или нас будут ложно обвинять в подделке документов или в том, что мы грабители?

Все книги, которые Филипп когда-либо читал, работали вместе в его уме, чтобы произвести эти печальные предположения. Хелен рассмеялась и тут же почувствовала, как брат резко высвободился из ее объятий.

– Нет, нет, мой малыш, дорогой, – поспешила сказать она. – Ничего ужасного не случилось.

– Тогда в чем дело? – спросил он с нарастающим нетерпением, которое, казалось, грызло его изнутри, как волк.

– Я не хотела рассказывать тебе все в такой спешке, – сказала она с тревогой, – но ты не волнуйся, мой мальчик. Это то, что делает меня очень счастливой. Я надеюсь, что и тебя тоже.

Он повернулся в ее объятиях и посмотрел на нее с внезапным восторгом.

– О, Хелен, дорогая, я знаю! Кто—то оставил тебе сто тысяч фунтов в год, кто-то, для кого ты когда-то открыла дверцу вагона, – и теперь у меня есть собственный пони. Я могу взять пони?

– Да, – медленно проговорила Хелен, – ты можешь взять пони, но мне никто ничего не оставил. Послушай, малыш, – быстро добавила она, – не задавай больше никаких вопросов. Я тебе скажу. Когда я была совсем маленькой, как ты, у меня был милый друг, с которым я играла целыми днями, а когда мы выросли, мы все еще были друзьями. Он жил совсем рядом с нами. А потом женился на другой. А потом его жена умерла. И теперь он хочет, чтобы я вышла за него замуж. И у него много лошадей, красивый дом и парк, – добавила она.

– А где я буду?– спросил Филипп.

– Со мной, конечно, где бы я ни была.

– Но теперь мы будем не только вдвоем, – сказал Филипп, – и ты сказала, что так будет всегда.

– Но тогда я еще не знала, Фил, дорогой. Он так давно хотел быть со мной …

– Разве я не хочу быть с тобой? – сказал себе Филипп.

– И у него есть маленькая девочка, с которой тебе так понравится играть, – продолжала она. – Ее зовут Люси, и она всего на год младше тебя. И вы будете с ней самыми лучшими друзьями. И у вас обоих будут пони, и …

– Я ненавижу ее, – крикнул Филипп очень громко, – и я ненавижу его, и я ненавижу их мерзких пони. И с этими страшными словами он отшвырнул ее руку и выбежал из комнаты, нарочно хлопнув за собой дверью.

Она нашла его в чулане, среди гетр, калош, крикетных палок и старых ракеток, и они плакали и обнимались, и он сказал, что сожалеет о своем непослушании. Но в глубине души он сожалел только об одном. Он сожалел, что сделал Хелен несчастной. Он все еще ненавидел "этого человека", а больше всего Люси.

Он должен быть вежлив с этим человеком. Его сестра очень любила его, и это заставляло Филиппа ненавидеть его еще больше, но в то же время заставляло тщательно скрывать свою ненависть. Кроме того, он чувствовал, что ненавидеть этого человека было не совсем справедливо по отношению к его сестре, которую он любил. Но не было никаких чувств такого рода, которые могли бы помешать тому отвращению, которое он испытывал к Люси. Хелен сказала ему, что у Люси светлые волосы и она заплетает их в две косы.; и он представил ее себе толстой, коренастой маленькой девочкой, точно такой же, как девочка из рассказа "Сахарный хлеб" в старой продолговатой книжке "Шокоголовый Питер", которая принадлежала Хелен, когда она была маленькой.

Хелен была совершенно счастлива. Она делила свою любовь между мальчиком, которого любила, и мужчиной, за которого собиралась выйти замуж, и верила, что они оба так же счастливы, как и она. Мужчина, которого звали Питер Грэхем, был вполне счастлив; мальчик, которого звали Филипп, изображал счастье, потому что она хотела видеть его таким, но под этим весельем он чувствовал себя несчастным.

И день свадьбы наступил и ушел. И Филипп в один очень жаркий день поехал на странных поездах и в странном экипаже в странный дом, где его встретили странная няня и … Люси.

– Ты ведь не будешь возражать против того, чтобы остаться в прекрасном доме Питера без меня, правда, дорогой? – спросила Хелен. – К тебе все будут добры, а также вы с Люси сможете играть вместе.

И Филипп сказал, что не возражает. Что еще он мог сказать, чтобы не быть непослушным и не заставить Хелен снова плакать?

Люси ни капельки не походила на ребенка из “Сахарного Хлеба”. Правда, у нее были светлые волосы, заплетенные в две косы, но они были очень длинными и прямыми; сама она была длинной и худой, с веснушчатым лицом и яркими веселыми глазами.

– Я так рада, что ты пришел, – сказала она, встретив его на ступеньках самого красивого дома, который он когда-либо видел, – мы можем играть теперь во все, во что ты не можешь играть, когда ты один. Я единственный ребенок в семье, – добавила она с какой-то меланхолической гордостью. Потом она рассмеялась, -только" рифмуется с "одиноким", не так ли?

– Не знаю, – сказал Филипп с нарочитой фальшью, потому что знал это очень хорошо.

Больше он ничего не сказал.

Люси попробовала еще два или три раза начать разговор, но Филипп противоречил всему, что она говорила.

– Боюсь, что он очень, очень глуп, – сказала она своей няне, чрезвычайно опытной няне, которая твердо согласилась с ней.

А когда на следующий день к ней пришла тетушка, Люси сказала, что этот новый мальчик глуп и не только глуп, но и неприятен, и Филипп подтвердил это мнение о его поведении до такой степени, что тетушка, которая была молода и ласкова, немедленно упаковала вещи Люси и увезла ее на несколько дней.

Итак, Филипп и няня остались в Грейндж. В доме не было никого, кроме слуг. И теперь Филипп начал понимать, что такое одиночество. Письма и открытки с картинками, которые его сестра каждый день присылала из странных городов на континенте Европы, где она проводила свой медовый месяц, не радовали мальчика. Они просто раздражали его, напоминая о том времени, когда она была полностью его собственностью и была слишком близка к нему, чтобы посылать ему открытки и письма.

Чрезвычайно вышколенная няня, одетая в серую униформу, белый чепец и фартук, в глубине души не одобряла Филиппа. “Сварливый маленький поросенок” так она называла его про себя.

– Он необычайно трудный и неприятный ребенок. Я полагаю, что его образованием очень пренебрегли. Ему нужна крепкая рука.

Однако она не стала крепко держать его за руку. Она относилась к нему с безразличием, более раздражающим, чем тирания. Он обладал огромной свободой, какой-то опустошенной, пустой. Большой дом принадлежал ему, чтобы ходить туда-сюда. Но ему не разрешалось ничего трогать. Сад принадлежал ему. Он мог бродить по нему, но он не должен был срывать цветы или фрукты. В доме была детская, но он не был заключен в нее. Его даже не заставляли проводить там время. Его посылали гулять, и он был один, потому что парк был большой и безопасный. А детская была самой большой комнатой в этом огромном доме, которая привлекала его больше всего, потому что была полна самых очаровательных игрушек. Лошадь-качалка величиной с пони, самый прекрасный кукольный домик, какие вы когда-либо видели, коробки с чайными принадлежностями, коробки с кирпичами, как деревянными, так и терракотовыми, карты, головоломки, домино, шахматы, шашки, все виды игрушек или игр, которые вы когда-либо имели или когда-либо хотели иметь.

Но Филиппу не разрешалось ни с чем играть.

– Пожалуйста, ничего не трогай, – сказала няня с той ледяной вежливостью, которая свойственна униформе. – Игрушки принадлежат мисс Люси. Нет, я не могу отвечать за то, что разрешила тебе играть с ними. Нет, мне и в голову не приходило беспокоить мисс Люси, написав ей и попросив разрешения поиграть с ними. Нет, я не могу взять на себя смелость дать тебе адрес мисс Люси.

Ибо скука Филиппа и его желание унизили его даже до того, чтобы просить об этом.

Целых два дня он жил в усадьбе, ненавидя ее и всех ее обитателей, потому что слуги слушались няньки, и ребенок чувствовал, что во всем доме у него нет ни одного друга. Каким-то образом он прочно вбил себе в голову, что сейчас такое время, когда Хелен ни о чем не должна беспокоиться; поэтому он написал ей, что чувствует себя вполне хорошо, спасибо, и парк очень красивый, и у Люси много хороших игрушек. Он чувствовал себя очень храбрым и благородным, как мученик. И он стиснул зубы, чтобы вынести все это. Это было все равно, что провести несколько дней у дантиста.

И вдруг все изменилось. Няня получила телеграмму. Брат, которого считали утонувшим в море, внезапно вернулся домой. Она должна была поехать к нему. – Это может стоить мне работы, – сказала она экономке, которая ответила, – езжай. Я отвечаю за мальчика – угрюмого маленького сопляка.

И няня ушла. В счастливой суете она собрала свои вещи и ушла. В последний момент Филипп, стоя на пороге и наблюдая, как она садится в повозку, внезапно рванулся вперед.

– О, няня! – воскликнул он, спотыкаясь о почти движущееся колесо, и это был первый раз, когда он обратился к ней. – Няня, скажите, пожалуйста, что я могу взять игрушки Люси и поиграть с ними, здесь так одиноко. Я могу, не так ли? Я могу их взять?

Возможно, сердце няни смягчилось от ее собственного счастья и мысли о брате, который не утонул. Возможно, она просто так торопилась, что не понимала, что говорит. Во всяком случае, когда Филипп в третий раз спросил: "Можно мне взять их?" – она поспешно ответила:

– Бог с тобой, дитя! Бери все, что хочешь. Ради бога, берегись колеса. Прощайте все! – махнула она рукой слугам, собравшимся на верхней ступеньке широкой лестницы, и была унесена к радостному воссоединению с некоронованным братом.

Филипп удовлетворенно вздохнул, прошел прямо в детскую, достал все игрушки и осмотрел каждую. Это заняло у него весь день.

На следующий день он снова посмотрел на все эти вещи и захотел что-нибудь с ними сделать. Он привык к радости, которую приносит создание вещей. Они с Хелен построили много городов для острова мечты из его собственных двух коробок кирпичей и некоторых других вещей в доме: ее японского шкафа, домино и шахматных фигур, картонных коробок, книг, крышек чайников и чайников. Но им никогда не хватало кирпичей. Кирпичей у Люси хватало на все.

Он начал строить город на детском столе. Но строить из одних кирпичей – плохая работа, когда вы привыкли строить из всяких других вещей.

– Похоже на фабрику, – недовольно сказал Филипп. Он убрал здание и положил кирпичи в разные ящики.

– Внизу должно быть что-нибудь полезное, – сказал он себе, – и она сказала: "Бери, что хочешь".

Охапками, по два, по три, он снес вниз ящики с кирпичами и кубиками, шашки, шахматные фигуры и коробку домино. Он принес их в длинную гостиную, где были хрустальные люстры, стулья, обтянутые коричневой голландской тканью, и множество длинных светлых окон, и шкафы, и столы, уставленные самыми интересными вещами.

Он очистил большой письменный стол от таких бесполезных и неважных предметов, как промокашка, серебряная чернильница и книги в красных переплетах, и освободил место для своего города.

Он начал строить.

Бронзовый египетский бог на черном с золотом шкафу, казалось, смотрел на него с другого конца комнаты.

– Хорошо, – сказал Филипп. – Я построю тебе храм. Подожди немного.

Бронзовый бог ждал, а храм рос, и два серебряных подсвечника, увенчанные шахматными фигурами, превосходно служили колоннами для портика. Он отправился в детскую за животными из Ноева ковчега: пара слонов, каждый из которых стоял на подставке, обрамляли вход. Храм выглядел великолепно, как ассирийский храм на картинах, которые показывала ему Хелен. Но кирпичи, где бы он ни строил с их помощью, выглядели жалкими и напоминали фабрики или работные дома. Одни кирпичи всегда так делают.

Филипп снова принялся за поиски. Он нашел библиотеку. Он совершил несколько путешествий. Он принес двадцать семь томов, переплетенных в белый пергамент с мраморными досками, собрание сочинений Шекспира, десять томов в зеленом сафьяне. Они делали колонны и галереи темными, таинственными и привлекательными. Еще больше животных из Ноева ковчега добавило зданию египетскую отделку.

– Ах, какая прелесть! – воскликнула горничная, пришедшая позвать его к чаю. – Вы ловко управляетесь с пальцами, мастер Филипп, это я вам скажу. Но вас могут наругать за то, что вы взяли все эти вещи.

– Та серая няня сказала, что я могу их взять, – сказал Филипп, – и это не повредит ничему. Мы с сестрой всегда делали так дома, – добавил он, доверительно глядя на горничную. Она похвалила его дом. И это был первый раз, когда он упомянул о своей сестре в этом доме.

– Ну, это все равно, что открытки с картинками, которые мне присылает брат из Индии. Все эти колонны, купола и прочее, и животные тоже. Я не знаю, как ты можешь думать о таких вещах, а я – нет.

Похвала – это сладкое. Он сунул руку в руку горничной, когда они спускались по широкой лестнице в холл, где его ждал чай – очень маленький поднос на очень большом темном столе.

– Он не такой уж плохой ребенок, – сказала Сьюзен за чаем в комнате для прислуги. – Эта няня напугала его до полусмерти своими чопорными манерами, можете быть уверены. Он достаточно вежлив, если говорить с ним вежливо.

– Но мисс Люси, я полагаю, не испугала его, – сказала кухарка, – и посмотрите, как он вел себя с ней.

– Во всяком случае, он достаточно спокоен. – Вы не слышите его с утра до вечера, – сказала старшая горничная, – мне это кажется глупым.

– Ты проскользни внутрь и посмотри, что он строит, вот и все, – сказала Сьюзен. – Тогда ты не назовешь его глупым.

Когда Филипп лег спать, прислуга проскользнула в комнату. Здание росло, хотя и не было закончено.

– Я ничего не трону, – сказала Сьюзен. – Пусть он завтра с ним поиграет. Мы все уберем до того, как эта няня вернется со своими чепцами, воротничками и надутыми щеками.

И на следующий день Филипп продолжил строительство. Он вложил в него все, что только можно было придумать: домино и коробку для домино; кирпичи и книги; катушки ваты, которые он выпросил у Сьюзен, коробку для воротничков и несколько банок из-под тортов, подаренных кухаркой. Он сделал ступеньки из домино и террасу из ящика для домино. Он достал из сада кусочки южного дерева и засунул их в катушки с хлопком, из которых получились красивые горшки, похожие на лавровые деревья в кадках. Медные наперстки служили куполами, а крышки медных чайников и кофейников из дубового буфета в холле делали минареты ослепительно великолепными. Шахматы были полезны и для минаретов.

– Должно быть, у меня есть мощеные дорожки и фонтан, – задумчиво произнес Филипп. Дорожки были вымощены перламутровыми карточками, а фонтан представлял собой серебряную и стеклянную пепельницу, из середины которой торчала филигранная серебряная игла, а падающая вода была довольно красиво сделана из узких кусочков серебряной бумаги от шоколада, который Хелен подарила ему на прощание. Пальмы было легко сделать – Хелен показала ему, как это делается из кусочков лиственницы, прикрепленных пластилином к стволам бузины. Среди игрушек Люси было много пластилина, было много всего.

И город рос, пока не покрыл стол. Филипп, не уставая, принялся строить другой город на другом столе. Главной его особенностью была большая водонапорная башня с фонтаном у основания, и теперь он ни перед чем не останавливался. Он снял хрустальные капли с больших канделябров, чтобы сделать фонтаны. Этот город был величественнее первого. У него была большая башня, сделанная из корзины для бумаг, и башня астролога, которая была машиной для увеличения фотографий.

Города действительно были очень красивы. Жаль, что я не могу подробно описать их вам. Но на это ушли бы целые страницы. Кроме всего того, о чем я только что рассказывал, здесь были башни и башенки, величественные лестницы, пагоды и павильоны, каналы, сверкающие и похожие на воду, сделанные из полосок серебряной бумаги, и озеро с лодкой на нем. Филипп поместил в свои постройки все вещи из кукольного домика, которые показались ему подходящими. Деревянные столовые приборы и посуда. Свинцовые чайные чашки и кубки. Он населил это место костяшками домино и пешками. Красивые шахматные фигуры служили минаретами. Он построил форты и поставил в них гарнизоны из свинцовых солдат.

Он работал усердно и умно, и по мере того, как города становились все красивее и интереснее, он любил их все больше и больше. Теперь он был счастлив. Не было времени быть несчастным.

– Я оставлю все как есть, пока не придет Хелен. Как ей это понравится! – сказал он.

Оба города были соединены мостом, который представлял собой метлу, найденную им в швейной комнате для слуг, и которую он взял без помех, так как к этому времени все слуги были его друзьями. Сьюзен была первой – вот и все.

Он только что установил свой мост и поставил мистера и миссис Ной на главной площади, чтобы они представляли жителей, и стоял, восхищенный своей работой, когда чьи-то сильные руки на плечах заставили его вздрогнуть и закричать.

Это была няня. Она вернулась на день раньше, чем ее ожидали. Брат привел домой жену, и они с няней не понравились друг другу, поэтому она очень рассердилась, взяла Филиппа за плечи и встряхнула его, чего с ним никогда раньше не случалось.

–Ты непослушный, злой мальчишка! – сказала она, все еще дрожа.

– Но я ничего не повредил, я все положу обратно,– сказал он, дрожа и очень бледный.

– Ты больше ничего не будешь трогать, – сказала няня. – Я об этом позабочусь. Утром я сама все уберу. Брать то, что тебе не принадлежит!

– Но ты же сказала, что я могу взять все, что захочу, – сказал Филипп, – так что если что-то не так, то это твоя вина.

– Ты лживый ребенок! – воскликнула няня и ударила его по костяшкам пальцев. Никто никогда прежде не бил Филиппа. Он побледнел еще больше, но не заплакал, хотя руки у него сильно болели. Потому что она схватила метлу, чтобы ударить его, а она была твердой и угловатой.

–Ты трусиха, – сказал Филипп, – и это ты лжешь, а не я.

– Попридержи язык, – сказала няня и потащила его в постель.

– Ты не получишь ужина, вот так! – сказала она, сердито укладывая его.

– Мне ничего не нужно, – сказал Филипп, – и я должен простить тебя до захода солнца.

– Простить, конечно! – сказала она, выпрыгивая из комнаты.

– Когда ты пожалеешь о том, что сделала, то поймешь, что я тебя простил, – крикнул ей вслед Филипп, что, конечно, разозлило ее еще больше.

Плакал ли Филипп, когда был один, – это не наше дело. Сьюзен, которая наблюдала за тряской и ударами, не смея вмешиваться, подкралась позже с молоком и бисквитами. Она нашла его спящим и сказала, что у него были мокрые ресницы.

Когда он проснулся, то сначала подумал, что уже утро, так светло было в комнате. Но вскоре он увидел, что это был не желтый солнечный свет, а белый лунный свет, который создавал прекрасную яркость.

Сначала он недоумевал, почему чувствует себя таким несчастным, но потом вспомнил, как уехала Хелен и как ненавидела его няня. А теперь она разрушит город, и Хелен никогда его не увидит. И он никогда больше не сможет построить такую красоту. Утром город исчезнет, и он не сможет даже вспомнить, как он был построен.

Лунный свет был очень ярким.

– Интересно, как выглядит мой город при лунном свете?

А потом, в одно волнующее мгновение, он решил спуститься вниз и посмотреть, как все это выглядит.

Он накинул халат, тихонько отворил дверь, прокрался по коридору, спустился по широкой лестнице, прошел по галерее и вошел в гостиную. Было очень темно, но он на ощупь добрался до окна и открыл ставни, и там лежал его город, залитый лунным светом, точно такой, каким он его себе представлял.

Мгновение он смотрел на него в экстазе, а затем повернулся, чтобы закрыть дверь. Сделав это, он почувствовал легкое странное головокружение и на мгновение остановился, приложив руку к голове. Он повернулся и снова пошел к городу, а когда приблизился к нему, то вскрикнул, поспешно подавив крик, боясь, что кто-нибудь услышит его, спустится и отправит спать. Он стоял и озирался вокруг, сбитый с толку, и у него снова закружилась голова. Ибо город исчез в мгновение ока, за которым последовала темнота. Как и гостиная. Как и стул, стоявший рядом со столом. Вдалеке виднелись горы, поднимающиеся на огромную высоту, и лунный свет освещал их вершины. Но сам он, казалось, находился на огромной плоской равнине. Вокруг его ног была мягкая высокая трава, но не было ни деревьев, ни домов, ни изгородей или заборов, нарушающих простор травы. В некоторых местах она казалась темнее, чем в других. Вот и все. Она напоминала ему бескрайние прерии, о которых он читал в книгах о приключениях.

– Наверное, я сплю, – сказал Филипп, – хотя не понимаю, как я мог заснуть, когда поворачивал дверную ручку. Однако …

Он стоял неподвижно, ожидая, что что-то произойдет. В сновидениях всегда что-то происходит, если только сон подходит к концу. Но теперь ничего не происходило. Филипп просто стоял совершенно спокойно и чувствовал теплую мягкую траву вокруг своих лодыжек.

Затем, когда глаза его привыкли к темноте равнины, он увидел вдали очень крутой мост, ведущий к темной высоте, на вершине которой белела луна. Он направился к нему и, приблизившись, увидел, что это не мост, а что-то вроде лестницы, и что она поднимается над ним на головокружительную высоту. Она, казалось, уходила далеко в скалу на фоне темного неба, и внутри скалы, казалось, была одна огромная темная пещера.

И вот он уже почти у подножия лестницы. На ней не было перекладин, но узкие выступы служили опорой для ног и рук. Филипп вспомнил Джека и Бобовый Стебель и с тоской посмотрел вверх, но лестница была очень-очень длинной. С другой стороны, это была единственная дорога, которая, казалось, вела куда-то, и он был сыт по горло одиноким стоянием в травянистой прерии, где он, казалось, находился очень долго. Поэтому он положил руки и ноги на лестницу и начал подниматься. Это был очень долгий подъем. Он насчитал триста восемь ступенек. А ступеньки были только с одной стороны лестницы, так что ему приходилось быть предельно осторожным. Он карабкался, карабкался и карабкался пока у него не заболели ноги и руки, казалось, они вот-вот отвалятся от усталости. Он не мог смотреть далеко вверх и вообще не смел смотреть вниз. Ему ничего не оставалось, как карабкаться, карабкаться и карабкаться, и наконец он увидел землю, на которой покоилась лестница, – террасу, вырубленную в правильных линиях и, казалось, высеченную из твердой скалы. Его голова была на одном уровне с землей. Он спрыгнул с лестницы и упал лицом вниз на землю, холодную и гладкую, как мрамор. Он лежал, глубоко дыша от усталости и облегчения.

Вокруг стояла великая тишина, которая успокаивала и убаюкивала, и вскоре он поднялся и огляделся. Он подошел к арке с очень толстыми колоннами и осторожно заглянул внутрь. Казалось, это были огромные ворота, ведущие на открытое пространство, а за ними виднелись неясные очертания, похожие на церкви и дома. Но все было пустынно; лунный свет и он были в этом месте, чем бы оно ни было, сами по себе.

– Наверное, все уже спят, – сказал Филипп, слегка дрожа, но с большим любопытством и интересом вглядываясь в черную тень странной арки.

Спаситель или разрушитель

Филипп стоял в тени темной арки и смотрел наружу. Он увидел перед собой огромную площадь, окруженную высокими неровными зданиями. Посередине был фонтан, воды которого, серебряные в лунном свете, поднимались и опускались с мягким плеском. Высокое дерево, стоявшее рядом с аркой, отбрасывало тень на тропинку – широкую черную полосу. Он слушал, слушал, слушал, но слушать было нечего, кроме глубокой ночной тишины и изменчивого мягкого звука фонтана.

Глаза, привыкшие к полумраку, показали ему, что он находится под тяжелой куполообразной крышей, поддерживаемой большими квадратными колоннами, справа и слева стояли плотно закрытые темные двери.

– Я осмотрю эти двери при дневном свете, – сказал он. Он не испытывал особого страха. Но и храбрым он себя тоже не чувствовал. Но он хотел и намеревался быть храбрым, поэтому он сказал, – я осмотрю эти двери. По крайней мере, я так думаю, – добавил он, ибо надо быть не только храбрым, но и правдивым.

А потом ему вдруг очень захотелось спать. Он прислонился к стене, и вскоре ему показалось, что сидеть будет легче, а лежать – удобнее. Колокол очень-очень далеко пробил двенадцать часов. Филипп досчитал до девяти, но пропустил десятый удар колокола, а также одиннадцатый и двенадцатый, потому что крепко спал, свернувшись калачиком в толстом стеганом халате, который Хелен сшила ему прошлой зимой. Ему снилось, что все было так, как было до того, как пришел этот Человек, все изменил и забрал Хелен. Он лежал в своей маленькой кроватке в своей маленькой комнатке в их маленьком домике, и Хелен пришла позвать его. Он видел солнечный свет сквозь закрытые веки. Он держал их закрытыми только для удовольствия, слушая, как она пытается разбудить его, и вскоре он скажет ей, что не спал все это время, и они вместе посмеются над этим. А потом он проснулся, и он был не в своей мягкой постели дома, а на твердом полу большой, странной сторожки, и не Хелен трясла его и говорила “проснись, я говорю, не можешь?” – а высокий человек в красном пальто. И свет, бивший в глаза, исходил вовсе не от солнца, а от рогового фонаря, который человек держал у самого лица.

– В чем дело?– сонно спросил Филипп.

– В этом и вопрос, – сказал человек в красном. – Пойдемте в караульню и доложите о себе, молодой человек.

Он нежно, но твердо зажал ухо Филиппа между очень твердыми большим и указательным пальцами.

– Перестаньте, перестаньте – сказал Филипп, – я не собираюсь убегать.

Мужчина переложил руку с уха на плечо и повел Филиппа через одну из тех дверей, которые он собирался исследовать при дневном свете. Еще не рассвело, и комната, большая и пустая, с аркой в каждом конце и узкими маленькими окнами по бокам, была освещена роговыми фонарями и высокими свечами в оловянных подсвечниках. Филиппу показалось, что комната полна солдат.

Их капитан, весь в золоте и с очень красивыми черными усами, поднялся со скамьи.

– Смотрите, кого я поймал, сэр, – сказал человек, чья рука лежала на плече Филиппа.

– Хм, – сказал капитан, – наконец-то это случилось.

– Что случилось? – спросил Филипп.

– Он настоящий, – сказал капитан, – не бойся, малыш.

– Я не боюсь, – сказал Филипп и вежливо добавил, – я был бы вам очень признателен, если бы вы объяснили мне, что вы имеете в виду. – Он добавил то, что, как он слышал, говорили люди, когда спрашивали дорогу на рынок или в общественный сад.

От красных мундиров донесся веселый хохот.

– Нехорошо смеяться над незнакомцами, – сказал Филипп.

– Следи за своими манерами, – резко сказал капитан, – в этой стране маленькие мальчики говорят, когда к ним обращаются. Незнакомец, да? Ну, это мы знали, знаете ли!

Филипп, хотя и чувствовал себя оскорбленным, все же чувствовал себя великим. И вот он оказался в эпицентре приключения со взрослыми солдатами. Он выпятил грудь и попытался принять мужественный вид.

Капитан сел на стул в конце длинного стола, придвинул к себе черную книгу – черную книгу, покрытую пылью, – и принялся тереть ржавое перо о свой меч, который не был ржавым.

– Ну-ка, – сказал он, открывая книгу, – расскажи мне, как ты сюда попал. И помни, что ты должен говорить правду.

– Я всегда говорю правду, – гордо заявил Филипп.

Все солдаты встали и приветствовали его взглядами, полными глубокого удивления и уважения.

– Ну, почти всегда, – сказал Филипп, разгоряченный до ушей, и солдаты снова с грохотом опустились на скамьи, снова смеясь. Филипп предполагал, что в армии будет больше дисциплины.

– Как ты сюда попал? – спросил капитан.

– Вверх по большой лестнице на мостик, – сказал Филипп.

Капитан что-то деловито записывал в блокнот.

– Зачем ты пришел?

– Я не знал, что еще делать. Там не было ничего, кроме бескрайней прерии, и вот я поднялся.

– Ты очень смелый мальчик, – сказал капитан.

– Спасибо, – ответил Филипп.

– Какова цель твоего прихода?

– Я сделал это не нарочно, просто случайно пришел.

Капитан тоже это записал. А потом он, Филипп и солдаты молча посмотрели друг на друга.

– Ну? – спросил мальчик.

– Ну? – спросил капитан.

– Мне бы очень хотелось, – сказал мальчик, – чтобы вы объяснили мне, что вы имели в виду, когда говорили, что я на самом деле существую. А потом я хотел бы, чтобы вы показали мне дорогу домой.

– Куда ты хочешь попасть? – спросил капитан.

– В графство Сассекс, – сказал Филипп.

– Не знаю, – коротко ответил капитан, – и в любом случае ты не можешь вернуться туда сейчас. Разве ты не читал надпись на верхней ступеньке лестницы? “Нарушители будут привлечены к ответственности”. Ты должен предстать перед судом, прежде чем сможешь вернуться куда-либо.

– Я предпочел бы, чтобы меня преследовали, чем снова спускаться по этой лестнице, – сказал он. – Полагаю, это не так уж плохо быть преследуемым, правда?

Его представление о преследовании было заимствовано из книг. Он думал, что это что-то смутно неприятное, от чего можно скрыться в маскировке, что-то авантюрное и всегда удачное.

– Это решать судьям, – сказал капитан, – это серьезное нарушение границ нашего города. Эта стража поставлена здесь специально, чтобы предотвратить вторжение.

– У вас много нарушителей? – спросил Филипп. Капитан казался добрым, а у Филиппа был двоюродный дед, который был судьей, поэтому слово "судьи" заставляло его думать о советах и хороших советах, а не о справедливости и наказании.

– Действительно, много нарушителей! – почти фыркнул в ответ капитан. – Вот именно. Такого раньше никогда не было. Ты первый. Долгие годы здесь стояла стража, потому что, когда город только строился, астрологи предсказывали, что однажды сюда явится нарушитель, который причинит несказанное зло. Так что это наша обязанность – мы полистопольские стражники – следить за единственным путем, по которому может проникнуть нарушитель.

– Можно мне присесть? – вдруг спросил Филипп, и солдаты освободили ему место на скамье.

– Мой отец, мой дед и все мои предки служили в гвардии, – гордо сказал капитан. – Это очень большая честь.

– Интересно, – сказал Филипп, – почему бы вам не отрезать конец вашей лестницы? Я имею в виду верхний конец, тогда никто не сможет подняться наверх?

– Великий избавитель должен прийти этим путем.

– А не мог бы я, – робко предложил Филипп, – не мог бы я быть избавителем, а не нарушителем? Знаете, я бы предпочел первое.

– Осмелюсь предположить, – сказал капитан, – но люди не могут быть избавителями только потому, что им этого хочется.

– И никто не поднимется по лестнице, кроме этих двоих?

– Мы не знаем, в том-то и дело. Ты ведь знаешь, что такое пророчество.

– Боюсь, что не совсем.

– Я имею в виду, все так расплывчато и запутанно. То, о котором я тебе рассказываю, звучит примерно так:

Кто поднимается по лестнице?

Берегись, берегись!

Стальные глаза и медные волосы

Борьба, горе и боль, которые нужно вынести

Все поднимаются по лестнице лестничным маршем.

Видишь ли, мы не можем сказать, означает ли это одного человека или много людей со стальными глазами и медными волосами.

– У меня волосы совсем мальчишеского цвета, – сказал Филипп, – сестра так говорит, а глаза, кажется, голубые.

– Я ничего не вижу при таком освещении, – капитан оперся локтями о стол и серьезно посмотрел мальчику в глаза. – Нет, не вижу. Другое пророчество гласит:

Сверху вниз из далека

Король придет забрать свое;

Он освободит Волшебный город,

И все, что он создал, будет принадлежать ему.

Берегитесь, берегитесь. Остерегайтесь, готовьтесь,

Король придет по лестнице.

– Как весело, – сказал Филипп, – я люблю поэзию. Вы что-нибудь еще знаете?

– Конечно, есть куча пророчеств, – сказал капитан, – астрологи должны что-то делать, чтобы зарабатывать свое жалованье. Есть довольно симпатичный вариант:

Каждую ночь, когда яркие звезды мигают

Охранники должны пить,

Когда часы бьют два.

И каждую ночь, когда не видно звезд

Стражники должны пить из своей фляги,

Когда часы пробьют два.

– Сегодня ночью звезд нет, так что напитки подают здесь. Это меньше хлопот, чем идти через площадь в столовую, и принцип тот же. Главное в пророчестве – принцип, мой мальчик.

– Да, – сказал Филипп. А потом снова забил далекий колокол. Раз, два. А снаружи послышался легкий топот ног.

Солдат поднялся, отдал честь офицеру и распахнул дверь. Филипп ожидал, что кто-нибудь войдет с подносом и стаканами, как это бывало у его двоюродного дедушки, когда джентльмены внезапно испытывали жажду в часы, не связанные с едой.

Но вместо этого, после минутной паузы, дюжина борзых грациозно ступила на свои мягкие кошачьи лапы, и на шее каждой собаки висела круглая штука, похожая на один из маленьких бочонков, которые сенбернары носят на шее на картинках. И когда они были развязаны и положены на стол, Филипп был очарован, увидев, что круглые предметы были не бочонками, а кокосовыми орехами.

Солдаты достали с высокой полки несколько оловянных горшков, проткнули штыками кокосовые орехи и вылили молоко. Все они выпили, так что пророчество сбылось, и более того, они напоили и Филиппа. Это было восхитительно, и молока его было ровно столько, сколько он хотел. Я никогда не пил столько какао – орехового молока, сколько мне хотелось. – А ты?

Затем полые кокосовые орехи снова привязали к шеям собак, и они вышли, стройные и красивые, по двое, виляя своими тонкими хвостами самым дружелюбным и аккуратным образом.

– Какао-орехи везут на городскую кухню, – сказал капитан, – чтобы превратить в какао – ореховый лед для армейского завтрака. Мы здесь ничего не теряем, мой мальчик.

Филипп уже совсем оправился от своего удивления. Теперь он чувствовал, что капитан разговаривает с ним как мужчина с мужчиной. Хелен ушла и оставила его; что ж, он учился обходиться без Хелен. И он сбежал из Грейндж, и от Люси, и от той няни. Он был человеком среди людей. А потом, когда он уже чувствовал себя самым мужественным и важным и был готов предстать перед любым количеством судей, в дверь караульного помещения тихонько постучали, и очень тихий голос произнес:

– О, пожалуйста, позвольте мне войти.

Затем дверь медленно отворилась.

– Входите, кто бы вы ни были, – сказал капитан.

И человек, который вошел, был – Люси. Люси, от которой, как думал Филипп, он избавился; Люси, олицетворявшая новую ненавистную жизнь, которую оставила ему Хелен. Люси, в своей саржевой юбке и майке, с маленькими гладкими светлыми косичками и с этой ее тревожной улыбкой "Я хочу, чтобы мы могли быть друзьями". Филипп пришел в ярость. Это было очень плохо.

– А вы кто? – ласково спросил капитан.

– Это я … Это Люси, – сказала она. – Я пришла с ним.

Она указала на Филиппа. "Никаких манер", – с горечью подумал Филипп.

– Нет, – коротко ответил он.

– Да, я была рядом с тобой, когда ты поднимался по лестнице. И с тех пор я жду в одиночестве, пока ты спишь и все такое. Я знала, что он рассердится, когда узнает, что я пришла, – объяснила она солдатам.

– Я не сержусь, – сказал Филипп очень сердито, но капитан жестом велел ему замолчать. Затем Люси допросили, и ее ответы записали в книгу, и когда это было сделано, капитан сказал:

– Так эта маленькая девочка – ваша подруга?

– Нет, это не так, – яростно возразил Филипп, – она мне не друг, и никогда им не будет. Я видел ее, вот и все, и больше не хочу ее видеть.

– Ты плохой, – сказала Люси.

