Kitabı oxu: «Александрия. Тайны затерянного города»

ALEXANDRIA

The Quest for the Lost City

© Edmund Richardson, 2021

© Кабалкин А.Ю., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри^®

* * *

Впечатляюще. Массон наконец-то нашел бесстрашного биографа, которого так заслуживал.

Джон Кей, автор книг «Полная история Китая» и «Индия: 5000 лет истории»

Одна из величайших историй археологии, рассказанная подробно и эмоционально. Ричардсон превратил необычайную историю Чарльза Массона в блестящую биографию, которая заслуживает всех наград.

Уильям Далримпл, автор книги «Кох-и-Нур. Семейные трагедии, коварные заговоры и загадочные убийства в истории самого большого алмаза»

Затерянный мир королевств, шпионов и незабываемого героя в поисках славы и богатства – вы, возможно, никогда не слышали о Чарльзе Массоне, но он действительно изменил мир. Дебют Ричардсона совершенно невероятен.

Кирк Уоллес Джонсон, автор книги «Похититель перьев: Красота, одержимость и естественно-научное ограбление века»

Профессиональное исследование и одновременно поразительная история одержимого археолога Чарльза Массона.

Брэд Рикка, автор книг «Настоящие рейдеры» и «Миссис Шерлок Холмс»

Увлекательное и яркое исследование Ричардсона отдает должное забытой фигуре археолога.

The New York Times

Невероятная история… Ричардсон умело переплетает рассказ об империи Александра с приключениями Массона.

Associated Press

Это жемчужина. Она возвращает Чарльза Массона к жизни.

The Sunday Times

История Массона впервые рассказана полностью. Блестящая работа, раскрывающая большинство его загадок. Она, несомненно, заслуживает признания.

The Guardian

Выдающаяся книга, которая гарантированно изменит ваше представление о мире.

Tablet

Захватывающее и поэтическое повествование, отдающее должное теме. Ричардсон ярко изображает персонажей лишь несколькими словами.

Literary Review

Ричардсон унаследовал любовь Массона к рассказыванию историй, а также умение увлечь читателя.

BBC History Magazine

Ричардсон – прирожденный рассказчик таких ярких историй. Его книга вызвала выдающегося человека из совершенно незаслуженной безвестности.

Spectator

Блестящая биография, прекрасно и остроумно написанная. Изучая жизнь одного человека, Ричардсон освещает целый мир.

The Daily Telegraph

Захватывающая биография пионера археологии обязательно понравится любителям истории и шпионских игр.

Kirkus Reviews

Кропотливое исследование возвращает Массону его законное место в истории.

Publishers Weekly

Завораживающая и подробная книга – первоклассное историческое исследование.

Shelf Awareness

Это сокровище – прекрасно рассказанная история о слегка безумном человеке еще в более безумном поиске.

Airmail

Книга Ричардсона читается как триллер.

Christian Science Monitor

Настоящая приключенческая сага.

Manhattan Book Review

1
Побег

4 июля 1827 года. Восход пахнет ночным по́том, благовониями и конским навозом.

Рядовой Джеймс Льюис, неприметный боец армии британской Ост-Индской компании, проснулся в Агре¹. Армейский лагерь в Индии представлял собой миниатюрный мирок, где храпели во сне солдаты, горели костры, чернели пушечные ядра, стояли рядком бочонки с порохом. Вдали угадывался силуэт Тадж-Махала, вокруг которого кружились птичьи стаи. В 6 часов утра солнце уже стояло над горизонтом, пронзая лучами клубившийся над рекой Джамна туман и превращая древние красные стены форта Агры в пылающее золото. Башни форта покидали последние, припозднившиеся после восхода летучие мыши.

Для Льюиса наступил День Независимости. Он натянул форму, вышел из ворот, миновав спящую стражу, – и не вернулся назад. К вечеру его начнут разыскивать.

Льюис торопился покинуть Агру, уйти как можно дальше от своего полка. Вокруг белоснежного собора Святого Георгия, достроенного год назад, теснились приземистые бунгало британцев. Ближе к реке город снова приобретал свой традиционный вид. Между деревьями порхали ярко-зеленые попугаи. Вдоль реки тянулись полуразрушенные особняки, перемежаемые надгробьями. Звезда Агры начала закатываться уже двести лет тому назад; ее недолгая роль как столицы империи Моголов осталась в прошлом.

Британцы хозяйничали в Агре как у себя на заднем дворе. Императорские покои форта Агры – Шах-Джахан² провел там последние годы жизни как узник, глядя в зарешеченные окна на погребальный храм своей ненаглядной Мумтаз-Махал³, – присвоил майор Тейлор, командир Бенгальского инженерного полка. Когда народ зароптал, майор перебрался в другое место – непосредственно в Тадж-Махал⁴.

Спеша прочь из Агры, Льюис не догадывался, что ему уготована роль в одном из самых невероятных событий человеческой истории. Ему предстояло просить милостыню у дороги и пить чай с правителями, скитаться в компании лжеправедников и овладевать искусством маскировки. Он узрит то, что прежде не представало взорам пришельцев с Запада. И мало кто из них увидит подобное в будущем. Сам он мало-помалу превратится из обыкновенного солдата в одного из величайших археологов своего времени. Он посвятит жизнь поискам Александра Македонского.

Эти поиски проведут его через заснеженные горы, откроют ему тайные чертоги с драгоценностями и затерянный город, занесенный песками Афганистана. Он откопает бесценные сокровища и станет свидетелем неописуемых зверств. Он расшифрует язык, забытый более тысячи лет назад. Самые могущественные империи мира будут шантажировать его и преследовать. Его посадят в тюрьму за измену. Ему предложат править королевством. Он изменит мир, а мир уничтожит его.

Это рассказ о том, что значит следовать за своей мечтой на край света, и о том, что происходит, когда край света достигнут.

Знай Льюис, что его ждет, он, быть может, и не встал бы со своей койки в Агре.

Джеймс Льюис родился в Лондоне 16 февраля 1800 года, когда XIX веку было всего несколько недель от роду⁵. В то время Лондон был зловонной клоакой: вдвое превышая размерами Париж, он расползался во все стороны и был самым грязным городом на свете. Льюис рос в его гнилой сердцевине, в тени Тауэра, в сумрачном, полном чада лабиринте улиц, среди трупов павших животных, в страхе перед нападением несчетных банд. «Отпетые мерзавцы, пройдохи и воры рыщут здесь по улицам при свете дня, – писал в 1821 году Пирс Иган⁶. – В городском столпотворении кишат самые злобные и неисправимые негодяи без малейшего проблеска простой человечности»⁷. Воздух был пропитан копотью, Темза превратилась в сточную канаву. Весь Лондон смердел. Уильям Вордсворт, бродивший по этим улицам «в бурлящем скоплении себе подобных», испытывал ужас и бесконечное одиночество:

 
Как часто,
С людским потоком слившись, я шагал
По шумным улицам и говорил
Себе: «Здесь тайна – каждое лицо».
 

С детства Льюис знал, что Британия – недоброе место для таких, как он. Чтобы выжить в Лондоне, требовались деньги, родственные связи или невероятный запас злобы и хитрости. «Кажется, кто-то из поэтов в шутку назвал Лондон “городом дьявола”», – писал Иган⁸.

Когда Льюис был подростком, британская экономика балансировала на грани краха. На улицах Лондона непрерывно росло количество бездомных. Ли Хант⁹, первым начавший издавать Китса и Шелли, писал о «возмущении разорением, выселениями, казнями, тюремными сроками, неподъемными долгами по оплате за жилье»¹⁰. Власти в ответ поступали так, как за столетия привыкли поступать с беднотой: решили казнить недовольных. Лорд Байрон, выступая в парламенте в 1812 году, тщетно пытался вызвать сочувствие к страждущим: «Что, кроме самой крайней нужды, могло бы побудить такое большое количество людей, до тех пор честных и трудолюбивых, к совершению поступков, столь опасных для них самих, для их семей и для общества. Они не постыдились бы просить милостыню, но никто им ее не подавал… Можно ли засадить целое графство в его собственные тюрьмы? А может быть, вы поставите по виселице на каждом поле и повесите людей вместо пугал?»¹¹¹² Льюис не видел в этой пропащей стране будущего для себя. В возрасте 21 года, 5 октября 1821-го, в надежде на лучшую долю он записался в армию британской Ост-Индской компании.

Ост-Индская компания зародилась как торговое предприятие, занимавшееся навигацией между Британией и Востоком. Но, побуждаемая страхом и алчностью, она перестала довольствоваться береговыми факториями и перешла к запугиванию, шантажу и смещению местных правителей. В 1770-е годы, когда компания еще только разворачивала свою деятельность, Хорас Уолпол¹³ уже окрестил ее «шайкой чудовищ»¹⁴. К 1820-м годам компания превратилась в главную силу в Индии. Никакая современная мультинациональная корпорация не сравнится с этой компанией в период ее наибольшего влияния¹⁵. Она представляла собой огромную частную армию, всюду имела своих шпионов и, переправляя ежегодно по морю тонны опиума, была величайшим в истории наркоторговцем. Ее заботила только прибыль – божество капитализма.

Многие чины компании возвращались в Британию озолотившимися: они обогащались на торговле и на грабеже несметных индийских сокровищ. Как писал Уильям Коббетт¹⁶, «они долго кромсали и пожирали обездоленные народы Англии и Индии»¹⁷. Но Льюис быстро смекнул, что слава и богатство доступны только для вышестоящих чинов, а не для таких рядовых, как он. Его задачей в Бенгальской артиллерии было воевать, исходить по́том, ликовать, присягать, проливать кровь и при необходимости погибнуть для вящего блага компании и ее счетов. Годы маршей через всю Индию превратили его в скромного, настороженного молодого человека – поджарого, с взъерошенной рыжей шевелюрой и наблюдательным взглядом серо-голубых глаз. Большинство рядовых солдат были почти безграмотными, Льюис же читал на латыни и древнегреческом и брал книги у всех, кто не был против их одолжить. Ныне такого солдата заметили бы, обучили и приставили к достойному делу. Но место Льюиса оставалось в шеренге, ему приходилось довольствоваться ролью зернышка для помола на имперской мельнице. Промучившись шесть лет, он оставался неимущим и таким же незаметным, как сразу после зачисления в армию. (Не считая просьбы одного из офицеров помочь разобрать бабочек для коллекции¹⁸.)

Это было несправедливо, но Ост-Индская компания и не сулила справедливости. Начальство обогащалось у Льюиса на глазах. Рождество 1825 года выдалось для него страшным: он встречал праздник, участвуя в осаде Бхаратпура. В 1805 году британскую армию прогнали из этой мощной крепости, находившейся в 30 милях от Агры, и Ост-Индская компания, осадив ее снова, не собиралась допускать новое унижение. 16 января 1826 года, когда на развалинах Бхаратпура осела пыль, британцы принялись делить добычу. Их командир лорд Комбермир обогатился на 595 398 рупий. Льюис и остальные рядовые получили по 40 рупий¹⁹. (При нынешних ценах²⁰ это эквивалентно 6–7,5 млн фунтов стерлингов для командира и 400–500 фунтам для рядового²¹.) Даже отпетые пьяницы и балбесы из числа офицеров жили так, как он не мог и мечтать. Но когда они отдавали приказы, он был обязан подчиняться. По натуре Льюис был нетерпелив. Вероятно, он слышал совет «терпите глупцов с радостью»²², но, похоже, так ему и не внял. Он начал роптать и мечтал о жизни по своим собственным правилам. В июле 1827 года, после долгих лет неблагодарной службы, в нем что-то надломилось.

Что происходит, когда человек решает полностью изменить свою жизнь? Льюису предстояло это узнать.

Когда он уходил из Агры, убийственная летняя жара начала спадать. С Бенгальского залива уже пришли муссон и проливные дожди, принося с собой облегчение. Но холмы на севере Индии оставались бурыми и выжженными и все так же источали жар. При каждом шаге поднимались клубы пыли, у Льюиса не было ни денег, ни еды.

Я был теперь бедняком, чужаком посреди Азии, не знал языка (а это знание пригодилось бы мне больше всего), обращал на себя внимание цветом кожи²³.

Само выживание стало проблематичным.