А потом наступила гробовая тишина, крайне неприятная для Филиппа. Солдаты, как он заметил, теперь холодно смотрели на него. Во всем виновата Люси. Зачем ей понадобилось врываться сюда и все портить? Любой, кроме девушки, понял бы, что караульное помещение – неподходящее место для девушки. Он нахмурился и ничего не сказал. Люси забралась к капитану на колени, и он гладил ее по волосам.

– Бедная маленькая девочка, – сказал он. – Ты должна сейчас же лечь спать, чтобы отдохнуть перед тем, как утром отправишься в Зал Правосудия.

Люси постелили на скамье солдатские плащи, а медвежьи шкуры – лучшие подушки. У Филиппа был солдатский плащ, скамья и медвежья шкура, но что толку? Все было испорчено. Если бы Люси не пришла, караульное помещение в качестве спального места было бы почти так же хорошо, как и палаточный лагерь. Но она пришла, и караульное помещение теперь было не лучше любой старой детской. И как она узнала? Как она сюда попала? Как она добралась до той бескрайней прерии, где он нашел таинственное начало лестничного моста? Он заснул колючим комком недовольства и подавленной ярости.

Когда он проснулся, было уже светло, и солдат говорил, – просыпайтесь, нарушители. Завтрак …

– Как хорошо, – подумал Филипп, – завтракать по-военному, – но тут он вспомнил о Люси, возненавидел ее присутствие и снова почувствовал, что она все испортила.

Мне самому не хотелось бы завтракать какао – ореховым льдом, мятным кремом, яблоками, хлебом с маслом и сладким молоком. Но солдатам, похоже, это нравилось. И это вполне устраивало бы Филиппа, если бы он не видел, что Люси это тоже нравится.

– Я ненавижу жадных девочек, – сказал он себе, потому что сейчас он был в том состоянии черной ярости, когда ты ненавидишь все, что делает или говорит человек, на которого ты злишься.

А теперь пора было отправляться в Зал Правосудия. Снаружи выстроилась стража, и Филипп заметил, что каждый солдат стоит на чем-то вроде зеленой циновки. Когда был отдан приказ идти, каждый солдат быстро и умело скатал свою зеленую циновку и сунул ее под мышку. И всякий раз, когда они останавливались из-за толпы, каждый солдат разворачивал свою зеленую циновку и стоял на ней, пока не наступало время идти дальше. И им пришлось несколько раз останавливаться, потому что на больших площадях и на узких улицах города толпа была очень плотной. Это была чудесная толпа. Там были мужчины, женщины и дети во всех видах одежды. Итальянцы, испанцы, русские; французские крестьяне в синих блузах и деревянных башмаках, рабочие в одежде, которую сто лет назад носили английские рабочие. Норвежцы, шведы, швейцарцы, турки, греки, индийцы, арабы, китайцы, японцы, кроме краснокожих индейцев в шкурах и шотландцев в килтах. Филипп не знал, к какой нации принадлежало большинство платьев – для него это было блестящее лоскутное одеяло из золота и ярких цветов. Это напомнило ему о костюмированном вечере, на котором он однажды был с Хелен, когда он носил платье Пьеро и чувствовал себя в нем очень глупо. Он заметил, что ни один мальчик во всей этой толпе не был одет так, как он, в то, что, по его мнению, было единственно правильным платьем для мальчиков. Люси шла рядом. Однажды, сразу после того, как они тронулись, она спросила, – ты не боишься, Филипп?

И он не ответил, хотя ему очень хотелось сказать “Конечно, нет. Боятся только девочки”, но он подумал, что будет неприятнее ничего не говорить, и не сказал.

Когда они добрались до Зала Правосудия, она схватила его за руку и сказала:

–О! – очень громко и неожиданно, – неужели это тебе ничего не напоминает? – спросила она.

Филипп отдернул руку и сказал, – нет, – прежде чем вспомнил, что решил не разговаривать с ней. И это "нет" было совершенно неправдой, потому что здание действительно напоминало ему о чем-то, хотя он и не мог сказать, о чем.

Пленники и их охрана прошли через большую арку между великолепными серебряными колоннами и по широкому коридору, вдоль которого выстроились солдаты, отдававшие честь.

– Все солдаты отдают вам честь? – спросил он капитана, – или только ваши?

– Это вам они отдают честь, – сказал капитан. – Наши законы предписывают отдавать честь всем заключенным из уважения к их несчастьям.

Судья сидел на высоком бронзовом троне с огромными бронзовыми драконами по бокам и широкими пологими ступенями из слоновой кости, черной и белой.

Двое слуг расстелили на верхней ступеньке перед судьей круглый коврик – желтый и очень толстый, – и он встал и отсалютовал арестантам.

– Из-за ваших несчастий, – прошептал капитан.

Судья был одет в ярко-желтую мантию с зеленым поясом, и у него не было парика, но была очень странной формы шляпа, которую он постоянно носил.

Суд длился недолго, и капитан говорил очень мало, а судья еще меньше, в то время как заключенным вообще не разрешалось говорить. Судья посмотрел что-то в книге и вполголоса посоветовался с коронным адвокатом и мрачным человеком в черном. Затем он надел очки и сказал:

– Заключенные, вы признаны виновными в незаконном проникновении. Наказание – смерть, если судье не нравятся заключенные. Если он не испытывает к ним неприязни, то им грозит пожизненное заключение или заключение до тех пор, пока судья не передумает. Уведите пленников.

– О, не надо! – воскликнул Филипп, чуть не плача.

– Я думала, ты не боишься, – прошептала Люси.

– Молчание в суде, – сказал судья.

Затем Филипп и Люси удалились.

Они шли по улицам, совершенно не похожим на те, по которым они шли до этого, и наконец, на углу площади увидели большой дом, совершенно черный.

– Вот мы и пришли,– добродушно сказал капитан. – До свидания. В следующий раз повезет больше.

Тюремщик, джентльмен в черном бархатном костюме, с рюшами и остроконечной бородкой, вышел и сердечно приветствовал их.

– Как поживаете, дорогие мои? – сказал он. – Надеюсь, вам здесь будет удобно. Первоклассные проступки, я полагаю? – спросил он.

– Конечно, – сказал капитан.

– Верхний этаж, пожалуйста, – вежливо сказал тюремщик и посторонился, пропуская детей. – Поверните налево и поднимитесь по лестнице.

Лестница была темной и уходила все дальше и дальше, круг за кругом, вверх и вверх. На самом верху была большая комната, обставленная просто: стол, стулья и лошадка-качалка. Кому нужно больше мебели?

– У вас лучший вид во всем городе, – сказал тюремщик, – и вы составите мне компанию. Что? Они дали мне должность тюремщика, потому что это хорошая, легкая, джентльменская работа и оставляет мне время для писательства. Я, знаете ли, литератор. Но иногда мне бывает немного одиноко. Видите ли, вы мои первые пленники. Если позволите, я пойду и закажу для вас ужин. Я уверен, что вы будете довольны праздником разума и потоком души.

Как только за черной спиной тюремщика закрылась дверь, Филипп повернулся к Люси.

– Надеюсь, ты довольна, – с горечью произнес он. – Это все твоих рук дело. Они бы меня отпустили, если бы тебя здесь не было. С какой стати тебе понадобилось сюда приходить? Почему ты бежала за мной? Ты знаешь, что ты мне не нравишься?

– Ты самый ненавистный, самый неприятный, самый ужасный мальчик на свете, – твердо сказала Люси.

Филипп этого не ожидал. Он встретил удар так хорошо, как только мог.

– Во всяком случае, я не маленькая подлая белая мышка, втискивающаяся туда, где меня не ждут, – сказал он.

А потом они стояли и смотрели друг на друга, тяжело дыша.

– Я лучше буду белой мышкой, чем жестоким хулиганом, – сказала наконец Люси.

– Я не хулиган,– сказал Филипп.

Затем снова наступила тишина. Люси фыркнула. Филипп оглядел пустую комнату, и ему вдруг пришло в голову, что он и Люси – товарищи по несчастью, и не важно, по чьей вине они оказались в заточении. Затем он сказал:

– Послушай, ты мне не нравишься, и я не стану притворяться. Но давай представим, что я это был не я, а какой-нибудь Пакс, если ты хочешь. Мы должны как-то выбраться отсюда, и я помогу тебе, если хочешь, а ты поможешь мне, если сможешь.

– Спасибо, – сказала Люси тоном, который мог означать что угодно.

– Значит пусть будет Пакс. Посмотрим, сможем ли мы сбежать через окно. Там может быть плющ или верный паж с веревочной лестницей. У тебя есть паж в Грейндж?

– Есть два конюха, – сказала Люси, – но я не думаю, что они верны, и я думаю, что все это гораздо больше волшебства, чем ты думаешь.

– Конечно, я знаю, что это волшебство, – нетерпеливо сказал он, – но оно вполне реально.

–О, это вполне реально, – сказала она.

Они высунулись из окна. Увы, плюща не было. Их окно было очень высоко, и стена снаружи, когда они касались ее рукой, казалась гладкой, как стекло.

– Так не пойдет, – сказал он, и они вдвоем еще дальше высунулись из окна, глядя на город. Там были мощные башни, прекрасные минареты и дворцы, пальмы, фонтаны и сады. Белое здание на другой стороне площади выглядело странно знакомым. Может быть, это похоже на собор Святого Павла, который Филипп видел, когда был совсем маленьким, и который он никогда не мог вспомнить? Нет, он не мог вспомнить этого даже сейчас. Пленники долго молча смотрели в окно. Далеко внизу раскинулся город, его деревья мягко колыхались на ветру, цветы сияли в ярком разноцветном лоскутном одеяле, каналы, пересекавшие большие площади, сверкали на солнце, а по площадям и улицам ходили и ходили по своим делам горожане.

– Послушай, – вдруг сказала Люси, – ты хочешь сказать, что не знаешь?

– Знаешь что? – нетерпеливо спросил он.

– Место, где мы. Что это такое. Разве нет?

– Нет. Не больше, чем ты.

– Разве ты не видел все это раньше?

– Нет, конечно, нет. Также как и ты.

– Ладно. Но я уже видела это раньше, – сказала Люси, – и ты тоже. Но я не скажу тебе, что это такое, если ты не будешь со мной любезен, – ее тон был немного грустным, но довольно твердым.

– Я хорошо к тебе отношусь. Я же говорю, что это был Пакс, – сказал Филипп. – Скажи мне, что ты об этом думаешь.

– Я имею в виду не такого величественного, высокомерного Пакса, а настоящего Пакса. О, не будь таким ужасным, Филипп. Я умираю от желания рассказать тебе, но не скажу, если ты будешь продолжать вести себя так, как сейчас.

– Со мной все в порядке, – сказал Филипп, – выкладывай.

– Нет. Ты должен сказать, что это был Пакс, и я буду рядом с тобой, пока мы не выберемся отсюда, и я всегда буду вести себя с тобой как благородный друг, и я постараюсь изо всех сил полюбить тебя. Конечно, если я тебе не нравлюсь, ты не можешь, но ты должен попытаться. Повторяй за мной, ладно?

Ее тон был таким добрым и убедительным, что он поймал себя на том, что говорит ей вслед: “Я, Филипп, согласен стараться понравиться тебе, Люси, и быть рядом с тобой, пока мы не выберемся отсюда, и всегда играть роль благородного друга по отношению к тебе. Пожмите друг другу руки”.

– Ну вот, – сказал он, когда они пожали друг другу руки, и Люси произнесла эти слова:

– Разве ты не понимаешь? Это твой собственный город, в котором мы находимся, твой собственный город, который ты построил на столах в гостиной? Все это стало большим по волшебству, чтобы мы могли войти. Посмотри, – она указала в окно, – вон тот большой золотой купол, это один из медных наперстков, а вон то белое здание – моя старая модель собора Святого Павла. А вон Букингемский дворец с резной белкой наверху, и шахматные фигуры, и бело-голубые фарфоровые перечницы, и здание, в котором мы находимся – черный японский кабинет.

Филипп посмотрел и увидел, что она говорит правду. Это был его город.

– Но я не строил внутри своих зданий, – сказал он, – и когда ты вообще увидела, что я построил?

– Наверное, внутреннее наполнение – это часть магии, – сказала Люси, – я увидела город, который ты построил, когда тетушка привезла меня домой вчера вечером, после того как тебя отправили спать. И он мне действительно понравился. И о, Филипп, я так рада, что это был Пакс, потому что я действительно думаю, что ты такой ужасно умный, и тетушка тоже так подумала, когда увидела эти прекрасные вещи. И я знала, что няня все это уберет. Я умоляла ее не делать этого, но она была упряма, поэтому я встала, оделась и спустилась вниз, чтобы еще раз взглянуть на все при лунном свете. И один или два кирпича и шахматные фигуры упали. Наверное, няня сбила их. И я, как могла, снова их поставила, и мне все это понравилось, как ничто другое; а потом дверь открылась, я спряталась под стол, и ты вошел.

– Значит, ты была там … Ты заметила, как началось волшебство?

– Нет, но все это превратилось в траву, а потом я увидела, как ты далеко-далеко поднимаешься по лестнице. И поэтому я пошла за тобой. Но я не позволила тебе увидеть меня. Я так и знала, что ты рассердишься. А потом я заглянула в дверь караульни, и мне так захотелось какао – орехового молока.

– Когда ты поняла, что это мой город?

– Мне показалось, что солдаты чем-то похожи на моих солдатиков. Но я не была уверена, пока не увидел судью. Ведь он просто старый Ной, вышедший из Ковчега.

– Так и есть! – воскликнул Филипп. – Как чудесно! Как прекрасно! Лучше бы мы не были пленниками. Разве не было бы забавно пройтись по городу, по всем зданиям, посмотреть, во что превратились их внутренности? И все остальные люди. Я их туда не клал.

– Полагаю, это больше похоже на магию. Но … О, со временем мы все выясним.

– Она хлопнула в ладоши. И в тот же миг дверь отворилась и появился тюремщик.

– К вам посетитель, – сказал он и посторонился, пропуская кого-то еще, высокого и худого, в черном плаще с капюшоном и черной полумаске, какие носят во время карнавала.

Когда тюремщик закрыл дверь и ушел, высокая фигура сняла маску и сбросила плащ, показав удивленным, но признавшим глазам детей хорошо знакомую фигуру мистера Ноя – судьи.

– Как поживаете? – спросил он. – Это небольшой неофициальный визит. Надеюсь, я пришел не в самое неподходящее время.

– Мы очень рады, – сказала Люси, – потому что вы можете сказать нам …

– Я не буду отвечать на вопросы, – сказал мистер Ной, чопорно усаживаясь на свой желтый коврик, – но я вам кое-что скажу. Мы не знаем, кто вы. Но я сам думаю, что ты можешь быть Избавителем.

– Мы оба, – ревниво сказал Филипп.

– Один или оба. Видишь ли, в пророчестве говорится, что волосы Разрушителя рыжие. А ваши волосы не красные. Но прежде чем я смогу убедить население в этом, мои собственные волосы поседеют от мыслей и споров. Некоторые люди такие тупоголовые. И я не привык думать. Мне не часто приходится это делать. Это меня огорчает.

Дети сказали, что им очень жаль. Филипп добавил:

– Расскажите нам немного о вашем городе. Это не вопрос. Мы хотим знать, магия ли это. Это тоже не вопрос.

– Я как раз собирался вам рассказать, – сказал мистер Ной, – и не стану отвечать на вопросы. Конечно, это магия. Все в этом мире – магия, пока ты не поймешь ее.

– А что касается города. Я просто расскажу вам немного о нашей истории. Много тысяч лет назад все города нашей страны были построены великим и могучим великаном, который привозил материалы издалека. Это место было населено частично людьми по его выбору, а частично какой-то самодействующей магией, довольно трудно объяснимой. Как только были построены города и заселены жителями, началась жизнь города, и для тех, кто в нем жил, она была такой, какой была всегда. Ремесленники трудились, музыканты играли, поэты пели. Астрологи, оказавшись в высокой башне, очевидно предназначенной для этой цели, начали наблюдать за звездами и пророчествовать.

– Это я знаю, – сказал Филипп.

– Очень хорошо, – сказал судья. – Тогда вы знаете достаточно. А теперь я хочу попросить вас обоих об одном маленьком одолжении. Вы не могли бы сбежать?

– Если бы мы только могли, – вздохнула Люси.

– У меня слишком напряжены нервы, – с чувством сказал мистер Ной. – Бегите, мои дорогие дети, чтобы доставить удовольствие мне, очень старому человеку, у которого слабое здоровье и плохое настроение.

– Но как …

– О, вы просто уходите. Ты, мой мальчик, можешь переодеться в халат, который, как я вижу, лежит вон на том стуле, а я оставлю тебе свой плащ, девочка.

Они оба сказали "Спасибо", и Люси добавила:

– Но как?

– Через дверь, – сказал судья. – Есть правило, пленные не убегают, потому что дают клятву, но пленных не было так давно, вряд ли вы давали клятву, правда? Вы можете просто выйти за дверь. В городе есть много благотворителей, которые помогут вам спрятаться. Ключ от входной двери легко поворачивается, и я сам смазываю его, когда выхожу. До свидания, большое спасибо, что согласились на мою маленькую идею. Примите благословение старика. Только не говорите тюремщику. Он никогда мне этого не простит.

Он встал с циновки, свернул ее и пошел.

– Ну, – сказала Люси.

– Ну, – сказал Филипп.

– Полагаю, мы пойдем? – спросил он.

– А как насчет тюремщика? – спросила Люси. Разве он не поймает его, если мы убежим?

Филипп чувствовал, что такое может случиться. Это было досадно и так же неприятно, как быть связанным клятвой.

– Черт побери! – вот что он сказал.

И тут вошел тюремщик. Он выглядел бледным и встревоженным.

– Мне ужасно жаль, – начал он. – Я думал, что буду рад видеть вас здесь, но у меня все равно нервы на пределе. Сам звук ваших голосов. Я не могу написать ни строчки. У меня голова идет кругом. Не будете ли вы так добры сделать для меня одну маленькую вещь? Вы не могли бы сбежать?

– Но разве у вас не будет неприятностей?

– Хуже этого ничего быть не может, – с чувством сказал тюремщик. – Я и не подозревал, что детские голоса так пронзительны. Идите, идите. Я умоляю вас бежать. Только не говорите об этом судье. Я уверен, что он никогда бы мне этого не простил.

Дети подождали, пока звон ключей тюремщика затихнет на лестнице, открыли дверь, сбежали по многочисленным ступеням и выскользнули из тюремных ворот. Некоторое время они шли молча. Вокруг было полно людей, но никто, казалось, не замечал их.

– В какую сторону мы пойдем? – спросила Люси. – Жаль, что мы не спросили его, где живут Благотворители.

– Я думаю … – начал Филипп, но Люси не суждено было узнать, что он думает.

Внезапно раздался крик, стук лошадиных копыт, и все лица на площади повернулись в их сторону.

– Они нас заметили! – воскликнул Филипп. – Беги, беги, беги!

Он сам побежал к воротам, стоявшим на верхней ступеньке лестницы, по которой они поднялись, а за ним послышались крики и топот преследователей. Капитан стоял в воротах один, и как только Филипп подошел к воротам, капитан свернул в караульное помещение и притворился, что ничего не видит. Филипп никогда не бегал так далеко и так быстро. Дыхание его прерывалось глубокими рыданиями, но он добрался до лестницы и начал быстро спускаться. Это было легче, чем идти вверх.

Он был почти внизу, когда весь лестничный мост дико подпрыгнул в воздух, и он упал с него и покатился по густой траве этой бескрайней прерии.

Воздух вокруг него был наполнен громкими звуками, похожими на шум землетрясений, которые разрушают прекрасные большие дворцы и фабрики, большие, но не красивые. Это было оглушительно, это было бесконечно, это было невыносимо.

И все же он должен был вынести это, и даже больше. И тут он ощутил странное припухлое ощущение в руках, потом в голове – потом во всем теле. Это было очень больно. Он перевернулся в агонии и увидел совсем близко ногу огромного великана. На ноге был большой, плоский, уродливый башмак, и казалось, что он появился из-за серых, низко висящих, колышущихся занавесок. Там тоже была гигантская колонна, черная на фоне серого. Лестничный мостик, опущенный вниз, лежал на земле недалеко от него.

Боль и страх охватили Филиппа, и он перестал что-либо слышать, чувствовать или знать.

Очнувшись, он обнаружил, что лежит под столом в гостиной. Чувство отека прошло, и он, казалось, был не больше своего нормального размера.

Он видел плоские ноги сиделки и нижнюю часть ее серой юбки, а дребезжание и грохот на столе наверху говорили ему, что она делает то, что обещала, и разрушает его город. Он увидел также черную колонну, служившую ножкой стола. Время от времени няня уходила, чтобы положить на место то, что он использовал в здании. А потом она залезла на стул, и он услышал звяканье капель люстры, когда та закрепляла их обратно.

– Если я буду лежать очень тихо, – сказал он, – может быть, она меня не увидит. Но мне интересно, как я сюда попал. И о каком сне можно рассказать Хелен!

Он лежал очень тихо. Няня его не видела. И когда она ушла завтракать, Филипп выполз наружу.

Да, город исчез. Ни малейшего следа. Сами столы вернулись на свои места.

Филипп вернулся на свое обычное место, которое, конечно же, было постелью.

– Какой чудесный сон, – сказал он, свернувшись калачиком под простыней, – а теперь все кончено!

Конечно, он ошибался.

Потеря

Филипп заснул, и ему приснилось, что он снова дома и что Хелен пришла к его постели, чтобы позвать его, ведя за собой белого пони, который должен был стать его собственным. Это был пони, который выглядел достаточно умным для чего угодно, и он не удивился, когда тот пожал ему руку, но когда он сказал: "Ну, нам пора", – и начал пытаться надеть туфли и чулки Филиппа, Филипп крикнул: "Эй, я говорю, прекрати это", и проснулся в комнате, полной солнечного света, но без пони.

– Ну что ж, – сказал Филипп, – Пожалуй, мне лучше встать. – Он взглянул на свои новые серебряные часы, один из прощальных подарков Хелен, и увидел, что они показывают десять.

– Послушайте, вы знаете, – сказал он часам, – с вами не все в порядке. И он потряс часы, чтобы те одумались. Но часы по-прежнему говорили "десять" совершенно ясно и безошибочно.

Теперь завтрак в Грейндж начинался в восемь. И Филипп был уверен, что его не звали.

– Это недоразумение, – заметил он. – Должно быть проблема в часах. Может быть, они остановились.

Но они не остановились. Следовательно, прошло уже два часа после завтрака. В тот момент, когда он подумал об этом, он почувствовал сильный голод. Он встал с постели, как только понял, насколько проголодался.

Вокруг никого не было, так что он отправился в ванную и провел счастливый час с горячей и холодной водой, коричневым виндзорским мылом, мылом для бритья, щеткой для ногтей, щеткой для тела, мочалкой, ванной и тремя губками. До сих пор ему не удавалось досконально исследовать и насладиться всем этим. Но теперь некому было вмешиваться, и он наслаждался собой до такой степени, что совершенно забыл удивиться, почему его не позвали. Он подумал о стихотворении, которое Хелен сочинила для него, о ванне. Закончив играть, он лег на спину в очень горячую воду и попытался вспомнить стихи. К тому времени, как он вспомнил стихи, вода уже почти остыла. Они назывались "Мечты о жизни великана", и звучали так:

Мечты о жизни великана

Кем я был когда-то давным-давно?

Я оглядываюсь назад, и я вижу себя. Мы растем.

Так изменился я за эти годы, что я почти ничего не вижу.

Как то, на что я оглядываюсь, может быть мной?

Славный и великолепный, как великан, я стоял

На белом утесе, увенчанном темнеющим лесом.

Подо мной, безмятежные, яркие и сверкающие,

Ровные воды прекрасной бухты лежали.

Ее окружали белые скалы – спокойные и светлые

Она спала в теплом и безмолвном воздухе.

Я стоял один – голый и сильный, прямо.

И тело мое блестело в чистом золотистом свете.

Я видел под собой всю воду.

Я что-то ждал, и это был я.

Я наклонялся, нырял, волны плескались надо мной.

Я лежал, великан в маленьком море.

Белые скалы кругом, увенчанные лесом, и так я лежал,

Я видел славу умирающего дня.

Ни один ветерок не потревожил мое море; солнечный свет сиял.

Как будто он проникал сквозь окна из золотого стекла.

Белые скалы вздымались надо мной и вокруг.

Лежало чистое море, чистое, совершенное и глубокое;

И я был хозяином скал, моря,

И золотого света, который сиял надо мной.

За много миль отсюда простиралась равнина,

Поднимающаяся, как скалы из тихого майна.

На них можно было бы построить маяк, чтобы показать

странствующим кораблям тот путь, которым они не должны идти.

Я был хозяином этого опоясанного скалами моря.

Я плескал руками, волны накатывали на меня,

И в ямочках моего тела были

маленькие каменные пруды, где могли бы играть маленькие морские звери.

Я нашел лодку, ее палуба была продырявлена;

Я запустил ее, и она бросила вызов бурям судьбы.

Ее шерстяной парус выделялся на фоне неба,

поддерживаемый мачтой из слоновой кости.

Другая лодка гордо подплыла к моей руке,

На ее палубе стояла тысяча копий;

Я запустил ее, и она полетела на полной скорости, яростно и быстро.

Против лодки с мачтой из слоновой кости

И шерстяной парус, и перфорированная палуба.

Эти двое пошли ко дну в одном колоссальном крушении!

Под волнами я гонялся радостной рукой

На ложе воображаемого песка

Скользкая коричневая морская мышь убежала,

Там, где была глубокая пещера под моим коленом.

Но я поймал ее, наконец, в клетку, как и остальных

На мелководье моей погруженной груди.

Потом, пока я лежал, завернутый как бы в какую-то руку

сладостного мира вод мягких и теплых,

воскликнул громкий голос с какого-то далекого невидимого берега,

и я больше не был великаном.

– Выходи, выходи, – закричал властный голос,

– Ты здесь уже четверть часа.

Вода холодная … Пойдемте, мастер Фил, у вас вся голова

мокрая, и вам пора в постель.

Я поднялся весь мокрый из волшебного моря

И оставил корабли, которые были

Мыльницей с перфорированной декой,

Щеткой для ногтей, потерпевшей крушение,

Фланелевым парусом, зубной щеткой, которая была мачтой,

Гладкой мыльной мышью

Наконец—то я оставил их всех.

Я вышел из этого волшебного моря и заплакал.

Потому что пришло время, когда я должен высохнуть

и оставить великолепие радости великана

и ложиться спать – маленький, хорошо вымытый мальчик.

Когда он окончательно вспомнил стихи, то принял еще один душ, а затем, насладившись горячими грубыми полотенцами из сушильного шкафа, вернулся в свою комнату, чтобы одеться. Теперь он почувствовал, как сильно хочет позавтракать, поэтому оделся со всей возможной скоростью, даже забыв как следует завязать шнурки. Он так торопился, что уронил свой воротник, и только нагнувшись, чтобы поднять его, вспомнил свой сон. Вы знаете, это действительно был первый раз, когда он думал об этом. Сон – вот уж действительно было бы о чем думать.

Завтрак был действительно важной вещью. Он спустился вниз очень голодный. – Я попрошу завтрак, как только спущусь, – сказал он. – Я спрошу у первого встречного, – и он никого не встретил.

Ни на лестнице, ни в холле, ни в столовой, ни в гостиной никого не было. В библиотеке и бильярдной не было живых людей, а дверь детской была заперта. Итак, Филипп направился в те места, что находились за обитой сукном дверью, где находились помещения для слуг. И никого не было ни в кухне, ни в зале для прислуги, ни в кладовой дворецкого, ни в судомойне, ни в прачечной, ни в кладовой. Во всем этом большом доме, а он был гораздо больше, чем казался с фасада, из-за длинных крыльев, которые тянулись по обеим сторонам сзади, – во всем этом большом доме не было никого, кроме Филиппа. Он убедился в этом еще до того, как побежал наверх и заглянул во все спальни, и в маленькую картинную галерею, и в музыкальную комнату, и в спальни слуг, и на самый чердак. На этих чердаках были интересные вещи, но Филипп вспомнил об этом только потом. Теперь он несся вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Все двери комнат были открыты, как он их и оставил, и почему-то эти открытые двери пугали его больше всего. Он побежал по коридорам, вниз по лестнице, мимо открытых дверей, через заднюю кухню, по заросшей мхом дорожке вдоль кирпичной стены, мимо трех тисовых деревьев и монтажного блока к конюшне. И там никого не было. Ни кучера, ни конюхов. И никого не было ни в конюшне, ни в каретном сарае, ни на чердаке.

Филипп почувствовал, что не может вернуться в дом. Должно быть, случилось что-то ужасное. Возможно ли, чтобы кто-нибудь захотел заполучить слуг Грейнджа настолько, чтобы похитить их? Филипп подумал о няне и понял, что, по крайней мере для нее, это невозможно. Или, может быть, это была магия! Происходит что-то вроде Спящей Красавицы! Только все они исчезли, вместо того чтобы просто уснуть на сто лет.

Он был один посреди конюшенного двора, когда эта мысль пришла ему в голову.

– Может быть, их просто сделали невидимыми. Может быть, они все здесь, наблюдают за мной и смеются надо мной.

Мысль была не из приятных.

Вдруг он выпрямил свою маленькую спину и запрокинул голову.

– Они все равно не увидят, что я напуган, – сказал он себе. И тут он вспомнил о кладовке.

– Я еще не завтракал, – объяснил он вслух, чтобы его могли услышать невидимые люди. – Мне пора завтракать. Если мне его никто не даст, я возьму свой завтрак.

Он ждал ответа. Но никто не пришел. На конюшенном дворе было очень тихо. Тишину нарушали только стук недоуздка о ясли, стук копыт по камням конюшни, воркование голубей и шорох соломы в ящике.

– Очень хорошо, – сказал Филипп. – Я не знаю, что, по-вашему, мне следует есть на завтрак, поэтому я возьму то, что думаю.

Он глубоко вздохнул, стараясь набраться храбрости, расправил плечи еще более по-солдатски, чем прежде, и прошел через заднюю дверь прямо в кладовую. Затем он взял то, что, по его мнению, должен был съесть на завтрак. Вот что он придумал:

1 вишневый пирог,

2 заварных пирожных,

1 холодная колбаса,

2 кусочка холодного тоста,

1 кусок сыра,

2 лимонных сырника,

1 маленький пирог с вареньем (остался только один), сливочное

масло, 1 пирожок.

– Какие забавные вещи едят слуги, – сказал он. – Я никогда не знал. Я думал, что тут есть только баранина и рис.

Он положил всю еду на серебряный поднос и вынес его на террасу, расположенную между двумя крыльями в задней части дома. Потом он вернулся за молоком, но его нигде не было видно, и он достал белый кувшин, полный воды. Ложек он не нашел, зато нашел разделочную вилку и ломтик рыбы. Вы когда-нибудь пробовали есть вишневый пирог с кусочком рыбы?

– Что бы ни случилось, – сказал себе Филипп, поглощая вишневый пирог, – что бы ни случилось, нужно хорошо позавтракать", – и он откусил щедрый дюйм от холодной колбасы, которую наколол вилкой.

И теперь, сидя на солнышке и все меньше и меньше ощущая голод по мере того, как он поглощал ломтики рыбы на вилке мяса, он мысленно возвращался к своему сну, который начинал казаться все более и более реальным. А если бы это действительно случилось? Возможно, так оно и было; волшебные вещи, похоже, случались. Посмотрите, как все люди исчезли из дома – возможно, и из мира тоже.

– Предположим, все исчезли, – сказал Филипп. – Предположим, я единственный человек в мире, который не исчез. Тогда все на свете будет принадлежать мне. Тогда я мог бы иметь все, что есть во всех игрушечных магазинах, – и его ум на мгновение с нежностью остановился на этой прекрасной идее.

Затем он продолжил. – А если я тоже исчезну? Возможно, если я исчезну, то смогу увидеть других людей, которые исчезли. Интересно, как это делается?

Он затаил дыхание и изо всех сил попытался исчезнуть. Вы когда-нибудь пробовали это? Это не у всех легко получается. Филипп вообще не мог этого сделать. Он затаил дыхание и старался, старался, но чувствовал себя все толще и толще, и все больше и больше, словно вот-вот лопнет. Поэтому он перевел дыхание.

– Нет, – сказал он, глядя на свои руки, – я не стал более невидимым, чем был раньше. Думаю, не на много, – задумчиво добавил он, глядя на то, что осталось от вишневого пирога. – Но этот сон …

Он глубоко погрузился в воспоминания, которые были для него подобны плаванию в водах волшебного озера.

Внезапно его выдернули из озера голоса. Это было похоже на пробуждение. Там, за зеленым парком, за провалившейся оградой, шли люди.

– Значит, не все исчезли, – сказал он, подхватил поднос и взял его. Он спрятал его под полкой кладовки. Он не знал, кто эти люди, которые должны были прийти, а лишняя осторожность не помешает. Потом он вышел и, притаившись в тени красного контрфорса, услышал, как их голоса звучат все ближе и ближе. Они все заговорили одновременно, в той быстрой заинтересованной манере, которая заставляет вас быть уверенным, что произошло что-то необычное.

Он не мог точно расслышать, о чем они говорили, но уловил слово: "Нет".

– Конечно, я спрашивал.

– Полиция.

– Телеграмма.

– Да, конечно.

– Лучше удостовериться.

Когда все заговорили разом, не было никакой возможности понять, о чем говорят. Филипп был слишком занят тем, что прятался за контрфорсом, чтобы разглядеть, кто это разговаривает. Он был рад, что хоть что-то произошло.

– Теперь мне будет, о чем подумать, кроме няни и моего прекрасного города, который она разрушила.

Но что же все-таки произошло? Он надеялся, что никто не пострадал или не сделал ничего плохого. Слово "полиция" всегда вызывало у него неловкость с тех пор, как он увидел мальчика ростом не больше его самого, которого тащил по дороге очень крупный полицейский. Филиппу сказали, что мальчик украл буханку. Филипп никогда не мог забыть лицо этого мальчика; он всегда вспоминал его в церкви, когда там говорилось "узники и пленники", и еще больше, когда там говорилось "опустошенные и угнетенные".

– Надеюсь, это не так, – сказал он.

И он медленно заставил себя покинуть укрытие красного кирпичного контрфорса и последовать к дому за теми голосами и теми шагами, которые прошли мимо него.

Он пошел на звук их шагов на кухню. Кухарка была в слезах и в виндзорском кресле. Кухарка, в чепце, сдвинутом набок, плакала, и по грязным щекам текли слезы. Там был кучер, очень красный, и конюх без гетр. Няня была там, опрятная, как всегда, но Филипп обрадовался, когда более тщательный осмотр показал ему, что на ее больших туфлях и нижней части юбки была грязь, а на платье – большая треугольная дыра.

– Я бы не допустил этого и за двадцать купюр,– говорил кучер.

– Джордж, – обратилась нянька к конюху, – иди и приготовь лошадь. Я напишу телеграмму.

– Лучше возьми Мяту, – сказал кучер. – Она самая быстрая.

Конюх вышел, пробормотав себе под нос: "Научи свою бабушку", что Филипп счел грубым и неуместным.

Филипп незаметно стоял у двери. Он ощутил то чувство трепета, если не удовольствия, но больше похожее на него, чем на что—либо другое, которое мы все испытываем, когда происходит что-то реальное.

Но что случилось? Что?

– Лучше бы я никогда не возвращалась, – сказала няня. – Тогда никто не смог бы сказать, что это моя вина.

– Не важно, что они скажут, – сказала кухарка, перестав плакать. – Дело в том, что это случилось. О, боже мой! Я бы предпочла, чтобы меня выгнали без жалования, чем это случилось.

– А я бы предпочла что угодно,– сказала няня. Ах, боже мой. Лучше бы я вообще не появлялась на свет.

И тут же, на глазах у изумленного Филиппа, она стала вести себя так, как подобает всякому хорошему человеку, – заплакала.

– Этого бы не случилось, – сказал повар, – если бы хозяин не уехал. Он мировой судья и наводит ужас на цыган. Этого бы никогда не случилось, если бы …

Филипп больше не мог этого выносить.

– А что бы не случилось, если бы? – спросил он, заставив всех вздрогнуть от неожиданности.

Няня перестала плакать и повернулась к нему.

–Ах, ты! – медленно произнесла она. – Я совсем забыла про тебя. Полагаю, ты хочешь позавтракать, во что бы то ни стало?

–Нет, не знаю, – сказал Филипп с предельной правдивостью. – Я хочу знать, что случилось?

– Мисс Люси заблудилась, – тяжело проговорила кухарка, – вот что случилось. Так что теперь ты знаешь. Ты беги и играй, как хороший маленький мальчик, и не создавай нам лишних проблем в той беде, в которую мы попали.

–Потерялась? – повторил Филипп.

– Да, заблудилась. Ты, наверное, рад, – сказала няня, – что с ней произошло такое. Держи язык за зубами и не позволяй мне даже слышать твое дыхание следующие двадцать четыре часа. Я пойду и напишу эту телеграмму.

Филипп решил, что лучше никому не позволять слышать его дыхания. Таким образом, он услышал телеграмму, когда няня читала ее вслух кухарке.

“Питер Грэм, эсквайр, отель "Ваграм", Брюссель.

Мисс Люси потерялась. Пожалуйста, немедленно возвращайтесь домой.

ФИЛКИНС.”

– Так пойдет?

– Не понимаю, почему ты подписываешь его, Филкинс. Ты всего лишь няня, а я – глава дома, когда семья в отъезде, и меня зовут Бобсон, – сказала кухарка.

Послышался звук рвущейся бумаги.

– Вот … бумага порвана. Я бы предпочла, чтобы там было твое имя, – сказала няня. – Я не хочу рассказывать такие новости.

– Ах, боже мой, что случилось, – вздохнула кухарка. – Бедная малышка!

Потом кто-то снова написал телеграмму, и няня отнесла ее на конюшенный двор, где уже оседлали Мяту.

– Я думал, – сказал Филипп, осмелевший в отсутствие няни, – я думал, Люси у тетки.

– Она вчера вернулась, – сказала кухарка. – Да, после того, как вы легли спать. А сегодня утром эта няня зашла ночью детскую, и ее там не было. Ее постель была пуста и холодна, а одежда исчезла. Хотя как цыгане могли проникнуть внутрь, не разбудив няню, для меня загадка, и видимо загадкой и останется. Должно быть, она спит, как свинья.

– Или семь спящих, – сказал кучер.

– Но зачем она понадобилась цыганам? – спросил Филипп.

– Зачем им вообще кто-то нужен?– возразила кухарка. – Посмотри на украденных наследников. Я не думаю, что в Англии есть титулованная семья, у которой не крали наследника.

– Я полагаю, вы осмотрели весь дом, – сказал Филипп.

– Полагаю, мы не глухонемые, слепые и глупые, – сказала кухарка. – А вот и няня. Уходите, мистер Филипп, и не вздумайте подслушивать.

И Филипп, услышав это слово, ушел. Он вошел в длинную гостиную и закрыл за собой дверь. Затем он достал шахматные фигуры из слоновой кости из Буль поставил их на восхитительный шахматный столик, шахматы которого были из перламутра и слоновой кости, и попытался сыграть партию, правая рука против левой. Но правая рука, которая была белой и поэтому двигалась первой, всегда выигрывала. Через некоторое время он сдался и поставил шахматные фигуры на свои места. Потом он достал большую книгу с фотографиями картин, но они не показались ему интересными, и он попробовал играть в спелликан фигурами из слоновой кости. Но его рука дрожала, а вы знаете, что спелликан – это игра, в которую нельзя играть, когда рука дрожит. И все это время, сидя за шахматами, картинами и спелликанами, он старался не думать о своем сне, о том, как он поднялся по лестнице, которая на самом деле была дворовой палкой, и отправился в города, которые он построил на столах. Почему-то ему не хотелось вспоминать об этом. Сама мысль о воспоминаниях заставляла его чувствовать себя виноватым и несчастным.

Он подошел и выглянул в окно, и пока он стоял там, его желание не вспоминать сон заставило его сапоги беспокойно зашевелиться, и в их шарканье его правый сапог пнул что-то твердое, что лежало в складках синей парчовой занавески.

Он посмотрел вниз, наклонился и поднял маленького мистера Ноя. Няня, должно быть, бросила его туда, когда расчищала город.

И когда он смотрел на эти деревянные черты, ему вдруг стало невозможно не думать о сне. Он позволил воспоминанию об этом прийти, и оно пришло потоком. А вместе с ним и воспоминание о том, что он сделал. Он обещал быть благородным другом Люси, и они вместе бежали, спасаясь от галопирующих солдат. И он бежал быстрее, чем она. И на вершине лестницы – лестницы безопасности – он не стал ее ждать.

– Любой герой древности подождал бы ее и пустил первой, – сказал он себе. – Любой джентльмен, даже любой мужчина, не говоря уже о герое. А я просто спустился по лестнице и забыл о ней. Я оставил ее там.

Угрызения совести зашевелили его сапоги еще более неучтиво, чем прежде.

– Но это был всего лишь сон, – сказал он. А потом пришло раскаяние, которое было все это время внутри него, если бы он только дал ему шанс.

– Но предположим, что это был не сон, а реальность. Предположим, ты оставил ее там, мой благородный друг, и поэтому она пропала.

Внезапно Филипп почувствовал себя очень маленьким, очень несчастным, очень одиноким в этом мире. Но Хелен вернется. Эта телеграмма приведет ее.

Да. И ему придется сказать ей, что, возможно, это его вина.

Напрасно Филипп твердил себе, что Хелен никогда не поверит в существование города. Он чувствовал, что так оно и будет. А почему бы и нет? Она знала о сказках и Арабских ночах. И она будет знать, что такие вещи действительно случаются.

– О, что же мне делать? Что мне делать? – спросил он довольно громко. И не было никого, кроме него самого, кто мог бы дать ответ. – Если бы я только мог вернуться в город, – сказал он. – Но эта ненавистная няня все снесла и заперла детскую. Так что я даже не могу построить его снова. О, что же мне делать?

И с этими словами он заплакал. Теперь он был совершенно уверен, что сон не был сном, что он действительно попал в волшебный город, обещал быть рядом с Люси и нарушил данное ей обещание.

Он потер глаза костяшками пальцев, а также довольно болезненно мистером Ноем, которого все еще держал.

–Что же мне делать? – всхлипнул он.

И очень-очень крошечный голосок сказал:

'Отпусти меня'.

– Что? – сказал Филипп.

– Отпусти меня, – повторил голос. Это был такой крохотный голосок, что он едва мог его расслышать. Конечно, маловероятно, чтобы голос принадлежал мистеру Ною, но чей же еще? На тот случай, если бы заговорил мистер Ной, а как вы знаете, раньше случались и более невероятные вещи, Филипп поставил деревянную фигурку на шахматный столик. Она стояла там, деревянная, как всегда.

– Кого отпустить? – спросил Филипп. И тут на его глазах маленькая деревянная фигурка ожила, наклонилась, подняла желтый деревянный диск, на котором стоит Ноев ковчег, свернула его, как циновку, сунула под мышку и пошла к той стороне стола, где стоял Филипп.

Он опустился на колени, чтобы приблизить уши к маленькому живому движущемуся существу.

– Что вы сказали? – спросил он, так как ему показалось, что мистер Ной снова заговорил.

– Я спрашиваю, в чем дело? – спросил тоненький голосок.

– Это Люси. Она потерялась, и это моя вина. И я могу только слышать вас. Мне трудно расслышать вас, – пожаловался Филипп.

– В ящике посередине шкафа лежит ушная труба, – донесся до него тоненький голосок, – она принадлежала двоюродной бабушке. Достань ее и слушай через нее.

Филипп достал ее. Это была странная закрученная штука, и поначалу он не мог решить, какой конец поднести к уху. Но он попробовал оба конца, и на втором испытании он услышал довольно громкий, сильный, взрослый голос:

– Так-то лучше.

– Значит, прошлой ночью это был не сон, – сказал Филипп.

– Конечно, не был, – сказал мистер Ной.

–Тогда где же Люси?

– В городе, конечно. Там, где ты ее оставил.

– Но она не может быть там,– в отчаянии сказал Филипп. – Город разрушен и исчез навсегда.

– Город, который ты построил в этой комнате, разрушен, – сказал мистер Ной, – но город, в который вы попали, не был в этой комнате. Хочешь расскажу, как это могло случиться?

–Но это было так, – сказал Филипп, – иначе как бы я мог в это влезть.

– Но, видишь ли, ты построил эти города в двух мирах. В этом мире все рушится. Но и в другом мире это происходит.

– Не понимаю, – сказал Филипп.

– Я и не думал, что ты поймешь, – сказал мистер Ной, – но это правда, ибо все, что происходит, все, что люди создают в этом мире, продолжает существовать вечно.

– Но как же я туда попал?

– Потому что ты принадлежишь к обоим мирам. И ты построил города. Значит, они были твои.

– Но Люси вошла.

– Она построила уголок твоего города, который снесла няня.

– Но вы, – сказал Филипп, все более и более сбитый с толку. – Вы здесь. Так что вас там быть не может.

– Но я здесь,– сказал мистер Ной.

– Но вы же здесь. И вы живы здесь. Что заставило вас ожить?

– Твои слезы, – сказал мистер Ной. – Слезы – очень сильная магия. Нет, не начинай снова плакать. В чем дело?

– Я хочу вернуться в город.

– Это опасно.

– Мне все равно.

– Ты был так рад, что ушел, – сказал мистер Ной.

– Я знаю, это самое худшее, – сказал Филипп. – О, неужели нет никакой возможности вернуться? Если я влезу в окна детской, достану кирпичи, построю все это и …

– Совершенно излишне, уверяю тебя. В этот город ведет тысяча дверей.

– Хотел бы я его найти, – сказал Филипп, – но, признаюсь, я думал, что время там совсем другое. Как же Люси пропадает все это время, если время не в счет?

–Теперь это считается, – сказал мистер Ной. – Ты сделал это, когда убежал и бросил Люси. Это установило часы города на время этого мира.

– Не понимаю, – сказал Филипп, – но это не имеет значения. Покажите мне дверь, и я вернусь и найду Люси.

– Построй что-нибудь и пройди через это, – сказал мистер Ной. – Вот и все. Твои слезы уже высохли на мне. И он положил свою желтую циновку, ступил на нее и снова превратился в маленькую деревянную фигурку.

Филипп опустил ушную трубу и посмотрел на мистера Ноя.

– Не понимаю, – сказал он. Но, по крайней мере, он понимал, что Хелен вернется, когда получит телеграмму, и что до ее прихода он должен отправиться в другой мир и найти пропавшую Люси.

– Но, – сказал он, – предположим, я ее не найду. Лучше бы я не строил такие большие города! И время будет идти. И, может быть, когда Хелен вернется, она увидит, что я потерялся также как и Люси.

Но он вытер глаза и сказал себе, что герои ведут себя не так. Он должен строить заново. С какой стороны ни посмотри, времени терять было нельзя. И к тому же няня может появиться в любой момент.

Он огляделся в поисках строительных материалов. Там стоял шахматный столик. У него были длинные узкие ноги, расположенные вокруг него, скорее как арки. С ним можно было бы что-нибудь сделать при помощи книг, подсвечников и японских ваз.

Что-то получалось. Филипп строил с большой тщательностью, но и со значительной скоростью. Если няня войдет раньше, чем он успеет сделать дверь и пройти через нее, войдет и увидит, что он снова строит, она вполне способна уложить его в постель, где, конечно, строить невозможно. Через очень короткое время появилось здание. Но как попасть внутрь? Он был, увы, не того размера. Он стоял беспомощный, и снова слезы кололи и набухали под его веками. Одна слеза упала ему на руку.

– Слезы – сильная магия, – сказал мистер Ной. И при этой мысли слезы прекратились. И все же на его руке была слеза. Он потер ее о колонну крыльца.

И тут же странное тугое тонкое чувство охватило его. У него закружилась голова, и он закрыл глаза. Его ботинки, всегда слышные, шаркали по ковру. Или это был ковер? Он был очень густой и … Он открыл глаза. Его ноги снова ступали по высокой траве бескрайней прерии. А перед ним возвышалось гигантское крыльцо огромного здания и ведущая к нему дорожка домино.

– О, как я рад! – воскликнул Филипп, лежа в траве. – Я бы не вынес, если бы она пропала навсегда, и все по моей вине.

Гигантское крыльцо хмуро опустилось над ним. Что он найдет по ту сторону?

– Мне все равно. Я просто должен идти, – сказал он и храбро вошел. – Если я не могу быть героем, то постараюсь вести себя как герой.

С этими словами он вошел, слегка спотыкаясь в густой траве, и темная тень крыльца приняла его.

– Побеспокою ребенка, – сказала няня, входя немного погодя в гостиную, – если он опять не занялся своей драгоценной строительной игрой! Мне придется преподать ему урок, я это вижу. И этот урок он не скоро забудет.

Она обошла весь дом в поисках слишком смелого строителя, чтобы преподать ему этот урок. Потом она пошла через сад, все с той же целью.

Через полчаса она ворвалась в холл для прислуги и бросилась в кресло.

– Мне все равно, что будет дальше, – сказала она. – Дом, по-моему, заколдован. Я уйду, как только пообедаю.

– Что там еще? – спросила кухарка, подойдя к двери.

– Случилось? – спросила няня. – О, ничего не случилось. Что же там должно быть? Все в порядке, прекрасно и, конечно, так, как должно быть.

– Мисс Люси, конечно, еще не нашли, но это все, не так ли?

– Все? И, по-моему, достаточно, – сказала няня. – Но из происшествий, это еще не все. Мальчик теперь потерялся. О, я не шучу. Он заблудился, говорю вам, так же, как и мисс, а я уезжаю отсюда поездом в два тридцать семь, и мне все равно, кто об этом узнает.

– Боже! – воскликнула кухарка.

Прежде чем отправиться на поезд в два тридцать семь, няня вернулась в гостиную, чтобы разрушить новое здание Филиппа, вернуть на свои места книги, подсвечники, вазы и шахматные фигуры. Там мы ее и оставим.

Победитель дракона

Когда Филипп поднялся по тропинке домино и прошел под огромной аркой в темноту, его сердце наполнилось сильной решимостью. Ноги, однако, чувствовали слабость, странную слабость, особенно в коленях. Дверной проем был таким огромным, а то, что лежало за ним, было таким темным, а сам он был таким маленьким. Проходя под маленькими воротами, которые он соорудил из трех костяшек домино с маленьким серебряным рыцарем в доспехах наверху, он заметил, что ростом он всего лишь с костяшку домино, а вы знаете, как это мало.

Филипп пошел по дорожке из домино. Он должен был идти осторожно, потому что для него пятна на костяшках домино были довольно глубокими впадинами. Но поскольку они были черными, их было легко разглядеть. Он сделал три арки, одну за другой, из двух пар серебряных подсвечников с серебряными чернильницами наверху. На третьей паре серебряных подсвечников лежала книга, потому что чернильниц больше не было. Миновав три серебряные арки, он остановился.

Дальше лежала какая-то бархатистая тьма с белыми отблесками. И когда его глаза привыкли к темноте, он увидел, что он находится в огромном зале с серебряными колоннами, гигантскими серебряными подсвечниками, которые, казалось, были такими, что они уходили в высь туда, сюда и во все стороны, как шесты на хмелевом поле, так что, куда бы вы ни повернули, перед вами лежал длинный коридор с колоннами.

Филипп понятия не имел, куда ему идти. Казалось маловероятным, что он найдет Люси в темном зале с серебряными колоннами.

– И все-таки, – сказал он, – уже не так темно, как было, если судить по длинным теням.

Так и было. Серебряные колонны начали испускать слабое мягкое свечение, похожее на серебряное фосфоресцирование, которое бывает в морских бассейнах летом.

– Это тоже к счастью, – сказал он, – из-за дыр в полу.

Дыры были точками на костяшках домино, которыми был вымощен зал с колоннами.

– Интересно, в какой части города, где живет Люси, я выйду? – спросил себя Филипп. Но ему не стоило беспокоиться. Он не вышел вообще. Он шел все дальше и дальше. Ему казалось, что он идет прямо, но на самом деле он поворачивал то туда, то сюда, то в другую сторону среди аллей с серебряными колоннами, которые все выглядели одинаково.

Он очень устал и долго шел, прежде чем наткнулся на что-то, что не было серебряными колоннами и черным бархатом под невидимыми крышами, и полом, вымощенным доминошками, уложенными очень близко друг к другу.

– О, как я рад! – сказал он, наконец, увидев, что тротуар сужается до одной линии домино, точно такой же, как тропинка, по которой он шел. Там тоже была арка, похожая на ту, через которую он вошел. И тут он с ужасным удивлением понял, что это действительно та же самая арка и та же самая дорожка домино. После всех этих прогулок он вернулся к тому, с чего начал. Это было очень унизительно. Так глупо! Филипп присел на край дорожки домино, чтобы отдохнуть и подумать.

– А что, если я просто уйду и больше не буду верить в магию? – подумал он. – Хелен говорит, что магия может случиться только с теми, кто верит в нее. Так что если я просто уйду и не буду верить изо всех сил, я снова стану самим собой, и Люси вернется, и не будет никакого волшебства.

– Да, но, – сказал тот голос, который всегда присоединялся к нему, когда Филипп разговаривал сам с собой, – предположим, Люси поверит? Тогда для нее все будет продолжаться, во что бы ты ни верил, и она не вернется. Кроме того, ты знаешь, что должен в это верить, потому что это правда.

– О, беда! – воскликнул Филипп. – Я устал. Я не хочу продолжать.

– Ты не должен был бросать Люси, – сказал надоедливый голос, – тогда тебе не пришлось бы возвращаться и искать ее.

– Но я не могу найти дорогу. Как мне найти дорогу?

– Ты знаешь достаточно много. Зафиксируй взгляд на далекой колонне и иди прямо к ней, а когда ты будешь почти там, зафиксируй взгляд немного дальше. Ты обязательно куда – нибудь выйдешь.

– Но я устал, и мне так одиноко, – сказал Филипп.

– Люси тоже одинока, – сказал голос.

– Брось!– сказал Филипп. И он встал и снова пошел. Он также последовал совету этого тревожного голоса и устремил взгляд на далекую колонну.

– Но почему я должен беспокоиться? – сказал он, – это своего рода сон.

– Даже если бы это был сон, – сказал голос, – есть и приключения в нем. Так что ты вполне можешь быть авантюристом.

– Ну ладно,– сказал Филипп и пошел дальше.

И, ступая очень осторожно и устремив взгляд вдаль, он, наконец, прошел прямо через зал серебряных колонн и увидел за слабым сиянием колонн голубой дневной свет. Он очень ярко светил через очень маленькую дверь, и когда Филипп подошел к двери, то он без колебаний прошел через нее. И вот он оказался в большом поле. Это было похоже на бескрайнюю прерию, только там были большие пятна разноцветных цветов. Кроме того, там была тропинка, и он пошел по ней.

–Потому что, – сказал он, – у меня больше шансов встретиться с Люси. Девочки всегда держатся тропинок. Они никогда не занимаются исследованиями.

Это только показывает, как мало он знал о девочках.

Через некоторое время он оглянулся, чтобы посмотреть, как выглядит колонный зал снаружи, но он уже был тусклым в тумане расстояния.

Впереди он увидел огромное грубое здание, похожее на Стоунхендж.

– Жаль, что я не попал в другой город, где живут люди, солдаты, борзые и кокосовые орехи, – сказал он себе. – Здесь вообще никого нет, даже Люси.

Одиночество этого места становилось все более и более неприятным для Филиппа. Но он продолжал идти. Это казалось более разумным, чем возвращаться.

– Я, должно быть, очень проголодался, – сказал он. – Должно быть, я иду уже несколько часов. Но он не был голоден. Может быть, дело было в магии, а может быть, в странном завтраке, который он съел. Я не знаю. Он говорил вслух, потому что было так тихо в этой странной открытой местности, где не было никого, кроме него. И ни звука, кроме топота его сапог по дорожке. И ему казалось, что все становится тише и тише, пока он почти не услышал свои мысли. Одиночество, настоящее одиночество – это ужасно. Надеюсь, ты никогда не почувствуешь этого. Филипп посмотрел направо и налево, и вперед, и на всей широкой равнине ничего не двигалось. Там были трава и цветы, но ни один ветер не шевелил их. И не было никаких признаков того, что кто-то из живых когда-либо ступал по этой тропе кроме того, что там была тропа, по которой можно было идти, и что тропа вела к зданию Стоунхенджа, и даже это, казалось, были только руины.

– Я все равно дойду до этого места, – сказал Филипп, – может быть, там будет вывеска или что-нибудь в этом роде.

Там что-то было. Нечто совершенно неожиданное. Филипп добрался до здания; оно действительно очень походило на Стоунхендж, только колонны были выше и ближе друг к другу, и там была одна высокая сплошная стена. Он повернул за угол массивной стойки и практически наткнулся на руки и на ноги человека в белом фартуке и в квадратной бумажной шапочке, который сидел на упавшей колонне и ел хлеб с сыром при помощи складного ножа.

– Прошу прощения! – выдохнул Филипп.

– Извинения приняты, – сказал мужчина, – но это опасно, мастер Филипп, – натыкаться на складные ножи парней.

Он поставил Филиппа на ноги и взмахнул ножом, который так часто точили, что лезвие наполовину стерлось.

– Присядь и отдышись, – ласково сказал он.

– Да это же ты! – воскликнул Филипп.

– Конечно, это так. Кем бы я был, если бы не был собой? Это поэзия.

– Но как ты сюда попал?

– А! – сказал человек, продолжая есть хлеб с сыром и разговаривая самым дружелюбным тоном. – Это долго рассказывать.

– Ну, тогда рассказывай, – нетерпеливо сказал Филипп. И он сел.

– Ну, ты говоришь, что это я. Кто же это? Дайте ему имя.

– Ты старый Перрин, – сказал Фил, – то есть, конечно, прошу прощения, вы мистер Перрин, плотник.

– А чем занимаются плотники?

–Наверное, мастерят,– сказал Филипп. – Это значит, что они делают вещи, не так ли?

– Вот и все, – ободряюще сказал старик. – Что же такого мог сделать для тебя старый Перрин?

– Ты сделал мою тачку, я знаю, – сказал Филипп, – и мои кирпичи.

– А! – воскликнул мистер Перрин. – теперь ты понял. Я сделал твои кирпичи из закаленного дуба, и они были верны до тысячной доли дюйма. Вот так я и попал сюда. Так что теперь ты знаешь.

– Но что ты здесь делаешь? – спросил Филипп, беспокойно ерзая на упавшей колонне.

– Жду тебя. Они, как известно, послали меня встретить тебя и намекнуть, чего от тебя ждут.

– И что это? – спросил Филипп. – Я хочу сказать, что это очень любезно с твоей стороны. Что ожидается?

– Уйма времени, – сказал плотник, – уйма. От тебя ничего не ждут до заката.

– По-моему, это было очень любезно с твоей стороны, – сказал Филипп, который уже успел все обдумать.

– Когда-то ты был добр к старому Перрину, – сказал тот.

– Я был? – сказал Филипп, и сильно удивился.

– Да, когда моя девочка болела, ты принес ей много груш с вашего дерева. Ни одной из них ты не съел в тот год, сказала мне мисс Хелен. И ты вернул нашего котенка, песочно—белого с черными пятнами, когда он заблудился. Поэтому я был вполне готов прийти и встретиться с тобой, когда мне так сказали. И, зная кое-что об аппетитах молодых джентльменов, поскольку когда-то занимался делом по соседству с мужской школой, я осмелился принести тебе перекусить.

Он протянул руку за упавшую колонну, на которой они сидели, и поднял корзину.

– Вот, – сказал он. И Филипп, подняв крышку, с радостью обнаружил, что проголодался. Это была приятная корзина. Мясные пирожки, красный мохнатый крыжовник, каменная бутылка имбирного пива, синяя кружка с золотыми буквами "Филипп", кусок торта с содовой и две сахарные палочки по фартингу.

– Я уверен, что видел эту корзину раньше, – сказал мальчик, когда ел.

– Вроде да. Это та самая, в которой ты принес груши.

– Послушай, – сказал Филипп, откусывая седьмой кусок пирога, – ты должен рассказать мне, как ты сюда попал. И скажи мне, куда ты собрался. Ты просто не представляешь, как все это запутанно для меня. Расскажи мне все. Я имею в виду, где мы находимся и почему? И что я должен сделать. И почему? И когда? Расскажи мне все до мелочей. – И он откусил восьмой кусок.

– Ты действительно не знаешь?

– Нет, – ответил Филипп, обдумывая девятый или предпоследний кусочек. Это был большой пирог.

– Ну что ж. Ну вот. Но я всегда был плохим оратором, и так считали даже мои друзья на крикетных обедах, и все такое.

– Но я не хочу, чтобы ты ораторствовал, – сказал Филипп, – просто скажи мне.

– Ну что ж. Как я сюда попал? Я попал сюда благодаря тому, что сделал кирпичи, из которых ты построил это полуразрушенное старое древнее место.

– Я построил?

– Да, из этих кирпичей, которые я для тебя сделал. Насколько я понимаю, это было первое здание, которое ты когда-либо возводил. Вот почему оно первое на пути туда, куда ты хочешь попасть!

Филипп оглядел здание Стоунхенджа и увидел, что оно действительно сложено из огромных дубовых кирпичей.

– Конечно,– сказал он, – только я стал меньше.

– Или они стали больше, – сказал мистер Перрин, – это одно и то же. Видишь ли, дело обстоит так. Все города и вещи, которые ты когда-либо строил, находятся в этой стране. Я не знаю, как это делается, не больше, чем ты. Но это так. И поскольку ты их создал, ты имеешь право прийти к ним, если сумеешь сюда добраться. И ты сюда попал. Говорят, не всем везет. Ну, значит, ты создал города, но ты сделали их из того, что сделали другие люди, из кирпичей, из шахматных фигур, из книг, из подсвечников, из домино, из медных тазиков и из всякой всячины. И все люди, которые помогали делать все те вещи, из которых ты когда-то строил, они тоже здесь. Видишь? В этом-то и дело. Был ли это не более чем мальчик, который повернул ручку точильного камня, чтобы заточить нож, который вырезал кусочек шкафа или что—то еще, или ребенок, который выбрал цвет, чтобы закончить кусочек ткани, приклеенной к нижней части шахматной фигуры, – они все здесь. Это то, что называется населением твоих городов.

– Понимаю. Они такие же маленькие, как я, – сказал Филипп.

– Или города стали большими, – сказал плотник, – это одно и то же. – Не перебивай меня, мастер Филипп. Ты меня сбиваешь.

– Больше не буду, – сказал Филипп. – Только скажи мне одну вещь. Как ты можешь быть здесь и в Эмблхерсте?

– Мы приходим сюда, – сказал плотник, когда мы спим.

– О! – сказал Филипп, глубоко разочарованный. Это только сон?

– Не совсем. Мы приходим сюда, когда слишком крепко спим, чтобы видеть сны. Ты проходишь через сны и выходишь на другую сторону, где все реально. Это здесь.

– Продолжай, – сказал Филипп.

– Не знаю, где я остановился. Ты меня так сбиваешь.

– Население,– сказал Филипп.

– Население. Да. Ну, все эти люди, которые сделали то, из чего ты сдел города, они живут в городах, и они сделали внутренности домов.

– А чем они занимаются?

– О, они просто живут здесь. И они покупают и продают, и сажают сады, и работают, и играют, как все в других городах. И когда они засыпают, они проходят сквозь свои сны и уходят в другой мир, работают и играют там, понимаешь? Вот как это происходит. Их гораздо больше, но на один раз хватит. А ты кушай крыжовник.

– Но ведь не все они настоящие люди, не так ли? Есть еще мистер Ной?

– А, это аристократия, та самая, которую ты ввел, когда строил города. Это наши старые семьи. Очень уважаемые. Они все занимают очень высокое положение. Есть семья Ноя. Они, конечно, самые старые. И куклы, которых ты ставил в разные времена, и оловянные солдатики, и, конечно, все животные Ноева ковчега живы, кроме тех случаев, когда ты использовал их для строительства, и тогда они становились статуями.

– Но я не понимаю, – сказал Филипп, – я действительно не понимаю, как все эти города, которые я построил в разное время, могут все еще быть здесь, все вместе и все одновременно, когда я знаю, что все они были разрушены.

– Ну, я не ученый. Но я слышал, как однажды на лекции мистер Ной сказал, он оратор, если хотите, что это похоже на то, как если бы вы фотографировали человека. Этот человек имеет столько дюймов в толщину и столько футов в высоту, он круглый и твердый. Но на фотографии он плоский. Потому что на фотографиях все плоское. Но все – таки это он и есть. Ты его на фото получишь. Тогда все, что вам нужно сделать – это вытащить его обратно туда, где все толстое, высокое, круглое и твердое. И это довольно легко, я полагаю, если ты знаешь трюк.

– Перестань, – вдруг сказал Филипп. – Мне кажется, у меня сейчас лопнет голова.

– А! – добродушно сказал плотник. – Я чувствовал, что на первый раз много. Ложись и постарайся немного отоспаться. Об образования у тебя голова идет кругом. Я часто это замечал.

И действительно, Филипп был очень рад лечь в высокую траву и укрыться плотницким плащом. Он сразу же заснул.

Через час он снова проснулся, посмотрел на сморщенное, как яблоко, лицо мистера Перрена и начал вспоминать.

– Как бы то ни было, я рад, что ты здесь, – сказал он плотнику, – мне было ужасно одиноко. Ты не знаешь.

– Поэтому меня и послали к тебе, – просто ответил мистер Перрин.

Мистер Ной послал за мной сегодня рано утром. Благослови его господь, он знает все обо всем. Он говорит, – пойди, встреться с ним и расскажи ему все, что сможешь. Если он хочет быть Избавителем, пусть будет им, – говорит мистер Ной.

– Но как стать Избавителем? – спросил Филипп, садясь и внезапно чувствуя себя очень величественным и мужественным и очень довольным, что Люси не вмешивается.

– Есть много разных способов, – сказал мистер Перрин. – Твой особый способ прост. Ты просто должен убить дракона.

– Живого дракона?

– Живого! – сказал мистер Перрин. – Он бродит везде и зеленый, как трава. Живой, как котенок. У него из бока торчит сломанное копье, так что кто-то, должно быть, когда-то пытался его прикончить.

– А вам не кажется, – сказал Филипп, слегка ошеломленный этой яркой картиной, – что, может быть, мне лучше сначала поискать Люси, а потом уже быть Избавителем?

– Если ты боишься, – сказал мистер Перрин.

– Нет, – с сомнением ответил Филипп.

– Видишь ли, – сказал плотник, – тебе следует подумать вот о чем: будешь ли ты героем этого приключения или нет? Ты не можешь идти в двух направлениях. А если так, то ты можешь принять решение, потому что убийство дракона -это еще не конец, ни в коем случае.

– Ты хочешь сказать, что драконов стало больше?

– Не драконы, – успокаивающе сказал плотник, – не совсем драконы. Но там. Я не хочу пугать твое сердце. Если ты убьешь дракона, то потом тебе придется сделать еще шесть трудных вещей. А потом они сделают тебя королем. Соглашайся или не соглашайся. Только, если ты согласишься, то нам лучше начать. И в любом случае мы сможем начать действовать, потому что на закате дракон выходит, чтобы напиться и размяться. Ты можешь слышать, как он гремит всю ночь среди этих руин; за много миль отсюда вы можешь "услышать" его тихую ночь.

– Предположим, я не хочу быть Избавителем, – медленно произнес Филипп.

– Тогда ты будешь Разрушителем, – сказал плотник. – Сейчас здесь свободны только эти две роли. Ну же, мастер Филипп, сэр, не говорите так, будто вы не собираетесь стать мужчиной и исполнить свой долг перед Англией, Домом и Красотой, как говорится в песне. Давайте начнем, хорошо?

– Ты считаешь, что Избавителем должен быть я?

– "Должен" ничего не значит, – сказал мистер Перрин. – Я думаю, что ты станешь Избавителем, вот что я думаю. Пойдем!

Когда они поднялись, чтобы уйти, Филипп мельком увидел очень элегантную даму в автомобильной вуали, исчезающую за углом колонны.

– Здесь много машин? – спросил он, не желая больше говорить о драконах.

– Ни одной, – неожиданно сказал мистер Перрин. – Ни граммофонов, ни железных дорог, ни фабричных труб, ни каких-либо громких безобразий. Ни рекламы, ни газет, ни колючей проволоки.

После этого они молча отошли от развалин. Филипп старался чувствовать себя храбрым и уверенным, как и подобает Избавителю. Он напомнил себе Святого Георгия. И он вспомнил, что герой никогда не упускает случая убить дракона. Но ему все равно было немного не по себе. Требуется некоторое время, чтобы привыкнуть быть героем. Но он не мог не оглядываться время от времени, чтобы посмотреть, не приближается ли дракон. Пока что это было не так.

– Ну, – сказал мистер Перрин, когда они подошли к квадратной башне, к которой вела длинная лестница, – что скажешь?

– Я ничего не говорил,– сказал Филипп.

– Я имею в виду, ты собираешься стать Избавителем?

Затем что-то в сердце Филиппа, казалось, раздулось, и в горле у него перехватило дыхание, и он почувствовал себя более испуганным, чем когда-либо прежде. Он сказал, выглядя настолько храбрым, насколько мог:

– Да. А я … -

Перрин хлопнул в ладоши.

И тотчас же из дверей башни и из-за нее вышли десятки людей, и вниз по длинным ступеням, спустился один мистер Ной, двигаясь с осторожным достоинством и неся под мышкой свою желтую циновку, аккуратно свернутую. Все хлопали в ладоши, пока мистер Ной, стоявший на третьей ступеньке, не поднял руки, призывая к тишине.

– Друзья, – сказал он, – и сограждане Полистополиса, вы видите перед собой того, кто говорит, что он – Избавитель. Вчера его арестовали, судили как нарушителя границы и приговорили к тюремному заключению. Он сбежал, и вы все решили, что он – переодетый Разрушитель. Но теперь он вернулся и по собственной воле решил попытаться совершить семь великих деяний. И первое из них – убийство великого зеленого дракона.

Люди, которые были смешанной толпой всех наций, громко приветствовали.

– А теперь, – сказал мистер Ной, – мы сделаем его нашим рыцарем.

– Преклоните колени, – сказал мистер Ной, – в знак верности Королевству Городов.

Филипп опустился на колени.

– Теперь вы будете говорить за мной, – торжественно произнес мистер Ной. – Говори, что я говорю, – прошептал он, и Филипп повторил.

– Я, Филипп, утверждаю, что я – Избавитель этого великого народа, и я клянусь совершить семь великих деяний, которые подтвердят мои притязания на Освобождение и трон. Клянусь честью быть защитником этого города и врагом его Разрушителя.

Когда Филипп сказал это, мистер Ной вынул блестящий меч с серебряной рукоятью и поднял его над собой.

– Вы должны быть посвящены в рыцари, – сказал он. – Те из моих слушателей, кто читал историю, знают, что ни один простолюдин не может рассчитывать победить дракона. Мы должны дать нашему будущему Избавителю все шансы. Поэтому я сделаю его рыцарем. – Он легонько похлопал Филиппа по плечу и сказал: – Встаньте, сэр Филипп!

Это было действительно великолепно, и Филипп почувствовал прилив храбрости, когда мистер Ной вручил ему серебряный меч, и все люди приветствовали его.

Но когда радостные возгласы стихли, тонкий и неприятный голос вдруг сказал:

– Но я тоже утверждаю, что являюсь Избавителем.

Это было похоже на удар молнии. Все перестали аплодировать и стояли с открытым ртом, повернув головы к говорившему. Говорила та щегольски одетая дама в автомобильной вуали, которую Филипп видел среди развалин.

– Нарушитель! нарушитель! – закричала толпа. – В тюрьму! – и послышались сердитые, угрожающие голоса.

– Я такой же нарушитель, как и он, – сказал голос, – и если я скажу, что я Избавитель, ты не сможешь остановить меня. Я могу убивать драконов или делать все, что он может.