Но у Льюиса была проблема еще серьезнее – Ост-Индская компания. Как только его хватились, описание Льюиса разлетелось во все концы страны – быстрее, чем туда мог добраться он сам. Городки, гарнизоны и чиновники на границе теперь глядели в оба. Широко раскинувшаяся сеть шпионов компании находила удовольствие в ловле дезертиров и передавала их военной юстиции. Если бы Льюиса поймали, то высекли бы почти до смерти, привели в чувство – и продолжили сечь. А может быть, даже казнили бы каким-нибудь свирепым способом. Компания прославилась тем, что привязывала солдат-индусов к жерлам пушек и разносила их ядрами буквально на куски. Льюиса могли и повесить, но это служило слабым утешением. В любом случае, птиц, державшихся вблизи мест, где компания устраивала казни, ждал бы кровавый пир.

Стаи коршунов (обычная в Индии хищная птица) сопровождали скорбные процессии к месту казни, – в ужасе писал один британский военный. – Словно знали, что вскоре произойдет, и носились над пушками (выстрелы которых должны были разорвать приговоренных), хлопая крыльями и пронзительно крича, как будто в предвкушении угощения, пока окровавленные куски плоти не разлетались в разные стороны. Тогда птицы хватали когтями сразу по несколько кусков, не давая им упасть на землю²⁴.

Льюис собственными глазами видел, как Ост-Индская компания поступает с дезертирами. Во время осады Бхаратпура один из его однополчан-артиллеристов, по имени Герберт, улизнул от британских патрулей и перебежал к неприятелю. Британцы узнали о побеге тогда, когда выпущенное из форта ядро угодило прямиком в наблюдательный пункт командующего осадой, промахнувшись всего на несколько дюймов мимо лорда Комбермира и оторвав ноги одному из его слуг. С учетом этого побег стал для Герберта неплохим способом уйти в отставку. День за днем его видели на стенах Бхаратпура: «он красовался на бастионах в английском мундире и наводил на соотечественников вражеские пушки»²⁵, «хладнокровно подвергая себя опасности»²⁶. Британцы не верили своим глазам: Герберт был ветераном сражения при Ватерлоо, «славным малым, о нем хорошо отзывались все сослуживцы; говорили, что он помогает матери»; и вот такой человек теперь пытался их подстрелить, причем иногда небезуспешно²⁷. Спустя несколько дней новым метким выстрелом из форта были подорваны 20 тысяч фунтов британского пороха, этот взрыв затронул всех, кто находился поблизости²⁸. Когда Ост-Индская компания захватила наконец Бхаратпур, начались неутомимые поиски Герберта. Его схватили живым, подвергли скорому суду и казнили перед строем²⁹.

Льюис нигде не задерживался. Он держал путь на запад, ориентируясь по солнцу и звездам. Выпрашивал в деревнях еду, спал в канавах, старался поменьше попадаться на глаза. Вокруг Агры было пугающе тихо. Повсюду свирепствовала холера, во всех деревнях было много умерших. Льюис кружил вокруг Дели, города поэтов и колдунов. Там, в Красном форте, расположил свой двор император моголов Акбар II. В Дели у компании слишком много зорких глаз: Льюис быстро попался бы. Единственной его надеждой было пробраться через границу и оказаться за пределами досягаемости. Поэтому он решил без всякого запасного плана, без карты, даже без воды преодолеть великую пустыню Тар.

Пустыня уже окружала Льюиса. Поля уступили место кустарникам, коровы – козам. На горизонте виднелся золотой город Биканер – мерцающий форт, словно слепленный из песка пустыни. Льюис не осмелился к нему приблизиться и повернул в сторону иссушающей пустоты. Холмы стали походить на барханы, пейзаж постепенно менял окраску, становясь из зеленого бурым, из грязно-желтого – золотистым. Льюис был весь в пыли, пыль забивалась в ноздри, утяжеляла складки одежды. Долгими днями он не видел признаков человеческого присутствия. В небе враждебно сияло раскаленное солнце. Правда, в такую жару не приходилось опасаться тигров, и он мог спокойно спать ночами. Этим хорошие новости исчерпывались.

Тар не зря считается опасной пустыней. Даже в наши дни это одна из самых безлюдных частей Индии. Температура здесь может достигать 50 ° по Цельсию в тени (122 ° по Фаренгейту). Изредка по рельсам, тянущимся параллельно границе с Пакистаном, дребезжит ржавый поезд, поднимаемый им ветер разбрасывает по пустыне пластмассовые бутылки и оберточную бумагу, но люди встречаются здесь крайне редко. В полуденный зной несладко приходится даже верблюдам, которые, вывалив серые языки, тщетно ищут намек на тень. Ночи безмолвны и полны несчетных звезд. Для пешего путника шанс выжить близится к нулю.

Но Льюис все-таки выжил. Через несколько недель после того, как он оставил в отдалении Биканер, в Ахмедпуре (ныне это Пакистан) прошел слух о странном человеке, вышедшем из пустыни. Человек этот называл себя Чарльзом Массоном.

Льюис – а это был он – стер ноги в кровь, сильно хромал и преодолевал за день меньше мили. Переход едва его не убил. Его одежда превратилась в лохмотья, он трясся от лихорадки и почти не мог передвигаться. «Идти после восхода солнца стало невозможно, мне приходилось искать ближайшую тень и падать там не землю»³⁰. В конце концов он добрел до приграничного городка в надежде, что там его не найдут и он сможет восстановить силы.

Чарльз Массон походил, должно быть, на рыжеволосое чучело, пережившее солнечный удар, но внешность бывает обманчивой. Хан Ахмедпура зорко стерег границу. Льюис получил церемонное приглашение от его придворного, «очень интересовавшегося, что у меня за дело, и не поверившего, что никакого дела у меня нет, как нет и послания к хану. Не помогли даже такие доказательства, как моя очевидная нищета и то, что я приплелся туда один, пешком»³¹.

Льюису было невдомек, что в Ахмедпуре он не единственный западный путешественник. Был еще один – угрюмый бородач с пожелтевшим лицом по имени Иосия Харлан, имевший поручение от Ост-Индской компании выслеживать дезертиров. Прослышав о новоприбывшем, Харлан усмехнулся и решил с ним повстречаться.

Льюис явился в палатку Харлана, одетый как местный житель, с обритой головой. Но Харлана было не провести.

«Пробивающиеся над верхней губой светлые усы в сочетании с голубыми глазами тотчас выдали его истинное происхождение. Я без колебаний назвал его европейцем-дезертиром из конной артиллерии… чье описание уже читал»³².

У Льюиса отвисла челюсть. Харлан нависал над ним – огромный и свирепый. Льюис уже ощутил на шее петлю, услышал, как над ним кружат стервятники.

Заметно дрожа, он промямлил ранее заготовленную версию, согласно которой «он, родом из Бомбея, просто забавы ради предпринял путешествие в этом направлении… чтобы проследовать по суше обратно»³³. Харлан чуть было не расхохотался. Много он слыхивал вранья, порой врал и сам. Но этот оборванец оказался худшим лгуном из всех, кого он встречал.

Иосия Харлан покинул Америку в 21 год со скромным намерением стать королем. Отец устроил его на торговое судно, отплывавшее на Восток. В Китае Харлан научился заключать сделки с торговцами, а на задворках Калькутты освоил карточное шулерство. Вернувшись в Америку лохматым бородачом, он тотчас влюбился. Вместе с возлюбленной они решили, что Харлану следует предпринять еще одно путешествие, а затем по возвращении в Америку жениться. Он снова отплыл в Калькутту, но, когда доплыл до Индии, там его уже ждало письмо. Его невеста поспешила нарушить их договоренность и вышла за другого.

Страдая от разбитого сердца, Харлан сбежал с корабля и, не имея почти никакой подготовки, нанялся в Ост-Индскую компанию хирургом, вооруженный одной пилой и несокрушимым самомнением³⁴. Немного проработав в этом качестве, он не стал возвращаться в Америку, а отправился на север Индии с мечтой сколотить состояние.

В пенджабском городе Лудхияна, одной из самых дальних пограничных застав Британии, Харлан свел знакомство с беглым афганским правителем Шуджа-Шахом, собиравшимся вернуться на трон, и решил ему помочь. К моменту встречи с Льюисом Харлан готовился к походу в Афганистан во главе разношерстного отряда наемников, под огромным американским флагом и со своим любимым псом по кличке Даш. Его целью было водрузить флаг над Гиндукушем и провозгласить себя принцем. Он воображал, что способен стать Александром Македонским XIX века.

Сейчас, разглядывая дрожащего Льюиса, Харлан увидел возможность продать этого оборванца Ост-Индской компании. Но еще более заманчиво было бы взять в свой отряд обученного солдата, даже если пока тот имел самый плачевный вид. «Угадав по дрожащему голосу и нескрываемой тревоге его до крайности прискорбное положение, – пишет Харлан, – я его успокоил, заверив, что я не англичанин, никак не связан с британскими властями, и, следовательно, ни корысть, ни долг не могут заставить выдать его ныне или потом»³⁵ Едва Льюис пролепетал слова признательности, как Харлан зачислил его в экспедицию в Афганистан в качестве своего «доверенного маркитанта». Кто-кто, а Иосия Харлан умел добиваться своих целей.

10 декабря 1827 года маленькая армия Харлана была готова выступить из Ахмедпура³⁶. Глядя, как американец натягивает огромные сапоги, Льюис чувствовал, что променял свое прежнее военное житье на нечто еще более безумное. Харлан велел ему облачиться в старую форму бенгальского артиллериста и повесил на пояс палаш. Льюису разрешили называться Чарльзом Массоном, и он решил, что лучше носить это имя, чем старое. (Сам Харлан с присущей ему наглостью наряжался в британского офицера.) Этот Массон, еще не оправившийся от лихорадки, красноглазый и небритый, выглядел потешной пародией на того подтянутого солдата, каким был несколько месяцев назад. Но он радовался тому, что остался жив, а еще – возможности взгромоздиться на предоставленного Харланом коня, хотя и раз за разом с него сползал.

Вскоре сомнительная экспедиция взяла хороший темп. У Харлана было уже около сотни человек, но он не доверял ни одному. Он и его заместитель Гуль-Хан постоянно препирались. Гуль-Хан был толстяком пятидесяти с лишним лет, одноруким и одноглазым, зато с роскошными усами и вооруженным до зубов. Постоянными речами о своей непоколебимой преданности Шудже он доводил Харлана до бешенства. «Смерть врагам короля, да обернется его соль грязью на устах изменников! Двадцать лет служил я верой и правдой его величеству и остался рабом без вознаграждения – что ж, пускай. Настало время вспомнить о долге – не беда, что правитель никогда не отличал своего друга от врага. Хвала Аллаху, что правитель так велик!»³⁷ Гуль-Хан запамятовал, как потерял руку, и каждый раз рассказывал об этом что-то новое. В Лудхияне ходил слух, что конечность отрубил ему сам Шуджа-Шах.

Ни одна миля пути не проходила для Харлана без беспокойства. Заметив среди поклажи плохо завязанный тюк, он принимался сетовать: «Грядет напрасная трата сил, уничтожение имущества, страдания людей и скотины… Успех военных операций зависит от таких мелочей!»³⁸ Он был многословен и в своих тирадах умудрялся припомнить всех, от римлян до Наполеона³⁹. За всей этой суетливостью скрывалась тревога: Харлан подозревал, что, заплатив своим людям заранее, совершил ошибку. Гуль-Хан был с ним не согласен. Стоило ему получить от Харлана деньги, как его многолетняя верность Шуджа-Шаху мигом испарилась. «Я съел с ним [Шуджа-Шахом] пуд соли, – заявил он Харлану с ухмылкой, – а теперь поручаю его милости Аллаха: пусть храбрые слуги служат храбрым, милостыню надо просить у милостивых. Так и от гор не допросишься горсти пыли. У сагиба я провел на службе всего два дня и получил плату авансом за два месяца – желаю процветания дому его!»⁴⁰ В то время Харлану не приходила мысль, что на верность Гуль-Хана нельзя полагаться.

За границей, охранявшейся Ост-Индской компанией, власть принадлежала тому, кто ее берет. К востоку от границы находился Лахор, столица одноглазого сикх-махараджи Ранджита Сингха, одного из искуснейших и самых безжалостных правителей в истории. Махараджа вкушал тайком вино, которое получал от британцев, присвоил прославленный бриллиант «Кохинур» и держал в страхе всех, до кого дотягивалась его многочисленная, отлично вымуштрованная армия, начиная с Ост-Индской компании. (Его любимый вечерний коктейль состоял из виски, мясного сока, опиума, мускуса и давленного жемчуга⁴¹.) К северу от него Дост-Мохаммед-Хан с трудом управлял из Кабула Афганистаном. «Он возобладал над своими соперниками и приобрел власть, к которой так стремился, – рассуждал позднее Массон. – Смешно пытаться набросать характер того, кто его лишен. Он был хорош или плох в зависимости от того, что требовалось для его интересов»⁴². Но в промежутке, в приграничье, среди горных вершин, влияние правителей ощущалось слабо. Мелкие шейхи сидели по своим фортам, защищаемым наймитами, которым недоплачивали, и ржавыми пушками. Противники этого сорта были по зубам даже такому грошовому Макиавелли, как Харлан.

Харлан полагался только на свой пистолет, но при этом витал в облаках. Ведя своих наемников в Афганистан, он, как сам писал, «был погружен в прошлое. Меня ждал край, известный миру как арена подвигов Александра Македонского»⁴³. Для людей вроде Харлана Александр был путеводной звездой, примером того, что одному человеку под силу переделать мир и навечно остаться в памяти потомков. Ехавшего позади него Массона, ежесекундно боявшегося свалиться с лошади и отчаянно потевшего в своей старой форме, меньше всего на свете заботила древняя история. Но, потакая американцу, он послушно внимал его разглагольствованиям.

Они приближались к Афганистану северным путем, вдоль Инда. С остальной Азией Индию соединяла густая сеть торговых и паломнических маршрутов. Эти пыльные тропы были кровеносными сосудами мира. Тысячелетиями ими пользовались путешественники и купцы с караванами золота и серебра, шелков и пряностей, яшмы и лазурита, изобретений и верований. Здесь перемещались взад-вперед армии, возводившие на трон царей и созидавшие империи. Сейчас с берега Инда взирал на далекие горы, тяжело дыша и усмехаясь, Иосия Харлан.

Впервые узреть далекий-предалекий водный поток, несший 2000 лет назад победителя мира… Видеть пейзаж, представший его взору… Идти по земле, где проливал кровь Александр…⁴⁴

Обессиленный Массон чувствовал себя безнадежно одиноким, и у него не было настроения подхватывать эти восторги. При переправе через реку он не спускал глаз не с горизонта, а с крокодила длиной 1,8 метра, неподвижно лежавшего на противоположном берегу. Когда ветер поменял направление, он почувствовал смрад: крокодил давно издох и разлагался на жаре. В тот вечер они разбили лагерь на берегу Инда, и Массон засиделся допоздна, «размышляя о людях и картинах, оставшихся позади. Если сомнение и затуманило на мгновение мой ум, гордость за то, что мы забрались в такую даль, отогнала его и укрепила во мне желание идти дальше»⁴⁵. Кроме того (хоть Массон этого и не говорил), у него вряд ли был выбор.

Следующие несколько дней, пока они двигались вдоль Инда к городу Дера-Исмаил-Хан, Харлан без передышки рассказывал Массону об Александре Македонском, юноше-горце, ставшем к 27 годам властелином почти всего известного в то время мира. Этот полководец завел свою армию дальше, чем смели указать ему боги. Мечтатель, чьи мечты осуществились. Харлана не занимали тонкости политики Александра, интриги греков и персов, речения далеких божеств. Его интересовали города Александра: кирпич и известка, золото и мечи.

К зениту своего могущества Александр возвел целую вереницу городов, раскинувшихся по всему миру – от Египта и Малой Азии через сердце Персидской империи до равнин Средней Азии и гор Афганистана. Все они именовались в его честь: Александрия. Всем известна Александрия Египетская, но по империи Александра было разбросано больше дюжины других Александрий. В них персы встречали афганцев, греческие боги превращались в индуистских, китайский шелк начинал свой путь в Рим. Города Александра были величайшим его наследием.

Харлан, мечтавший о собственной империи, гадал, должно быть, где он заложит свой первый Харланвиль (Харландрию? Харланополис?). «Гений, проявленный Александром при выборе мест для своих городов, – размышлял Харлан, – превращал его в непревзойденного зодчего империй»⁴⁶. Но, внушал он Массону, ныне от городов Александра мало что осталось. Почти все его Александрии обратились в пыль. «Думаю, разрушения двух тысячелетий не оставили ни одного архитектурного памятника македонского завоевания Индии»⁴⁷.

Массон был в этом не так уверен; понемногу его начинали увлекать рассказы американца.

В пути Харлан и Массон отпраздновали причудливое Рождество. Массон объелся плодами из афганских садов, «свежим виноградом, грушами и яблоками»⁴⁸, распух и был совершенно счастлив. Как же далеко осталась лондонская церковь Святой Марии Олдерманбери, где он был крещен и ребенком отмечал Рождество! Так же далеко до квакерского молитвенного дома Харлана в Пенсильвании. К этому времени американец совсем потерял покой. С каждым днем он был все меньше уверен, кто он на самом деле – хищник или добыча. При всем старании он не мог забыть некогда услышанную афганскую поговорку: другие народы, дескать, «ради пропитания пашут и рыхлят землю, мы же предпочитаем копаться во внутренностях наших сородичей»⁴⁹.

А еще у Харлана возникли сомнения насчет нанявшего его Шуджа-Шаха. При первой их встрече в Лудхияне он был сражен наповал. Он еще не видывал восточных властелинов, и худой невозмутимый Шуджа, окруженный остатками своих придворных, поразил его до глубины души. «Я увидел в нем, – вспоминал Харлан, – изгнанного законного монарха, жертву изменников, популярную среди подданных»⁵⁰.

Но теперь, вспоминая ту встречу, он усматривал в ней кое-что тревожащее. Знакомиться с правителем на пыльных, сонных улицах Лудхияны было странно, а тому оказалось нелегко изображать полноправного монарха. «Никому не позволялось сидеть в его присутствии. Сам генерал-губернатор Индии не претендовал бы на подобные почести. Ни при каких обстоятельствах государь не отошел бы от этикета кабульского двора⁵¹, – писал Харлан. – За мелкое правонарушение был обычай карать кнутом, слух то и дело оскорбляли варварские угрозы отрубать конечности в наказание за неповиновение, которые выкрикивал глашатай»⁵².

Когда Шуджа отправлялся на прогулку, все становилось еще более странным. Перед ним по обезлюдевшим улицам Лудхияны семенила ватага придворных, «кричавших о приближении правителя и требовавших неведомо от кого: “Посторонись!” – как будто вокруг кишела верноподданная толпа. Это оглушительное “Посторонись!” звучало заносчиво, словно шествие Шуджи и впрямь внушало кому-то благоговейный ужас, но ужасаться было попросту некому»⁵³. Сам Шуджа относился к пребыванию в Лудхияне как к временному неудобству, краткой неприятной интерлюдии вроде отпуска в гостях у противной родни, который нужно перетерпеть перед возращением на трон в Кабуле. Когда Харлан встретился с ним, он успел прожить в изгнании уже 18 лет.

Пока что Харлан считал главной задачей удержать отряд вместе и хорошо кормить Дэша. «Любите меня и моего пса!» – таков был его девиз⁵⁴. Очутившись как-то ночью в одной деревне, Харлан чуть не сровнял ее с землей за отказ местных жителей продать молока для Дэша. Пришлось Харлану «поручить слуге купить овцу, за которую местные заломили головокружительную цену. Часть мяса отдали псу». Когда его четвероногий друг насытился, Харлан разрешил поесть остальным. «Сегодня мы роскошествуем, – недоверчиво пробормотал кто-то, – доедая за собакой»⁵⁵. Многие в кишлаке были безнадежно бедны, «у нас ничего нет, – уверяли они Харлана, – ни зерна, ни муки, ни корма». Но Харлан отказывался им верить, то и дело переходил на крик и пускал в ход угрозы, чтобы, как он выражался, «были удовлетворены наши насущные потребности»⁵⁶. Тем временем старая форма Массона окончательно превратилась в лохмотья, и компания Харлана устраивала его все меньше. Ему совершенно не нравилось обирать бедных крестьян.

Мессианский комплекс Харлана проявлялся все чаще. Он не боялся врачевать и, несмотря на рудиментарность своих медицинских познаний, лечил местных жителей от инфекционных болезней. Одна из его пациенток якобы воскликнула однажды: «“Дайте мне взглянуть на моего спасителя, ему я обязана вторым рождением!” Она простерлась передо мной и не пожалела проявлений истового обожания»⁵⁷. Харлан был на седьмом небе. В Дера-Исмаил-Хан он вошел уже мало в чем сомневающимся и чрезвычайно довольным собой.

Массон воображал, что знает Индию, но Дера-Исмаил-Хан стал для него потрясением. Городок оказался отвратительнейшим во всей Азии, настоящим гнездом самоназначенных шпионов и неудачников. В Дера-Исмаил-Хане можно было купить что угодно и кого угодно. Там кишели лошадиные барышники, торговцы-индусы из Бомбея, святые и грешники (по большей части последние), афганские паломники, потомки Пророка, святоши-скитальцы разной степени искренности, алхимики, прижимавшие к груди полные тайн книги, и тяжело навьюченные верблюды. Харлан разбил лагерь на окраине города и развернул свой американский флаг⁵⁸. В считаные дни стали ходить слухи, что он привез в ящике Шуджа-Шаха⁵⁹. Уж такой это был город.

Наместнику Дера-Исмаил-Хана, набобу, Харлан сразу не понравился. Он счел американца скользким типом со слишком подозрительной поклажей. Если он и не привез в ящике Шуджа-Шаха, то «непременно имел замысел устроить в форту взрыв, отчего погибнет гарнизон и разом рухнут стены»⁶⁰. Набоб тревожился не зря. Харлан не собирался долго ждать. Он приглядел расположенную неподалеку крепость Тахт-э-Сулейман, или «Трон Соломона» – холодную, серую, стоявшую на вершине отвесной горы, на семи ветрах. Оттуда можно было контролировать лежащую внизу долину. Харлан уповал на то, что, посулив денег, сумеет подбить гарнизон крепости на мятеж, после чего она перейдет к нему в руки. Во время раздумий, как настроить гарнизон против их командира Сирва-Хана, его осенило: надо начать собственную маленькую священную войну. «Сирва, – говорили его люди гарнизону, – подлый раскольник, пролив его кровь, вы очистите свои правоверные души, вас будут славить как гази, святых воинов. Не медлите!»⁶¹ Первый американец, ступивший на землю современного Пакистана и Афганистана, принес туда джихад за американские деньги. Divide et impera, решил Харлан⁶². Разделяй и властвуй!

Любуясь, как солнце садится за его гигантским флагом, Харлан был настроен возводить империи. «Посреди этой дикости, – писал он, – флаг Америки казался плодом воображения, но был при этом предвестником натиска, которому нипочем расстояние, пространство и время. Непреклонные сыны Колумбии отважнее всех пускаются в приключения, не страшась суровой доли первопроходцев»⁶³.

Но, проснувшись назавтра, Харлан обнаружил, что большая часть его армии дезертировала.

– Неужто все до одного? – прорычал он.

– За исключением четверых, – уточнил один из немногих оставшихся слуг⁶⁴.

Как оказалось, Массон тоже сбежал.

– Раз так, пусть все расходятся, – пробормотал Харлан. – Мне никто не нужен.

Гуль-Хан и еще несколько человек медленно отступили, бормоча извинения. («Как мне найти слова, чтобы выразить огорчение и негодование – никогда больше не держать мне голову прямо, – я все равно что покойник…»⁶⁵)

По их словам, мятеж в крепости Тахт-э-Сулейман не удался. Гарнизон потребовал расплатиться с ним заранее. Тут уж Харлан вскипел: «Трусы и изменники! И я еще звал их в свои партнеры? Видите те горы впереди? Могут ли бездельники, неспособные захватить пустую крепость, штурмовать вершины и отнимать у диких разбойников их твердыни? Они проявили себя в военных делах как женщины, такие мне не нужны. Я знаю им цену. Придется подлецам заплатить за свой стыд. Я отправлю их в утиль, этих презренных собак!»⁶⁶

Перестав гневаться, Харлан уселся под своим американским флагом и решил скорректировать свои ожидания. Строить империю оказалось сложнее, чем он думал.