– Молчать, нарушитель, – сказал мистер Ной с холодным достоинством. В настоящее время сэр Филипп занимает должность кандидата на пост Короля-Избавителя. Для вас нет другой открытой позиции, кроме позиции Разрушителя.

– А если мальчик этого не сделает? – спросил голос из-за вуали.

– Верно, – сказал мистер Ной. – Вы можете, если пожелаете, занять в настоящее время должность Главного Претендента на должность Избавителя, должность, которая сейчас и здесь создана специально для вас. Позиция Разрушителя также, – добавил он задумчиво, – открыта для вас.

– Тогда, если он не справится, – сказала завуалированная дама, – я могу быть Избавителем.

– Можете попробовать,– сказал мистер Ной. – Есть особый набор задач, которые должны быть выполнены, если претендент на должность Избавителя -женщина.

– Что это?– спросила дама под вуалью.

– Если сэр Филипп потерпит неудачу, вы будете должным образом проинструктированы в делах, требуемых от Избавителя, который является женщиной. А теперь, друзья мои, давайте уйдем и оставим сэра Филиппа разбираться с драконом. Мы будем с тревогой наблюдать оттуда, – добавил он ободряюще.

– Но разве никто не может мне помочь? – спросил Филипп, глубоко встревоженный.

– Обычно, – сказал мистер Ной, – героям не требуется помощь с драконами.

– Я думаю, что нет, – ответила дама в вуали, – но вы поступаете совсем не так, как обычно. Где принцесса, хотела бы я знать?

– Никакой принцессы нет, – сказал мистер Ной.

– Тогда это будет не настоящее убийство дракона, – сказала она, сердито тряся юбками. – Это все, что я могу сказать.

– Хотел бы я, чтобы это было все, – сказал себе мистер Ной.

– Если нет принцессы, это нечестно, – сказала дама, что была под вуалью, – и я буду считать, что настала моя очередь быть Избавителем.

– Молчи, женщина, – сказал мистер Ной.

– Действительно, женщина, – сказала дама. – У меня должен быть приличный титул.

– Ваш титул – Претендент на …

– Я знаю, – перебила она, – но вы забываете, что говорите с леди. Можете называть меня Притворщицей.

Мистер Ной холодно отвернулся от нее и вложил в руку Филиппа две римские свечи и коробок спичек.

– Когда ты продумаешь план и будешь совершенно уверен, что сможешь убить дракона, зажги одну из них. Тогда у нас будет наготове принцесса, и по твоему сигналу мы привяжем ее к дереву или, поскольку это район, где деревья редки, а здания часты, к столбу. Она будет в полной безопасности, если ты правильно составишь свой план. И в любом случае ты не должен пытаться справиться с драконом, не зажигая предварительно римскую свечу.

– А дракон увидит это и уйдет.

– Вот именно, – сказал мистер Ной. – А может быть, он увидит это и не уйдет. Только время покажет. Задача, не имеющая трудностей, никогда не может по-настоящему понравиться герою. В подвалах под этой башней ты найдешь оружие, веревки, сети, щиты и различные необходимые вещи для юного ловца драконов. Хорошего вечера, сэр Филипп,– тепло закончил он. – Мы желаем вам всяческих успехов.

И с этими словами вся толпа начала расходиться.

– Я знаю, кого тебе следует взять в принцессы, – сказала Притворщица, когда они уходили. И мистер Ной сказал:

–Молчание в суде.

– Это не суд, – раздраженно сказала Притворщица.

– Где справедливость, там и суд, – сказал мистер Ной, – и я обвиняю вас в неуважении к нему. Стража, арестуйте эту особу и немедленно отведите ее в тюрьму.

Послышались возня и визг, а затем голоса постепенно затихли, сердитый голос даже Притворщицы становился все слабее и слабее, пока не затих совсем.

Филипп остался один.

Первым делом он поднялся на вершину башни и выглянул наружу, чтобы увидеть дракона. Он посмотрел на восток, на север, на юг, на запад и увидел крепостные валы форта, где мистер Ной и остальные были теперь в безопасности. Вдалеке он увидел другие башни и города, а также развалины, где он встретил мистера Перрена.

И среди этих руин что – то двигалось. Что-то длинное, сочлененное и зеленое. Это не может быть ничего, кроме дракона.

– Ну и ну! – сказал себе Филипп. – Что же мне делать? Пожалуй, мне лучше посмотреть, какое там оружие.

И он побежал вниз по лестнице, и вниз, и вниз, пока не добрался до подвалов замка, и там он нашел все, что могло понадобиться дракону-убийце, даже маленькую красную книжечку под названием "Vade Mecum Молодого ловца драконов", или “Полное Руководство по хорошему виду охоты на драконов”, и пару превосходных полевых биноклей.

Вершина башни казалась самым безопасным местом. Именно там он попытался прочесть книгу. Слова были очень длинные и очень трудно написанные. Но ему удалось разглядеть, что все драконы спят в течение часа после захода солнца. Затем он услышал громкий дребезжащий звук из руин, и он знал, что это дракон издает этот звук, поэтому он посмотрел в полевой бинокль, хмурясь от беспокойства, чтобы увидеть, что делает дракон.

Он вздрогнул и чуть не выронил очки, хмурый взгляд пропал, и он издал вздох, похожий на рыдание и почти смех, а потом сказал:

– Эта старая штукенция!

Потом он посмотрел еще раз, и вот что он увидел. Огромный зеленый дракон, очень длинный и свирепый на вид, который с грохотом двигался, входя и выходя среди руин, терся об упавшие колонны. А причина, по которой Филипп смеялся и вздыхал, заключалась в том, что он очень хорошо знал этого дракона. Он давно его знал. Это была заводная ящерица, которую ему подарили на позапрошлое Рождество. И он вспомнил, что вложил ее в один из городов, которые они с Хелен построили вместе. Только теперь, конечно, он вырос и ожил, как и все другие изображения живых существ, которые он поместил в своих городах. Но он видел, что это все еще было заводное существо. И ключ торчал у него сбоку. И он терся о колонны, чтобы повернуть ключ и завестись. Но это было дело медленное, и к заходу солнца завод не был сделан и наполовину. Дракон мгновенно улегся и заснул.

– Ну, – сказал Филипп, – теперь мне надо подумать.

Он действительно задумался, сильнее, чем когда-либо прежде. Закончив размышлять, он спустился в подвал и достал длинную веревку. Затем он на мгновение замер, размышляя, хватит ли ему храбрости. А потом он напомнил себе "Встаньте, сэр Филипп" и понял, что рыцарю просто нечего бояться.

И он вышел в сумерках навстречу дракону.

Он знал, что дракон проспит час. Но все равно сумерки постепенно сгущались. Все же было достаточно света, чтобы найти руины, а также найти дракона. Там он и лежал: ярдов десять-двенадцать плотной темной драконьей плоти. Его металлические когти поблескивали в последних лучах дневного света. Его огромная пасть была открыта, и его дыхание, когда он спал, было похоже на шум моря в бурную ночь.

– Встань, сэр Филипп", – сказал он себе и пошел рядом с драконом, пока не дошел до середины, где торчал ключ, который мистер Перрин принял за обломок старого копья, которым кто-то когда-то пытался убить чудовище.

Филипп очень надежно привязал один конец веревки к ключу. Как он был благодарен Хелен за то, что она научила его завязывать узлы, которые не были бабушкиными. Дракон лежал совершенно неподвижно и продолжал дышать, как бурное море. Затем убийца драконов привязал другой конец веревки к главной стене развалин, которая была очень крепкой и прочной, а затем быстро вернулся в свою башню, чиркнул спичкой и зажег римскую свечу.

Вы понимаете идею? Это было действительно довольно умно. Когда дракон проснется, он обнаружит, что находится в плену у веревок. Он придет в ярость и попытается освободиться. И в своей борьбе он, несомненно, освободится, но это он сможет сделать, только избавившись от своего ключа. Когда ключ будет вынут, дракон больше не сможет заводиться и будет почти мертв. Конечно, сэр Филипп мог бы отрубить ему голову мечом с серебряной рукоятью, если бы мистер Ной действительно этого захотел.

Это был, как вы видите, превосходный план, как и все. Филипп сидел на вершине своей башни, совершенно свободный от беспокойства, и ел несколько волосатых красных ягод крыжовника, которые случайно оказались у него в кармане. Через три минуты после того, как он зажег свою римскую свечу, на юге начался золотой дождь, на востоке появились какие-то огромные Екатерининские колеса, а на севере длинная вереница ракет представляла собой почти северное сияние. Красный огонь, зеленый огонь, потом снова ракеты. Вся равнина была освещена таким количеством фейерверков, какого Филипп никогда не видел, даже в Хрустальном дворце. При их свете он увидел, как из крепости вышла процессия, подошла к одиноко стоявшей на равнине колонне и привязала к ней белую фигуру.

– Наверное, принцесса, – сказал Филипп. – ну, во всяком случае, с ней все в порядке.

Затем процессия вернулась в крепость, и тут дракон проснулся. Филипп видел, как огромное существо потянулось и покачало своей огромной головой, как собака, выходящая из воды.

– Наверное, ему не нравится фейерверк, – сказал Филипп. И он был совершенно прав.

И тут дракон увидел принцессу, которую поместили в удобном месте примерно на полпути между развалинами и башней Филиппа.

Он вскинул морду и испустил сокрушительный вой, и Филипп с трепетом ужаса почувствовал, что, заводной или не заводной, зверь был жив и отчаянно опасен.

И теперь он понял, что связан. С сильными вздохами и муками, с фырканьем и ревом, с царапаньем и рваньем своих огромных когтей и хлестаньем своего ужасного хвоста, он извивался и боролся, чтобы освободиться, и свет тысяч фейерверков освещал гигантскую борьбу.

Весть об успехе Филиппа распространилась по городу, как пожар, и толпы людей становились все гуще. Огромные двери за колоннами с птицами были распахнуты настежь, и мистер Ной и главные горожане стояли там, чтобы увидеть конец распутывания.

– Браво! – воскликнули все с огромным энтузиазмом. – Браво! Сэр Филипп.

– Это не я, – с трудом выговорил Филипп, когда толпа остановилась, чтобы перевести дух, – это Люси придумала.

Браво!– закричала толпа еще громче. – Браво, леди Люси! Браво сэру Филиппу, скромному правдолюбцу!

– Браво, дорогая, – сказал мистер Ной, взмахнув шляпой и хлопнув Люси по спине.

– Я ужасно рада, что подумала об этом, – сказала она. – Значит, сэр Филипп совершил два дела, не так ли? Два из семи.

– Да, конечно, – с энтузиазмом согласился мистер Ной. – Теперь я должен сделать его баронетом. Его титул будет расти с каждым новым поступком. Есть древнее пророчество, что тот, кто узнает, как распутать ковер, должен первым танцевать в Зале общественных увеселений.

– Умный, благородный,

Кто заставит ковер распуститься,

тот первым будет танцевать

В Зале общественного увеселения.

Я полагаю, что публичное развлечение было слишком сложной рифмой даже для

этих высокопрофессиональных поэтов, наших астрологов. Ты, дитя мое, похоже, была вдохновлена выбором костюма. Тогда танцуйте, миледи Люси, и да сбудется пророчество.

Итак, Люси танцевала по широкому прозрачному полу Зала общественных развлечений. Жители города смотрели и аплодировали, и Филипп вместе с остальными.

Львы в пустыне

– Но почему? – спросил Филипп за обедом, который был не нарисованным чудом из дерева, а с настоящей жареной цесаркой и пудингом с ангелами. – Почему у вас на пиру едят только деревянные вещи?

– Банкеты – чрезвычайно важные события, – сказал мистер Ной, – а настоящая еда, которую можно есть и которой можно наслаждаться, – служит только для того, чтобы отвлечь ум от серьезных дел жизни. Многие из самых успешных поставщиков провизии в вашем мире постигли эту великую истину.

– Но почему, – спросила Люси, – у вас есть большие серебряные чаши, в которых ничего нет?

– Миски для десерта, – сказал он.

– Но в них нет никакого десерта, – возразила Люси.

– Нет, – согласился мистер Ной, снова вздохнув, – в том-то и дело. Десерта нет. Десерта никогда не было. Не хотите ли еще немного ангельского пудинга?

Люси и Филиппу было совершенно ясно, что мистер Ной хочет сменить тему, которая почему-то была печальной, и они оба с истинной вежливостью ответили "Да, пожалуйста" на предложение ангельского пудинга, хотя уже съели столько, сколько им действительно было нужно.

После обеда мистер Ной повел их гулять по городу, "посмотреть заводы", как он сказал. Это удивило Филиппа, которого учили не строить фабрики из кирпича, потому что фабрики были такие уродливые, но фабрики оказались приятными, длинными, низкими домами с высокими французскими окнами, выходящими в сады роз, где люди всех наций делали красивые и полезные вещи и любили их делать. И все люди, которые их делали, выглядели чистыми и счастливыми.

– Жаль, что у нас нет таких фабрик, – сказал Филипп. – Наши фабрики такие уродливые. Так говорит Хелен.

– Это потому, что все ваши фабрики – фабрики денег, – сказал мистер Ной, – хотя они и называются по-разному. Здесь каждый должен делать что—то, что не просто деньги или для денег, а что-то полезное и красивое.

– Даже вы? – спросила Люси.

– Даже я, – сказал мистер Ной.

–Что вы делаете? – вопрос был неизбежен.

– Законы, конечно, – ответил мистер Ной с некоторым удивлением. – Разве вы не знали, что я главный судья?

– Но законы не могут быть полезными и прекрасными, не так ли?

– Они, конечно, могут быть полезны, – сказал мистер Ной, – и, – добавил он со скромной гордостью, – мои законы прекрасны. Что вы об этом думаете? – Все должны стараться быть добрыми друг к другу. Любой, кто был недобр, должен об этом сожалеть и признаться в этом.

– Кажется, все в порядке, – сказал Филипп, – но это не совсем красиво.

– О, ты так думаешь? – сказал мистер Ной, немного обиженный. – Может быть, это звучит не очень красиво, я никогда не умел писать стихи, но это очень красиво, когда люди так делают.

– А, вы хотите сказать, что ваши законы прекрасны, когда их соблюдают, – сказал Филипп.

– Красивые вещи не могут быть красивыми, когда они сломаны, конечно, – объяснил мистер Ной. – Но с законами все немножко иначе. Уродливые законы прекрасны только тогда, когда их нарушают. Странно, не правда ли? Законы – очень хитрая штука.

– Послушайте, – вдруг сказал Филипп, когда они поднимались по крутым ступеням между деревьями в горшках, – не могли бы мы сейчас совершить еще одно дело? Я не чувствую, как будто я действительно что-нибудь сделал сегодня. Это была Люси, Она же распутала ковер. Расскажите нам о следующем деле.

– Следующее задание, – ответил мистер Ной, – вероятно, займет некоторое время. Нет никаких причин, почему бы вам не начать его сегодня, если хотите. Это поступок, особенно подходящий для баронета. Не знаю почему, – поспешно добавил он, – может быть, это единственное, на что годятся баронеты. Я бы не удивился. Существование баронетов, – добавил он задумчиво, – всегда казалось вдумчивым людям неоправданным. Может быть, в этом задании, которое вы начнете сегодня, и есть та мудрая цель, для которой были предназначены баронеты.

– Да, пожалуй, – сказал Филипп, – и какова же цель?

– Не знаю, – признался мистер Ной, – но я скажу вам, в чем дело. Ты должен отправиться в страну Обитателей Моря и любыми средствами, которые тебе представятся, уничтожить их страх.

Филипп, естественно, спросил, чего боятся Обитатели Моря.

– Это вы узнаете у них, – сказал мистер Ной, – но их страх очень большой.

– А мы тоже будем чего-то бояться? – спросила Люси.

И Филипп сразу же сказал, – О, значит, ты собиралась поехать, не так ли? Но ты не должна этого делать, если боишься. От девочек не ждут храбрости

– Вы здесь, – сказал мистер Ной, – а здесь девочки должны быть храбрыми, а мальчики – добрыми.

–А,– с сомнением произнес Филипп.

И Люси сказала:

– Конечно, я собирался поехать. Ты же помнишь, что ты обещал.

Так что все было решено.

– А теперь, – сказал мистер Ной, потирая руки с веселым видом человека, у которого много дел и который с удовольствием ими займется, – мы должны снарядить для вас настоящую экспедицию, потому что Обитатели Моря очень далеко. На чем бы вы хотели прокатиться?

– На лошади, – искренне обрадовался Филипп. Он сказал "лошадь", потому что не хотел ехать верхом на осле, а он не видел, чтобы кто-нибудь там ездил на каком-нибудь животном, кроме этих двух.

– Вот именно, – сказал мистер Ной, похлопывая его по спине. – Я так боялся, что ты попросишь велосипед. И здесь есть ужасный закон, он был принят по ошибке, но он есть, что если кто-то просит машину, то он должен ее иметь и уметь ей пользоваться. Но что касается лошади. Ну, я не уверен. Видите ли, вам придется ехать прямо через галечную пустошь, а это добрых три дня пути. Но пойдемте в конюшню.

Ты знаешь, что это за конюшни? Длинный сарай со стойлами, как у тебя в детстве, для маленьких деревянных лошадок и повозок? Только здесь были не только лошади, но и все виды животных, на которых когда-либо ездили. Слоны, верблюды, ослы, мулы, быки, козы, зебры, черепахи, страусы, бизоны и свиньи. А в последнем стойле, сделанном не из обычного дерева, а из чеканного серебра, стоял сам Гиппогриф с длинной белой гривой, длинным белым хвостом и кроткими прекрасными глазами. Его длинные белые крылья были аккуратно сложены на гладкой, как атлас, спине, и как он и стойло попали сюда, Филипп не мог догадаться. Все остальные были животными Ноева ковчега, живыми, конечно, но все же Ноевым Ковчегом, вне всякой возможности ошибки. Но Гиппогрифа совсем не было в Ноевом ковчеге.

– Он появился, – объяснил мистер Ной, – из книги. Одной из тех книг, с помощью которых ты строил свой город.

– Разве мы не можем взять его? – спросила Люси. – Он выглядит таким милым. И Гиппогриф повернул свой белый бархатный нос и уткнулся в нее в знак благодарности за комплимент.

– Нет, если вы оба едете, – объяснил мистер Ной. – Он не может нести больше одного человека за раз, если только тот не граф. Нет, если позволите, я бы посоветовал ехать на верблюде.

– А верблюд может нести двоих?

– Конечно. – Его называют кораблем пустыни, – сообщил им мистер Ной, – а корабль, который не может нести больше одного, просто бесполезен.

Мистер Ной сам оседлал и взнуздал верблюда, который был очень большим, своими собственными руками.

– Дай-ка подумать, – сказал он, задумчиво держа в руке поводок, – тебе понадобятся собаки …

– Мне всегда нужны собаки, – тепло сказал Филипп.

– … для использования в чрезвычайных ситуациях. Он свистнул, и две собаки Ноева Ковчега выпрыгнули из своих домиков в самом конце. Это были таксы, очень длинные и низкие, и очень похожие друг на друга, за исключением того, что одна была немного больше и немного коричневее другой.

– Это ваш хозяин, а это ваша хозяйка, – объяснил мистер Ной собакам, и они заискивающе обступили детей.

– Тогда вам понадобятся еда и питье, палатки и зонтики на случай непогоды, и … Но давайте свернем на эту улицу; на углу мы найдем именно то, что нам нужно.

Это был магазин с надписью “Универсальный поставщик. Экспедиции снаряжаются в мгновение ока. Пунктуальность и оперативность”. Лавочник вежливо вышел вперед. Он был так похож на мистера Ноя, что дети узнали его еще до того, как он сказал: "Ну, отец", а мистер Ной сказал: "Это мой сын, у него есть некоторый опыт в снаряжении".

– Что у вас? – спросил сын, сразу переходя к делу.

– Две собаки, двое детей и верблюд,– сказал мистер Ной. – Да, я знаю, что принято иметь по два верблюда, но уверяю тебя, мой дорогой мальчик, что одного верблюда достаточно для сэра Филиппа. Это так.

Сын мистера Ноя покорно полагал, что его отец знает лучше и охотно согласился предоставить все необходимое для экспедиции, включая одного лучшего говорящего попугая, и доставить все товары, тщательно упакованные, в течение получаса.

Итак, теперь вы видите как Филиппа и Люси, все еще одетых в их чудесные наряды, со всеми вещами, упакованными на верхушке очень большого и шаткого верблюда, выводит из города обычная процессия с семью музыкальными оркестрами, играющими "Смотри, как идет герой-Победитель", но совсем другую мелодию, чем та, которую вы знаете, у которой название немного похоже.

Верблюд и его ноша были довольно тесны для тех ворот, через которые им случилось выйти, и детям пришлось нагнуться, чтобы не задеть головой верх арки. Но они все-таки проехали, и теперь они были на дороге, которая на самом деле была немногим больше, чем полевая тропинка, проходящая через цветущую луговую местность, где был убит дракон. Они увидели руины Стоунхенджа и большую башню далеко слева, а впереди лежало огромное и интересное пространство Абсолютно Неизвестного.

Солнце светило – там было солнце, и мистер Ной сказал детям, что оно появляется из поэтических книг вместе с дождем, цветами и сменой времен года, – и, несмотря на странную, почти кувыркающуюся -нет-все-в-порядке-но-вам-лучше-смотреть-в-сторону походку верблюда, оба путешественника были очень счастливы. Собаки скакали в прекрасном расположении духа, и даже гордая меланхолия верблюда, которую вы, должно быть, замечали во время своих посещений зоопарка, как самое поразительное его качество, была меньше обычного.

Ехать верхом на верблюде было, конечно, очень здорово, и Люси старалась не думать о том, как трудно будет садиться и слезать. Попугай тоже был интересен. Он говорил очень хорошо. Конечно, вы понимаете, что если вы только можете заставить попугая понять, он может рассказать вам все, что вы хотите знать о других животных, потому что он понимает их разговор совершенно естественно и без того, чтобы его заставляли. Теперешний попугай уклонялся от обычных разговоров и, когда его расспрашивали, только декламировал довольно скучные стихи, которые все повторялись и повторялись. "Руки и человек, которому я пою", – начиналось оно, а потом что-то о надменной Юноне. Его голос звучал успокаивающе, и езда на верблюде была похожа на качание в очень ухабистой колыбели. Дети надежно сидели в таких вещах, как мягкие корзины, и у них был волнительный день. Когда солнце село, что случилось довольно скоро, попугай крикнул ближайшей собаке:

– Я же говорю Макс, что они уснули.

– Не удивляюсь, – сказал Макс. – Все в порядке. Хампти знает дорогу.

– Держи язык за зубами, молодой пес, – ворчливо сказал верблюд.

– Не сердись, дорогой, – сказала другая собака, которую звали Бренда, – и обязательно остановись на ночь в первоклассном оазисе. Но я знаю, что тебе можно доверять, дорогой.

Верблюд пробормотал, что все в порядке, но голос его уже не был таким сердитым, как прежде.

После этого экспедиция продолжалась молча в сгущающихся сумерках.

Ощущение кувырка, тряски, падения, больше похожее на мягкую железнодорожную катастрофу, чем на что-либо другое, разбудило наших путешественников, и они обнаружили, что верблюд стоит на коленях.

– Ступай, – сказал попугай, – разведи огонь и вскипяти чайник.

– Полли ставит чайник, – рассеянно сказала Люси, соскальзывая на землю, на что попугай ответил, – мне бы не хотелось, чтобы ты ворошила эту старую историю. Это было совершенно не так. Я никогда не ставила чайник и никогда не поставлю.

Почему я должен описывать вам приключение кемпинга в оазисе в пустыне? Вы все, должно быть, делали это много раз; или, если вы этого не делали, вы читали об этом. Вы знаете все о колодце, пальмах, финиках и прочем. На ужин у них было какао. Это было очень весело, и они крепко спали и проснулись утром с сердцем, готовым к любой судьбе, как выразился уважаемый поэт.

Следующий день был точно таким же, как и первый, только вместо свежих зеленых полей путь лежал через сухую желтую пустыню. И снова дети спали, и снова верблюд выбрал оазис, руководствуясь замечательным вкусом и рассудительностью. Но вторая ночь была совсем не такой, как первая. Потому что попугай разбудил Филиппа, укусив его за ухо, а затем отскочив на безопасное расстояние от его просыпающихся кулаков, крикнул – Разведи костер, живее. Это львы.

Собаки скулили и лаяли, а Бренда отчаянно пыталась взобраться на пальму. Макс, правда, столкнулся с опасностью, но, похоже, не испытывал настоящей любви к спорту.

Филипп вскочил и бросил сухие пальмовые чешуйки и листья в угасающий костер. Он вспыхнул, и что-то зашевелилось за кустами. Филипп задумался, действительно ли эти пары блестящих предметов, похожих на заблудившиеся звезды, которые он видел в темноте, могли быть глазами львов.

– Надо же, какие неприятности эти львы, – сказал попугай. – Нет, они не подойдут к нам, пока горит костер, но, право же, их следует усмирить по закону.

– Почему их никто не убивает? – спросила Люси. Она проснулась вместе с Филиппом и после минутного раздумья помогла ему с пальмовыми чешуйками и прочим.

– Это не так просто, – сказал попугай, – никто не знает, как это делается. Как бы ты убил льва?

– Не знаю, – ответил Филипп, но Люси спросила, – это львы Ноева ковчега?

– Конечно, – сказала Полли, – все книги со львами закрыты.

– Я знаю, как можно убить львов Ноева ковчега, если их поймать, – сказала Люси.

– Их легко поймать, – сказала Полли, – через час после рассвета они засыпают, но убивать дичь, когда она спит, – это неспортивно.

– Я подумаю, если вы не возражаете, – объявила Люси и села поближе к огню. – Это полная противоположность дракону, – сказала она через минуту. Попугай кивнул, и наступило долгое молчание. Вдруг Люси вскочила.

– Я знаю, – воскликнула она, – о, я действительно знаю. И им это тоже не повредит. Я нисколько не возражаю против убийства, но ненавижу причинять им боль. Там полно веревок, я знаю.

– Так и есть.

– Тогда, когда рассветет, мы свяжем их, и тогда ты увидишь.

– Я думаю, ты могла бы мне рассказать, – обиженно сказал Филипп.

– Нет, они могут понять, что мы говорим. Полли знает.

Филипп высказал вполне естественное предположение. Но Люси ответила, что шептать не принято, а попугай сказал, что ему не следует и думать об этом.

Итак, сидя у костра, все лица повернулись туда, где сияли эти странные звезды-близнецы и слышались эти странные скрытые движения и шорохи, экспедиция ждала рассвета. Бренда отказалась от идеи лазить по деревьям и прижалась к Люси как можно ближе. Верблюд, который все это время дрожал от страха, попытался прижаться к Филиппу, что было бы легче, если бы он был поменьше, а не был тем, что сын мистера Ноя, Универсальный Кормилец, назвал "размером с верблюда".

И вот наступил рассвет, не медленный и серебристый, как здесь, а внезапный и красный, с сильными ровными огнями и тенями пальм, протянувшимися по всей пустыне.

Среди бела дня было не так уж трудно отправиться на поиски львов. Они пошли все. Даже верблюд собрался с духом, чтобы присоединиться к охоте на львов, и Бренда сама решила пойти, чтобы не остаться одной.

Львов нашли легко. Конечно, их было только двое, и они лежали близко друг к другу, каждый на своем коричневом боку в песчаной пустыне на краю оазиса.

Очень осторожно веревки со скользящими узлами были натянуты над их головами, а другой конец веревки проходил вокруг пальмы. Другие веревки вокруг деревьев были протянуты вокруг того, что было бы талией львов, если бы у львов были такие вещи, как талии.

– Сейчас! – прошептала Люси, и все четыре веревки тут же натянулись. Львы боролись, но только во сне. И вскоре они затихли. Затем веревки все сильнее и сильнее связывали их ноги и хвосты.

– Все в порядке, – сказала Люси, немного запыхавшись. – А где Полли?

– Здесь, – ответила птица с соседнего куста. – Я думала, что буду только мешать, если буду держаться поближе к тебе. Но мне очень хотелось вложить коготь в такую хорошую работу. Теперь я могу помочь?

– Объясни, пожалуйста, собакам, – попросила Люси. – Теперь их очередь. Единственный известный мне способ убить львов Ноева ковчега – это слизать краску и переломать им ноги. И если собаки слижут всю краску с ног, то они ничего не почувствуют, когда мы их сломаем.

Полли поспешила объяснить собакам, а потом снова повернулась к Люси.

– Они спросили, уверены ли вы, что веревки выдержат, и я, конечно, сказала им да. Так что теперь они начнут. Я только надеюсь, что краска не сделает их больными.

– Меня это никогда не делало больной,– сказала Люси. – Однажды в воскресенье я облизала голубя дочиста, и это было совсем неплохо. Немного пахло сахаром и эвкалиптовым маслом, какие дают при простуде. Скажи им это, Полли.

Полли послушалась и добавила, – я буду читать им стихи, чтобы они лучше справлялись со своей задачей.

– Да, – горячо сказал Филипп, – это может заставить их поторопиться. Но, может быть, тебе лучше сказать им, что мы ущипнем их за хвосты, если они заснут?

Потом дети позавтракали какао и финиками. (Все экспедиции, кажется, живут в основном на какао, и когда они возвращаются, они часто пишут производителям какао, чтобы сказать, как это было хорошо, и они не знают, что бы они делали без него.) И благородные и преданные собаки лизали, лизали и лизали, и краска начала слезать с ног львов. Это была тяжелая работа – переворачивать львов, чтобы добраться до другой или нетронутой стороны, но экспедиция работала с усилием, и львы сопротивлялись слабо, так как все еще спали и, кроме того, ослабели от потери краски. Собак напоили, похлопали, похвалили, и они снова принялись за работу. И они облизывали и облизывали часами. И в конце концов вся краска сошла с львиных ног, и Филипп отрубил их топором исследователя, который этот опытный Кормилец, сын мистера Ноя, предусмотрительно включил в экипировку экспедиции. И пока он рубил, летели щепки, и Люси подняла одну, и это было дерево, просто дерево и ничего больше, хотя, когда они связали его, это была настоящая корчащаяся сопротивляющаяся львиная нога, и не было никакой ошибки. И когда все ноги были отрублены, Филипп положил руку на тело льва, и это тоже было дерево. Значит, львы действительно были мертвы.

– Очень жаль, – сказал он. – Львы такие веселые звери, когда они живы.

– Я сама никогда не любила львов, – сказала Полли, а Люси сказала, – во всяком случае, им не было больно.

И тогда она впервые назвала его Филом.

– Хорошо, Лу, – сказал Филипп. – Во всяком случае, это было очень умно с твоей стороны.

И тогда он впервые назвал ее Лу.

Они долго видели прямую бледную линию моря, прежде чем пришли к месту Обитателей Моря. Ибо эти люди построили свой замок на самом берегу моря, и Каменистая Пустыня поднималась и поднималась к горе, которая скрывала их замок от глаз погонщиков верблюдов, приближавшихся теперь к месту их следующего подвига. Каменистая пустошь состояла из маленьких скользких камешков, и дети понимали, какой ужасной она показалась бы лошади. Даже верблюд шел очень медленно, а собаки уже не резвились и не прыгали, а шли в ногу с опущенными ушами и хвостами.

– На вашем месте я бы остановилась, – сказала Полли. – Нам всем будет лучше выпить по чашечке какао. И кроме того …

Полли отказалась объяснить этот мрачный намек и только добавила, – остерегайтесь сюрпризов.

– Я думал, – сказал Филипп, допивая вторую кружку какао, – я думал, что в пустыне нет других птиц, кроме тебя, а ты больше человек, чем птица. Но посмотри туда.

Далеко в пустыне показалось движущееся пятнышко, высоко в голубом воздухе. Оно становилось все больше и больше, явно приближаясь к лагерю. Оно было теперь таким большим, как мотылек, потом таким большим, как чашка, а затем таким большим, как Орел, и -

– Но у него четыре ноги,– сказала Люси.

– Да, – ответил попугай, – так и есть. Это Гиппогриф.

Это действительно было великолепное чудо. Летя по воздуху длинными взмахами огромных белых крыльев, Гиппогриф приближался все ближе и ближе, неся на спине … что?

– Это Притворщица, – воскликнула Люси, и в тот же миг Филипп сказал, – Это та мерзкая моторная штука.

Так и было. Гиппогриф спустился с неба в пустыню так же тихо, как бабочка садится на цветок, и стоял там во всей своей грациозной белизне. А на спине у него сидела закутанная в вуаль женщина-водитель.

– Как хорошо, что я вас догнала, – сказала она своим ненавистным голосом, – теперь мы можем идти вместе.

– Я вообще не понимаю, зачем вам понадобилось приезжать, – сказал Филипп прямо.

– О, неужели? – сказала она, сидя на Гиппогрифе, и ее ужасная моторная вуаль трепетала на ветру со стороны теперь уже скрытого моря. – Конечно, я имею право присутствовать при выполнении всех заданий. Должен же быть какой-то ответственный взрослый человек, который проследит, чтобы ты действительно сделал то, о чем говоришь.

– Вы хотите сказать, что мы лжецы? – горячо спросил Филипп.

–Я ничего не хочу сказать об этом, – ответила Притворщица с неприятным смешком, – но взрослый человек должен присутствовать. – Она добавила что-то о посылке с птицами и детьми. И попугай взъерошил перья, пока не стал вдвое крупнее.

Филипп сказал, что не видел.

– О, но я это сделаю, – сказала Притворщица, – если не получится, значит, моя очередь, и мне, возможно, очень вероятно, удастся все сделать через минуту после того, как ты провалишься, так что все мы будем продолжать путешествие комфортно вместе. Разве это не мило?

Безмолвное отчаяние, казалось, охватило всех. Никто не произнес ни слова. Дети смотрели непонимающе, собаки скулили, верблюд надменно ухмылялся, а попугай ерзал в своем распушенном одеянии из перьев.

– Давайте начнем, – сказала женщина-водитель. – Эй, пони!

Дрожь пробежала по всем присутствующим. Чтобы Притворщица посмела так разговаривать с Гиппогрифом!

Вдруг попугай расправил крылья и взлетел на плечо Филиппа и прошептал ему на ухо.

– Шепот – это не прилично, я знаю, – сказал он, – но твое великодушное сердце простит меня. – Посылка с птицами и детьми. Разве твоя кровь не кипит?

Филипп так и думал.

– Ну, тогда, – нетерпеливо сказала птица, – чего же мы ждем? Стоит тебе только сказать слово, и я снова возьму ее за ухо.

– Хорошо бы,– сказал Филипп от всего сердца.

– Нет ничего проще, – сказал попугай, – несчастный чужак! Вторгся в нашу экспедицию! Советую вам дождаться моего возвращения здесь. Или, если я не вернусь к утру, то отправляйтесь к Обитателям около полудня. Я могу присоединиться к вам там. До свидания.

Она ласково и нежно погладила его по уху клювом, взлетела в воздух и трижды облетела вокруг головы ненавистной дамы.

– Убирайся, – закричала та, яростно хлопая в ладоши, – отзови своего глупого попугая! Он схватил меня за ухо!

–О, не трогай ее, – сказала Люси.

– Я не причиню ей вреда, – попугай нарочно отпустил ухо, чтобы сказать это, и Притворщица закрыла оба уха руками.

– Ты, человек в вуали, я сейчас снова возьмусь за тебя. И тебе будет гораздо легче, если мы с Гиппогрифом полетим в одном направлении. Видишь? Будь я на твоем месте, я бы просто сказал Гиппогрифу: "Пожалуйста, возвращайся тем же путем, каким пришел", – и тогда я почти не причиню тебе вреда. Не думай о том, чтобы сойти с места. Если ты это сделаешь, собаки тебя схватят. Держи руки на ушах, если хочешь. Я знаю, что ты меня хорошо слышишь. Теперь я снова возьму тебя в свои когти. Держи руки там, где они есть. Я не привередлива, ухо или еще что-нибудь. С таким же успехом подойдет и нос.

Человек на Гиппогрифе поднес обе руки к носу. Тотчас же попугай снова схватил ее за ухо.

– Возвращайся тем же путем, каким пришел, – крикнула она, – но я еще поквитаюсь с вами, дети.

Гиппогриф не двигался.

– Отпусти мое ухо! – закричала дама.

– Тебе придется сказать "пожалуйста", – сказал Филипп, – только не птице, я не это имел в виду, а Гиппогрифу.

– Тогда, пожалуйста, – сказала леди в порыве гнева, и в тот же миг белые крылья расправились, и Гиппогриф поднялся в воздух. Полли на мгновение отпустила ухо, чтобы сказать:

– Я не причиню ей вреда, пока она будет хорошо себя вести, – и снова взялась за нее, и ее маленькие серые крылышки и большие белые крылышки Гиппогрифа уплыли прочь через пустыню.

– Что за сокровище попугай?– спросил Филипп. Но Люси сказала:

– Кто эта Притворщица? Почему она так отвратительна с нами, когда все остальные такие милые?

– Не знаю,– ответил Филипп, – ненавистная старая тварь.

– Я не могу избавиться от ощущения, что знаю ее очень хорошо, если бы только могла вспомнить, кто она.

– Правда? – спросил Филипп. – Слушай, давай сыграем в крестики-нолики. У меня в кармане записная книжка и огрызок карандаша. Мы могли бы играть, пока не придет время ложиться спать.

Так они играли в крестики-нолики на Каменистой Пустоши, а попугай и Гиппогриф уносили надоеду, и перед ними лежал высокий каменистый гребень, похожий на гору, а за ним – неизвестность, приключения, Обитатели и подвиг, который предстояло совершить.

Жители у моря

Ты быстро ко всему привыкаешь. Филиппу казалось вполне естественным и домашним, что его разбудил ясным ранним утром на улице нежный клюв попугая у самого уха.

– Значит, ты все-таки вернулась, – сонно сказал он.

– Это было довольно долгое путешествие, – сказал попугай, – но я подумала, что лучше вернуться на крыльях. Гиппогриф предложил привести меня, он сама душевность. Но он тоже устал. Притворщица сейчас в тюрьме, но я боюсь, что она снова выйдет; видите ли, мы так не привыкли к пленникам. И бесполезно брать с нее клятву чести, потому что …

– Потому что у нее ее нет, – закончил Филипп.

– Я бы так не сказала, – сказал попугай, – ни о ком. Я бы только сказала, что мы с ней не сталкивались. Как насчет завтрака?

– Как же быстро приходит время поесть, – сказала Люси, зевая, – кажется, с ужина прошло всего несколько минут. И все же мы снова голодны!

– Ах, – сказал попугай, – вот что всегда чувствуют люди, когда им приходится самим добывать себе еду!

Когда верблюду и собакам подали завтрак, дети и попугай сели есть. А вопросов было много. Попугай отвечал кому-то, а кому – то не отвечал.

– Но есть одна вещь, – сказала Люси, – которую я ужасно хочу знать. О Гиппогрифе. Как он вышел из книги?

– Это долгая история, – сказал попугай, – поэтому я расскажу ее вкратце. Это очень хорошее правило. Рассказывайте короткие истории долго и длинные истории коротко. Много лет назад, ремонтируя одно из зданий, каменщики сняли опоры одной из книг, которые являются частью архитектуры. Книга упала. Дверь распахнулась, и оттуда вышел Гиппогриф. Потом они увидели, как что-то борется под следующей страницей, подняли ее, и оттуда появился Мегатерий. Поэтому они закрыли книгу и снова вделали ее в стену.

– Но как получилось, что Мегатерий и Гиппогриф оказались подходящего размера?

– Ах! Это одна из одиннадцати загадок. Некоторые мудрецы полагают, что страна как бы встряхнулась, и все стало таким, каким должно быть. Я сам думаю, что это воздух. В тот момент, когда вы вдыхаете этот волшебный воздух, вы становитесь подходящего размера. Ты же знаешь, что так оно и было.

– Но почему они закрыли книгу?

– Это была книга зверей. Кто знает, что могло выйти затем? Возможно, тигр, который жаждет поймать свою добычу.

– Понятно, – сказал Филипп, – и, конечно, звери не были нужны, потому что были звери из Ноева ковчега.

– Да, – сказал попугай, – и они закрыли книгу.

– Но погода появилась из книг?

– Это была другая книга, поэтическая. У нее была только одна обложка, так что все, что было на последней странице, вышло само собой. Мы многое извлекли из этой страницы: дождь, солнце, небо и облака, горы, сады, розы, лилии, цветы вообще, "Цветы наслаждения", как они назывались в книге, и деревья, и море, и пустыня, и серебро, и железо – все, что только можно пожелать. У поэтов, знаете ли, нет пределов воображению.

– Понятно, – сказала Люси и откусила большой кусок пирога. – А ты откуда взялась, Полли, дорогая?

– Я, – скромно сказал попугай, – вышла из той же книги, что и Гиппогриф. Мы были на одной волне. Мои крылья, конечно, давали мне право общаться с ним, но иногда мне казалось, что они просто создают мне контраст. Моя малость – его величие; мое красное и зеленое – его белое.

– Понятно, – повторила Люси, – и, пожалуйста, скажи нам …

– Довольно об этом, – сказал попугай, – дело важнее удовольствия. Вы начали день с приятной беседы со мной. Вам придется очень много работать, чтобы заплатить за эту привилегию.

Поэтому они вымыли остатки завтрака в теплой воде, любезно предоставленной верблюдом.

– А теперь, – сказал попугай, – мы должны собрать вещи и отправиться в путь, чтобы уничтожить страх Обитателей Моря.

– Интересно, – вполголоса обратилась Бренда к Максу, – не лучше ли будет для милых маленьких собачек заблудиться? Мы могли бы появиться позже и быть очень рады, что нас нашли.

– Но почему? – спросил Макс.

– Я заметила, – сказала Бренда, с жадной нежностью подходя к нему, – что там, где есть страх, есть чего бояться, даже если это только твоя фантазия. Это было бы ужасно для милых маленьких собак бояться, Макс, не так ли? Так недостойно.

– Моя дорогая, – тяжело вздохнул Макс, – я мог бы назвать семь благородных причин, по которым я должен хранить верность нашему господину. Но я дам тебе только одну. В пустыне нечего есть и нечего пить.

–Ты всегда был таким благородным, дорогой, – сказала Бренда, – таким непохожим на бедную маленькую меня. У меня только моя нежная натура. Я знаю, что я всего лишь маленькая глупышка.

Поэтому, когда верблюд рванулся вперед, а попугай взлетел, собаки последовали за ними.

– Милые верные друзья, – сказала Люси. – Бренда! Макс! Славные собаки!

А собаки, вежливо откликаясь, восторженно прыгали.

Путешествие было недолгим. Довольно скоро они нашли в скале что-то вроде оврага или ямы и тропинку, которая вела через него. И вот они очутились на берегу, усеянном мелкими камешками, и там был дом Обитателей у моря, а за ним – широкое, синее и прекрасное море, у которого они жили.

Жилище представляло собой нечто вроде города округлых зданий, больше похожих на печи для обжига извести, чем на что-либо другое, с арочными дверями, ведущими в темные внутренности. Все они были сложены из крошечных камней, вроде тех, что лежали на берегу. За хижинами или домами возвышался замок – огромное грубое сооружение с башнями, арками, контрфорсами, бастионами, гласисами, мостами и огромным рвом вокруг.

– Но я никогда не строила такого города, а ты? – спросила Люси, когда они приблизились.

– Нет, – ответил Филипп, – по крайней мере … Знаешь, мне кажется, это тот самый замок из песка, который мы с Хелен построили прошлым летом в Димчерче. А эти хижины – слепки, которые я сделал из своего ведра, с ободранными краями.

Путники двинулись к замку, верблюд покачивался, как лодка в бурном море, а собаки с кошачьей деликатностью перебирались через камни. Они обогнули большие бассейны и высокие скалы, покрытые водорослями. По дороге, достаточно широкой, чтобы по ней могли проехать в ряд двенадцать колесниц, они медленно подъехали к большим воротам замка. И когда они подошли ближе, то увидели, что из каждого окна высовываются головы; каждая зубчатая стена, каждая терраса были заполнены фигурами. И когда они были совсем близко, они запрокинули головы далеко назад, так что потом у них затекли шеи. Дети смогли увидеть, что все эти люди казались совсем молодыми и, казалось, имели очень странную и восхитительную одежду – просто одежду от плеча до колена, сделанную, как казалось, из темного меха.

– Как их там много, – сказал Филипп, – от куда они пришли?

– Из книги, – ответил попугай, – но власти в этот раз были очень строги. Пришла только строчка с половинкой.

Счастливые войска

Милых островитян

– Это островитяне. Тогда почему, – логично спросил Филипп, – они не на острове?

– Есть только один остров, и на него никого не пускают, кроме двух человек, которые никогда туда не ходят. Но островитяне счастливы, даже если они не живут на острове, всегда счастливы, если не считать великого страха.

Здесь путешественники начали переходить по одному из мостов через ров, который вел к самой большой арке. Это была очень грубая арка, похожая на вход в пещеру.

И из ее темной пасти вышла небольшая толпа людей.

– Они дикари, – сказала Люси, съеживаясь так, что казалась лишним горбом на спине верблюда.

Они действительно были смуглыми, загорелыми, но их лица были красивыми и добрыми. Они приветливо махали руками и улыбались самым приятным и приветливым образом.

Из толпы вышел самый высокий островитянин. Ростом он был примерно с Филиппа.

– Они не дикари, – сказал Филипп, – не будь осликом. Они всего лишь дети.

–Тише! – сказал попугай, – лорд Верховный Островитянин сейчас начнет торжественное приветствие!

И он начал.

– Как мило, что вы пришли. Слезайте с верблюда, идите в дом и поешьте. Джим, ты мог бы отвести этого верблюда в конюшню и немного его растереть. Вы, конечно, хотели бы оставить собак при себе. А как насчет попугая?

– Большое спасибо, – ответил Филипп и соскользнул с верблюда, а за ним и Люси. – Попугай сам решит, он всегда так делает.

Все они вошли в зал замка, который больше походил на пещеру, чем на зал, и был очень темным, потому что окна были маленькими и высокими. Когда глаза Люси привыкли к темноте, она заметила, что одежда островитян была не из шкур, а из морских водорослей.

– Я пригласил вас войти, – сказал Лорд Островитянин, веселый мальчик примерно одного возраста с Филиппом, – из вежливости. Но на самом деле сейчас не время ужина, ужин через полчаса. Так что, если вы действительно не голодны …

Дети сказали: "Вовсе нет!"

– Вы, конечно, охотитесь? – спросил Лорд Великий Островитянин. – Это действительно единственный вид деятельности, которым мы здесь занимаемся, кроме рыбной ловли. Конечно, мы играем в игры и все такое. Надеюсь, вы не будете скучать.

– Мы пришли сюда по делу, – заметил попугай, и счастливые островитяне, столпились вокруг него, – это Филипп и Люси, претенденты на должность Короля – Избавителя.

– Они, знаете ли, делают свое дело, – закончил попугай.

– На самом деле претендент – Филипп, а не я, – прошептала Люси, – только попугай такой вежливый.

Лорд Верховный Островитянин нахмурился.

– Поговорим об этом потом, – сказал он. – Жаль терять время.

– На кого вы охотитесь? – спросил Филипп.

– Все виды грейбистов и вертибланков, а также блюграйви, когда мы можем его найти, – сказал Лорд Островитянин. – Но это очень редко. Пинкаггеры встречаются чаще и, конечно, они гораздо крупнее. Ну что ж, скоро увидите. Если ваш верблюд не совсем отдохнул, я могу дать вам обоим транспорт. Какое животное вы предпочитаете?

– А на чем вы ездите? – спросил Филипп.

Оказалось, что Лорд Островитянин ездил верхом на жирафе, а Филипп мечтал прокатиться на другом. Но Люси сказала, что лучше поедет на том, к чему привыкла.

Когда они вышли во двор замка, то увидели, что он полон животных, каких можно встретить в зоопарке или в вашем старом Ноевом ковчеге, если он был достаточно дорогим для начала, и если вы не сломали или не потеряли слишком много обитателей. У каждого животного был свой всадник, и отряд выехал на берег.

– На кого они охотятся? – спросил Филипп у попугая, сидевшего у него на плече.

– На всех маленьких животных из Ноевого ковчега, у которых нет имен, – сказал ему попугай. – Все это считается честной игрой. – Привет! блюграйви! – закричал он, когда маленький серый зверь с голубыми пятнами выскочил из-под укрытия скалы и направился к зарослям гигантских водорослей. Потом всякие зверюшки вскочили и разбежались по безопасным местам.

– Вон идет вертиблан, – сказал попугай, указывая на ярко-зеленое животное неопределенной формы, грудь и лапы которого были белыми, – а вот и грейбист.

Грейбист был размером с лису, с кроличьими ушами и необычным хвостом, торчащим из спины на полпути между двумя концами. Но есть грейбисты всех видов и форм.

Вы знаете, когда люди делают животных для Ноевых ковчегов, они сначала делают большие фигуры: слонов, львов, тигров и так далее, и раскрашивают их, насколько это возможно, в правильные цвета. Потом им надоедает копировать природу, и они начинают красить животных в розовый, зеленый и шоколадный цвета, чего в природе не бывает. Так получаются чокмунки, и вертибланки, и пинкаггеры. А потом создателям надоедает все это дело, и они делают животных любой формы и красят их всех в один серый цвет – это грейбисты. И в самом конце создателей Ноевых ковчегов охватывает чувство вины за то, что они были бездельниками, и они рисуют синие пятна на последних и самых маленьких грейбистах, чтобы облегчить свою совесть. Это блюграйви.

– Тэлли Хо! Слушай, Форрад! Йойкс! – это были некоторые из замечаний, которые теперь можно было услышать со всех сторон, когда охота началась, блюграйви далеко впереди. Собаки тявкали, животные скакали галопом, всадники кричали, солнце сияло, море искрилось, а далеко впереди бежал блюграйви, вытянувшись во всю длину, как серая прямая линия. Он был убит в пяти милях от замка после великолепной пробежки. И когда пинкаггер был схвачен и убито полдюжины грейбистов, охота медленно поехала домой.

– Мы охотимся только для того, чтобы убивать, и убиваем только ради еды, – сказал Лорд Верховный Островитянин.

– Но, – сказал Филипп, – я думал, что животные из Ноева ковчега превращаются в дерево, когда умирают?

– Нет, если ты убиваешь ради еды. Все дело в намерении. Я хотел сливового пирога, когда мы ловили блюграйви; и хлеба с маслом, когда ловил пинкаггера; а из грейбистов я намеревался приготовить рисовый пудинг, чернослив, ириски, мороженое и всякое разное. Так что, конечно, когда мы придем их готовить, они будут такими, как я и предполагал.

– Понятно, – сказал Филипп, трусцой подъезжая на верблюде. – Послушайте, – добавил он, – вы не возражаете, если я спрошу, как получилось, что вы все здесь дети?

– Ну, – сказал Лорд Островитянин, – это древняя история, так что я не думаю, что это правда. Но говорят, что когда правительству пришлось позаботиться о том, чтобы мы всегда были счастливыми войсками кротких островитян, они решили, что единственный выход для нас – быть детьми. И у нас действительно больше всего времени. И мы сами охотимся, и сами готовим, моем посуду и стираем вещи. Для тяжелых работ у нас есть М. А. Они мужчины, которые уже успели поработать в арифметике и истории, в колледже так усердно, что они хотят праздника. Поэтому они приезжают сюда и работают на нас, и если кто-то из нас хочет чему-то научиться, то магистры очень полезны. Им, бедняжкам, нравится учить чему-нибудь. Они живут в хижинах. Всегда есть длинный список, ожидающих своей очереди. О да, они носят платье из морских водорослей так же, как и мы. А охотятся они по вторникам, четвергам и субботам. Они охотятся на крупную дичь, свирепую амбру, серую с желтым животом, и более крупных грейбистов. Сейчас мы поужинаем, как только войдем, а потом поговорим.

Дичь была освежевана и разделана во дворе, и намерения Лорда Верховного Островитянина, несомненно, были исполнены. Из блюграйви получился сливовый пирог, а из других животных как раз то, что нужно.

А после обеда Лорд Островитянин повел Люси и Филиппа на вершину самой высокой башни, и они втроем лежали на солнышке, ели ириски и смотрели на море, на далекую голубизну острова.

– Остров, куда нам не разрешают ходить, – так печально заметил Лорд Верховный Островитянин.

– А теперь, – мягко сказала Люси, – вы не откажетесь рассказать нам, чего вы боитесь? Не бойтесь рассказать нам. Мы тоже боимся; мы часто боимся всяких вещей.

– Говори за себя, – сказал Филипп, но не по-злому. – Я не так часто боюсь, как тебе кажется. Продолжайте, милорд.

– Можете звать меня Билли, – сказал Лорд Островитянин, – это мое имя.

– Ну что ж, Билли. Чего ты боишься?

– Ненавижу бояться, – сердито сказал Билли. – Конечно, я знаю, что ни один настоящий мальчик не боится ничего, кроме плохого. Так мне сказал один из магистров. Но и магистры тоже боятся.

– Что именно? – спросила Люси, взглянув на террасу внизу, где уже удлинялись тени. – Скоро стемнеет. Я бы предпочла знать, чего ты боишься, пока светло.

– Чего мы боимся, – резко сказал Билли, – так это моря. Предположим, придет большая волна и смоет замок, и хижины, и магистров, и всех нас?

– Но ведь этого никогда не было, не так ли? – спросила Люси.

– Нет, но все должно иметь начало. Я знаю, что это правда, потому что мне рассказал об этом другой магистр.

– Но почему бы тебе не перебраться куда-нибудь в глубь материка?

– Потому что мы не можем жить вдали от моря. Мы, знаете ли, островитяне, и нам невыносимо находиться рядом с морем. Но это расстраивает правительство, потому что мы должны быть счастливыми войсками кротких островитян, а вы не можете быть вполне счастливы, если боитесь. Вот почему одно из твоих деяний – избавить нас от страха.

– Это звучит очень трудно, – сказал Филипп. – Я должен подумать, – добавил он в отчаянии. Так он лежал и думал, а Макс и Бренда спали рядом, попугай чистил свои яркие перья на парапете башни, а Люси и Лорд Островитянин играли в кошачью колыбельку с длинной ниткой водорослей.

– Пора ужинать, – сказал, наконец, Билли. – Ты что-нибудь придумал?

– Ничего особенного, – ответил Филипп.

– Ну, не надо больше об этом хлопотать, – сказал Билли, – просто оставайся с нами и веселись. Ты обязательно что-нибудь придумаешь. Или это сделает Люси. Сегодня вечером мы разыграем шарады.

Они так и сделали. Остальные островитяне были чрезвычайно веселой компанией, и все магистры вышли из своих хижин, чтобы быть зрителями. Это был очаровательный вечер, который закончился игрой в прятки по всему замку.

Проснуться на следующее утро на постели из мягких, сухих, сладко пахнущих водорослей и знать, что весь день ей предстоит провести в компании самых веселых детей, каких она когда-либо встречала, было восхитительно для Люси. Радость Филиппа была омрачена сознанием того, что рано или поздно ему придется подумать. Но день прошел в высшей степени приятно. Все они купались в каменных прудах, ловили на обед моллюсков, днем играли на раундерах, а вечером танцевали под музыку магистров, большинство из которых носили в карманах флейты и были очень польщены приглашением играть.

Так продолжались приятные дни. Каждое утро Филипп говорил себе: "Сегодня я действительно должен что-нибудь придумать", и каждый вечер он говорил: "Я действительно должен был что-нибудь придумать". Но он так и не смог придумать ничего, что могло бы унять страх кротких островитян.

Буря разразилась на шестую ночь. Дул ветер, ревело море, и замок сотрясался до самого основания. И Филипп, разбуженный шумом и тряской, сел в постели и понял, что за страх испортил счастье Обитателей Моря.

– Предположим, море унесло нас всех, – сказал он, – а у них даже лодки нет.

А потом, когда он уже был далек от того, чтобы ожидать этого, он все-таки кое-что придумал. И он продолжал думать об этом так сильно, что больше не мог заснуть.

А утром он сказал попугаю:

– Я кое-что придумал. И я не собираюсь рассказывать остальным. Но я не могу сделать это в одиночку. Как ты думаешь, ты сможешь достать для меня Перрина?

– С удовольствием попробую, – ответила услужливая птица и улетела, не сказав больше ни слова.

В тот же день, когда чаепитие на пикнике подходило к концу, огромная тень упала на гостей, и в следующий миг Гиппогриф сошел на землю вместе с мистером Перрином и попугаем на спине.

– О, благодарю вас, – сказал Филипп, отвел мистера Перрина в сторону и заговорил с ним шепотом.

– Нет, сэр, – неожиданно громко ответил мистер Перрин. – Прости, но я не могу и думать о нем.

– Разве ты не знаешь, как? – спросил Филипп.

– Я знаю все, что положено знать в моей профессии, – сказал мистер Перрин, – но плотничать – это одно, а манеры – совсем другое. Нет, я тоже знаю манеры, поэтому не буду участвовать ни в чем подобном.

– Но ты не понимаешь, – сказал Филипп, стараясь поспевать за широкими шагами мистера Перрина. – Я хочу, чтобы ты построил Ноев ковчег на вершине самой высокой башни. Тогда, когда море волнуется и дует ветер, все Морские Обитатели смогут просто забраться в свой ковчег, и тогда они будут в полной безопасности, что бы ни случилось.

– Ты все это уже говорил, – сказал мистер Перрин, – и я удивляюсь тебе, так и есть.

– А я – то думал, что это хорошая идея, – мрачно сказал бедный Филипп.

– О, с этой идеей все в порядке, – сказал мистер Перрин, – жаловаться не на что.

–Тогда в чем же дело? – нетерпеливо спросил Филипп.

– Ты пришел не в ту лавку, – медленно произнес мистер Перрин. – Я не тот человек, который отнимет у кого-то работу, даже если бы он занимался самым скромным делом, но когда дело доходит до того, чтобы дать пощечину правительству, ну, этого, мастер Фил, я от тебя не ожидал. Это стоит мне места.

– Послушай, – сказал Филипп, остановившись в отчаянии, – скажи мне прямо, почему ты не хочешь мне помочь?

– Я не собираюсь строить ковчеги, ни за что,– сказал мистер Перрин. Ной разбил бы свое старое сердце, если бы я взял себе его работу.

– О, ты хочешь сказать, что я должен спросить его?

– Конечно, ты должен спросить его. Я не против протянуть руку помощи под его руководством, действуя как бригадир, чтобы сделать хорошую работу. Но именно ему ты должен дать эту работу.

Попугаю и Гиппогрифу удалось доставить мистера Ноя в замок к полудню следующего дня.

– Вы бы не возражали, – тут же спросил Филипп, – если бы я велел построить ковчег, не прося вас об этом?

– Ну, – мягко сказал мистер Ной, – я мог бы немного обидеться. У меня, знаешь ли, есть кое-какой опыт, милорд.

– Почему вы меня так называете? – спросил Филипп.

– Потому что так оно и есть, конечно. То, что ты убил львов, имеет для тебя значение, и благодаря этому ты теперь лорд. Поздравляю вас, лорд Лео, – сказал мистер Ной.

Он одобрил идею Филиппа, и вскоре они с Перрином занялись составлением планов, расчетом и подбором материалов.

Затем Филипп обратился к островитянам с речью и объяснил свою идею. Раздались радостные крики, и все согласились, что ковчег на самой верхней башне удовлетворит давнюю нужду, и что когда этот ковчег окажется там, страх навсегда останется чуждым каждому нежному островному сердцу.

И вот началась великая работа по строительству. Мистер Перрин любезно согласился исполнять обязанности бригадира и нанял целую армию рабочих – разумеется, магистров. И вскоре звук пилы и молотка смешался с плеском волн и криками морских птиц, и банды дюжих магистров в туниках из водорослей принялись за работу по формированию больших бревен и поднятию их на вершину самой высокой башни, где другие бригады под присмотром самого мистера Ноя воздвигали леса, чтобы поддерживать ковчег, пока шло строительство.

Детям не разрешалось помогать, но они любили смотреть и почти чувствовали, что если они смотрят достаточно серьезно, то каким-то странным таинственным образом действительно помогают. Полагаю, вам знакомо это чувство.

Гиппогриф, стоявший в конюшне замка, подлетал туда, куда ему было нужно, чтобы помочь в переноске, и мистеру Ною оставалось только прошептать ему на ухо волшебное слово, и он взлетал. Но что это за волшебное слово, дети не знали, хотя и спрашивали довольно часто.

И вот, наконец, ковчег был закончен, леса убраны, и на самой верхней башне стоял большой Ноев ковчег. Это был прекрасный пример ремесла строителя ковчега. Его лодочная часть была выкрашена в тускло-красный цвет, борта и концы – в синий с черными окнами, а крыша – в ярко-алый, выкрашенный линиями, имитирующими черепицу. Ни малейшей деталью не пренебрегли. Даже белой птицей, нарисованной на крыше, которую вы, должно быть, заметили на своем Ноевом ковчеге.

 Был устроен большой праздник, произнесены речи, и каждый, кто приложил руку к зданию, даже самый скромный магистр, был увенчан венком из свежих розовых и зеленых водорослей. Пели песни, и лауреат премии "Обитатели моря", молодой магистр с бледно-голубыми глазами и без бороды, декламировал начало оды:

Теперь, когда у нас есть наш Благородный Ковчег

Мы больше не дрожим в темноте.

Когда великие моря и ветры кричат,

Ибо мы вне всякого сомнения в безопасности.

Если будет прилив

В нашем Ковчеге мы надежно спрячемся,

И благослови имена тех, кто таким образом

Построили для нас расписной Ковчег.

Там было еще триста семнадцать строк, очень похожих на эти, и все говорили, что это замечательно, и лауреат был гением, и как он это сделал, и какие мозги, а? и тому подобное.

А у Филиппа и Люси тоже были короны. Лорд Островитянин поблагодарил Филиппа, который скромно ответил, что на самом деле ничего особенного, и это мог сделать кто угодно. И дух радости распространился по всей компании, так что все улыбались и пожимали друг другу руки, и даже магистры вежливо шутили, хлопали друг друга по спине и называли друг друга "старина", что было совсем не принято в их обычной жизни. Весь замок был украшен гирляндами розовых и зеленых водорослей, как венки, которые носили люди, и вся сцена была самой веселой и счастливой, какую только можно себе представить.

И тут случилось ужасное.

Филипп и Люси стояли в своих туниках из морских водорослей, потому что, конечно же, с самого первого дня они носили местный костюм, на помосте во дворе, и мистер Ной только что сказал: "Ну что ж, тогда мы будем наслаждаться этим приятным днем до самого конца и вернемся в город завтра", – когда на группу упала тень. Это был Гиппогриф, а на его спине – кто-то. Прежде чем кто-либо успел разглядеть, кто это был, Гиппогриф пролетел достаточно низко, чтобы этот кто-то успел схватить Филиппа за тунику из водорослей и сбросить его на спину Гиппогрифа. Люси закричала, мистер Перрин сказал “Ничего себе”, а мистер Ной сказал "Боже мой!", и все они протянули руки, чтобы оттащить Филиппа. Но все они опоздали.

– Я не пойду. Отпусти меня, – крикнул Филипп.

Они все это слышали. А еще они услышали ответ человека на Гиппогрифе, того самого, который затащил Филиппа на спину.

– О, не так ли, милорд? Это мы скоро увидим, – сказал человек.

Три человека узнали этот голос, четверо, считая Филиппа, и шестеро, считая собак. Собаки лаяли и рычали, мистер Ной сказал, Брось! – и Люси закричала, – О нет! о нет! все дело в этой Притворщице. Попугай с великим присутствием духа взлетел в воздух и набросился на ухо Притворщицы, ибо, как говорится в старых книгах, это действительно был тот самый беспринципный тип, который вырвался из тюрьмы и снова украл Гиппогрифа. Но Притворщицу нельзя было дважды поймать одним и тем же попугаем. На этот раз она была готова к встрече с птицей и, когда та коснулась ее уха, поймала ее в свою моторную вуаль, которую, должно быть, заранее ослабила, и сунула в плетеную клетку, висевшую наготове на седле гиппогрифа, который парил на своих широких белых крыльях над толпой обращенных к ней лиц.

– Сейчас мы увидим твое лицо, – подумала Люси, не в силах избавиться от ощущения, что если бы она только увидела лицо Притворщицы, то узнала бы его. Но Притворщица была слишком хитра, чтобы смотреть вниз без маски. Она подняла голову и, должно быть, прошептала волшебное слово, потому что Гиппогриф поднялся в воздух и с невероятной быстротой улетел через море.

– О, что же мне делать? – воскликнула Люси, ломая руки. Вы часто слышали о людях, заламывающих руки. Люси, уверяю вас, действительно выкручивала их. – О, мистер Ной, что она с ним сделает? Куда она его поведет? Что же мне делать? Как я смогу найти его снова?

– Я глубоко сожалею, дитя мое, – сказал мистер Ной, – что не могу ответить ни на один из твоих вопросов.

– Но разве я не могу пойти за ним? – настаивала Люси.

– К сожалению, – сказал мистер Ной, – у нас нет лодок; Притворщица украла нашего единственного Гиппогрифа, и ни один из наших верблюдов не умеет летать.

– Но что я могу сделать? – Люси нетерпеливо топнула ногой.

– Ничего, дитя мое, – раздраженно ответил мистер Ной, – кроме как лечь спать и хорошенько выспаться. Завтра мы вернемся в город и посмотрим, что можно сделать. Мы должны посоветоваться с оракулом.

– Но разве мы не можем пойти сейчас? – спросила Люси, плача.

– Ни с одним оракулом не стоит советоваться, пока он не отдохнет, – сказал мистер Ной. – Это три дня пути. Если мы отправимся сейчас, видите, уже смеркается, то прибудем к середине ночи. Мы отправимся рано утром.

Но ранним утром из замка Обитателей Моря не было никакого выхода. Действительно, не было никого, с кого можно было бы начать, и не было замка, с которого можно было бы начать.

Молодая голубоглазка, выглянувшая из своей норы после довольно беспокойной ночи, чтобы посмотреть, не шевелятся ли еще какие-нибудь человеческие существа или не отважится ли она отправиться на поиски желтых барвинков, которые являются ее любимой пищей, вздрогнула, навострила пятнистые уши, снова посмотрела и, презрев прикрытие скал, смело пошла по берегу. Потому что пляж был пуст. Там никого не было. Ни мистера Ноя, ни Люси, ни кротких островитян, ни магистров, и более того, не было ни хижин, ни замка. Все было гладким, ровным, голым, расчесанным морем пляжем.

Ибо море наконец поднялось. Страх Жителей был оправдан. Интересовал ли море ковчег, никто не знает и никогда не узнает. Во всяком случае, море поднялось и смыло с берега все следы замка, хижины и людей, которые там жили.

Яркий попугай с серпантином моторной вуали, свисающей с одного когтя, внезапно крикнул из чистого воздуха маленькому блюграйви.

– Что случилось? – спросил попугай. – Куда все подевалось?

– Я не знаю точно, – сказала маленькая блюграйви, – эти человеческие существа всегда приходят и уходят. Будешь улиток? – Сегодня утром, после бури, они очень хороши, – сказала она.

Взлеты и падения

Мы оставили Люси в слезах, а Филиппа в объятиях ненавистной Притворщицы, которая, сидя на Гиппогрифе, уносила его прочь по гладкой синеве широкого моря.

– О, мистер Ной, – говорила Люси, всхлипывая и всхлипывая, – Как она может! Вы же говорили, что Гиппогриф может нести только одного!

– Обыкновенного человека, – мягко сказал мистер Ной, – но ты забываешь, что дорогой Филипп теперь граф.

– Но вы действительно думаете, что он в безопасности? – спросила Люси.

–Да, – сказал мистер Ной. – А теперь, дорогая Люси, больше никаких вопросов. С тех пор как вы прибыли на наши берега, я постепенно привык к тому, что меня расспрашивают, но все равно нахожу это неприятным и утомительным. Прекратите, умоляю.

Итак, Люси перестала задавать вопросы, и все отправились в постель и, поскольку плакать очень утомительно, уснули. Но ненадолго.

Люси проснулась в своей постели из мягких сухих водорослей от звона набатного колокола замка, от рева труб и криков множества голосов. В окно ее комнаты ворвался яркий свет. Она вскочила, подбежала к окну и высунулась наружу. Внизу раскинулся огромный двор замка – движущееся море людей, по которому, казалось, плыли сотни факелов, и крики поднимались в воздух, как пена на ветру.

– Какой Страх! Страх! – кричали люди. – К ковчегу! К ковчегу!

И черная ночь, сомкнувшаяся вокруг замка, оглушилась диким ревом волн и завыванием буйного ветра.

Люси подбежала к двери своей комнаты. Но вдруг она остановилась.

– Моя одежда,– сказала она. И поспешно оделась. Ибо она понимала, что ее собственные нижние юбки и туфли, вероятно, будет носить лучше, чем водоросли, и если они все собираются укрыться в ковчеге, она чувствовала, что предпочла быть в своей одежде.

– Мистер Ной обязательно придет за мной, – сказала она себе самым разумным образом. Ее собственное платье, конечно, было оставлено в Полистополисе, но балетное платье было лучше, чем туника из морских водорослей. Одевшись, она вбежала в комнату Филиппа, свернула его одежду в узелок и, неся его под мышкой, побежала вниз по лестнице. На полпути она встретила мистера Ноя, поднимавшегося наверх.

– Ах! – ты готова, – сказал он, – это хорошо. Не пугайся, моя Люси. Прилив поднимается, но медленно. У каждого будет время сбежать. Все в сборе, и погрузка животных уже идет. Произошла небольшая задержка с сортировкой животных по парам. Но мы идем дальше. Лорд Верховный Островитянин проявляет замечательные качества. Все крупные животные на борту; свиней уговаривали, когда я подошел. А муравьеды ужинают поздно. Не волнуйся.

– Я не могу не волноваться, – сказала Люси, просовывая свою свободную руку в руку мистера Ноя, – но я не буду плакать или глупить. Ах, как бы я хотела, чтобы Филипп был здесь!

– Самая неразумная из девочек, – сказал мистер Ной, – мы в опасности, и ты хочешь, чтобы он был здесь и разделил ее с нами?

– О, мы в опасности, не так ли? – быстро спросила Люси. – Мне показалось, вы сказали, чтобы я не беспокоилась.

– Ты больше не беспокоишься, – коротко ответил мистер Ной. – Конечно, ты в опасности. Но есть я. А вот и ковчег. Что тебе еще нужно?

– Ничего, – ответила Люси очень тихим голосом, и они вдвоем направились к возвышению, откуда открывался вид на длинную наклонную дорогу, ведущую к башне, на которой был построен ковчег. По ней медленно поднималась длинная процессия животных парами, подгоняемая и подгоняемая пастухами по приказу лорда Верховного Островитянина.

Дикий ветер раздувал пламя факелов, как золотые ленты, а шум волн был подобен грому на берегу.

Внизу другие люди были заняты тем, что таскали тюки, перевязанные водорослями. Если смотреть сверху, то оживленные фигуры напоминали муравьев, когда ты врезаешься в муравейник, а маленькие муравьиные люди бегают туда-сюда и во все стороны по своим маленьким муравьиным делам.

Лорд Верховный Островитянин вошел бледный и серьезный, со всей спокойной компетентностью Наполеона в критический момент.

– Простите, что беспокою вас, сэр, – сказал он мистеру Ною, – но, конечно, ваш опыт сейчас бесценен. Я не помню, что едят медведи. Это сено или мясо?

– Это булочки, – сказала Люси. – Прошу прощения, мистер Ной. Конечно, мне следовало подождать, пока вы скажете.

– В моем ковчеге, – сказал мистер Ной, – булочек не знали, а медведей кормили исключительно медом, благодаря которому наша пара пчел была полностью занята. Но если ты уверенна, что медведи любят булочки, мы должны всегда быть гуманными, дорогая Люси, и изучать естественный вкус животных, находящихся под нашим присмотром.

– Они их обожают, – сказала Люси.

– Булочки с медом,– сказал Лорд Островитянин, – а как насчет летучих мышей?