Пока Харлан топал ногами, Массон пил чай с набобом Дера-Исмаил-Хана на другом конце города. Здесь, в древней цитадели, посреди цветников, любуясь представлением музыкантов и силачей с обезьянами, медведями и необъезженными с виду лошадьми, он едва помнил, что был когда-то Джеймсом Льюисом.

Такова история превращения Джеймса Льюиса в Чарль-за Массона. Она всем хороша, но есть одна загвоздка: как и многие другие истории о Чарльзе Массоне, она необязательно целиком правдива.

2
Выдумщики

Вот уже почти 200 лет люди доискиваются правды о Чарльзе Массоне⁶⁷. Джеймс Льюис – настоящее его имя или один из псевдонимов?⁶⁸ Да и был ли он британцем? «Мистер Массон сообщил мне, – доносит один британский офицер, – что он родом из американского штата Кентукки»⁶⁹. (Массон в жизни не бывал в Америке.) Французский исследователь превзошел этого офицера, утверждая, что месье Массон родом из Франции⁷⁰. (Во Франции Массон тоже не был.) Одни верили каждому его слову. Другие считали его настоящим Мюнхгаузеном⁷¹.

«Осенью 1826 года, – так начинается автобиография Массона, – пройдя через государство раджпутов Шекхавати и через царство Биканер, я вошел в пустынные пределы хана Бахавалпура»⁷². Увы, первая же строка его книги содержит ложь. Осенью 1826 года Массон еще находился в сотнях миль оттуда и тянул лямку в Бенгальской артиллерии⁷³. Он пересек пустыню лишь год спустя.

Среди бумаг Массона есть записка с рваными краями⁷⁴. В ней он набросал годы своей вымышленной автобиографии, назначив начало своих скитаний на 1826 год. Затем, видимо, для очистки души, он исправил придуманные годы на настоящие, и 1826-й стал 1827-м. Так он заставляет нас сомневаться даже в правильности той даты, когда дезертировал.

Любой, кто берется изучать жизнь Массона, набивает себе шишки⁷⁵. Принципиальная ошибка на первой странице – нормальная плата за решение рассказать его историю. Но тщательнее всего Массон скрывал именно то, как Джеймс Льюис превратился в Чарльза Массона. Сам он никогда об этом не писал, и слышал от него об этом один-единственный человек.

Чтобы выяснить это, надо отправиться в Филадельфию и там сесть в короткий серый поезд (серые сиденья, серый пол, серые стены, серый потолок, седовласые мужчины в серых костюмах смотрят в серые небеса). Выйти через 19 остановок, добраться до Уэстчестера, Пенсильвания, и постучаться в дверь Исторического общества округа Честер. Там, в аккуратном городке, в окружении облезлых мотелей и торговых центров, хранится все, что осталось от Иосии Харлана: его письма, надежды, планы, восхитительный документ о провозглашении его принцем – и полная история дезертирства Джеймса Льюиса.

Вернемся в 4 июля 1827 года, в лагерь Бенгальской артиллерии в Агре. Его покидает не один дезертир, а сразу двое: Джеймс Льюис и его хороший друг Ричард Поттер. Поттер был с Льюисом все время, с того первого утра в Агре до перехода через пустыню Тар, до встречи с Харланом и путешествия в Дера-Исмаил-Хан. (Поттер тоже сменил имя, но, не блеща воображением, стал просто Джоном Брауном⁷⁶.) В отличие от Льюиса, он не ушел от Харлана и оставался при нем долгие годы. Поттер и Льюис вместе, бок о бок рисковали жизнью в опаснейших краях мира. Тем не менее Чарльз Массон ни разу не упоминает ни его, ни дезертирство, ни его настоящее имя. Идти по следу Массона – все равно что блуждать в лабиринте, постоянно меняющем форму.

Расставшись с Харланом и Поттером, Массон очутился в саду набоба Дера-Исмаил-Хана, где тоже не чувствовал себя спокойно. Набоб приглядывался к гостю. Знакомы ли Массону чудеса? Недавно поблизости – вот незадача! – был убит некий путник, чья поклажа попала в руки набоба. Среди прочего в ней оказались какие-то британские снадобья, якобы обладающие чудесными свойствами. Не против ли Массон на них взглянуть? Массон быстро разобрался, что это шарлатанские средства наихудшего пошиба: пилюли из мела и цветная водичка, какой торгуют на улицах Лондона, обещая мгновенное исцеление. Каким-то образом все это оказалось в самом сердце Азии. «Я объяснил ему, какие чудеса творят эти снадобья, согласно ярлыкам и приложенным бумажкам, – вспоминает Массон, – но предупредил, что лучше проявить благоразумие и не употреблять их»⁷⁷.

Массон понимал, что в этих краях обещание чудес может принести много пользы, но если чуда не получится, если снадобье окажется бессильным против любых недугов, то неразумно ждать следующего утра, чтобы попытаться объясниться. Один неверный шаг – и тебе не жить.

Через несколько дней Массон карабкался по скалам в крепость Тахт-э-Сулейман, над Дера-Исмаил-Ханом. Гора, на которой стояла эта крепость, считалась тем самым местом, где застрял Ноев ковчег. Внизу эта легенда казалась безумной, но по мере подъема в нее верилось все сильнее. Когда Массон оказался внутри крепостных стен, его провели по дымным зловонным проулкам, мимо отрыгивающих верблюдов и надрывающихся торговцев, приоткрыли створку старинных ворот – и он очутился в саду наместника. Вся пыль, весь хаос остались снаружи, внутри же «цвели многокрасочные цветы», в озерах отражались «апельсиновые и гранатовые деревья, сгибающиеся под тяжестью плодов», по безмятежной поверхности пруда скользили бесчисленные белоснежные гуси. В жизни Массон не видывал такой красоты⁷⁸.

Сыну и визирю наместника Аллахдад-Хану, общество Массона понравилось. Нравился ему и алкоголь. А когда Аллахдад-Хан был пьян, общество Массона нравилось ему особенно. Массон привык к стуку в дверь по ночам. «Как-то вечером Аллахдад-Хан вернулся домой настолько пьяный, что пришлось придерживать его в седле»⁷⁹. Проезжая мимо скромного жилища Массона, визирь остановился посреди дороги и потребовал, чтобы тот вышел и выпил с ним за компанию. Вся свита визиря принялась барабанить в дверь, в окна и в стену, пока заспанный Массон не вышел, наскоро одеваясь и силясь улыбнуться. Он еще не успел застегнуться, а ему в руки уже сунули чашу, и вся компания устремилась во дворец. Качаясь в седле и разглагольствуя о поэзии и любви, Аллахдад-Хан «не выпускал мою руку, я поспешал рядом и очень боялся копыт его коня… Когда мы достигли покоев, он распустил всех, кроме двух-трех людей и своих музыкантов. Он был в приподнятом настроении, просил меня остаться, чтобы мы, по его словам, наделали снарядов, переправились через реку и напали на сикхов. Потом он показывал рисунки и пел песни на слова Хафиза, но это длилось недолго»⁸⁰. Под действием вина Аллахдад-Хан уснул, пуская слюни и совершенно счастливый.

 
Ты, странник,
Ты, оставляющий все это позади,
Не спорь с нами,
С теми, кто пьет чашу
До самого дна.
До сотворения мира
То был единственный наш дар.
Мы вкушали полные чаши
Сладчайшего небесного нектара
И горькое вино утрат⁸¹.
 

Массон обошел на цыпочках храпящего визиря и отправился домой, на боковую.

То ли вино было тому виной, то ли наместник стал поглядывать на него с подозрением, то ли победила охота к перемене мест. Так или иначе, в один прекрасный день Массон «повстречал факира, который, узнав о моем желании отправиться в Кабул, стал уговаривать меня не медлить. Мне понравился его облик, знакомые убеждали ему довериться, и я сразу решил уйти с ним». Факиры – святые люди, жившие на подаяния незнакомых людей, – часто встречались на дорогах Индии. В тот же самый день Массон отправился в путь вместе с ним, «решив, что все будет хорошо»⁸².

Возможно, пение стихов Хафиза при первых отблесках зари, с затуманенной вином головой, сыграло в этом внезапном уходе кое-какую роль.

 
Ты долго раздумывал,
Что ж, теперь ныряй в море.
Пусть волны накроют твою голову.
Боишься глубины?
Хочешь мочить волосы по одному?
Бог свидетель,
Так ты никогда ничего не узнаешь⁸³.
 

Они составили странную пару – Массон и факир – по дороге из Тахт-э-Сулеймана. После долгих лет маршей в строю Ост-Индской компании Массон воображал, что полуголодный факир не сравнится с ним выносливостью. Но не прошло и нескольких часов, как он понял, что ошибался. «Мой необычный друг и проводник вел меня вперед, без колебания выбирая нужные тропы и проявляя присущую факирам невозмутимость; когда мы добрались до палаточного лагеря, я, несмотря на сильную усталость, испытал облегчение оттого, что моего спутника там хорошо знают». Массон изрядно позабавил факира и его друзей тем, что повалился наземь и стал растирать себе стоптанные ступни. «Приняли и разместили нас хорошо, но люди принялись убеждать факира, что напрасно он взялся мне помогать»⁸⁴.

До Массона быстро дошло, что есть и другая проблема. Пока они шли по предгорьям, факир мог добывать пропитание благодаря подаяниям правоверных. Но рыжеволосому чужаку никто не подавал, особенно такому, кто не знал ни слова на местных наречиях. Как-то утром, проснувшись, он испытал сильный голод. Дело было в Рамадан, когда правоверные мусульмане (то есть все до единого в радиусе сотни миль) постились до заката. Но желудок Массона не соглашался поститься. Поэтому Массон отошел от лагеря в рощицу фруктовых деревьев, где «при помощи веток и камней сбил несколько плодов. Но тут какая-то женщина, заметив меня, вытащила из плетня кол и стала немилосердно меня охаживать в наказание за нечестивое пренебрежение постом. Мои уговоры только усиливали ее негодование, и я уже не знал, как мне быть». Град ударов принудил его попытаться объясниться на смеси персидского и ломаного пушту⁸⁵: «Зачем сердишься? Я “ференги” (иностранец)». Слово «“ференги” помогло: женщина бросила свое оружие, повинилась, что обозналась, и даже помогла мне снимать с веток плоды, делая это куда ловчее, чем я»⁸⁶. Массон захромал обратно, побитый, зато сытый и усвоивший полезный урок по уважению традиций. По крайней мере, думал он, ему стало не до сбитых ног.

Но вскоре стертые до кровавых мозолей ноги опять дали о себе знать. Хромота заставила Массона проститься с новым другом-факиром. На долгие годы ноги превратились для него в докучливую проблему. Его дневники полны описаний мозолей, сочащейся из обуви крови, трескающихся ступней, испуганных, которых привлекали его нижние конечности, и попыток незнакомцев оказать ему помощь. Массона ждала слава одного из величайших путешественников XIX века, однако тело его было создано для легких прогулок по английским пустошам и для несильных заморозков, а не для преодоления перевалов Гиндукуша и зимних афганских ветров.

Массон не знал в точности, куда идет и что сделает, когда туда придет, он знал одно: путешествовать в одиночку по приграничным областям Афганистана равносильно самоубийству. Без проводника-факира можно было почти не надеяться выжить. Вокруг злодействовали мародеры, поэтому жители кишлаков ночевали на крышах, забирая наверх лестницы⁸⁷. В ремне штанов у него были спрятаны мелкие серебряные монеты, но их совершенно не хватало, чтобы благополучно пересечь эту местность. Оставалось полагаться на доброту людей в пути.