– Не знаю, что едят летучие мыши, – сказал мистер Ной. – Кажется, после некоторого обсуждения было решено, что они не едят кошек. Но то, что они едят, – одна из одиннадцати тайн. Лучше бы ты дал летучим мышам побыстрее уйти.

– Они здесь, сэр, – ответил Лорд Островитянин.

– И все идет хорошо? Может, мне спуститься и лично взглянуть?

– Думаю, я справляюсь, сэр, – скромно ответил Лорд Островитянин. – Видите ли, для меня это большая честь. Мужчины несут провизию, мальчики укладывают ее, а также пасут животных. Они очень хорошие работники, сэр.

– Ты боишься? – прошептала Люси, когда он повернулся, чтобы вернуться к своему надзору.

– Только не я, – сказал лорд Верховный Островитянин. – Разве ты не понимаешь, что меня повысили до Лорда вице-Ноя Полистархии? И, конечно, сердцам всех вице-Ноев чужд страх. Но ты только подумай, как трудно было бы не знать страха, если бы вы с Филиппом не достали нам ковчег!

– Это дело рук Филиппа, – сказала Люси. – Как ты думаешь, с ним все в порядке?

– Я думаю, что его сердцу, естественно, чужд страх, – сказал Лорд Островитянин, – так что с ним наверняка все будет в порядке.

Когда последнее животное, принюхиваясь и всхлипывая, пробралось в ковчег – это был простывший дикобраз, – островитяне, магистры, Люси и мистер Ной последовали за ним. И когда все были внутри, дверь ковчега была закрыта изнутри хитроумным механическим приспособлением, созданным более чем обычно умным магистром.

Вы не должны предполагать, что внутренность ковчега была чем-то похожа на внутренность вашего собственного Ноева ковчега, где все животные помещены в перемешку, все смешано вместе и неправильно, скорее всего, не так. Это, как вы легко можете себе представить, было бы весьма неудобно в случае с живыми животными и живыми людьми. Внутренняя часть ковчега, построенного под руководством мистера Ноя и мистера Перрина, была совсем не такой. Это было больше похоже на внутренности большого атлантического лайнера, чем на что-либо другое, что я могу себе представить. Все животные были рассажены по подходящим стойлам, а для тех, кому они не подходили, имелись прекрасные хижины. Островитяне и магистры в полном порядке разошлись по своим каютам, а Люси с мистером Ноем, мистером Перрином и лордом Верховным Островитянином собрались в просторном салоне, стены и двери которого были инкрустированы перламутром и розовым кораллом. Он освещался стеклянными шарами, наполненными фосфором, собранным с помощью хитроумного процесса, изобретенного другим магистром.

– А теперь, – сказал мистер Ной, – я прошу вас, чтобы вы избавились от беспокойства. Если вода спадет, мы будем в безопасности. Если вода поднимется, а я уверен, что так и будет, наш ковчег будет плавать, и мы все равно будем в безопасности. Утром я возьму пробы и начну рулить курсом. Мы выберем подходящее место на берегу, высадимся на берег и отправимся в Скрытые Места, где посоветуемся с оракулом. Может немного подкрепиться перед тем, как мы отправимся спать тем, что осталось с вечера? Капитанский бисквит, может быть, не помешает?

Он достал из шкафчика жестянку и протянул ее всем.

– Это великолепно, сэр, – сказал Лорд Верховный Островитянин, жуя. – Как вы все знаете.

– Опыт, – скромно ответил мистер Ной.

– Спасибо, – сказала Люси, беря печенье. – Я бы хотела …

Фраза так и не была закончена. С тошнотворной внезапностью пол салуна вздыбилось у них под ногами, вокруг раздался грохочущий шум, салун опрокинулся набок, и вся компания упала на розовые шелковые подушки длинного дивана. Дрожь, казалось, пробежала по ковчегу из конца в конец, и – что это? О! что это? – воскликнула Люси, когда ковчег накренился в другую сторону, и несчастных пассажиров швырнуло на подушки напротив. (Это действительно было похоже на то, что вы представляете себе внутри вашего Ноева ковчега, когда вы помещаете туда мистера Ноя, его семью и несколько наспех выбранных животных и встряхиваете их всех вместе.)

– Это море! – воскликнул Лорд Островитянин. – Это великий Страх обрушился на нас! И я не боюсь! – Он выпрямился, насколько это было возможно в его стесненной позе, локоть мистера Ноя придавил его плечо, а ботинок мистера Перрина – ухо.

Сотрясаясь и вздрагивая, ковчег выпрямился, и пол салуна снова стал плоским.

– Все в порядке, – сказал мистер Перрин, возвращая себе контроль над сапогом, – Хорошая работа, это говорит само за себя. Ничего не сломалось, мистер Ной, сэр.

– Все в порядке, – сказал мистер Ной, беря себя за локоть и довольно неуверенно поднимаясь на желтый коврик.

– Мы на плаву, мы на плаву.

По темным водам плывет

Ковчег не подвластный волнам

И команда внутри.

Вверх, вверх с флагом!

Пусть он реет над морем;

Мы на плаву, мы на плаву.

А где же еще мы должны быть?

– Не знаю, – ответила Люси, – но ведь там нет никакого флага, правда?

– Принцип тот же, – сказал мистер Ной, – но, боюсь, мы не додумались до флага.

– Да, – сказал мистер Перрин. – Это всего лишь юбилейный носовой платок, – он медленно вытащил его из нагрудного кармана, это был хлопковый платок, – но он будет хорошо развеваться. Но, думаю, не раньше рассвета, сэр. Благоразумие – лучшее качество … вы не находите, мистер Ной, сэр? Не годится, так сказать, открывать ковчег в нерабочее время!

– Именно так, – сказал мистер Ной. – Раз, два, три! В постель!

Ковчег легко покачивался на не слишком бурном море. Пассажиры салона, пошатываясь, разошлись по своим каютам. И в ковчеге воцарилась тишина.

К сожалению, Притворщица уронила в море плетеную клетку с попугаем —непростительное проявление жестокости и мести; непростительное, если не считать того, что на самом деле она не придумала ничего лучшего. Белые крылья Гиппогрифа понеслись дальше; Филипп, лежавший теперь на коленях Притворщицы (самая недостойная поза для любого мальчика, и я надеюсь, что никто из вас не может быть поставлен в такое положение), закричал, когда клетка ударилась о воду.

– О, Полли! – воскликнул он.

– Все нормально, – ответил попугай, – держи свой клюв высоко!

– Что он сказал? – спросила Притворщица.

– Что-то насчет клюва, – ответил Филипп вверх ногами.

– А! – удовлетворенно сказала Притворщица. – Он больше не будет клевать в ближайшее время. – И широкие крылья Гиппогрифа понеслись над широким морем.

Клетка Полли упала и поплыла. И она плыла одна до самого рассвета, когда чайки, кружась, взмахивая крыльями и крича, прилетали издалека, чтобы посмотреть, что это за новая странная вещь, которая качается вверх и вниз в их водах в свете новорожденного дня.

– Привет! – сказала Полли на птичьем языке, цепляясь вниз головой за верхние прутья клетки.

– Привет тебе,– ответила старшая чайка, – что случилось? А ты кто? И что ты делаешь в этой неестественной кастрюле с омарами?

– Заклинаю тебя, – сказал попугай серьезно, – заклинаю тебя нашим общим птичьим происхождением помочь мне в моем несчастье.

– Ни одна чайка, которая является чайкой, не может устоять перед этим призывом, – сказал повелитель морских птиц.

– Дело срочное, – сказала Полли, но совершенно спокойно. – Я очень промокла и я не люблю соленую воду. Это вредно для моего оперения. Могу я отдать приказ твоим последователям, птичий брат?

– Давай, – сказала чайка-повелительница, грациозно взмахнув своими великолепными крыльями.

– Пусть четверо моих братьев поднимут эту ненавистную ловушку высоко над волнами, – сказал попугай, – а остальные пусть своими храбрыми сильными клювами проломят решетку и освободят меня.

– С радостью,– сказала повелительница чаек, – и ее собственный высокородный клюв первым ухватился за клетку, которую вскоре чайки подняли в воздух и прорвали, выпустив попугая на свободу.

– Благодарю вас, братья-птицы, – сказал попугай, встряхивая мокрыми крыльями и расправляя их, – один хороший поступок заслуживает другого. Пляж вон там еще вчера был белым от моллюсков.

– Спасибо тебе, брат-птица, – сказали они все и быстро полетели вперед.

Вот так попугай выбрался из клетки и вернулся на берег, чтобы побеседовать с блюграйви, о чем я рассказывал вам в предыдущей главе.

Ковчег был действительно очень приятен при дневном свете, когда солнце светило в его окна. Снаружи, конечно, тоже светило солнце, и флаг весело развевался на ветру. Завтрак был подан на террасе в конце ковчега, там, где нос лодки поднимается. Это был очень хороший завтрак, и море было довольно гладким, совершенно идеальное море. Это было довольно удачно, потому что больше ничего не было. Море со всех сторон ковчега. Вообще никакой земли.

– Как же мы найдем дорогу, – спросила Люси у лорда Верховного Островитянина, – не имея ничего, кроме моря?

– О, – ответил он, – тем лучше, действительно, мистер Ной гораздо лучше управляет, когда земли нет и в помине. Это все практика, ты же знаешь.

– А когда мы увидим землю, будет ли он плохо править?

– О, тогда рулить может, кто угодно, – сказал Билли, – можешь ты, если хочешь.

Итак, именно Люси направила ковчег в гавань по указанию мистера Ноя. Ковчегами очень легко управлять, если только знать дорогу. Конечно, ковчеги не похожи на другие суда; им не нужны ни паруса, ни паровые машины, ни весла, чтобы заставить их двигаться. Сама ковчежность ковчега заставляет его двигаться так, как хочет рулевой. Ему достаточно сказать "Левый борт", "Правый борт", "Прямо по курсу", "Медленно" и так далее, и ковчег (в отличие от многих людей, которых я знаю) немедленно делает то, что ему говорят. Так что рулить было легко и приятно, нужно было только держать нос ковчега в направлении далеких куполов и башенок города, который сиял и сверкал на берегу в нескольких милях оттуда. И город становился все ближе и ближе, и черная полоса, которая была людьми города, начала показывать белые точки, которые были лицами людей. А потом ковчег был пришвартован у причала, и дружелюбное население радостно приветствовало мистера Ноя, ступившего на твердую землю, где его приветствовали губернатор города и избранные знатные горожане.

– Для них это настоящее событие, – сказал мистер Перрин. – У них здесь почти ничего не происходит. Они очень ленивы, здесь почти так же плохо, как в Сомнолентии.

– Что делает их ленивыми? – спросила Люси.

– Я думаю, это из-за того, что в этих краях растет дикий лук и картофель, – сказал Лорд Верховный Островитянин. – Им хватает еды и без работы. А от лука их клонит в сон.

Они разговаривали врозь, пока мистер Ной договаривался с губернатором города, который спешил в гавань, суетился и носил меховое платье.

– Я все устроил, – сказал, наконец, мистер Ной. – Островитянам, магистрам и животным разрешат разбить лагерь в общественном парке, пока мы не посоветуемся с оракулом и не решим, что с ними делать. Наверное, они где-то живут. В последнее время жизнь стала для меня слишком насыщенной. Однако графу Арку осталось сделать еще только три дела, и тогда, возможно, у нас будет немного мира и покоя.

– Граф Арк? – повторила Люси.

– Филипп, ты же знаешь. Мне бы очень хотелось, чтобы вы постарались запомнить, что он теперь граф. А теперь мы с тобой должны взять верблюда и уйти.

И вот прошло семь долгих дней верблюжьего путешествия, через пустыню и лес, через холмы и долины, пока наконец Люси и мистер Ной не добрались до Тайного Места, где находится оракул, а где он, я не могу вам сказать, потому что это одна из одиннадцати тайн. И я не должен говорить вам, что такое оракул, потому что это еще одна из тайн. Но я могу сказать вам, что если вы хотите проконсультироваться с оракулом, вам придется пройти долгий путь между рядами круглых колонн, как в египетских гробницах. И по мере того, как вы идете, становится все темнее и темнее, и когда совсем стемнеет, вы увидите немного, немного света очень далеко, и вы услышите очень далеко прекрасную музыку, и вы почувствуете запах цветов, которые не растут ни в одном лесу, поле или саду этой земли. К этому запаху примешивается запах благовоний и старых гобеленовых комнат, где уже очень давно никто не жил. И вы вспоминаете все печальные и прекрасные вещи, которые вы когда-либо видели или слышали, и вы падаете на землю, прячете лицо в ладонях и призываете оракула, и если вы правильный человек, оракул отвечает вам.

Люси и мистер Ной ждали в темноте голоса оракула, и наконец он заговорил. Люси не слышала ни слова, только самый прекрасный голос в мире говорил тихо, так сладко, тонко и храбро, что она сразу почувствовала себя достаточно храброй, чтобы отважиться на любую опасность, и достаточно сильной, чтобы сделать любой поступок, который может понадобиться, чтобы вырвать Филиппа из лап низменной Притворщицы. Вся усталость от долгого путешествия исчезла, и, если бы не мысль о том, что Филипп нуждается в ней, она была бы рада вечно слушать этот золотой голос. Все остальное в мире поблекло и стало казаться никчемным и ничтожным. Остался только мягкий золотистый голос и серый жесткий голос, говоривший: "Ты должна заботиться о Филиппе, ты знаешь!" И эти два голоса вместе создавали гармонию более прекрасную, чем вы найдете в любой из сонат Бетховена. Потому что Люси знала, что должна следовать за серым голосом и помнить золотой голос до конца своих дней.

Но что-то нудно тянуло ее за рукав, уводя прочь от чудесного золотого голоса. Мистер Ной потянул ее за рукав и сказал: "Уходи", и они повернулись спиной к маленькому огоньку, к музыке и чарующим ароматам, и тотчас же голос смолк, и они пошли между темными колоннами к далекому серому пятну солнечного света.

Только когда они снова оказались под открытым небом, Люси спросила:

– Что там было сказано?

– Ты, должно быть, слышала, – сказал мистер Ной.

– Я слышала только голос и то, что он говорил. Я не понимала слов. Но голос был, как мечты и все хорошее, о чем я когда-либо думала.

– Я думал, что он чудесно четко все говорит, как оракул, – сказал мистер Ной резво, – и голос был совершенно отчетливым, и я помню каждое слово, что он сказал.

(Что просто показывает, как по-разному одно и то же может поразить двух людей.)

– Что там было сказано? – спросила Люси, труся рядом с ним, все еще сжимая в руках узелок Филиппа, который она все эти дни не выпускала из рук.

И мистер Ной с серьезным видом продекламировал следующие строки. Я согласен с ним, что для оракула они были чрезвычайно просты.

– Вам лучше сесть на корабль.

В очередной раз в Ковчеге,

И плыть с суши

Держи курс прямо на остров.

– Он действительно так сказал? – спросила Люси.

– Конечно, – сказал мистер Ной, – это для меня особая инструкция, но, полагаю, ты слышала совсем другое. Конечно, оракул не всем говорит одно и то же. Разве ты не получила никаких специальных инструкций?

– Только быть храброй и доброй, – застенчиво ответила Люси.

– Ну что ж, – сказал мистер Ной, – ты выполняй свои указания, а я выполню свои.

– Но что толку ехать на остров, если ты не можешь высадиться там? – настаивала Люси. – Вы же знаете, что там могут появляться только два человека, а мы – не они, не так ли?

– О, если ты начнешь спрашивать, что толку, мы ничего не добьемся, – сказал мистер Ной. – И больше половины того, что вы говоришь, – это вопросы.

Мне жаль, что эта глава разбита на кусочки линиями звезд, но звезд трудно избежать, когда приходится рассказывать о множестве разных вещей, происходящих одновременно. Вот почему гораздо лучше всегда держать свою линию вместе, если вы можете. И я позволил своим отделиться, так что Филипп, попугай и остальная компания проходят через три набора приключений одновременно. Это самое тяжелое для меня и полностью объясняет звезды. Надеюсь, вы меня извините. Однако.

Теперь мы возвращаемся по звездам к Филиппу, попавшему в лапы Притворщицы. Она выдохнула волшебное слово в ухо Гиппогрифу, но не добавила никакого особого порядка. Таким образом, Гиппогриф был полностью сам себе хозяин в том, что касалось выбора того, куда ему идти. Он взмахнул своей белой гривой, сделав три круга между небом и воздухом, и направился прямо к Острову-куда-нельзя-идти. Самозванка не знала, что это Остров-куда-нельзя-заходить, и когда они подлетели ближе и она ясно увидела его радужные пески, пальмы и водопады, прохладные зеленые заросли и множество разноцветных цветов и светящихся плодов, ей показалось, что она могла бы сделать что-нибудь похуже, чем приземлиться там и немного отдохнуть. Ведь даже самые неприятные люди иногда устают, а у Притворщицы был тяжелый день. Поэтому она не пыталась остановить Гиппогрифа или изменить его курс. И когда Гиппогриф завис всего в нескольких дюймах от травы на самой красивой из полян острова, она грубо сдернула Филиппа с колен, и он рухнул на землю. С большим присутствием духа наш герой, если он уже не герой, то никогда им не будет, поднялся и бросился в кусты. Ни один кролик не смог бы убежать быстрее.

– Я тебя научу, – сказала разъяренная Притворщица, собираясь сойти. Она посмотрела вниз, чтобы найти мягкое место, чтобы спрыгнуть. И тут она увидела, что каждая травинка – это крошечное стальное копье, и каждое копье направлено на нее. Она заставила Гиппогрифа отвести ее на другую поляну, но там было еще больше маленьких стальных копий. К радужным пескам – но, взглянув на них, она увидела, что это дрожащие зыбучие пески. Там, где росла зеленая трава, теперь росли копья, а там, где был песок, – ужасная ловушка зыбучих песков. Она попыталась слезть в небольшой лужице, но, к счастью для нее, вовремя заметила, что в ней серебрилась не вода, а раскаленный добела расплавленный металл.

– Какое скверное место, – сказала Притворщица, – не знаю, могла ли я выбрать более скверное место, чтобы оставить там этого непослушного ребенка. К тому времени, как я пошлю за ним в тюрьму, он уже будет знать, кто здесь хозяин. Мы вернемся в Полистополис так быстро, как только возможно. Понял, что я имею в виду? – добавила она и произнесла волшебное слово.

Филипп подглядывал из-за кустов неподалеку и услышал это волшебное слово (не смею сказать, что это такое) и впервые увидел лицо Притворщицы. И он задрожал в своем кустистом укрытии. Ведь Притворщица была единственным по-настоящему неприятным человеком, которого Филипп когда-либо встречал в мире. Это была няня Люси, та самая, в сером платье и с большими толстыми ногами, которая так сердилась на него и разрушила его город.

– Как, черт возьми, – подумал Филипп, – она сюда попала? Он не видел ни копий, ни зыбучих песков, ни расплавленного металла и с несчастным видом ждал, когда она сойдет на землю и начнется игра в прятки, в которую ему вовсе не хотелось играть.

Пока он размышлял, Гиппогриф расправил крылья и улетел. И Филипп остался один на острове. Но какое это имело значение? Гораздо лучше быть одному, чем с этой Притворщицей. А для Филиппа не существовало раскаленного добела металла, копий и зыбучих песков, только росистая трава, сладкие цветы, деревья, безопасность и наслаждение.

– Если бы только Люси была здесь, – сказал он.

Когда он окончательно убедился, что Притворщица действительно исчезла, он вышел и исследовал остров. На нем были все виды цветов и фруктов, какие только можно себе представить, и все они росли вместе. Там были золотые апельсины и белые апельсиновые цветы, розовые яблони и красные яблоки, вишни и вишневые цветы, земляника и клубника, все они росли вместе, дикие и сладкие.

Где-то в глубине души Филипп вспомнил, что когда-то слышал об острове, где фрукты и цветы росли одновременно, но это было все, что он мог вспомнить. Он прошел через прекрасные сады и вышел к озеру. Оно было замерзшим. И он вспомнил, что на острове, о котором он слышал, есть озеро, где можно кататься на коньках, даже когда на деревьях растут цветы и фрукты. Потом он подошел к маленькому летнему домику, построенному из перьев дикобраза, как ящик для перьев Хелен.

И тут он понял. Все эти чудеса происходили на острове, который они с Хелен изобрели давным – давно, на острове, который она рисовала на картах.

– Это наш собственный остров, – сказал он, и его охватило восхитительное чувство дома, теплое и восхитительное. – Мы же сказали, что сюда больше никто не придет! Вот почему Претендентка не смогла приземлиться. И почему они называют его Островом-куда-нельзя-ходить. Я найду булочное дерево и что-нибудь съем, а потом пойду в лодочный сарай, вытащу Молнию и вернусь за Люси. Жаль, что я не могу привезти ее сюда. Но, конечно, я не могу, не спросив Хелен.

"Молния" была волшебной яхтой, которую Хелен придумала для острова.

Вскоре он нашел куст, плодом которого были булочки, а рядом с ним росло дерево, похожее на пирог с вареньем. Вы даже не представляете, как хороши на вкус пирожки с вареньем, пока сами не соберете их, свежие и липкие, с дерева. Они липкие, как почки конского каштана, и гораздо приятнее в еде.

По мере того как он приближался к лодочному сараю, он становился все счастливее и счастливее, узнавая одно за другим все места, которые они с Хелен наметили и отметили на карте. Он прошел мимо мраморно-золотого дома с нарисованным на двери Королевским дворцом. Ему очень хотелось исследовать ее, но мысль о Люси гнала его вперед. Спускаясь по узкой лесной тропинке к лодочному сараю, он миновал дверь милого маленького домика с соломенной крышей (с надписью "Королевский дворец"), который, как утверждала Хелен, ей больше всего нравился.

Как здесь красиво, жаль, что здесь нет Хелен, – сказал он. – Она помогала его делать. Я бы никогда не подумал об этом без нее. Она должна быть здесь, – сказал он. С этими словами он вдруг почувствовал себя очень одиноким и очень грустным. И пока он шел дальше, размышляя, не найдется ли во всем этом волшебном мире какой—нибудь магии, достаточно сильной, чтобы привести Хелен на остров, который был их собственным, и получить ее согласие на то, чтобы он привез сюда Люси, он свернул за угол лесной тропинки и попал прямо в объятия … Хелен.

На “Молнии”

– Но как ты сюда попала? – спросил Филипп на острове, в объятиях Хелен.

– Я только что вышла по ту сторону сна, – сказала она, – как я могла не прийти, когда дверь была открыта, и ты так хотел меня видеть?

А Филипп только и сказал, – о, Хелен! – Он не мог найти других слов, но Хелен поняла. Она всегда понимала.

– Пойдем,– сказала она, – в твой дворец или в мой? Я хочу поужинать, и у нас будет свой маленький бело-голубой чайный сервиз. Да, я знаю, что ты уже поужинал, но будет забавно поужинать со мной, и, возможно, ты снова проголодаешься, прежде чем мы его съедим.

Они отправились в крытую соломой хижину, которая была дворцом Хелен, потому что у Филиппа в последнее время было предостаточно больших зданий. В коттедже была широкая труба и открытый очаг; они сидели на очаге и готовили тосты, и Филипп почти забыл, что у него когда-то были приключения и что тосты делались на очаге, чей голубой дровяной дым клубился среди очаровательных верхушек деревьев волшебного острова.

И прежде чем они легли спать, он рассказал ей обо всем.

– О, я так рад, что ты пришла! – повторял он снова и снова. – Так легко сказать тебе об этом здесь, в этом волшебстве. Я не думаю, что когда-нибудь смог бы сказать тебе это в Грейндже, где были слуги, и … я имею в виду мистера Грэхема, и все вещи, настолько не волшебные, насколько это возможно. О, Хелен! Где мистер Грэхем, разве он не возненавидит то, что ты уехала от него?

– Он тоже прошел через дверь сна, – сказала она, – чтобы увидеть Люси. Только он не знает, что действительно ушел. Он подумает, что это сон, и расскажет мне об этом, когда мы оба проснемся.

– Где вы заснули?

– В Брюсселе. Телеграмма еще не пришла.

– Я ничего не понимаю во времени, – твердо сказал Филипп, – и никогда не пойму. Я же говорю, Хелен, я просто искал “Молнию”, чтобы отправиться на ней в путешествие и найти Люси.

– Не думаю, что тебе это нужно, – сказала она. – Я встретила на острове попугая как раз перед тем, как увидела тебя, и он читал себе стихи.

– Так и было бы, – сказал Филипп, – если бы он был жив. Но я рад, что он жив. Что там было сказано?

– Это было что-то вроде этого, – сказала она, подбрасывая полено в огонь.

– У Филиппа и Хелен

Есть остров, где можно жить,

Ура!

Они сказали так:

"Это твоя земля и моя земля!"

Ура. Ура. Ура.

И пока ковчег не выйдет из темноты

Там эти двое могут оставаться

И радоваться, и наслаждаться

До дня дарения

Ура.

А потом услышат они голос

Услышат и послушают его,

А когда придут те,

Кому нужен дом,

Они отдадут остров.

Ура.

Остров в цвету, где есть

И фрукты, и беседка, и

Лес, и река, и залив.

Их собственный остров

Они будут вздыхать и улыбаться, но

Они отдадут свой остров.

– Что за чушь! – воскликнул Филипп. – Я никогда этого не сделаю.

– Хорошо, мой малыш, – весело сказала Хелен, – я сказала тебе это только для того, чтобы показать, что ты должен остаться здесь. – У Филиппа и Хелен есть остров, где они могут жить.

Они провели на острове целую неделю. Это было именно то, о чем они только могли мечтать, чтобы остров был именно таким, потому что, конечно, они сделали его сами, и, конечно, они точно знали, чего хотят. Я не могу описать ту неделю. Я знаю только, что Филипп никогда этого не забудет. Просто подумай обо всем, что ты мог бы сделать на волшебном острове, если бы был там с тем, кого любишь, и ты узнаешь, как Филипп проводил свое время.

Он наслаждался каждой минутой, каждым часом, каждым днем, и, что самое главное, эта неделя дала ему понять, как ничто другое, что Хелен по-прежнему принадлежит ему и что ее брак с мистером Грэмом не отдалил ее от него.

И вот настал день, когда Филипп, раскачиваясь на магнолии, посмотрел на море и закричал, – парус! парус! О, Хелен, вот и ковчег! Теперь все кончено. Пусть Люси останется с нами, а остальных отошлет подальше, – добавил он, соскальзывая по стволу дерева с очень серьезным лицом.

– Но мы не можем так поступить, дорогой, – напомнила ему Хелен. – Остров наш, и пока он наш, никто другой не может высадиться на нем. Знаешь, мы сами так устроили.

– Значит, они не могут причалить?

– Нет,– ответила Хелен.

– Разве мы не можем изменить правила и позволить им причалить?

– Нет,– ответила Хелен.

– О, как жаль, – сказал Филипп, – ведь остров – самое подходящее место для островитян, не так ли?

– Да, – сказала Хелен, – и здесь нет никакого страха перед морем; помнишь, мы сделали его таким, когда строили остров?

– Да, – сказал Филипп. – О, Хелен, я не хочу.

– Тогда не надо, – сказала Хелен.

– Да, но я и хочу.

– Тогда давай, – сказала она.

– Но разве ты не понимаешь, когда хочешь и не хочешь одновременно, что ты должен делать? Есть так много вещей, о которых приходиться думать.

– Когда это так, есть одна вещь, о которой ты не должен думать, – сказала она.

–Что? – спросил Филипп.

– Ты сам, – тихо сказала она.

Наступило молчание, а потом Филипп вдруг обнял сестру, и она обняла его.

– Я отдам его им, – сказал он, – это бесполезно. Я знаю, что должен. Мне будет только неудобно, если я этого не сделаю.

Хелен рассмеялась.

– Мой лучший мальчик из всех мальчиков! – А потом она погрустнела. – Мальчик моего сердца, – сказала она, – ты же знаешь, что это не только отказ от нашего острова. Если мы его отдадим, мне придется уйти. Это единственное место, куда есть дверь из моих снов.

– Я не могу отпустить тебя, – сказал он.

– Но у тебя есть свои дела, – сказала она, – и я не могу тебе в них помочь. Люси может помочь тебе, но я не могу. Теперь тебе нравится Люси, не так ли?

– О, я не возражаю против нее, – сказал Филипп, – но мне нужна именно ты, Хелен.

– Не думай об этом, – настаивала она. – Подумай, чего хотят островитяне. Подумай, каково им будет иметь остров, жить здесь всегда, в безопасности от страха!

– Впереди еще три подвига, – мрачно сказал Филипп. – Не думаю, что мне еще когда-нибудь захочется приключений.

– Ты всегда будешь хотеть их, – сказала она, мягко смеясь, – всегда. А теперь давайте сделаем это красиво и устроим им великолепный прием. Поцелуй меня, а потом мы соберем кучу роз.

Филипп был действительно очень несчастен, хотя и чувствовал, что ведет себя довольно благородно, и Хелен тоже так думала, что, естественно, было большим утешением.

Об этом разговоре было сказано гораздо больше, чем я записал. Филипп и Хелен едва успели развесить гирлянды розовых роз вдоль причала, где стояла на якоре "Молния", эта прекрасная яхта, как тупой нос ковчега тяжело ударился о причал – и оба, уронив остальные розы, помахали и улыбнулись группе на террасе ковчега.

Первым заговорил мистер Перрин, который, как клоун, закричал, – а вот и снова мы!

Затем заговорила Люси, – мы знаем, что не можем причалить, но оракул сказал, чтобы мы приплыли, и мы приплыли. – Она перегнулась через фальшборт и прошептала, – Кто эта прекрасная дама рядом с тобой?

Филипп громко ответил, – это моя сестра Хелен … Хелен, это Люси.

Они посмотрели друг на друга, а потом Хелен протянула руки, и они с Люси поцеловались.

– Я знала, что ты мне понравишься, – прошептала Люси, – но не знала, что ты мне так понравишься.

Мистер Ной и мистер Перрин оба поклонились Хелен, немного чопорно, но все же очень сердечно и, как ни странно, без удивления. А Лорд Островитянин смотрел на нее со своей дружелюбной, веселой улыбкой школьника.

– Если вы сядете на корабль, – вежливо сказал мистер Ной, – мы сможем вернуться на материк, и я объясню тебе оставшиеся задания.

– Скажи им, Фил, – сказала Хелен.

– Мы не хотим садиться … пока, – застенчиво сказал Филипп. – Мы хотим, чтобы вы высадились.

– Никто не может высадиться на остров, кроме двоих, – сказал мистер Ной. – Я рад, что это вы двое. Я боялся, что одним из них может оказаться Притворщица.

– Ничего подобного, – ответил Филипп. – Этот остров принадлежит Хелен и мне. Мы сделали его. И мы хотим отдать его островитянам, чтобы они берегли его, чтобы это был их собственный остров, – прибавил он, чувствуя, что трудно было бы кому-нибудь поверить, что такой славный подарок действительно делается вот так, без речей, как если бы это был маленький подарок точилки для карандашей или колышка.

Он был прав.

– Чтобы беречь его? – спросил Лорд Великий Островитянин, – наш собственный? Навсегда?

– Да, – сказал Филипп. – И здесь нет никакого страха. Теперь вы действительно будете "счастливыми войсками".

С минуту никто ничего не говорил, хотя все лица были выразительны. Затем заговорил Лорд Великий Островитянин.

– Ну, – сказал он, – из всех кирпичных кирпичей … – и больше ничего не смог сказать.

– Здесь много домов, – сказал Филипп, – и есть места для всех животных, остров имеет тридцать миль в окружности, так что тут много места для животных и всего остального. Дарить подарки всегда приятно, а это был такой большой и красивый подарок, и он так его любил.

– Я всегда говорил, что мастер Фил джентльмен, и всегда буду это говорить, – заметил мистер Перрин.

– Поздравляю тебя, – сказал мистер Ной, – и я рад сообщить, что твое пятое дело сделано. Помнишь наши пустые серебряные блюда из-под фруктов? Пятым твоим деянием должно было стать снабжение Полистархии плодами. Этот остров – единственное место в королевстве, где растут фрукты. Ковчег будет служить для доставки плодов на материк, и выполнение этого дела поднимет тебя в ранг герцога.

– Филипп, ты просто прелесть, – прошептала Люси.

– Заткнись, – горячо отрезал Филипп.

– Трижды ура, – произнес знакомый голос, – за герцога Дарителя.

– Трижды ура, – повторил Лорд Островитянин, – за герцога Дарителя.

Какое веселье! Все островитяне зааплодировали, и магистры, и Люси, и мистер Перрин, и мистер Ной, и из глубины ковчега донесся восторженный лай, и хрюканье, и рев, и писк – животные, конечно, присоединились, как могли. Тысячи чаек, кружа на белых крыльях в лучах солнца, присоединяли свои крики к общему хору. И когда звук последнего приветствия затих вдали, чуть знакомый голос произнес:

– Молодец, Филипп! Я горжусь тобой.

Это попугай, взгромоздившийся на снасти "Молнии", начал аплодировать.

– Значит, все в порядке, – сказал он, вспорхнул на плечо Филиппа и добавил, – я слышал, как ты звал меня на остров всю неделю. Но я чувствовал, что мне нужен отдых. Я слишком много болтаю. И эта Притворщица. И эта клетка. Уверяю тебя, мне нужно было немного времени, чтобы прийти в себя после моих приключений.

– У всех нас были свои приключения, – мягко сказал мистер Ной. И Хелен спросила:

– Разве вы не высадитесь и не вступите во владение островом? Я уверена, что мы с нетерпением ждем рассказов о приключениях друг друга.

– Вы первый, – сказал мистер Ной Лорду Великому Островитянину, который очень серьезно ступил на берег.

Увидев его, Хелен вдруг поцеловала Филиппа, а когда нога Лорда Великого Островитянина коснулась берега этого заколдованного острова, она просто и внезапно исчезла.

– Ах, – воскликнул Филипп, – лучше бы я этого не делал! – и губы его задрожали, как дрожат губы девушек, когда они собираются заплакать.

– Чем дороже тебе подарок, тем больше он стоит, – сказал мистер Ной. – Это тебе так дорого обошлось, потому что это самый роскошный подарок в мире.

– Я знаю, – сказал Филипп, – чувствуйте себя как дома, хорошо? – И тут он понял, что больше ничего не может сказать. Он просто повернулся и пошел в лес. И когда он остался один на зеленой поляне, он бросился ничком и долго лежал без движения. Это была такая счастливая неделя. А он так устал от приключений.

Когда он наконец с решительным видом принюхался и поднял голову, первое, что он увидел, была Люси, неподвижно сидевшая к нему спиной.

– Эй, – сказал он довольно сердито, – что ты здесь делаешь?

– Вспоминаю таблицу умножения, – быстро ответила Люси и отвернулась, – чтобы даже не думать о тебе. И я ни разу не обернулась. Я знала, что ты хочешь побыть один. Но я хотела быть здесь, когда ты перестанешь быть один. Понимаешь? Мне нужно тебе кое-что сказать.

Выкладывай, – сказал Филипп, все еще сердито.

– По-моему, ты просто великолепен, – сказала Люси очень серьезно, – и я хочу, чтобы это был настоящий мир навсегда. А я помогу тебе в остальных приключениях. И если ты рассердишься, я постараюсь не возражать. Кажется, Наполеон иногда сердился, – задумчиво добавила она, – и Юлий Цезарь.

– О, все в порядке, – сказал Филипп очень неловко.

– Значит, мы будем настоящими друзьями?

– О да, если хочешь. Только … я, конечно, не возражаю, и с твоей стороны было очень мило прийти и сесть ко мне спиной … Только я ненавижу восторги.

– Да, – послушно согласилась Люси, – я знаю. Только иногда ты чувствуешь, что взрываешься или задыхаешься от восхищения. И у меня подходящая для тебя одежда в узле. Я ношу ее с собой с тех пор, как смыло замок островитян. Вот она.

Она достала узел. И на этот раз Филипп был по-настоящему тронут.

– Теперь я называю это как-то так,– сказал он. – Платье из морских водорослей в порядке, но никогда не знаешь, через что тебе придется пройти, когда ты отправляешься на приключения. Там могут быть шипы, змеи или еще что-нибудь. Я тоже очень рад получить обратно свои ботинки. Давай их сюда. Пойдем во дворец Хелен и приготовим пир. Я знаю, что будет банкет. Всегда так. Я знаю здесь неподалеку первоклассное булочное дерево.

– Когда я пришла, растения какао-ореха и льда выглядели очень красиво, – сказала Люси. – Какой чудесный остров. И тебе это удалось!

– Никаких восторгов,– предупредил Филипп. – Мы с Хелен его сделали.

– Она просто очаровательна, – сказала Люси.

– Ну что ж, – смиренно сказал Филипп, – если тебе так уж это необходимо, то говорите о ней.

Банкет был всем, что только можно себе представить интересного и великолепного. И Филипп, конечно, был героем дня. А когда банкет закончился и последний гость удалился в свой дом – ибо все дома на острове были, конечно, готовы к заселению, меблированы до последней степени комфорта, с подушечками для булавок в каждой комнате, – мистер Ной, Люси и Филипп уселись на ступеньках террасы среди розовых роз, чтобы в последний раз поговорить.

– Потому что, – сказал Филипп, – мы начнем с самого утра. Поэтому, пожалуйста, скажите мне теперь, какое следующее дело я должен сделать?

– Вы поплывете на ковчеге? – спросил мистер Ной, сворачивая свою желтую циновку, чтобы опереться на нее локтем. – Я буду очень рад.

– Я подумал, – сказал Филипп, – что мы могли бы отправиться на "Молнии". Я ведь еще ни разу на ней не плавал. Как вы думаете, я справлюсь?

– Конечно, справишься, – сказал мистер Ной, – а если нет, Люси тебе покажет. Твоя очаровательная яхта управляется точно по тому же принципу, что и ковчег. А в этой стране все ветры благоприятны. Яхта будет снабжена всем необходимым. И могу добавить, что большую часть пути до следующего дела вы можете проделать по воде – сначала по морю, а потом по реке.

– И что же будет дальше? – спросил Филипп.

– На крайнем севере Полистархии, – поучительно сказал мистер Ной, – лежит город под названием Сомнолентия. В более счастливые времена он назывался Брискфорд. Через город протекала река, быстрая река, которая приносила много золота с гор. Люди работали очень усердно, чтобы очистить канал от кусков золота, которые постоянно угрожали задушить его. Их поля были тогда хорошо орошены и плодородны, а жители веселы и счастливы. Но когда Гиппогрифа выпустили из книги, вышел и Большой Ленивец. Уклонившись от всех попыток захватить его, Великий Ленивец двинулся на север. Это очень крупное и поразительное животное, и каким-то образом, то ли страхом, то ли восхищением, он добился полного господства над жителями Брискфорда. Он уговорил их построить ему храм из чистого золота, и пока они это делали, русло реки забилось, и поток был направлен в другое русло, далеко от города. С тех пор это место пришло в упадок. Поля выжжены и не вспаханы. Такая вода, какая нужна людям для питья, добывается с большим трудом из колодца. Мытье стало шокирующе редким.

– Неужели мы будем учить грязных парней мыться? – с отвращением спросил Филипп.

–Не перебивай,– сказал мистер Ной. – Ты разрушаешь нить моего повествования. На чем я остановился?

– Редко моются, – сказала Люси, – но если поля высохли, то как они живут?

– Ананасы, – ответил мистер Ной, – которые растут свободно и не нуждаются в большом количестве воды. Сбор их – единственное занятие этого деградировавшего народа. Ананасы считаются не плодом, а овощем, – поспешно добавил он, заметив, что на губах Филиппа снова задрожал вопрос. – Все время, которое они могут быть свободны от сбора и поедания ананасов, они проводят в пении хоровых песен в честь Великого Ленивца. И даже это время коротко, ибо таково его влияние на сомнолентов, что, когда он спит, они тоже спят, и, – добавил мистер Ной, – он почти все время спит. Твое дело – изобрести какое-нибудь средство, чтобы Великий Ленивец не спал и был занят. Когда вы избавитесь от Великого Ленивца, вы сможете явиться ко мне сюда. Я останусь здесь на некоторое время. Мне нужен отпуск. Попугай будет сопровождать вас. Он знает дорогу не хуже любой птицы на земле. Спокойной ночи. И удачи вам! Извините, что я не спущусь к завтраку.

А на следующее утро, рано, Филипп, Люси и попугай поднялись на борт яхты и сняли ее с якоря, и Люси показала Филиппу, как управлять кораблем, а попугай сел на мачту и стал выкрикивать указания.

Они направились к устью реки.

– Я никогда не строил реку, – сказал Филипп.

– Нет, – ответил попугай, – она вышла из книги стихов.

И когда они проголодались, то бросили якорь и пошли в каюту завтракать. И два существа бросились им навстречу, едва не сбив Люси с ног неистовым приветствием. Это были Макс и Бренда.

– Ах вы, милые собачки! – воскликнула Люси, и Филипп похлопал их по спинкам. – Как вы сюда попали?

– Это был маленький сюрприз мистера Ноя, – сказал попугай.

Макс и Бренда скулили, лаяли и визжали.

– Жаль, что мы не понимаем, о чем они говорят, – сказала Люси.

– Если бы ты только знал волшебное слово, которому повинуется Гиппогриф, – сказал попугай, – ты мог бы произнести его, и тогда ты понял бы все разговоры животных. Только, конечно, я не должна тебе этого говорить. Это одна из одиннадцати тайн.

– Но я знаю это слово, – сказал Филипп и тотчас же выдохнул это слово в маленькое шелковистое ушко Бренды, а затем в длинное шелковистое ухо Макса.

– О, мои дорогие! – услышали они тихий, пронзительный взволнованный голос Бренды. – О, мои дорогие! Мы так рады вас видеть. Я всего лишь бедная маленькая верная собачка; я не умна, вы знаете, но моя нежная натура заставляет меня почти сходить с ума от радости снова видеть моих дорогих хозяина и хозяйку.

– Очень рад вас видеть, сэр, – сказал Макс с подчеркнутой вежливостью. – Надеюсь, вам здесь будет удобно. Для собаки нет большего утешения, чем быть с хозяином.

С этими словами он сел и заснул, а остальные позавтракали. Готовить на яхтах довольно весело. И было что—то новое и очаровательное в том, как Бренда сидела, умоляла и в то же время говорила: "Мне очень неприятно беспокоить моих дорогих хозяина и хозяйку, но если бы вы могли дать мне еще кусочек бекона … О, спасибо, как вы добры и великодушны!"

Они благополучно спустили яхту в реку, которая вскоре скрылась в тени тропического леса. Тоже из книги.

– Вы могли бы идти и ночью, – сказал попугай, – если бы собаки следовали моим указаниям. Один конец веревки можно было бы привязать к их ошейникам, а другой – к рулю. Это проще, чем крутить руль.

– Очень рад! – сказал Макс. – Только, конечно, понятно, что мы спим весь день?

– Конечно, – ответили все.

Так что все было решено. И дети легли спать.

Среди ночи попугай разбудил Филиппа своим обычным нежным прикосновением клюва.

– Проснись, – сказал он, – это не та река. Это неправильное направление. Все не так. С кораблем что-то не так. Я очень боюсь, что кто-то открыл книгу и вышла эта река.

Филипп поспешил на палубу и при свете ламп, горевших в каюте, стал смотреть на берега реки. По крайней мере, он искал их. Но берегов не было. Вместо этого по обеим сторонам возвышались крутые и неровные скалы, а над головой вместо звездного неба была огромная сводчатая крыша пещеры, блестевшая от влаги и темная, как вороново крыло.

– Мы должны повернуть назад, – сказал Филипп. – Мне это совсем не нравится.

– К несчастью, – сказал попугай, – здесь нет места, чтобы повернуть назад, а Молния не приспособлена для того, чтобы идти назад.

– О боже, – прошептала Бренда, – лучше бы мы не приезжали. О милых маленьких собачках нужно заботиться с комфортом, а не посылать их на мерзкие корабли, которые не могут повернуть назад, когда это опасно.

– Дорогая моя, – сказал Макс с медленной твердостью, – милые маленькие собачки теперь ничего не могут поделать. Так что им лучше позаботиться о возможности помочь своим хозяевам.

– Но что же нам делать? – нетерпеливо спросил Филипп.

– Боюсь, – сказал попугай, – что нам ничего не остается, как идти прямо. Если эта река из книги, то она выйдет где-нибудь. Ни одна река в книге никогда не уходит под землю и не остается там.

– Я не стану будить Люси, – сказал Филипп, – она может испугаться.

– Не надо, – сказала Люси, – она проснулась и напугана не больше, чем ты.

– Ты слышишь, – сказал Макс Бренде, – бери с нее пример, дорогая!

– Но если мы пойдем не в ту сторону, то не доберемся до "Великого Ленивца", – продолжала Люси.

– Рано или поздно, так или иначе, мы придем к нему, – сказал попугай, – а время не имеет значения для Большого Ленивца.

Было очень холодно, и наши путешественники с радостью завернулись во флаги всех стран, которыми была щедро снабжена яхта. Филипп сделал что-то вроде накидки из американского флага и старого королевского герба Англии с лилиями и леопардами, а Люси носила японский флаг вместо шали. Она сказала, что изображение солнца на нем согревает ее. Но Филипп дрожал под своими замысловатыми крестами и львами, в то время как Молния свободно неслась над темной водой между темными стенами и под темным сводом пещеры.

– Не унывай, – сказал попугай. – Подумай, сколько у тебя приключений, каких еще ни у кого не было; подумай, сколько всего тебе придется рассказать другим мальчикам, когда ты пойдешь в школу.

– Другие мальчики не поверят ни единому слову, – мрачно сказал Филипп. – Я бы не стал, если бы не знал, что это правда.

– Я думаю, – сказала Люси, наблюдая за желтым светом ламп, бегущих по крыше, – что мы не захотим никому рассказывать. Будет достаточно того, что мы сами знаем и говорим об этом, только Филипп и я вместе.

– Ну, что касается этого … – начал было попугай с сомнением, но вдруг замолчал и воскликнул, – мои когти обманывают меня, или это странная вибрация и заметное ускорение скорости?

– А? – сказал Филипп, что было не по правилам хорошего тона, и он это знал.

– Он имеет в виду, – флегматично ответил Макс, – не слишком ли быстро мы едем и не слишком ли шатко?

Конечно, да. Молния все быстрее и быстрее двигалась по этому подземному каналу и время от времени вздрагивала.

– О! – заскулила Бренда, – это ужасное место для милых маленьких собачек!

– Филипп, – тихо сказала Люси, – я знаю, что что-то должно случиться. Что-то ужасное. Мы ведь друзья, не так ли?

– Да, – твердо сказал Филипп.

– Тогда я хочу, чтобы ты поцеловал меня.

– Я могу любить тебя, без этого, – сказал Филипп беспокойно. – Целоваться с людьми – это глупо, тебе не кажется?

– Никто не целовал меня с тех пор, как уехал папа, – сказала она, – кроме Хелен. И ты ведь не против поцеловать Хелен. Она сказала, что ты собираешься принять меня как сестру.

– О! – хорошо, – сказал Филипп, он обнял ее и поцеловал. Она чувствовала себя такой маленькой, беспомощной и костлявой в его объятиях, что он вдруг пожалел ее, поцеловал еще ласковее и, отняв руку, от души похлопал по спине.

– Будь сильной, – сказал он товарищеским и ободряющим тоном. – Я совершенно уверен, что ничего не случится. Мы просто идем по туннелю, и скоро мы снова выйдем на открытый воздух, а небо и звезды будут идти своим чередом.

Он говорил это, стоя на носу рядом с Люси, и пока он говорил, она схватила его за руку.

– Ой, смотри, – выдохнула она, – Ой, слушай!

Он прислушался. И он услышал глухой, отдающийся эхом рев, который становился все громче и громче. И он посмотрел. Свет фонарей освещал впереди темную блестящую воду, а потом совершенно неожиданно он перестал светить на воду, потому что больше не было воды, на которую он мог бы светить. Только огромная пустая черная тьма. Впереди виднелась огромная дыра, в которую вливался поток. И вот они уже на краю пропасти. Вырвавшаяся Молния вздрогнула, подпрыгнула и на какое-то мгновение повисла на краю пропасти, с которой подземная река текла ровным гладким потоком, похожим на разлитую патоку, над тем, что казалось краем всего твердого.

Миг кончился, и маленькая яхта вместе с Филиппом, Люси, попугаем и двумя собаками с головой нырнула в темную неведомую бездну внизу.

– Все в порядке, Лу, – сказал в этот момент Филипп. – Я позабочусь о тебе.

А потом в пещере воцарилась тишина – только шум большого водопада эхом отдавался в скалистой арке.

Великий ленивец

Вы слышали, что индейцы стреляют по порогам в своих берестяных каноэ? А может быть, вы сами плыли на игрушечной лодке по ручью, строили плотину из глины и более или менее терпеливо ждали, пока вода не поднимется почти до самого верха, а потом проломили кусок плотины, устроили водопад и пустили лодку дрейфовать по его краю. Вы знаете, как она сначала идет медленно, потом колеблется и движется все быстрее и быстрее. Иногда это расстраивает; а иногда она вздрагивает, напрягается, дрожит, раскачивается то в одну сторону, то в другую, наконец, выпрямляется, принимает решение и устремляется вниз по течению, обычно для того, чтобы запутаться в зарослях камыша на следующем повороте ручья. Вот что случилось с той хорошей яхтой – "Молния". Она перелетела через край этого темного гладкого подземного водопада, долго висела, затаив дыхание, между неподвижным воздухом и падающей водой, скользнула вниз, как вспышка, бросилась в поток внизу, вздрогнула, пошатнулась, выпрямилась и понеслась дальше. Может быть, вы спускались по водосточной трубе в Эрлз-Корт? Это было очень похоже.

– Все … все в порядке, – сказал Филипп дрожащим шепотом. – С ней все в порядке.

– Да, – сказала Люси, крепко сжимая его руку, – да, я уверена, что с ней все в порядке.

– Мы утонули? – раздался дрожащий писк. – О, Макс, мы действительно утонули?

– Не думаю, – осторожно ответил Макс. – А если и так, моя дорогая, то мы не должны кричать.

– Отнюдь, – сказал попугай, на мгновение потерявший дар речи от потрясения. И вы знаете, что попугая не лишает дара речи ни одна мелочь. – Так что мы можем попытаться вести себя прилично, – сказал он.

Лампы, конечно, так и вели себя, и вели себя прекрасно; сквозь дикий воздух осени, дикий всплеск, когда Молния ударила в ручей внизу, лампы сияли, казалось, безмятежно.

– Пример для всех нас, – сказал попугай.

– Да, но что же нам делать? – спросила Люси.

– Когда приключения принимают такой оборот, которого никто не ожидает, человек делает то, что может, – сказал попугай.

– И что же это?

– Ничего, – ответил попугай.

Филипп сменил Макса у руля и теперь держал прямой курс между берегами – если их можно было назвать берегами. Больше ничего нельзя было сделать.

Молния, вырвавшаяся на свободу, пронеслась сквозь тьму. Люси на мгновение задумалась, а потом приготовила какао. Это был настоящий героизм. Это развеселило всех, включая и самого какао-повара. Невозможно было поверить, что может случиться что-то ужасное, когда ты готовишь этот мягкий, сладкий, обычный напиток.

– Послушай, – заметил Филипп, когда она подала ему чашку, – я тут подумал. Все это из книги. Должно быть, кто-то ее выпустил. Я тоже знаю, из какой это книги. И если вся эта история вышла из книги, то все в порядке. Только мы будем идти целую вечность и, наконец, выберемся отсюда, в трех днях пути от Триеста.

– Понятно, – сказала Люси и добавила, что терпеть не может географию. – Пейте какао, пока оно горячее, – сказала она с материнским акцентом.

– Это последний рейс "Чирока", – сказал он. – Хелен дала мне эту книгу перед самым отъездом. Это рваная книга, и я использовал ее для крыши внешнего двора Зала Правосудия. Я прекрасно это помню. Парни на Чироке делали факелы из бумаги, пропитанной парафином.

–У нас их нет, – сказала Люси, – кроме того, наши лампы все освещают. А вот и Бренда снова плачет. В ней нет и тени мужества.

Она быстро прошла в каюту, где Макс пытался подбодрить Бренду замечаниями, полными здравого смысла, на которые Бренда не обращала никакого внимания.

– Я знала, что так будет, – продолжала она плаксивым голосом, – я говорила тебе это с самого начала. Лучше бы мы не приезжали. Я хочу домой. О, что за ужасная вещь может случиться с милыми маленькими собачками!

– Бренда, – твердо сказала Люси, – если ты не перестанешь ныть, то не получишь какао.

Бренда тут же остановилась и умоляюще завиляла хвостом.

– Какао? – спросила она. – Кто-то сказал "какао"? У меня такие хрупкие нервы. Я знаю, что я – испытание, дорогой Макс, бесполезно притворяться, что это не так, но нет ничего лучше какао для нервов. Побольше сахара, пожалуйста, дорогая Люси. Большое тебе спасибо! Да, это просто как мне это нравится.

Там будут и другие вещи, чтобы поесть, и попить, – сказала Люси, – но тот, кто скулит, ничего не получит.

– Я уверена, что никому и в голову не придет ныть, – сказала Бренда. – Я знаю, что слишком чувствительна, но с милыми маленькими собачками по доброте можно сделать все, что угодно. А что касается нытья – ты знаешь, что я никогда не была подвержена этому, с детства, никогда. Макс скажет тебе тоже самое.

Макс ничего не сказал, только с надеждой уставился своими прекрасными глазами на кувшин с какао.

И все это время яхта неслась по подземному потоку, под огромной аркой подземной пещеры.

– Хуже всего то, что мы можем оказаться слишком далеко от того места, куда хотим попасть, – сказал Филипп, когда Макс снова взялся за руль.

– Все дороги, – заметил попугай, – ведут в Сомнолентию. А кроме того, корабль движется прямо на север, по крайней мере, так говорит компас корабля, и у меня пока нет причин сомневаться в его показаниях.

– Эй! – закричали несколько голосов, и корабль вылетел из темной пещеры в полосу воды, раскинувшуюся под белым куполом. Ручей, который привел их сюда, казалось, бежал по одной стороне этого бассейна. Макс, направляемый попугаем, направил корабль в гладкую воду, где он наконец остановился в самой середине этого огромного подземного озера.

– Это не из рейса Чирока, – сказал Филипп. – Должно быть, они закрыли эту книгу.

– По-моему, это из какой-то книги о Мексике или Перу, или о слитках, или о каком-то географическом месте, – сказала Люси, – в зеленом с золотом переплете. Я думаю, ты использовал ее для другого конца Зала Правосудия. А если так, то этот купол из чистого серебра, и в нем дыра, и под этим куполом несметные сокровища в золоте инков.

– А что такое инки?

– Кажется, золотые слитки, – сказала Люси, – а мексиканцы спускаются через дыру в крыше и забирают их, а когда приходят враги, они заливают их водой. Сейчас купол затоплен, – добавила она без всякой надобности.

– Как бы я хотела, чтобы приключения никогда не придумывались, – сказала Бренда. – Нет, дорогая Люси, я не хнычу. Отнюдь. Но милый песик сказал бы, что нам всем было бы лучше в доме, не так ли?

Теперь все глаза видели темную дыру в крыше, круглую дыру точно посередине сияющего купола. И пока они смотрели, темная дыра стала светлой. И они увидели над собой белый сияющий диск, похожий на очень большую и очень яркую луну. Это был свет дня.

– Кто-то открыл люк,– сказала Люси. – Инки всегда закрывают свои сокровища-своды отодвигающейся дверью.

Яркий диск затуманился, смутные очертания нарушили его сияющую округлость. Затем в середине появился еще один диск, маленький и очень черный; черный диск становился все больше и больше. Он спускался к ним. Медленно и неуклонно он приближался; то достигал уровня купола, то висел под ним; опускался, опускался, опускался, проплывал мимо их жадных глаз и плескался в воде рядом с кораблем. Это было большое пустое ведро. Веревка, удерживавшая его, была спущена сверху. Ведро опустилось, наполнилось и снова медленно и неуклонно поднялось вверх, пока не исчезло в дыре в крыше.

– Быстро, – сказал попугай, – поставь корабль точно под дыру, и в следующий раз, когда ведро опустится, ты сможешь в нем подняться.

– Кажется, это из "Тысячи и одной ночи", – сказала Люси, когда яхта оказалась прямо под дырой в крыше. – Но кто же все время открывает книги? Кто-то, должно быть, тянет Полистополис вниз.

– Притворщица, не удивлюсь, – мрачно сказал Филипп. – Она не Освободительница, значит, она должна быть Разрушительницей. Никто другой не может попасть в Полистархию, ты же знаешь.

– А я тут.

– О, ты тоже Избавитель.

– Спасибо, – с благодарностью сказала Люси. – Но ведь есть еще Хелен.

– Она ведь была только на Острове и не могла приехать в Полистархию. Берегись!

Ведро снова опустилось и, вместо того чтобы плескаться в воде, стукнулось о палубу.

–Ты пойдешь первой, – сказал Филипп Люси.

– И ты тоже, – сказал Макс Бренде.

–О, если хотите, я пойду первым, – сказал Филипп.

– Да, – сказал Макс, – если хочешь, Бренда, я пойду первым.

Видите ли, Филипп чувствовал, что должен дать Люси первый шанс спастись с бедной Молнии. И все же он не мог быть абсолютно уверен в том, куда она сбежит. И если над головой нависла опасность, то, конечно, он должен был первым встретиться с ней лицом к лицу. И достойный Макс чувствовал то же самое по отношению к Бренде.

И Люси чувствовала то же самое, что и они. Не знаю, что чувствовала Бренда. Она тихонько заскулила. Потом Люси и Филипп стояли на палубе, держась за ручку ведра, и смотрели друг на друга, собаки смотрели на них, а попугай смотрел на всех по очереди. Нетерпеливый рывок и тряска веревки сверху напомнили им, что нельзя терять времени.

Люси решила, что идти куда опаснее, чем оставаться, в тот самый момент, когда Филипп решил, что оставаться опаснее, чем уходить, поэтому, когда Люси ступила в ведро, Филипп охотно помог ей. Макс думал о том же, что и Филипп, и, боюсь, Бренда была с ними согласна. Во всяком случае, она запрыгнула на колени Люси и обвилась вокруг нее как раз в тот момент, когда веревка натянулась, и ведро начало подниматься. Бренда слабо вскрикнула, но ее крик тут же заглох.

– Я спущу ведро, как только вылезу, – крикнула Люси, а через минуту добавила, – это ужасно весело, как качели.

И с этими словами ее втянули в дыру в крыше купола. Затем из шахты донесся звук голосов, смутный звук; встревоженная маленькая группа на Молнии не могла разобрать ни одного внятного слова. Они все стояли, глядя вверх, ожидая, что ведро снова опустится.

– Ненавижу покидать корабль, – сказал Филипп.

– Ты будешь последним, кто покинет его, – утешительно сказал попугай, – если, конечно, мы сумеем справиться с Максом без того, чтобы тебе пришлось сидеть на нем в ведре, если он залезет первым.

– А как же ты? – спросил Филипп.

Немного высокомерно попугай развернул половину яркого крыла.

– О! – воскликнул Филипп, просветленный. – Ну конечно! И ты могла улететь в любой момент. И все – таки ты осталась с нами. Знаешь, это было очень мило с твоей стороны.

– Вовсе нет, – ответил попугай с сознательной скромностью.

– Но это так, – настаивал Филипп. – Ты могла бы … Эй! – воскликнул Филипп. Ведро со страшным грохотом опустилось снова. Они затаили дыхание и посмотрели на фигуру Люси, несущуюся по воздуху. Но нет, ведро на мгновение повисло в воздухе, затем его поспешно подняли, и глухой металлический лязг эхом разнесся по пещере.

– Бренда! – крик вырвался из сердца спокойного, сдержанного Макса.

– Мои крылья и когти! – воскликнул попугай.

– О боже! – воскликнул Филипп.

Для таких проявлений эмоций было какое-то оправдание. Белый диск над головой внезапно исчез. Кто – то наверху с грохотом опустил крышку. И все мужественные сердца были внизу, в пещере, а храбрая Люси и беспомощная Бренда были наверху, в незнакомом месте, в опасности которую те, кто внизу, могли только вообразить.

– Жаль, что я не поехал, – сказал Филипп. – О, как бы я хотел уйти.

– Да, конечно, – сказал Макс с глубоким вздохом.

– Мне немного дурно, – сказал попугай, – если бы кто-нибудь приготовил чашку какао.

Так превосходная птица пыталась занять их мысли в тот первый момент катастрофы. И хорошо, что капитан и команда были таким образом спасены от отчаяния. Ибо прежде чем чайник закипел, крышка шахты открылась примерно на фут, и что-то большое, круглое и шишковатое тяжело упало и отскочило на палубу "Молнии".

Это был ананас, свежий, спелый и сочный. На его боку большими буквами неопределенной формы было вырезано одно-единственное слово: "ЖДАТЬ".

Это был хороший совет, и они его приняли. Действительно, я не вижу, что еще они могли бы сделать в любом случае. И они съели ананас. И вскоре всем ужасно захотелось спать.

– Ожидание – одна из тех вещей, которые можно делать как во сне, так и наяву, а то и лучше, – сказал попугай. – Сорок подмигиваний принесут нам все блага на свете, – он сунул голову под крыло, где сидел на нактоузе.

– Могу я лечь рядом с вами, сэр? – спросил Макс. – Тогда я не буду так сильно чувствовать ужасное одиночество.

Итак, Филипп и Макс свернулись калачиком на палубе, тепло укрытой запасными флагами всех наций, и сорок подмигиваний продолжались в течение всего хорошего ночного отдыха – на самом деле около десяти часов. Так что десятичасовое ожидание прошло довольно легко. Но после того, как они проснулись, им предстояло еще кое-что сделать, а это было не так-то просто.

Когда Люси, сидевшая в ведре с Брендой на коленях, почувствовала, что ведро поднято с палубы и раскачивается в воздухе, она изо всех сил сдержалась, чтобы не закричать. Бренда, как вы знаете, действительно кричала, но Люси заглушила крик складками платья.

Люси прикусила губу, сделала над собой огромное усилие и выкрикнула это замечание насчет качелей, как будто ей было вполне удобно. Это было очень смело с ее стороны и помогало ей оставаться храброй.

Ведро медленно поднималось все выше и выше и перешло из серебряного купола в темную шахту наверху. Люси подняла глаза. Да, это был дневной свет, который показался на вершине шахты, и веревка тянула ее к нему. Предположим, что веревка оборвалась? Бренда уже совсем притихла. Потом она сказала, что, должно быть, упала в обморок. А теперь свет становился все ближе и ближе. Теперь Люси была в нем, потому что ведро было поднято прямо вверх, и руки были протянуты, чтобы вытащить его за край того, что казалось колодцем. В этот момент Люси вдруг поняла, что может случиться, если хозяева рук от удивления отпустят ведро и брашпиль. Она подхватила Бренду на руки, выбросила собаку на сухую землю и бросилась через парапет колодца. Как раз вовремя, потому что поднялся крик удивления, и ведро упало, звякнув о стенки колодца. Руки отпустили его.

Люси медленно перелезла через край колодца, и когда ее ноги оказались на твердой земле, она увидела, что руки снова заворачивают ведро и что оно очень легко поднимается.

– О, не надо! – сказала она. – Пусть оно идет прямо вниз! Там внизу еще несколько человек.

– Извини, но это против правил. Ведро спускается в этот колодец только сорок раз в день. И это было в сороковой раз.

Они втащили ведро внутрь и захлопнули крышку колодца. Кто – то запер ее на висячий замок и положил ключ в карман. А они с Люси стояли лицом друг к другу. Это был маленький круглоголовый человек в странной жесткой красной тунике, и что-то в его облике и тунике напоминало Люси что-то, только она не могла вспомнить, что именно. За ним стояли еще двое, тоже в красных туниках и с круглыми головами.

Бренда присела у ног Люси и тихонько заскулила, а Люси ждала, когда незнакомцы заговорят.

– Вам не следовало этого делать, – сказал наконец человек в красной тунике, – для нас было большим потрясением, что вы так подпрыгнули. Оно не даст нам уснуть ночью, просто воспоминание о нем.

– Мне очень жаль, – сказала Люси.

– В чужие города всегда надо заходить через парадные ворота, – сказал мужчина. – Постарайся запомнить это, ладно? Спокойной ночи.

– Но ты же не уйдешь вот так, – сказала Люси. – Позвольте мне написать записку и передать ее остальным. У вас есть карандаш и бумага?

– Нет, – ответили странные люди, уставившись на нее.

– У вас нет ничего, на чем я могла бы написать? – спросила их Люси.

– Здесь нет ничего, кроме ананасов, – сказал, наконец, один из них.

Поэтому она срезала ананас среди сотен, росших среди скал неподалеку, и вырезала на нем перочинным ножом "ЖДИ".

– А теперь, – сказала она, – открой крышку колодца.

– Это может стоить нам жизни, – сказал вожак.

– Нет, – ответила Люси, – нет закона, запрещающего бросать ананасы в колодец. Ты же знаешь, что нет. Это не то же самое, что черпать воду. А если ты этого не сделаешь, я натравлю на тебя свою собачонку. Она очень свирепая.

Бренда была так польщена, что оскалила зубы и зарычала.

– О, хорошо, – сказал незнакомец, – все, что угодно, лишь бы избежать суеты.

Когда крышка колодца снова закрылась на висячий замок, Люси спросила, – что это за страна? – хотя из-за ананасов она была почти уверена, что это Сомнолентия.

И когда они произнесли это слово, она сказала, – а теперь я тебе кое-что скажу. В следующий раз, когда вы будете черпать воду, Избавитель поднимется из этого колодца. Он придет, чтобы освободить вас от рабства Великого Ленивца.

– Это правда, – сказал рыжий круглоголовый вождь, – что мы в рабстве. И Великий Ленивец утомляет нас пением хоровых песен, когда мы жаждем уснуть. Но никто не может освободить нас. Нет никакой надежды. Нет ничего хорошего, кроме сна. А этого нам всегда мало.

– О боже, – в отчаянии воскликнула Люси, – неужели здесь нет женщин? У них всегда больше здравого смысла, чем у мужчин.

–То, что ты говоришь, грубо и неправда, – сказал рыжий вожак, – но, чтобы избежать суеты, мы отведем тебя и твоего свирепого пса к хижинам женщин. А потом, возможно, вы позволите нам лечь спать.

Хижины были бедные и жалкие, огороженные по углам развалинами того, что когда-то было большим и прекрасным городом, с садами и ручьями; но теперь ручьи высохли, и в садах не росло ничего, кроме сорняков и ананасов.

Но женщины, все они были одеты в зеленые туники из такой же жесткой материи, как и мужчины, но не были такими сонными, как их мужья. Они приносили Люси свежие ананасы, чтобы поесть, и мечтательно интересовались покроем ее одежды и умоляющими достижениями Бренды. И от женщин она узнала кое-что о сомнолентах. Все они были одеты в туники одинаковой формы, только цвета отличались. Женские платья были зелеными, ящики с водой – красными, служанки Великого Ленивца – черными, а собиратели ананасов -желтыми.

И когда Люси сидела у двери хижины и смотрела, как люди в этих четырех цветах лениво бродят среди развалин, она вдруг поняла, что это такое, и воскликнула:

– Я знаю, кто вы, вы люди Хальмы.

Мгновенно все мужчины в пределах слышимости поспешили уйти, а женщины прошептали, – дышать этим именем – смерть.

– Но почему? – спросила Люси.

– Хальма была великим вождем нашей расы, – сказала женщина, – и Великий Ленивец боится, что если мы услышим ее имя, оно пробудит нас, и мы вырвемся из рабства и снова станем свободным народом.

Люси решила, что они будут слышать это имя довольно часто, но прежде чем она успела произнести его снова, женщина вздохнула и, заметила, – Великий ленивец спит, – и тут же заснула над ананасом, который чистила. В городе воцарилась глубокая тишина, и в следующее мгновение Люси тоже уснула. Она проспала несколько часов.

Ей потребовалось некоторое время, чтобы найти хранителя ключа от замка, и когда она нашла его, он отказался им воспользоваться. Ничто не могло сдвинуть его с места, даже угроза свирепости Бренды.

Наконец, почти в отчаянии, Люси вдруг вспомнила слово силы.

– Я приказываю тебе открыть колодец и опустить ведро, – сказала она. – Я приказываю тебе великим именем Хальмы.

– Произносить это имя – смерть, – сказал хранитель ключа, с тревогой оглядываясь через плечо.

– Произносить это имя – жизнь,– сказала Люси. – Хальма! Хальма! Хальма! Если ты не откроешь этот колодец, я вырежу имя на ананасе и отправлю его на золотом подносе вместе с обедом Великого Ленивца.

– За это ему пришлось бы отдать сотни жизней, – в ужасе сказал хранитель.

– Тогда открой колодец, – сказала Люси.

Как только Филиппа и Макса благополучно усадили в ведро, они собрались на совет, и Люси рассказала им все, что знала.

– Я думаю, что бы мы ни делали, мы должны действовать быстро, – сказала Люси. – Этот Большой Ленивец опасен. Я в этом не сомневаюсь. Он уже послал сказать, что я должна быть приведена к нему, чтобы петь ему песни, пока он спит. Он не возражает против меня, потому что знает, что я не Избавитель. И если вы позволите, я думаю, что смогу все сделать правильно. Но если он узнает, что ты здесь, ему будет гораздо труднее.

Униженные люди Хальмы наблюдали за ними издалека, перешептываясь.

– Я пойду и спою Великому Ленивцу, – сказала она, – а ты пойди и произнеси имя силы каждому, кого встретишь, и скажи им, что ты – Избавитель. Тогда, если моя идея не сработает, мы должны одолеть Великого Ленивца численностью и … ты просто будешь говорить "Хальма!" – понимаешь?

– Пока ты будешь делать опасную часть? Понятно! – сказал Филипп.

– Это не опасно. Людям, которые поют, это никогда не вредит, – сказала Люси. – А теперь я ухожу.

И она ушла, прежде чем Филипп успел ее остановить.

– Отпусти ее, – сказал попугай, – она умное дитя.

Храм Великого Ленивца был построен из чистого золота. Там были красивые колонны, двери, окна и дворы, один внутри другого, вымощенные золотыми плитами. А посреди всего этого была большая комната, сплошь застеленная периной. Там Великий Ленивец проводил свою бесполезную жизнь в еде, сне и слушании музыки.

Перед мавританской аркой, ведущей во внутреннюю комнату, Люси остановилась и запела. У нее был звонкий голосок, и она пела "Жокея на ярмарку" и "Однажды рано утром", а потом замолчала.

И громкий сонный слюнявый голос донесся из комнаты и сказал:

– Ваши песни в очень дурном вкусе. Ты что, не знаешь сонных песен?

–Твои люди поют тебе сонные песни, – сказала Люси. – Как жаль, что они не могут петь тебе все время.

– У тебя отзывчивая натура, – сказал Большой Ленивец. Он вышел, облокотился на дверную стойку и посмотрел на нее с сонным интересом. Он был огромен, величиной с молодого слона, и ходил на задних лапах, как горилла. Он и в самом деле было очень черным.

– Жаль, – сказал он, – но они говорят, что не могут жить без питья, поэтому тратят время на то, чтобы черпать воду из колодцев.

– Было бы здорово, – сказала Люси, – если бы у вас была машина для черпания воды. Тогда они могли бы петь тебе весь день – если бы ты захотел.

– Если захочу, – ответил Большой Ленивец, зевая, как гиппопотам. – Я хочу спать. Давай!

– Нет, – ответила Люси.

Прошло так много времени с тех пор, как Великий Ленивец слышал это слово, что потрясение от этого звука почти уничтожило его сонливость.

– Что ты сказала? – спросил он, словно не веря своим большим ушам.

– Я сказала "нет", – ответила Люси. – Я хочу сказать, что ты настолько велик и могуч, что стоит только пожелать чего-нибудь, и ты получишь

это.

– Это так? – мечтательно и лениво произнес Ленивец.