Первая его попытка «к кому-нибудь прибиться»⁸⁸ оказалась неудачной: он едва ушел живым. Это произошло, когда он повстречал на дороге двух человек. Один из них «попросил вытянуть руку, я решил, что его цель – успокоить своего спутника [доказав, что Массон – не злой дух], и послушался». Наивность чуть не свела его в могилу: трудно было не предвидеть дальнейшее. «Он схватил меня за запястье и вывернул мне руку, отчего я, не сумев воспротивиться, очутился на земле. Он велел своему спутнику изучить, что в узелке у меня на спине, я тем временем уверял их, что являюсь слугой набоба»⁸⁹. Мало что еще можно было бы предпринять, чтобы сократить свои дни, разве что нести табличку «ограбьте меня» на полудюжине языков или сунуться в горы с шайкой воров.

Спустя несколько дней он так и поступил: отправился в горы с воровской шайкой.

Всего через несколько часов в этой компании он стал замечать несуразности: новые друзья вели себя странно. «Многие веселились, изображали жестами, как перерезают кому-то горло и стреляют из лука; мне оставалось только вторить их смеху»⁹⁰. Вскоре смех Массона стал натужным, и он испуганно вцепился в свои жалкие пожитки. Отряд остановился на ночь в кишлаке. С товарищами Массона местные жители были преувеличенно вежливы, а на него самого косились. Он почти не сомкнул глаз и наутро решил расстаться со своими новыми спутниками. Тогда жители и открыли ему глаза. «Мне объяснили, что те – воры… что вежливость была вызвана страхом… жители не понимали, как я, разумный вроде бы человек, умудрился податься в горы с такими людьми»⁹¹.

Ясно, что разумным Массон не был. Оставалось удивляться, как этот наивный бедняга до сих пор жив.

Проскитавшись неделю-другую один, Массон достиг отчаянного состояния и умственно, и телесно. Вид у него был ужасный, запах от него шел и того хуже. Однажды он забрел в какую-то деревню и был оставлен на ночлег в местной мечети. Но сначала его принудили помыться. «Пришел деревенский брадобрей: он остриг ногти на моих руках и ногах, что потребовало целой операции; мои деревенские друзья не отстали от меня и после этого вымыли вопреки моему желанию… после чего я изъявил желание отдохнуть»⁹².

Мало-помалу Массон начал кое-что замечать. Все, кого он встречал, пытались уличить его в каких-то хитростях, хотя он ничего такого не замышлял. Раз-другой он пытался выдать себя за афганца, но результаты были неутешительными. Его манеры за столом были возмутительными, молитвы граничили со святотатством, курить кальян он не умел: «Я подавился и заплевал весь сосуд»⁹³. Поэтому ему раз за разом приходилось сознаваться, что он странствующий ференги, но и этому никто ни на секунду не поверил.

Офицер-сикх, сборщик податей, принял Массона за агента Ост-Индской компании. Когда он путешествовал с купцами, встречные думали, что «имущество в караване принадлежит мне, а мой бедный вид – уловка, чтобы избежать затруднений в пути»⁹⁴. То был край выдумщиков. Каждому приходилось притворяться, каждый гадал, кто такой Массон. Чтобы выжить, он должен был кем-то стать и производить при этом хорошее впечатление. Но как? Пока что он выбросил эту мысль из головы и просто продолжил путь.

* * *

Позади остались сотни миль. У Массона уже отняли деньги, пожитки, почти всю одежду, он был близок к смерти. С гор дул ледяной ветер, а он не мог найти ни пропитания, ни крова на ночь. Полуголый, перепуганный, трясущийся от холода и безнадежно одинокий, он уже сомневался в том, что доживет до рассвета.

Новые беды начались накануне, на пыльной бурой местности под Кандагаром, где Массон рискнул отужинать с незнакомыми людьми. После еды он уже легкомысленно готовился ко сну, когда один из недавних сотрапезников, подойдя, вдруг отвесил ему пощечину. Приняв это за шутку, Массон натянуто улыбнулся. В ответ на просьбу отдать свой плащ он улыбнулся с еще большим недоумением. Не иначе, славный малый демонстрирует свое хорошее настроение… но в следующий момент Массона повалили на лопатки. Столпившиеся вокруг люди вцепились в его лохмотья, нанося ему удары и выкрикивая оскорбления. На нем оставили только обувь и исподнее, предоставив мерзнуть ночью в горах, и предложили спать на голой земле, «предупредив, чтобы не вздумал ночью сбежать, потому что тогда меня разорвут собаки. Я растянулся на земле, размышляя о своем безрадостном положении, но утешаясь мыслью, что друг не порывается сорвать с меня хотя бы исподнее»⁹⁵.

Наутро хозяин прогнал Массона пинками, назвав его кафиром, неверным, за то, что он не стал молиться, при этом «он восседал на той одежде, которую у меня отнял накануне вечером»⁹⁶. Массон весь окаменел от холода, его избитое лицо одеревенело. В палатку входили люди, кто с палкой, кто с плеткой, кто с острым тяжелым камнем. Напрасно Массон пытался унять дрожь. Сначала они улыбались и здоровались, потом набросились на него. Он едва не потерял сознание от боли. «Я не сомневался, что меня хотят убить… Когда взошло солнце, они оставили меня почти совсем нагого»⁹⁷. Окровавленный, хромой, с кружащейся головой, пожираемый страхом, Массон побрел прочь.

Шагов от силы через тридцать его «окликнул некто, предложивший подкрепиться хлебом перед уходом. Пришлось мне вернуться, потому что отказ значил бы верную смерть. Снова я оказался лицом к лицу с моими обидчиками. Вместо того чтобы меня накормить, они стали совещаться на мой счет; как я понял, речь шла о том, чтобы меня скрутить и сделать рабом»⁹⁸. Позвали старика, знатока ислама, и задали ему вопрос, «позволяют ли закон и Коран превратить меня в раба, после того как накануне вечером мне было оказано гостеприимство». Массон затаил дыхание. Он знал, что эти люди вольны поступить с ним так, как захотят. Лишь набожный старец мог его спасти. Это и произошло: тот ответил, что обращать Массона в рабство несправедливо, не по закону и не по Корану⁹⁹. Массон поведал ему на ломаном персидском, как дурно с ним обошлись. «Старик высказал величайшее сожаление, сурово отчитал моих обидчиков и велел вернуть мне имущество». Они отказались, но он «схватил одного грабителя за руку и приказал все мне возвратить. Его приказ был исполнен»¹⁰⁰.

К несчастью для Массона, пока все это происходило, шаровары, где было спрятано его серебро, пришли в такое состояние, что монеты посыпались на пол. Один из грабителей, «сверкая глазами, подобрал эти жалкие деньги, остававшиеся у меня»¹⁰¹. Массону было не до спора, он радовался, что может унести ноги; весь в следах побоев, он хотя бы вернул себе почти всю одежду и чуть-чуть денег, не истек кровью и остался в живых.

Казалось бы, худшее на тот день осталось позади. Но нет! Вечером Массон поравнялся на дороге с погонщиками верблюдов. Не успел он пожелать им мира и процветания, как они набросились на него. «Увы, я снова стал жертвой грабителей. У меня отобрали одежду и деньги и взамен швырнули драные штаны, не прикрывшие даже колен; мне оставили только башмаки, оказавшиеся для них не то слишком большими, не то маленькими». На сей раз от стыда и отчаяния Массон вступил было в драку. Но его попросту высмеяли и ничего не вернули. Он умолял погонщиков, взывал к их достоинству как мужчин и мусульман, просил пощады, но «их это только смешило»¹⁰².

Немного погодя Массон лишился даже обуви. К этому времени он уже видел грабителя в каждом встречном. Убегая от очередного подозрительного человека, он угодил в лапы к целой банде. Удача окончательно ему изменила: эти люди тоже оказались грабителями. Он проклинал судьбу, в который раз убедившись в своем невезении. «Мои лохмотья снова ощупали; будь у меня еще хоть что-то, забрали бы и это. Старший из них спросил: “Что с тебя взять?” и тут же потребовал поменять мои башмаки на свои мерзкие, в пятнах пота шлепанцы». Массону пришлось подавить отвращение и удовольствоваться этой обувкой¹⁰³.

Следующая ночь выдалась очень холодной. Полуголый, дрожащий Массон знал, что ему необходимо отыскать кров. Он подкрался к лагерю кафела, торгового каравана. К этому времени он превратился в фигуру настолько жалкую, что вызвал у купца подозрение. В ответ на просьбу Массона о пище главный в караване «честно ответил, что ничего не даст, и запретил сопровождать кафела»¹⁰⁴. Дрожа под открытым небом в одном драном исподнем, Массон умолял о помощи у каждой палатки, у каждого костра, но его раз за разом толкали назад, на холод. Он стучал зубами, был весь в слезах и близок к крайнему отчаянию.

В ту ночь жизнь Массону спас не купец, не знаток Корана, не принц, а простой погонщик верблюдов. «Он развел костер и усадил меня рядом, сказав, что не отвергнет меня, ибо Аллах милостив и даст все, что мне нужно»¹⁰⁵. Всю ночь просидел Массон у костра доброго погонщика, «подтянув колени к подбородку», слишком замерзший и напуганный, чтобы уснуть. Перед рассветом какой-то солдат сжалился над сгорбившимся у углей беднягой и «накинул мне на плечи бурку из овчины… Я вскочил было, чтобы его поблагодарить, но оказалось, что от жары спереди и холода сзади у меня свело ноги, и я был вынужден остаться в той согбенной позе, в которой засиделся»¹⁰⁶. Дрожащий Массон поблагодарил жалостливого человека, как смог.

Когда Джеймс Льюис дезертировал, то очень непохоже было, что он изменит историю мира. Если все оборачивалось против него раньше, то не вызывало сомнения, что так продолжится и впредь. В такие ночи, когда он оставался один в целом свете, в сотнях миль от друзей, его покидала последняя надежда. Что же придавало ему сил?

Массон был все более одержим – и не собственным выживанием, не успехом бегства от Ост-Индской компании, а Александром Македонским. Почти каждый, с кем он сталкивался, мог кое-что рассказать: поделиться слухами о древних развалинах где-то за горизонтом, показать гнутую серебряную монету, висящую на детской шейке, назвать Александра Македонского своим предком. «Я уже находился в той части страны, где, без сомнения, совершал свои подвиги Александр Великий»¹⁰⁷, – пишет Массон. В отличие от тех, для кого Александр был героем-завоевателем, «цивилизатором», добравшимся до самых далеких уголков земли, Массон видел его одиноким человеком вдали от родины, греющимся у костра на горном склоне. Скитаясь по ухабистым дорогам, кляня свои стертые в кровь ноги и гадая, когда ему снова перепадет крошка хлеба, он мысленно переваливал через горы, пересекал равнины, воображал армии со слонами, персидских лучников, македонскую пехоту и самого Александра верхом на коне.

На самом деле Массон следовал не за Александром Македонским, а за своей мечтой. Сможет ли он найти следы похода Александра? Столетиями ученые гадали об этом в Европе, сидя в своих мягких креслах в полной безопасности. Массон же очутился прямо там, где могли оставаться эти следы. Но как проследить маршрут похода двухтысячелетней давности, никем даже не задокументированный? С чего начать, не имея книг, карт, денег, поддержки, да еще когда над тобой висит смертный приговор? Пока что его манил всего-навсего мираж, но и это согревало ночами, когда казалось, что против него ополчился весь мир. Возможно – то есть не исключено, – он в конце концов поведает миру всю историю Александра Македонского.

День за днем он постигал силу историй. Встреченный в пути юноша робко попросил у него приворотный талисман, «чтобы добиться взаимности той, в которую влюблен, или побудить ее следовать за ним, как собака». Массон был вынужден отклонять эту просьбу. Но юноша оказался упорен. «Пришлось мне чиркнуть что-то на бумажке, он остался доволен и прошел со мной две-три мили»¹⁰⁸. Прошли недели, прежде чем Массон опять столкнулся с такой же уважительностью. (Впрочем, когда юноша обнаружил, что талисман не сработал, его могли обуять совсем другие чувства.)

Слыша ломаный пушту Массона, люди все чаще принимали его за паломника, совершающего хадж. Хаджи нередко попадались на дорогах Индии и Афганистана, и, как полагал Массон, «святость обеспечивала им хорошее обращение, за которое они платили благословениями и, если владели грамотой, записками с заговорами, заклинаниями, советами от всех бед и хворей»¹⁰⁹. Но кое о чем он не знал: что многие, называвшие себя хаджи, на самом деле были паломниками не больше, чем сам Массон. Они попросту смекнули, что вернейший способ наесться и получить ночлег – это использовать чужую набожность. Массону доводилось завидовать хаджи, но прикидываться таковым он не осмеливался – наверное, как он сам считал, от излишней осмотрительности.

Но настал день, когда «я стал отвечать всем встречным, что я хаджи»¹¹⁰. Питание тут же улучшилось: с черствого хлеба и ворованных фруктов он перешел на жареное мясо и густые супы, стал запивать сытные кушанья сладким чаем. Тогда он попробовал повысить свой ранг до «саида», потомка Пророка. Это сработало и того лучше. В деревнях стали соревноваться за привилегию предоставить ему ночлег. Он ел досыта, лохмотья сменились новыми хлопковыми одеяниями. Однажды, набравшись дерзости, он представился в очередном кишлаке афганским принцем и был поражен, когда сработало даже это.

Прошло несколько недель, и он стал смотреть на мир совершенно иными глазами. Теперь он сам всюду видел обман – и обманщиков. Многие странники действовали гораздо изощреннее, чем он. Однажды Массон оказался в деревенской мечети вместе с двумя другими незнакомцами и был поражен, что и они, святые люди, согласно их уверениям, нашли отговорки, чтобы не совершать вечернюю молитву. «Меня не просили молиться, потому что я назвался факиром, а факирам позволено грешить». Один из его соседей был якобы саидом, другой – и подавно принцем. Разоблачить второго не стоило никакого труда: он ни в чем ничего не смыслил, и меньше всего в исламе. «Саид» «поведал о своих скитаниях в Тибете, где бродяг кормят с золотых блюд. Он так часто упоминал Дели, что я понял, откуда он». «Я заключил, – пишет Массон безо всяких угрызений совести, – что в тот вечер милостями набожных людей пользовались сразу трое самозванцев»¹¹¹.

Возможно, думал Массон, он сможет найти себе местечко в этом мире жуликов.

Он усвоил кое-что важное. Когда входишь в комнату, полную незнакомцев, у тебя есть немного времени, чтобы стать тем, кем хочешь ты сам: принцем или нищим, паломником или ученым, силачом или слабаком. Если мастерски преподнести свою историю, тебе поверят. Чем дольше Массон находился в Афганистане, тем больше убеждался, что может залезть в любую шкуру и увидеть мир чужими глазами. Он мог толковать с паломниками о тяготах в пути и шепотом обмениваться секретами с алхимиками. Он научился заунывной песне попрошайки, пышному приветствию принца, целительному прикосновению лекаря. День за днем, слушая чужие рассказы, он создавал себя заново.

Как-то раз Массона обогнали в пути «трое солдат-белуджей на верблюдах. Один из них крикнул мне по-персидски: “Эй ты, узбек!” Я возразил, но он настаивал. Мулла уверенно сообщил верующим в большой мечети, что я турок… Там же меня ежедневно навещала женщина, радуя гостинцами – фруктами, сладостями и прочим – и выпрашивая у меня благословение. Я никак не мог понять, почему она считает, что я могу ее благословить, пока не подслушал, как она говорит своей товарке, что я дурачок из Мастунга»¹¹².

В Афганистане, крае выдумщиков, власть рассказчика была безмерна. Там Массон осознал себя рассказчиком.

3
Рассказчик

Положение Массона было далеко не безопасным. Ни один выходец с Запада еще не путешествовал по Афганистану так, как он: без денег, без слуг, без официальной охраны. День за днем, месяц за месяцем простой солдат Джеймс Льюис становился все дальше, уступая место выдумщику Чарльзу Массону. Не без колебаний он сделался ненадолго лекарем, врачуя «холодной водой, паутиной и наложением рук»¹¹³ и таращась в потрепанный том «Новой Эдинбургской фармокопеи». Сезон дождей он провел в Лахоре, столице Ранджита Сингха¹¹⁴, в усадьбе одного из европейских наемников махараджи Жан-Франсуа Аллара. Днями он просиживал у Аллара в цветнике, слушая, как барабанит по крышам дождь и как кричат узники Аллара. (С менее желанными гостями Аллар бывал не так радушен, как с Массоном: он зажимал им пальцы в тиски и использовал узников на принудительных работах¹¹⁵.) На некотором отдалении находился мавзолей Анаркали¹¹⁶, придворной Великого Могола – великолепная проба архитектурных сил, предшествовавшая Тадж-Махалу. Туда же переместился гарем другого наемника махараджи, Жан-Батиста Вентуры. Мавзолей навевал Массону воспоминания об Агре и Бенгальской артиллерии, но он ни с кем не делился этими мыслями.

Каждый день Массон гадал, как долго сможет поддерживать свою легенду. Ответ всегда оказывался одинаковым: его рассказы будут казаться достоверными столько, сколько пожелает он сам. Поэтому однажды, сильно затосковав по дому, он решил испытать свое мастерство на британцах.

Через неделю-другую майор Дэвид Уилсон, командир британского форта Бушер на берегу Персидского залива, записал, что к нему пожаловал путешественник Массон из Америки, «где он не бывал уже десять лет»¹¹⁷. Много дней Массон плел басни о полях Кентукки, приемах в Санкт-Петербурге, драгоценностях Тегерана. Если акцент его и подводил, то нечасто – только когда он расписывал страны, куда не ступала его нога. Массон пользовался гостеприимством Уилсона долгие месяцы, и ни разу бравый офицер не заподозрил, что откупоривает свои лучшие вина для бывшего рядового Бенгальского артиллерийского полка Джеймса Льюиса, разыскиваемого за дезертирство.

Стартовав из Бушера, Массон не спеша объехал древние города Персидской империи, побывал в Тебризе и в Багдаде, повсеместно развлекаемый британскими офицерами. В пути он повстречал еще одного рассказчика себе под стать.

В деревне Сох к северу от Исфахана¹¹⁸, под сводами древнего золотого караван-сарая, его познакомили с хаким-баши, то есть главным лекарем персидского шаха. Важного вида молодой человек, с трудом тащивший по коридору стопку постельного белья, сонно глянул на Массона и довольно-таки неправдоподобно представился «синьором Туркони» из Милана. «Потом деревенские старшины подали для хаким-баши шахиншаха¹¹⁹ великолепный завтрак»¹²⁰. Синьор Туркони поведал Массону, что «в Тегеране его познания понадобились в целях изготовления снадобий для нужд красавиц из гарема»¹²¹, а в данный момент он спасается от жены-армянки, «от которой, по его откровенному признанию, сбежал, не простившись»¹²². В Багдаде Массон узнал, что «синьор», бойкий юнец, прибыл туда несколько лет назад из Константинополя, как и некий врач, проживавший прежде у католического епископа и подсказавший ему, что если у него есть голова на плечах, то проще всего наполнить пузырьки разноцветными жидкостями – это был бы наилучший способ разбогатеть. Юнец, нисколько не разбиравшийся в медицине, так и поступил»¹²³.

Каждую свободную минуту Массон использовал для чтения. Он поглощал труды древних историков об Александре Македонском: Плутарха, Арриана, Квинта Курция Руфа, Диодора. После долгих одиноких скитаний он набрел наконец на те самые истории, о которых столько грезил. Массон читал как одержимый и переписывал вручную страницу за страницей. Вскоре он убедился, что все, что рассказывал ему об Александре Харлан, было поверхностным и неполным.

Об Александре Македонском написано много, но все это неправда.

Факты весьма скудны.

Александр родился в 356 году до н. э., отцом его был македонский царь Филипп II, учителем – сам Аристотель. В 20 лет, после убийства отца, Александр занял трон. Через два года он повел свою армию на восток, через Персидскую империю. Рассуждая стратегически, это как если бы Бельгия решила завоевать Россию: не столько безрассудство, сколько самоубийство. Персия была мировой сверхдержавой, имела огромную армию и неисчерпаемую вроде бы казну. Но Александр захватил Персию, проведя серию потрясающих кампаний. Он побеждал во всех боях, при любом соотношении сил. В конце концов он сверг царя царей Дария III и провозгласил себя Владыкой Азии.

И вот Александр богаче и могущественнее любого европейца в истории. Но и этого ему мало. Он ведет свою армию все дальше на восток, в Афганистан и в Индию, вступает в сражения с армиями неведомых царей, ездящих на слонах, на краю известного мира и еще дальше, пока его измученные воины не бросают оружие на берегу Инда и не отказываются идти дальше. Александр умер в Вавилоне в возрасте 32 лет. Его империя начала разваливаться еще до того, как тело Александра успело остыть.

Эта история уже выглядит невероятно. Слишком многое в ней озадачивает: почему Александр продолжал двигаться дальше? Для чего все это было нужно? С самого момента кончины Александра историки не прекращают попытки его понять. Попытки эти по большей части проваливаются. Кем был Александр и почему так поступал, остается загадкой. Никого, не считая Иисуса, не обсуждали так много. Никого не понимали так мало. Но чем больше читал об Александре Македонском Массон, тем четче осознавал: Александр хотел, чтобы мы продолжали гадать.

Александр Македонский покинул Грецию в сопровождении официального летописца своего похода, Каллисфена. Тот собирался составить полный отчет о кампании, но не успел: Александр велел его казнить. Одни историки пишут, что Каллисфен был распят, другие историки – что он, «проведя семь месяцев в цепях», якобы скончался «от обжорства и от некой болезни, передаваемой вшами»¹²⁴. Александр оставил в истории своей жизни огромные лакуны, предоставив потомкам заполнять их.

В годы, последовавшие за смертью Александра, авторы так и не пришли к единому мнению о его жизни. О нем пошли безумные, волшебные россказни. Евреи рассказывали о жертвоприношениях Александра в Иерусалимском храме¹²⁵. (Нет, нога Александра никогда не ступала в Иерусалим.) Согласно египетским историям, настоящим отцом Александра был фараон-изгнанник, однажды проникший в спальню к Олимпиаде¹²⁶. (Точно нет.) Есть еще легенды об амазонках, о его путешествиях на дно морское и даже в Эдем. (Все это басни.) Александр Македонский сам стал легендой.

Массону хотелось узнать его. Каким он был, прежде чем стал Александром Великим? Его стали так называть лишь спустя долгое время после смерти. Причем этот титул изобрели, скорее всего, римляне, а не греки¹²⁷. Но с чего начать? Александр не оставил дневников. Своего историка он убил¹²⁸. Но Массон нашел способ заглянуть в душу Александра: с помощью его затерянных городов.

Затерянные города чаруют мир с тех самых пор, как Платон впервые упомянул Атлантиду:

На этом острове, Атлантиде, сложилась великая и грозная держава царей, власть которых простиралась на весь остров, на многие иные острова и на некоторые части материка. Кроме того, они и на здешней стороне владели Ливией до Египта и землями к западу… Позднее же, когда начались страшные землетрясения и потопы, за один день и бедственную ночь вся их воинская сила разом провалилась под землю, да и остров Атлантида исчез, погрузившись в море¹²⁹.

В XIX веке воображение людей дразнила уже не гибель Платоновой Атлантиды, а Александровы города. Куда бы ни пришел Александр Македонский, повсюду он основывал города: до сих пор неизвестно, сколько всего набралось этих Александрий. Древний историк Плутарх приводит огромную цифру – 70, другие ограничиваются парой десятков. Сложность состоит и в том, чтобы решить, что считать городом. Разумеется, список открывает гигантская метрополия Александрия Египетская. Но как быть с поселением, размерами едва превышающим укрепленный военный лагерь, – безопасным местом для воинов, которые не могли продолжать поход по старости или из-за тяжелых ранений? В 1831 году все обычно сходились в следующем: во-первых, почти ни одна из Александрий пока не найдена. Во-вторых, находка хотя бы одной перевернула бы мир.

Вернувшись в Бушер, Массон забросил свои байки про Санкт-Петербург и Кентукки и стал сплетать для Уилсона совсем другие кружева. Теперь он опирался на свои новые познания и рассказывал, как несколькими годами ранее наткнулся на один из затерянных городов Александра Великого. Александрия Букефалия – самая странная из всех Александрий: названная в честь Буцефала, коня Александра, она была заложена в мае 326 года до н. э. на берегу некой реки в современном Пакистане. Ее координаты остаются загадкой по сей день.