– Да, – твердо сказала Люси. – Ты просто говоришь: "Жаль, что у меня нет машины, которая бы набирала воду по восемь часов в день". Это нормальная продолжительность рабочего дня. Так говорит отец.

– Повтори еще раз, и помедленнее, – потребовало существо. – Я не совсем понял, что ты сказала.

Люси повторила эти слова.

– Если это все. . . .– сказал великий Ленивец – теперь повтори еще раз, очень медленно, по-настоящему медленно.

Люси так и Сделала и Великий Ленивец повторил за ней:

– Жаль, что у меня нет машины, которая набирала бы воду по восемь часов в день.

– Не надо, – сердито сказал он, оглядываясь через плечо на застеленную перинами комнату, – не надо, я говорю. Куда ты толкаешься? – Кто ты? Что ты делаешь в моей комнате? Выходи из нее.

Что-то действительно вышло из комнаты, оттолкнув Огромного Ленивца от двери. И то, что вылезло наружу, было огромной периной в огромных валах, вздутиях и выпуклостях. Его выталкивало что-то настолько большое и сильное, что оно было сильнее самого Великого Ленивца, и толкало эту гору ленивой плоти наполовину через его собственный внутренний двор. Люси отступила перед его надвигающейся громадой и крайней яростью.

– Вытолкнешь меня из моей собственной пуховой спальни? – спросил Ленивец, уже совсем не сонный. – Подожди, пока я доберусь до тебя, чем бы ты ни было.

Вся перина была теперь во дворе, и Великий Ленивец медленно перелез через нее в свою комнату, чтобы узнать, кто посмел оскорбить его Ленивое Величие.

Люси ждала, затаив дыхание от надежды и страха, пока Огромный Ленивец, спотыкаясь, возвращался во внутреннюю комнату своего храма. Больше он не появлялся. Наступила тишина, а затем раздался скрип и голос Великого Ленивца, говорившего:

– Нет, нет, не буду. Отпусти, говорю тебе. – Затем снова послышался скрип и стук металла о металл.

Люси подкралась к арке и выглянула из-за нее.

Комната, в которой раньше была пуховая перина, теперь была полна колес, шестеренок, лент, винтов и прутьев. На самом деле там была большая и сложная машина. И ручку этой машины поворачивал сам Великий Ленивец.

– Отпусти меня, – сказал Великий Ленивец, скрежеща огромными зубами. – Я не буду работать!

– Ты должен, – произнес мурлыкающий голос из самого сердца машины. – Ты хотел этого, а теперь тебе приходится работать со мной по восемь часов в день. Это закон, – говорила сама машина.

– Я тебя сломаю, – сказал Ленивец.

– Я неуязвима, – с мягкой гордостью произнесла машина.

– Это твоих рук дело, – сказал Ленивец, обратив яростный взгляд на Люси, стоявшую в дверях. – Подожди, пока я тебя поймаю! – и все это время ему приходилось крутить ручку.

– Благодарю вас, – вежливо сказала Люси, – я думаю, что не буду ждать. И у меня будет восемь часов форы, – добавила она.

Пока она говорила, из насосной машины потекла струя чистой воды. Она скользнул вниз по золотым ступеням и пересекла золотой двор. Люси с криком выбежала на разрушенную площадь города:

– Хальма! Хальма! Хальма! Ко мне, люди Хальмы!

И мужчины, уже взволнованные Филиппом, который все время, пока Люси находилась в золотом храме, безостановочно произносил это имя власти, собрались вокруг нее толпой.

– Быстро! – сказала она. – Великий Ленивец качает для вас воду. Он будет качать по восемь часов в день. Быстро! выкопайте канал, чтобы в него стекала вода. Избавитель, – она указала на Филиппа, – вернул вам вашу реку.

Некоторые побежали искать старые ржавые полузабытые лопаты и кирки. Но другие заколебались и сказали:

– Великий Ленивец будет работать восемь часов, а затем он будет свободен, чтобы отомстить нам.

– Я вернусь, – сказала Люси, – и объясню ему, что если он не будет вести себя хорошо, то вы все пожелаете иметь пулеметы, а он теперь знает, что если люди хотят иметь машины, они должны их использовать. Теперь он будет бодрствовать восемь часов, и если вы все будете работать по восемь часов в день, то скоро ваш город будет таким же прекрасным, как и раньше. И есть один новый закон. Каждый раз, когда бьют часы, вы должны громко произносить "Хальма!", чтобы напомнить себе о своей великой судьбе и о том, что вы больше не рабы Великого Ленивца.

Она вернулась и очень тщательно объяснила про пулеметы теперь уже трудолюбивому Ленивцу. Когда она вернулась, все мужчины были заняты рытьем канала для новой реки. Женщины и дети столпились вокруг Люси и Филиппа.

– Ах, – сказала самая старая из женщин, – теперь мы сможем умыться водой. Я слышала, как моя бабушка говорила, что в воде очень приятно умываться. Я никогда не думал, что доживу до того, чтобы умыться водой.

– Как? – спросила Люси. – А в чем вы моетесь?

– Ананасовый сок, – ответила дюжина голосов, – им мы умываемся!

– Но это, должно быть, очень липко, – сказала Люси.

– Да, – ответила самая старая женщина из всех, – очень!

Ночная атака

Люди Хальмы обычно не были ленивы. В дни, предшествовавшие приходу Великого Ленивца, они были самым энергичным и трудолюбивым народом. Теперь, когда ленивец был вынужден работать по восемь часов в день, тяжесть его постоянной и заразительной сонливости была снята, и люди принялись за работу всерьез. (Я ведь объяснил, что сонливость Великого Ленивца действительно заразна, как корь?)

Так что теперь люди Хальмы были заняты, как муравьи. Одни вырыли канал для нового потока, другие принялись восстанавливать здания, третьи пропалывали заросшие сады и вспахивали опустевшие поля. Главный человек народа Хальмы написал крупными буквами на колонне на рыночной площади следующее:

– Этот город теперь называется своим древним именем Брискфорд. Любому гражданину, который назовет его Сомнолентией, не будет позволено мыться в воде в течение недели.

Староста был полон планов, наименьшим из которых было освещение города электричеством, энергией, которую должен был обеспечить Великий Ленивец.

– Он может качать по восемь часов в день не только воду, – сказал староста, – я легко могу приспособить машину для других целей.

Вечером (разумеется) был дан пир для Избавителей. Банкет состоял из ананасов и воды, потому что не было времени приготовить или купить что-нибудь еще. Но речи были очень лестные, и Филипп и Люси были очень довольны, даже больше, чем Бренда, которая не любила ананас и почти не пыталась скрыть своего разочарования. Макс из вежливости взял кусочки ананаса и спрятал их у ног гостей, чтобы никто не обиделся.

– Я не знаю, как мы вернемся на остров, – сказал Филипп на следующий день, – теперь, когда мы потеряли Молнию.

– Думаю, нам лучше вернуться в Полистополис, – сказала Люси, – и выяснить, кто открывал книги. Если так пойдет дальше, то может быть выпущено просто, что угодно. А если случится самое худшее, может быть, нам удастся найти кого-нибудь, кто поможет нам снова открыть книгу Чирка и вытащить Чирка, чтобы он переправился на остров.

– Лу, – с чувством сказал Филипп, – ты умна, очень умна. Нет, я не шучу. Я серьезно. И мне жаль, что я когда-то сказал, что ты всего лишь девочка. Но как мы доберемся до Полистополиса?

Это была трудная задача. Староста не мог ничего предложить. Именно Бренда предложила спросить совета у Великого Ленивца.

– У него такая прекрасная фигура животного, – сказала она восхищенно, – такой красивый и благородный вид. Я уверена, что у него действительно большой ум. Я всегда считала, что красивая внешность сочетается с действительно великим умом, не так ли, дорогая Люси?

– Можно и так, – сказал Филипп, – если никто не может придумать ничего другого.

Никто не мог. Поэтому они решили последовать совету Бренды.

Теперь, когда Ленивец работал каждый день, он был уже не таким противным, как раньше, когда он так много спал.

Дети подошли к нему в обеденный час, и он терпеливо, хотя и сонно, выслушал их вопрос. Покончив с этим, он размышлял или, может быть, ему казалось, что он размышляет, пока городские часы не пробили час, время возобновления работы. Затем он встал и, ссутулившись, направился к своей машине.

– Огурцы, – сказал он и начал крутить ручку своего колеса. Им пришлось подождать до чая, чтобы спросить, что это значит, потому что в этом городе строго соблюдалось правило не разговаривать с человеком за работой.

– Огурцы, – повторил Ленивец и добавил осторожное объяснение. – Вы садитесь на кончик любого молодого огурца, который указывает в нужном направлении, и когда он вырастет во всю длину, скажем, на шестнадцать дюймов, – тогда вы уже на шестнадцать дюймов в пути.

– Но это не так уж много, – сказала Люси.

– Всякая мелочь помогает, – сказал Ленивец, – чем больше спешки, тем меньше скорости. Затем вы ждете семян огурца и, когда вырастут новые растения, выбираете самый ранний огурец, который указывает в нужном направлении, и садитесь на него. К концу огуречного сезона вы будете еще шестнадцать или, если повезет, семнадцать дюймов на вашем пути. Всего тридцать два дюйма, почти ярд. И таким образом вы продвигаетесь к своей цели, медленно, но верно, как в политике.

– Покорнейше вас благодарю, – сказал Филипп – мы будем думать над этим.

Но об этом не нужно было долго думать.

– Если бы нам удалось раздобыть автомобиль! – сказал Филипп. – Если бы можно было получить машину, пожелав ее …

– Вот именно, – сказала Люси, – давай найдем старосту. Мы не должны желать иметь мотор, иначе нам придется продолжать пользоваться им. Но, может быть, здесь есть кто—нибудь, кто хотел бы ездить на автомобиле, чтобы заработать себе на жизнь?

И такой человек был. Человек из Хальмы, обладавший врожденным пристрастием к механизмам, давно мечтал оставить сбор ананасов другим. У него возникло желание завести мотор, и вдруг на том месте, где минуту назад не было ни одной машины, фыркнула машина в шестьдесят лошадиных сил.

– О, какая роскошь! Здесь действительно как дома, – вздохнула Бренда, свернувшись калачиком на надувных подушках.

И дети, конечно, чувствовали восхитительный покой. Ничего не нужно было делать, не нужно было ни о чем думать, ни о чем беспокоиться. Нужно было просто сидеть тихо и нестись через чудесные города, которые Филипп смутно помнил, что видел, маленькие и близкие, построенные его собственными руками и руками Хелен.

И вот, наконец, они приблизились к Полистополису. Филипп так и не смог понять, почему он оставил машину за городом. Должно быть, это был какой-то совершенно необъяснимый инстинкт, потому что, естественно, когда вы не привыкли к тому, что вас везут на машине, вам нравится мчаться к дому, в который вы направляетесь, и наслаждаться тем, как ваши друзья наслаждаются грандиозным путешествием. Но Филипп чувствовал, совершенно необъяснимым образом, что самое лучшее – это оставить автомобиль среди пригородных рощ кустарниковой полыни, и прокрасться в город в маскировке: в пальто и очках. Ибо, конечно, все это пришло вместе с автомобилем, когда он был нужен, потому что ни один автомобиль не обходится без этого.

Они тепло попрощались с водителем и тихо направились к городу, Макс и Бренда держались рядом самым похвальным образом, а попугай уютно устроился в куртке Филиппа, потому что он замерз от долгого обдувания вечерним воздухом.

И вот теперь разбросанные дома и просторные сады уступили место улицам Полистополиса, столицы царства. И улицы были странно пустынны. Дети оба чувствовали, совершенно определенно и необъяснимо, что с их стороны было бы неразумно идти туда, где они спали в последний раз, когда были в этом городе.

Вся компания очень устала. Макс шел, опустив хвост, а Бренда тихонько поскуливала от усталости и слабости. Только попугай был счастлив или, по крайней мере, доволен. Потому что он спал.

На углу небольшой площади, обсаженной южными деревьями в кадках, Филипп приказал остановиться.

– Куда пойдем? – спросил он. – Поставим вопрос на голосование.

И пока он говорил, он увидел темную фигуру, крадущуюся в тени домов.

– Кто идет? – воскликнул Филипп с подобающим мужеством, и ответ удивил его, тем более, что был дан с какой-то отчаянной бравадой.

– Это я, Плумбей, капитан старой гвардии Полистополиса.

– Ах, это вы! – воскликнул Филипп. – Я очень рад. Вы можете дать нам совет. Где мы можем поспать? Так или иначе, я не хочу идти в дом, где мы останавливались раньше.

Капитан ничего не ответил. Он просто схватил за руки Люси и Филиппа, протащил их через низкий сводчатый дверной проем и, как только длинные фигуры Бренды и Макса проскользнули внутрь, закрыл дверь.

– В безопасности, – сказал он, задыхаясь, и Филипп почувствовал, что в данный момент на безопасность рассчитывать не приходится.

– А теперь говори тише, кто знает, какие шпионы могут подслушивать? Я простой человек. Я говорю так, как думаю. Вы пришли из неизвестности. Ты можешь быть Избавителем или Разрушителем. Но я разбираюсь в лицах, всегда был таким с детства, и я не могу поверить, что это выражение невинности с яблочными щеками – лицо Разрушителя.

Филипп рассердился, а Люси пришла в ярость. Поэтому он ничего не сказал. А она сказала:

– Сам яблочно-щекастый! – что было очень грубо.

– Я вижу, что вы раздражены, – сказал капитан в темноте, где он, конечно, ничего не мог разглядеть, – но, называя вашего друга яблочкощеким, я просто сделал вам величайший комплимент. Отсутствие фруктов в этом городе, я полагаю, является причиной того, что наши комплименты таковы. Я знаю, что поэты говорят "сладкий, как роза" – мы говорим "сладкий, как апельсин". Могу ли я извиниться?

– О, все в порядке, – неловко сказал Филипп.

– И спросить, не ты ли Избавитель?

– Надеюсь, – скромно ответил Филипп.

– Ну конечно, – сказал попугай, высунув голову из-под пиджака Филиппа, – и он уже совершил шесть подвигов из семи.

– Настало время, чтобы дела были совершены здесь, – сказал капитан. – Я зажгу свет и приготовлю тебе ужин. Я здесь прячусь, стены толстые и все ставни закрыты.

Он запер дверь на засов и открыл задвижку темного фонаря.

– Кое-кто из нас укрылся в старой тюрьме, – сказал он. – Она, знаете ли, никогда не используется, так что ее шпионы не наводняют ее, как это делают в любой другой части города.

– Чьи шпионы?

– Разрушительницы, – сказал капитан, доставая из буфета хлеб и молоко, – во всяком случае, если вы Избавитель, то это она. Но она говорит, что она Избавительница.

Он зажег свечи и поставил их на стол, когда Люси нетерпеливо спросила:

– Какая Разрушительница? Это ужасная женщина в моторной вуали?

– Вы угадали, – мрачно сказал капитан.

– Это все Притворщица,– сказал Филипп. – А мистер Ной знает? Чем она занималась?

– Всем, что только можно придумать, – сказал капитан, – она говорит, что она Королева и что она совершила семь подвигов. А мистер Ной не знает, потому что она поставила охрану вокруг города, и ни одно сообщение не может попасть ни туда, ни обратно.

– Гиппогриф? – спросила Люси.

– Да, конечно, я думал об этом, – сказал капитан. – И она тоже. Она заперла его и бросила ключ в один из муниципальных колодцев.

– Но почему стражники ей подчиняются? – спросил Филипп.

– Конечно, это не наши охранники, – ответил капитан. – Это странные солдаты, которых она взяла из книги. Она заставила людей снести Зал Правосудия, притворившись, что в гигантских книгах, из которых он построен, есть фрукты. И когда книга была открыта, эти солдаты вышли маршем. Секваны и эдуи, как они себя называют. А когда вы закончите ужинать, мы должны созвать совет. Нас здесь очень много. Всех. Различия в рангах забываются во времена общественной опасности.

В круглой комнате, из окон которой смотрели Филипп и Люси, когда их впервые посадили в тюрьму, собралось человек двадцать-тридцать. Там действительно были самые разные люди: спичечные слуги, доминошники, солдаты, китайцы, трое сыновей мистера Ноя и его жена, пират и пара матросов.

– Из какой книги, – вполголоса спросил Филипп Люси, – она вытащила этих солдат?

– Кажется, Цезарь,– сказала Люси. – И, боюсь, это была моя вина. Я помню, как рассказывала ей о варварах, легионах и прочем после того, как отец рассказал мне, когда она была моей нянькой. Она очень ловко придумывает ужасные вещи, не так ли?

Совет говорил два часа, и никто не сказал ничего стоящего. Когда все совсем устали, все легли спать.

Филипп проснулся ночью, охваченный внезапной мыслью.

– В чем дело? – спросил Макс, поднимаясь с теплой постели у ног Филиппа.

– Я кое-что придумал, – сказал Филипп тихим взволнованным голосом. – У меня будет ночная атака.

– Разбудить остальных? – спросил Макс, всегда готовый услужить.

Филипп на мгновение задумался. Затем:

– Нет, – сказал он, – это довольно опасно, и, кроме того, я хочу сделать все сам. Люси и так сделала больше, чем положено. Будь осторожен, Макс, я сейчас встану и выйду.

Он встал и вышел. В слабых серых лучах рассвета он увидел большую площадь города, на которую они с Люси смотрели из тюремного окна, казалось, очень давно. Он без труда нашел развалины Зала Правосудия.

И среди огромных глыб, разбросанных по земле, была одна, казалось, из серого мрамора, и на ее спине гигантскими золотыми буквами было написано: "De Bello Gallico".

Филипп прокрался обратно в тюрьму и разбудил капитана.

– Мне нужно двадцать отборных людей, – сказал он, – без сапог, и немедленно.

Он взял их и повел к развалинам Зала Правосудия.

– А теперь, – сказал он, – поднимите обложку этой книги, только обложку, а не страницы.

Мужчины уперлись плечами в мраморную плиту, служившую обложкой книги, и подняли ее. И когда она поднялась им на плечи, Филипп заговорил тихо, настойчиво:

–Цезарь,– сказал он, – Цезарь!

И голос ответил из-под мраморной плиты.

– Кто зовет? – спросил он. – Кто призывает Юлия Цезаря?

И из пространства под плитой, как из мраморной гробницы, вышла худая фигура, одетая в тогу и плащ, с короной из листьев на голове.

– Я звал, – сказал Филипп слегка дрожащим голосом. – Никто, кроме тебя, не может помочь. Галльские варвары удерживают этот город. Я призываю великого Цезаря прогнать их. Никто другой не сможет нам помочь.

С минуту Цезарь молча стоял в серых сумерках. Потом он заговорил.

– Я сделаю это, – сказал он, – ты часто пытался прочитать про Цезаря и всегда терпел неудачу. Теперь ты больше не будешь стыдиться своей неудачи, ибо увидишь могущество Цезаря. Прикажи своим рабам поднять листы моей книги до числа пятнадцать.

Это было сделано, и Цезарь повернулся к огромной раскрытой книге.

– Выходите! – сказал он. – Вперед, мои легионы!

Затем что-то в книге вдруг шевельнулось, и из нее, как из открытой мраморной гробницы, вышли длинные ряды молчаливых вооруженных людей, выстроились в шеренги и, проходя мимо Цезаря, отдали честь. И еще больше их было, все больше и больше, каждый с круглым щитом, сверкающим шлемом, дротиками и ужасным коротким мечом. А на спинах у них были сумки, которые они обычно брали с собой на войну.

– Галльские варвары свободно разгуливают по этому городу, – произнес голос великого полководца, – гоните их перед собой, как вы гнали их в древности.

– Куда, о Цезарь? – спросил один из римских военачальников.

– Загони их, о Тит Лабиен, – сказал Цезарь, – обратно в ту книгу, в которую я поместил их более девятнадцати столетий назад и из которой они осмелились вырваться. Кто их предводитель? – спросил он Филиппа.

– Притворщица, – сказал Филипп, – женщина в моторной вуали.

– Цезарь не воюет с женщинами, – сказал человек в лавровом венке, – пусть ее возьмут в плен и приведут ко мне.

Полководцы армии Цезаря вполголоса отдавали приказы, и с невероятной тишиной армия двинулась прочь, рассредоточившись во всех направлениях.

– Она посадила в клетку Гиппогрифа, – сказал Филипп, – крылатого коня, и мы хотим послать его с посланием.

– Проследи, чтобы зверя освободили, – сказал Цезарь и повернулся к капитану Плумбею. – Мы будем вместе с солдатами, – сказал он. – Веди меня к главным воротам. Именно там битва будет самой ожесточенной. – Он положил руку на плечо капитана, и во главе последнего легиона Цезарь и капитан солдат направились к главным воротам.

Конец

Филипп помчался обратно в тюрьму, где у дверей его встретила Люси.

– Я ненавижу тебя, – коротко сказала она, и Филипп понял.

– Я ничего не мог поделать, – сказал он, – я хотел сделать что-нибудь сам.

И Люси поняла.

– И, кроме того, – сказал он, – я возвращался за тобой. Не будь такой язвой, Лу. Я вызвал самого Цезаря. И ты увидишь его прежде, чем он вернется в книгу. Пойдем, если мы поторопимся, то сможем спрятаться в развалинах Зала Правосудия и все увидеть. Я заметил, что часть галереи осталась стоять. Давай. Я хочу, чтобы ты подумала, какое послание послать с Гиппогрифом мистеру Ною.

– О, тебе не стоит беспокоиться об этом, – сказала Люси небрежно. – Я давным-давно отослала попугая.

– И ты ничего не сказала мне! Тогда я думаю, что мы квиты, не так ли?

Люси немного поборолась с собой (вы же знаете эти неприятные и трудные схватки, я уверен!) и сказала:

– Правильно!

И они вместе побежали обратно в Зал Правосудия.

Свет с каждой минутой становился все ярче, и теперь в городе слышалось какое-то движение. Женщины спускались к общественным фонтанам за водой, а мальчики подметали дорожки и пороги. Такая работа продолжается даже тогда, когда варвары окружают город. И пока они ждали, до Люси и Филиппа доносились обычные звуки пробуждающегося города: кукареканье петухов, лай собак и тихое мяуканье кошек, просящих утреннего молока. Но не этих звуков ждали Люси и Филипп.

Так сквозь эти домашние и знакомые звуки они слушали, слушали, слушали; все было очень медленным, так что ни один из них не мог бы сказать в любой момент: "Теперь это началось", но совершенно безошибочно звук, к которому они прислушивались, теперь громко звучал в их ушах. И это был звук стали о сталь; звук людей, кричащих в затаенный момент между ударами меча; крик победы и вопль поражения. И, наконец, звук бегущих ног.

И вот из переулка выскочил человек и побежал через площадь к Дворцу Правосудия, где в галерее прятались Люси и Филипп. А теперь еще один, и еще, все бежали изо всех сил и направлялись к разрушенному залу, как преследуемые существа бегут в укрытие. Грубые, крупные, белокурые, с развевающимися за спиной длинными волосами, в развевающихся на бегу туниках из звериных шкур, варвары бежали перед легионами Цезаря. Огромная книга в мраморном переплете, похожая на мраморную гробницу, была все еще открыта, ее обложка и пятнадцать листов были прислонены к высоким сломанным колоннам ворот Зала Правосудия. В эту открытую книгу прыгнул первый варвар, прыгнул и исчез, а за ним и следующий, и потом, по двое, по трое, по шестеро, по семеро, они прыгнули и исчезли, задыхаясь и крича, под приближающиеся звуки буцины и труб Рима.

Затем со всех концов города потянулись римские солдаты, и когда последний из варваров с головой окунулся в раскрытую книгу, римляне выстроились в стройные шеренги и стали ждать, пока человек досчитает до десяти. Затем между их рядами появилась худощавая фигура и худое лицо человека в лавровом венке.

 Двенадцать тысяч мечей сверкнули в воздухе и заколебались, как тростник на ветру, затем успокоились, и крик вырвался из двенадцати тысяч глоток:

– Аве Цезарь!

И без спешки и без промедления римляне прошли через развалины к покрытой мрамором книге, по двое вошли в нее и исчезли. Каждый, проходя мимо могучего завоевателя, приветствовал его с гордым немым почтением.

Когда последний солдат скрылся в книге, Цезарь с легкой тоской огляделся.

– Я должна поговорить с ним, должна! – воскликнула Люси. -Должна! О, какой он милый!

Она сбежала по ступенькам с галереи и направилась прямо к Цезарю. Он улыбнулся, когда она подошла к нему, и нежно ущипнул ее за ухо. Представьте себе, что всю оставшуюся жизнь вы будете слышать все голоса мира через ухо, которое ущипнул Цезарь!

– О, спасибо! – благодарю вас, – сказал Филипп, – как вы прекрасны. В следующем семестре я, как и все остальные, выучу латынь, чтобы почитать о вас.

– Они все внутри? – спросила Люси. – Надеюсь, никто не пострадал.

Цезарь улыбнулся.

– Самое неразумное желание, дитя мое, после великой битвы! – Но на этот раз неразумное – неизбежное. Никто не пострадал. Видите ли, нужно было вернуть каждого человека в книгу в том виде, в каком он ее оставил, иначе что бы делали учителя? Теперь осталась только моя собственная стража, которая держит под контролем Притворщицу, выпустившую варваров. И вот они идут.

Окруженная стражниками с обнаженными мечами, Притворщица медленно двинулась вперед.

– Здравствуй, женщина! – сказал Цезарь.

– Привет, кто бы ты ни был! – очень угрюмо сказала Притворщица.

– Я приветствую твое мужество, – сказал Цезарь.

Филипп и Люси переглянулись. Да, у Притворщицы хватило смелости: раньше они об этом не думали. Все попытки, которые она предпринимала против них – она одна в чужой стране, да, они требовали мужества.

– И я хочу знать, как ты сюда попала?

– Когда я обнаружила, что он снова был у своего дома, – сказала она, презрительно указывая большим пальцем на Филиппа, – я как раз собиралась снести его, я сбила рукавом пару кирпичей и, не думая, что делаю, снова их поставила; а потом у меня закружилась голова, и все это, казалось, начало расти: палочки, кирпичи, домино и все остальное, все больше и больше, и я заглянула внутрь. К этому времени они были уже размером с церковь, и я увидела, как мальчик заблудился среди колонн подсвечников, и я пошла за ним, прислушиваясь. И я думала, что смогу стать таким же хорошим Избавителем, как и любой другой. А автомобильная вуаль, в которой я собиралась сесть на поезд в 2.37, была прекрасной маскировкой.

– Ты пыталась ранить детей, – напомнил ей Цезарь.

– Я не хочу говорить ничего такого, что заставило бы вас отпустить меня, – сказала Притворщица, – но сначала я не думала, что все это реально. Я думала, что это сон. Ты можешь позволить своим злым страстям уйти во сне, и это никому не повредит.

– Это терзает тебя, – сказал Цезарь.

– О! ничего страшного, – презрительно сказала Притворщица.

– Ты на каждом шагу старалась ранить и сбить с толку детей, – сказал Цезарь, – даже когда убедилась, что все это реально.

– Я увидела, что есть шанс стать королевой, – сказала Притворщица, – и воспользовалась им. Мне кажется, что у вас нет повода для разговоров, если вы Юлий Цезарь, такой же, как бюст в библиотеке. Вы взяли все, что могли получить в свое время, сказано – сделано.

– Я приветствую твою храбрость, – повторил Цезарь.

– Не беспокойтесь, – сказала она, вскинув голову, – моя игра окончена, и я выскажу свое мнение, даже если умру. Вы не понимаете. Вы никогда не были слугой, чтобы видеть, как другие люди получают весь жир, а ты – все кости. Каково, по-вашему, знать, что если бы ты родилась в особняке джентльмена, а не в доме образцового рабочего, то воспитывалась бы как юная леди, носила бы ажурные шелковые чулки и кружевные нижние юбки.

– Мне этого не понять,– сказал Цезарь с тенью улыбки. – Теперь я объявляю тебе приговор. Но жизнь уже вынесла тебе приговор, хуже которого я не могу придумать.

– Ах ты, старый дурак, – сказала Притворщица, заливаясь гневными слезами, – неужели ты не понимаешь, почему все так случилось?

– Ты обречена, – спокойно сказал Цезарь, – стать любимой. Тебя отвезут в Брискфорд, где ты научишь Великого Ленивца любить свою работу и будешь будить его по восемь часов в день. В промежутках между твоими трудами ты должна стараться полюбить кого-нибудь. Народ Хальмы добрый и мягкий. Тебе будет не трудно их полюбить. И когда Великий Ленивец полюбит свою работу, а люди Хальмы настолько полюбят тебя, что почувствуют, что не могут потерять тебя, твое наказание закончится, и ты сможешь идти, куда захочешь.

–Ты прекрасно знаешь, – сказала Притворщица, все еще в слезах и гневе, – что если это когда-нибудь случится, я больше никуда не поеду.

– Да, – медленно произнес Цезарь, – я знаю.

Люси хотелось поцеловать Притворщицу и сказать, что она сожалеет, но нельзя этого делать, когда виновный не сожалеет о содеянном. И кроме того, перед другими людьми это выглядело бы как выпендреж. Я уверен, вы прекрасно знаете, что чувствовала Люси.

Притворщицу увели. И вот теперь Цезарь стоял лицом к детям, протянув руки на прощание. Свет раннего утра преобразил его лицо, и Филиппу вдруг показалось, что оно удивительно похоже на лицо того Человека, мистера Питера Грэма, за которого вышла замуж Хелен. Он как раз уговаривал себя не валять дурака, когда Люси закричала громким надтреснутым голосом: "Папа, о, папа!" – и бросилась вперед.

И в это мгновение солнце поднялось над городской стеной, и его лучи ярко засверкали на шлеме, нагруднике, щите и мече Цезаря. Свет ударил в глаза детей, как удар. Ослепленные, они закрыли глаза, а когда открыли их, моргая и смущаясь, Цезарь исчез, и мраморная книга была закрыта – навсегда.

Три дня спустя мистер Ной прибыл на слоне, и встреча между ним и детьми, как говорится, лучше представить, чем описать. Тем более что времени на описание уже не осталось. Г-н Ной объяснил, что освобождение Полистополиса от самозванцев и варваров считается седьмым деянием и что Филипп теперь достиг царского звания, а деяние Великого Ленивца дало ему титул принца Ананасов. Выражение его благодарности и восхищения было самым теплым, и Филипп почувствовал, что с его стороны было довольно неблагодарно говорить это, но он не мог не сказать:

– Теперь, когда я все сделал, можно мне вернуться к Хелен?

– Всему свое время, – сказал мистер Ной. – Я сейчас же займусь приготовлениями к твоей коронации.

Коронация была событием небывалого великолепия. Был пир, конечно, и фейерверк, и все пушки дали салют, и солдаты подарили оружие, и дамы подарили букеты. И в конце мистер Ной, произнеся несколько хорошо подобранных слов, которые вызвали слезы у всех на глазах, возложил золотую корону Полистархии на чело Филиппа, где ослепительно сверкали бриллианты и рубины.

Для Люси нашлась еще одна корона, сделанная из серебра, жемчуга и бледно-серебристых лунных камней.

Вы не представляете, как ликовали жители столицы.

– А теперь, – сказал мистер Ной, когда все было кончено, – с прискорбием сообщаю вам, что мы должны расстаться. Полистархия – это Республика, и, конечно, в республике королям и королевам не позволено существовать. Расставания – это болезненные вещи. И вам лучше уйти немедленно.

Он был явно очень расстроен.

– Это очень неожиданно, – сказал Филипп.

И Люси сказала, – я действительно думаю, что это глупо. Как мы доберемся домой? И все в такой спешке?

– Как вы сюда попали?

– Построив дом и войдя в него.

– Тогда построй свой собственный дом. О, у нас есть модели всех домов, в которых вы когда-либо были. Все фигуры пронумерованы. Нужно только сложить их вместе.

Он привел их в большую комнату позади зала публичных увеселений и снял с полки толстую коробку с надписью “Усадьба”. На другой коробке Филипп увидел надпись “Коттедж”.

Мистер Ной, стоя на коленях на желтом коврике, вывалил содержимое коробки на пол, и Филипп и Люси принялись за работу, чтобы построить дом с изысканной отделкой из маленьких блоков, и камней, и балок, с окнами и печными трубами.

– Мне невыносимо видеть, как вы уходите, – сказал мистер Ной. – До свидания, до свидания. Вспоминай меня иногда!

– Мы вас никогда не забудем, – сказали дети, вскакивая и обнимая его.

– До свидания! – сказал попугай, вошедший вслед за ними.

– До свидания, до свидания! – говорили все.

– Как бы я хотел, чтобы “Молния” не пропала, – вспомнил Филипп даже в этот момент прощания.

– Это не так, – сказал мистер Ной. – Она улетела обратно на остров, как только ты ее покинул. Паруса называются крыльями, не так ли? Белые крылья, которые никогда не устают, ты знаешь. Освободившись от твоего веса, верная яхта полетела домой, как голубь.

– Ура! – воскликнул Филипп. – Мне невыносима мысль о том, что она сгниет в пещере.

– Жаль, что Макс и Бренда не пришли попрощаться, – сказала Люси.

– В этом нет необходимости, – загадочно ответил мистер Ной. А потом все снова попрощались, и мистер Ной свернул свою желтую циновку, снова сунул ее под мышку и ушел – навсегда.

Дети построили усадьбу, и когда перед ними предстала прекрасная маленькая модель этого дома, совершенная, они остановились на мгновение, глядя на нее.

– Как бы мне хотелось, чтобы нас было по двое, – сказала Люси, – чтобы каждый из нас пошел домой, а другой остался здесь. – Воскликнула она вдруг и схватила Филиппа за руку. Ибо легкое странное головокружение внезапно охватило ее. Филипп тоже немного неуверенно покачнулся и постоял с минуту, приложив руку к голове. Дети озирались по сторонам растерянно и все еще с легким головокружением. Комната исчезла, модель дома исчезла. Над их головами было голубое небо, под ногами – зеленая трава, а впереди стояла сама усадьба, с распахнутой настежь парадной дверью и на ступеньках сидели Хелен и мистер Уотсон, Питер Грэм.

Эта телеграмма привела их домой.

Вы удивитесь, как Люси объяснила, где она была, когда потерялась. Она так ничего и не объяснила. Есть вещи, которые, как вы знаете, не поддаются объяснению. Но самое любопытное, что никто никогда не просил объяснений. Взрослые, должно быть, думали, что им все известно, что, конечно, было очень далеко от истины.

Когда четверо людей на пороге Грейнджа закончили говорить, как они рады видеть друг друга, в тот день, когда Филипп и Люси вернулись из Полистархии, Хелен и мистер Питер Грэм вернулись из Бельгии, и Хелен сказала:

– И мы привезли каждому из вас самый чудесный подарок.

Мистер Питер Грэхем пошел на конюшню и вернулся в сопровождении двух длинных рыжих такс, которые бросились к детям, резвясь и заискивая, как будто они хорошо их знали.

– Макс! Бренда! – воскликнул Филипп. – О, Хелен! Они для нас?

– Да, дорогой, конечно, – сказала Хелен, – но откуда ты знаешь их имена?

Это была одна из тех вещей, о которых Филипп не мог сказать.

Но потом он рассказал всю историю Хелен, и она сказала, что это замечательно, и как умно с его стороны все это выдумать, и что, когда он станет мужчиной, он сможет стать писателем и писать книги.

– А знаете, – сказала она, – мне действительно приснился остров, довольно долгий сон, только когда я проснулась, то вспомнила только, что была там и видела вас. Но, без сомнения, мне снился мистер Ной и все остальное, только я забыла об этом.

А Макс и Бренда, конечно, любили всех. Их характеры совершенно не изменились. Только дети забыли язык животных, так что разговор между ними и собаками был навсегда невозможен. Но Макс и Бренда понимали каждое их слово – это было видно любому.

Вы хотите знать, что стало с рыжеволосой няней со стальными глазами, с Притворщицей, которая наделала столько бед? Ну, я полагаю, она все еще живет с народом Хальмы, учит Великого Ленивца любить свою работу и учится любить людей – а это единственный способ быть счастливым. Во всяком случае, никто из тех, кого я знаю, больше нигде ее не видел.