«Я попал в Пенджаб при неблагоприятных обстоятельствах, – объяснял Массон Уилсону, – лишившись всех книг и прочего имущества, а моя память, хотя и содержала главное о незабвенном походе Александра, утратила теперь те подробности, которые были бы полезны при исследовании»¹³⁰.

Опрашивая самых старых жителей деревушки неподалеку, я узнал, что раньше на обоих берегах реки стояли два города¹³¹. Я отправился на место одного из них и нашел множество остатков некогда обширного города, но время было к нему так немилосердно, что уже ничего нельзя было сказать ни о его очертаниях, ни об архитектуре. Я отправил людей трудиться на развалинах, и при раскопке были обнаружены золотые, серебряные и медные монеты Александра Великого, общим числом 27, с одинаковыми цифрами и надписями, за исключением одной. На ее лицевой стороне был поясной портрет Александра, на оборотной – спешившийся лучник и надпись «Букефалия»¹³².

«Сейчас я припомнил, – продолжал Массон, – что во время боя на берегах реки Биас конь Буцефал был ранен и от этого ранения умер и что в память об этом несравненном скакуне Александр заложил два города, назвав их в его честь, по крайней мере так пишет Плутарх¹³³. Поэтому мне было нетрудно предположить, что передо мной эти древние Букефалии»¹³⁴. К этому моменту Уилсон уже сидел на самом крае стула. Это еще не все, продолжал Массон: там был огромный курган – почти без сомнения могила любимого коня Александра, но проникнуть внутрь кургана Массон не сумел «за отсутствием всякого подобия входа»¹³⁵.

Уилсон был ошеломлен. Остались ли у Массона те монеты? Можно ли на них взглянуть? Увы, нет. «За неимением у мистера Массона в то время средств он не смог продолжить раскопки. На беду, в Мултане¹³⁶, на обратном пути в Синд, он сильно захворал и был обобран: так исчезли остававшиеся у него монеты»¹³⁷. Массон с прискорбием поведал Уилсону, что ни его записи, ни зарисовки, ни карты не сохранились.

И неудивительно, ведь Массон, похоже, все это сочинил¹³⁸.

Уилсон не замедлил уведомить британского посланника в Персии Джона Кэмпбелла о замечательном открытии своего гостя. Тот, восхищенный не меньше Уилсона, заставил Массона взять у него деньги и велел не сомневаться в его поддержке в случае обнаружения и других городов Александра Македонского. Массон был поражен, он не ожидал, что его россказни дадут такой результат.

Сам того не зная, недавно он действительно наткнулся на настоящий затерянный город. Более того, на целую затерянную цивилизацию. Через несколько недель после ухода из Лахора, прежде чем отправиться в Бушер, он забрел в ту часть Пенджаба, где уже более тысячи лет не бывал ни один западный путешественник. После утомительного дня и «длинного перехода» Массон продирался сквозь густой кустарник, не представляя, где находится. Внезапно заросли расступились, и впереди открылась равнина с руинами Хараппы¹³⁹. Взор Массона уперся в огромный искусственный холм, окруженный кривыми инжирными деревьями с треснувшими от старости стволами. «Западнее высилась зубчатая скала, увенчанная развалинами зданий»¹⁴⁰.

Массон был заворожен. Долго, пока не стемнело, он пытался понять, что это за место. Он нашел «два круглых камня с отверстиями, которые один известный факир назвал браслетами для запястий». Других открытий, кроме туч мошкары, не было. При этом перед Массоном простирались руины города более древнего, чем любая Александрия, – этому месту предстояло стать одной из величайших археологических достопримечательностей всей Азии. Более 4000 годами ранее Хараппа представляла собой большую, полную жизни метрополию, которая гордилась своим золотом и бронзой, фантастическими скульптурами и изысканными печатями с единорогами. Тысячелетиями все это было скрыто от глаз европейцев. Но в тот день Массон не знал, как поведать историю этого места. Как он ни старался, руины упрямо безмолвствовали. Он не мог заставить их заговорить.

Вернувшись в Бушер, Массон не торопился снова сниматься с места. Но он знал, что должен принять решение. Обратная дорога в Лондон была для него если не открыта, то более-менее понятна. Он оставался вне досягаемости Ост-Индской компании. Благодаря целой веренице чудес он выжил и при этом сумел выпасть из поля зрения. Тогда почему же в один прекрасный день он расстался с комфортом британской резиденции и подался не в Лондон, а в противоположную сторону, в Кабул?

Ответ прост: виноват был Александр Македонский. В Лондон Массон вернулся бы с пустыми руками. Долгие месяцы, проведенные в Индии и в Афганистане, убедили его в одном. Он мог понять Александра-человека – не Александра-легенду – лучше, чем кто-либо еще. Он мог поведать об Александре так, как этого еще никто прежде не делал. Но чтобы мир прислушался к Массону, он должен был отыскать что-то вещественное: не просто рассказ об одном из затерянных городов Александра, а самую настоящую Александрию. А для этого надо было вернуться в Афганистан.

Не сказать, что по натуре он был храбрым человеком, но, валяясь у Уилсона на диване и лакомясь халвой, он пришел к мысли, что путешествие стоит риска. Почему бы не попытаться? Казалось, что его обман сработал, Ост-Индская компания определенно махнула на Массона рукой. Ему предоставлялся удобный шанс. Массон знал, что таким, как он, удача улыбается только раз в жизни.

Поэтому в апреле 1831 года Массон снова отправился в Кабул.

Первое путешествие через Афганистан едва не стоило Массону жизни. В этот раз все должно было сложиться иначе – потому что в этот раз сам Массон был другим.

Первые, с кем судьба на этот раз свела Чарльза Массона, – трое английских военных. Он пересек Персидский залив, и солдаты поднялись на борт его корабля, собиравшегося бросить якорь в Карачи¹⁴¹. Действуя с ленивой уверенностью мелкого начальства, они задержали Массона и его команду. Шли дни, задержанных не отпускали, вымогая невеликую мзду, но Массон и команда не намеревались открывать кошельки. «Двое из троих, – вспоминал Массон, – вели себя так невежливо, что я приказал команде не кормить их; поголодав два дня, они поневоле погрузились в рыбацкий баркас и отплыли на берег». На борту остался один военный. «Он заинтересовался моей аптечкой и вымогал у меня лекарства. Увидев в этом шанс избавиться от него, я дал ему изрядную дозу слабительной ипомеи». Вскоре третьего военного скрутил неудержимый понос. Бледный, трясущийся, сгибающийся пополам, он «с облегчением сел в рыбацкий баркас и отплыл следом за первыми двумя»¹⁴². Вскоре после этого Массон благополучно сошел на берег в Карачи.

Он не подозревал, что до сих пор находится в розыске. Ост-Индская компания отличалась злопамятностью. В североиндийском городке Лудхияна, совсем недалеко от двора Шуджа-Шаха, некий тихий неприметный человек собирал слухи, гулявшие по всему субконтиненту, и все чаще слышал о дезертире, именовавшемся теперь Чарльзом Массоном.

Из Карачи Массон устремился на север, в городок Сонмиани, где думал познакомиться с купцами, отправляющимися в Афганистан. Там с ним произошла «метаморфоза», как он сам это назвал¹⁴³. «Я сидел один в своей съемной каморке на базаре в Сонмиани, когда какой-то купец, толстый и хорошо одетый, остановился напротив с намерением обратиться ко мне, но почему-то быстро отвернулся и ушел. Я сидел по-турецки на кровати и был, по здешней моде, без сорочки; настроение у меня было неважное, и облик мой был мало располагающим. Как я понял, этим я и отпугнул купца; чтобы в следующий раз этого не произошло, я облачился в чистое белое одеяние, сварил кофе и принял позу поблагороднее. Пил я, за неимением фарфора, из чистого стакана, передо мной лежали две-три книги. Вскоре тот пуштун появился снова, как будто не для того, чтобы ко мне обратиться, раз он уже посчитал меня недостойным своего внимания. Но, случайно бросив на меня взгляд, он удивился метаморфозе. Не успел он оправиться от удивления, как я обратился к нему громко и учтиво: “Ас-салам алейкум!”¹⁴⁴ Он, естественно, ответил “Ва-алейкум салам”¹⁴⁵ и подошел. Я предложил ему сесть»¹⁴⁶. Купец в тот же вечер уезжал на север. «Он спросил, не поеду ли я с ним, я ответил утвердительно. Тогда он взял мои ладони, положил их себе на глаза и объявил, что его свела со мной судьба»¹⁴⁷.

Так Массон освоил величайшее мастерство: исчезать – и появляться мгновение спустя в новом обличии.

Пуштуны говорят, что после сотворения мира у Бога осталась груда камней и Он сложил из нее Афганистан. Путешествие по афганскому приграничью, даже в хорошей компании, было сопряжено с множеством рисков. Однако Массону все вокруг казалось невероятным и прекрасным: бурые пыльные равнины, широкие изумрудные долины, золотисто-красные горы со снежными вершинами. Дремля в седле из-за недосыпа, он «воображал, что путешествует по сказочной стране»¹⁴⁸. Он буквально влюбился в эти края.

Дорога оставляла на Массоне свой отпечаток. Одежда его истрепалась, волосы стояли дыбом, глаза покраснели. Но и этот новый облик был Массону на руку. Перед жителями древнего Калата¹⁴⁹ он предстал непонятным субъектом, полубезумцем в лохмотьях, от которого можно было ждать чего угодно. Такой человек вызывал интерес. Особенно Массон приглянулся Дин-Мохаммед-Хану, знатному афганцу и алхимику-неудачнику. «Дин-Мохаммед, – вспоминал Массон, – обратился ко мне с двумя скромными просьбами: помочь родить сына и научить его делать золото»¹⁵⁰. Этот алхимик-самоучка не упускал из виду ни одного странника, и «чем непригляднее тот выглядел, тем крепче была его надежда, что тот обладает каким-то важным секретом». Когда в Калате объявился Массон, Дин Мохаммед «велел одному из своих племянников натащить мне плодов лайма, потому что его посетила мысль, что из сока лайма можно добыть что-то ценное. В другой раз он понадеялся на уксус семилетней выдержки»¹⁵¹. Несколько недель Массон наслаждался ролью подмастерья алхимика. В краю выдумщиков он превратился в виртуозного обманщика.

Последний отрезок своего пути в Кабул, снова в компании купцов, Массон проделал без приключений. Когда четверо предприимчивых белуджей¹⁵² попытались стрясти с путников деньги, Массон тепло их поприветствовал и пригласил вместе покурить. Уже через несколько минут белуджи лежали на земле без чувств, «как околдованные»¹⁵³. Доза гашиша в предложенной им трубке свалила бы с ног и тигра.

В то время мало что в мире могло сравниться с Кабулом. Издали видна была каменная стена великой крепости Дост-Мохаммеда¹⁵⁴ Бала-Хиссар. Ниже раскинулся город: лабиринт старинных домов и базаров, где торговали ароматными дынями и каштанами, инжиром и гранатами, подмороженной шелковицей, которая была спрыснута розовой водой. За Бала-Хиссаром над городом возвышались заснеженные горы.

Дорога в Кабул вилась среди фруктовых садов, осыпавших землю густым слоем лепестков, и аккуратных огородов. В отдалении, в тени чинар, прятался мавзолей Бабура, императора Великих Моголов. Когда разнеслась весть о приходе каравана, друзья и родственники купцов хлынули из города ему навстречу, «празднично одетые, с угощением – редисом и салатом. У меня не было там ни родни, ни друзей, и некому было меня приветствовать. Но и мне как спутнику купцов было позволено угощаться, и я со всей душой присоединился к радости вокруг»¹⁵⁵.

9 июня 1832 года Массон вошел в ворота Кабула после путешествия, затянувшегося почти на пять лет. «Я видел страну и ее жителей, – рассуждал он, – так, как вряд ли увидит все это кто-нибудь из европейцев»¹⁵⁶. Он в восторге бродил по улицам города, дивясь его богатству. «День моего появления был отмечен вишневым базаром, вишня – первая ягода в году… Вряд ли в мире есть место, способное превзойти Кабул обилием и разнообразием плодов, и вряд ли любой другой город может тягаться с ним красотой»¹⁵⁷. На оставшееся у него серебро Массон снял комнатушку в старом Армянском квартале, в тени Бала-Хиссара. Любуясь оттуда городом и вкушая простоквашу со льдом, он впервые за годы скитаний чувствовал себя как дома.

Старая афганская поговорка гласит: «Сначала приходит один англичанин-путешественник; потом приходят двое и рисуют карту; потом приходит армия – и она захватывает страну. Поэтому лучше убить первого же англичанина». Сам того не зная, Массон стал причиной появления этой свирепой поговорки. Он оказался тем самым первым англичанином.

4
Дикий Восток

У Джозефа Вульфа выдался плохой день. Он находился в Афганистане, был гол и бос и никак не мог найти Потерянные Колена Израилевы¹⁵⁸. «О, если бы меня видели сейчас мои английские друзья, они бы вытаращили глаза, – бормотал Вульф себе под нос, приближаясь к Кабулу. – Я наг, как Адам и Ева, даже без фартука из листьев, чтобы прикрыться»¹⁵⁹.

За несколько недель до появления в Кабуле Массона Вульф спустился с гор, располагая лишь рыжей бородой длиной фут для прикрытия своей наготы. Он представлял собой исключение из правила, что путешествия расширяют кругозор. Годами он странствовал по Египту, Персии и Крыму, занимаясь проповедничеством, и с каждым днем превращался во все более брюзгливого догматика. Встретив однажды вооруженных до зубов афганцев, он обозвал их еретиками и предрек им адский огонь. Ответом стало их задумчивое молчание. «Пожалуй, – обратился к нему один из афганцев, – мы зажарим тебя в брюхе дохлого осла, сожжем живьем и пустим на колбасу»¹⁶⁰. В конце концов они сорвали с бедняги всю, до последней нитки, одежду и отпустили его на все четыре стороны. Вульф даже одетым представлял собой занятное зрелище. «Его совершенно плоское, изрытое оспой лицо имело мучнистый цвет, волосы – цвет льна, серые глаза навыкате смотрели пристально и вселяли страх»¹⁶¹. В голом виде он и вовсе превратился в невиданную диковину.

В Кабуле, уже одетым, Вульф попытался обратить правителя Афганистана Дост-Мохаммед-Хана в веру Христову. Исполненный рвения, хоть и сталкиваясь с вежливым недоумением, он часами уламывал одного придворного знатока ислама. «По мнению самого Вульфа, в этом споре он одержал победу»¹⁶². Вульфа занимал вопрос, что будет с рыбой, когда при конце света высохнут моря. («Можно будет ее засолить!»¹⁶³) Он говорил низким голосом, на малопонятном английском с сильным немецким акцентом, помогая себе «бурной жестикуляцией»¹⁶⁴. Порой его голос повышался на целую октаву и превращался «в причудливое сопрано, и так неожиданно, что трудно было удержаться от смеха»¹⁶⁵.

В Кабуле Вульф пробыл недолго. Он сумел пройти по Хайберскому перевалу, не лишившись одежды, и оттуда двинулся к городу Гуджарат, что к северу от Лахора, во владениях Ранджита Сингха. Туда он добрался после наступления темноты, когда рынки опустели, а лавки закрылись. Нимало не обескураженный, он пришел к самому большому зданию в городе, дворцу наместника Гуджарата, и стучал в дверь до тех пор, пока ее не отпер заспанный стражник. Вульф потребовал немедленно отвести его к наместнику.

Стражник повел его по темным коридорам дворца, освещенным факелами на стенах. Сначала тишину нарушали только их шаги, потом Вульф услышал пение. Кто-то гнусаво исполнял последнее, что Вульф ожидал здесь услышать:

 
Янки Дудль к нам верхом
Приезжал на пони.
Шляпу круглую с пером
Звал он макарони¹⁶⁶.
 

Так Вульф повстречал в дворцовых покоях Иосию Харлана, курившего в тот момент кальян.

Прежде чем потрясенное выражение сменилось на лице Вульфа чем-то другим, Харлан представился: «Я свободный гражданин Североамериканских Соединенных Штатов, из штата Пенсильвания, из города Филадельфия. Мой отец – квакер. Мое имя Иосия Харлан»¹⁶⁷.

Впервые в жизни Вульф не нашел, что сказать.

Все четыре года после бегства Чарльза Массона из Дера-Исмаил-Хана, из его отряда, Харлан не сидел без дела. Сначала он пошел на Кабул, все еще надеясь посадить на трон Шуджа-Шаха, но его разношерстная армия быстро растаяла. Подыскивая в пути ночлег, он выдавал себя за принявшего ислам странника, «откладывающего обряд обрезания до прихода в Кабул, где есть мастера по этой части»¹⁶⁸. Дойдя до Кабула, Харлан не стал свергать Дост-Мохаммед-Хана, а поселился у его брата, Джабар-Хана, и принялся развлекать того «экспериментами с ртутью, извлечением масла из воска, превращением стали в порох и прочими бесполезными фокусами»¹⁶⁹. По-прежнему мечтая пройти по следам Александра Македонского, Харлан пытался уговорить Дост-Мохаммеда отпустить его дальше, в Индию. Но вместо этого Дост-Мохаммед поручил американцу помочь брату, Амир-Мохаммед-Хану, сбросить лишний вес. «Это был крайне тучный человек, которого не могла выдержать ни одна лошадь. Он перемещался в паланкине, который несли восемь человек, или в крайнем случае на слоне»¹⁷⁰. Харлан, собиравшийся вести через Хайберский проход¹⁷¹ афганскую армию, поневоле заделался первым в Кабуле мастером похудения.

Одно время Харлан вынашивал план «прикинуться греческим врачом и в качестве такового добраться до Китая. На границе Китая он собирался полгода учить китайский язык, а потом попасть в Пекин, там втереться в доверие к императору, возглавить армию и устроить революцию!»¹⁷² («Какой же ты самоуверенный фантазер! – подумал Массон, узнав об этом. – Только и умеешь, что строить планы!»¹⁷³)

К счастью, миру не удалось лицезреть, как Харлан проникает в Запретный город¹⁷⁴. К 1829 году он забросил свой план снискать славы в Китае, а Шуджа-Шаха променял на двор Ранджита Сингха в Лахоре. При первой встрече с сикх-махараджей Харлан «попытался прикинуться скромным и непритязательным человеком, наделенным при этом невероятными талантами и многого достигшим. Поразительно, но благодаря своему нелепому одеянию, огромной шляпе необычной формы и внешности благопристойного пророка он добился своего»¹⁷⁵. Махараджа отнесся к гиганту-американцу как к забавной диковине, необычной домашней собачке, и причислил его к своему зверинцу из иностранных наемников. «Будешь наместником Гуджарата, кладу тебе 3000 рупий в месяц, – сказал он Харлану. – Будешь хорошо себя вести – станешь получать больше, а не то отрежу тебе нос»¹⁷⁶. Увидев, что нос Харлана цел, Вульф «принял это за доказательство его хорошего поведения»¹⁷⁷.

Вел себя Харлан, конечно, плохо. В Гуджарате ходили слухи, что он «занимается алхимией в своей крепости»¹⁷⁸. На самом деле занимался Харлан фальшивомонетничеством. Он изображал факира, «отпустил длинные, до плеч, волосы, восседал на леопардовой шкуре… сжимая в одной руке длинный жезл, а пальцами другой перебирая такие длинные четки, что на них впору было бы повесить худшего мошенника всего Пенджаба, он то бормотал себе что-то под нос, то шевелил губами, словно повторял “бисмилла”¹⁷⁹»¹⁸⁰. Даже по прошествии стольких лет он не перестал гневаться на Массона¹⁸¹. Сделать обрезание он так и не соизволил.

Тем временем Массон вел в Кабуле сонную размеренную жизнь. Он был сам себе хозяин. Никто не обращал внимание на щуплого оборванца, шатающегося по базарам и торгующегося у прилавков с фруктами. Массон мало чем мог привлечь к себе внимание, разве что двумя-тремя книгами на чужом языке, компасом, картой и астролябией. Он одевался в лохмотья и всем своим видом воплощал плачевность бытия. У него не было «ни слуги, ни лошади, ни мула, чтобы перевозить поклажу»¹⁸². Тем немногим людям, которые спрашивали, чем он занимается, Массон представлялся «англичанином, священником Массоном, уже двенадцать лет не бывавшим на родине и посвятившим все эти годы скитаниям»¹⁸³.

«Лениться слишком я привык и прежде не писал в дневник, – записал Массон спустя пару недель жизни в Кабуле. – Вести дневник теперь хочу я, с одиннадцатого дня июля»¹⁸⁴. Но побороть дурные привычки тяжело: первая же его запись в дневнике полна пропусков.

Вскоре Массон узнал, что не он один в последнее время пришел в Кабул этим путем. Не считая пресловутого преподобного Вульфа, два британских путешественника, Александр Бёрнс¹⁸⁵ и доктор Джеймс Джерард, провели в Кабуле несколько недель и ушли за считаные дни до появления там Массона. Они направлялись на север, в Бухару – древний город Шелкового пути, прячущийся среди пустынь Узбекистана. Бёрнс говорил, что он не шпион, но ему никто не верил¹⁸⁶. Он был одержим Александром Македонским не меньше, чем Массон, и даже просил называть его «вторым Александром»¹⁸⁷.

В конце лета Массон получил заманчивое приглашение. Примерно в 150 км к северо-западу от Кабула находится Бамиан. Ведущие туда горные перевалы так круты и опасны, что эта область была почти полностью независима от столицы. На требования Дост-Мохаммеда платить подати бамианские хазарейцы¹⁸⁸ годами отвечали «по старинной хазарейской традиции – камнем или козой: держа одной рукой козу, другой камень, хазареец говорил, что если афганцы готовы принять козу вместо овцы, то они ее получат, а если нет, то последуют камни»¹⁸⁹.

Дост-Мохаммед хотел с этим покончить. Он поручил одному из самых грозных своих военачальников, «влиятельному и могущественному»¹⁹⁰ Хаджи-Хан-Какуру, потребовать с Бамиана давнюю налоговую задолженность. Заодно это позволяло удалить Хаджи-Хана из Кабула. «Всем своим поведением Хаджи-Хан намеренно вызывал недоверие правителя»¹⁹¹. Последние месяцы он негласно собирал собственную армию¹⁹². Самые знатные афганцы были у него в должниках. При этом Хаджи-Хан «неоднократно спасал Дост-Мохаммеда от его брата, пытавшегося его ослепить или даже убить»¹⁹³.

Если в Афганистане назревал заговор, Хаджи-Хан хотел быть в его эпицентре. Теперь он звал Массона с собой в Бамиан.

Массон годами слышал рассказы о Бамиане. Раньше там оказывались лишь считаные европейцы, которые, возвращаясь из Бамиана, рассказывали невероятные вещи о руинах города на горе, об огромных древних фигурах без лиц, вырубленных в скалах. Никто не знал, кто их вырубил и кого они изображают: богов ли, давно забытых царей?¹⁹⁴ Что еще могло там таиться? Что если Бамиан – один из городов Александра Македонского?

Массон знал, что должен увидеть Бамиан собственными глазами. Дорога туда считалась опасной даже среди афганцев, поэтому приглашение Хаджи-Хана было равносильно дару свыше. Он арендовал за несколько рупий послушную лошадку и 10 сентября 1832 года выехал из города в лагерь Хаджи-Хана. Массон недолго прожил в Кабуле и знал о Хаджи-Хане немного. Он понятия не имел, в какую историю его втягивают¹⁹⁵.

Путешествие вышло поучительным. Некоторые из людей Хаджи-Хана быстро прониклись к Массону симпатией. По той же дороге в Кабул гнали отары овец¹⁹⁶, и к ночи весь отряд мечтал о жареной баранине. Массон привык к лишениям, с которыми сопряжены путешествия в одиночку: тогда еда и кров были для него роскошью. Но у нынешних его спутников был другой подход. Разбивая на ночь лагерь, они требовали у жителей ближних кишлаков еду. Те отказывались, и тогда гости хватались за сабли. Непокорные брались за ум и приносили «гороховые или ячменные лепешки и большие фляги с кипяченым молоком»¹⁹⁷. «Но эти подношения гневно отвергались, – пишет Массон. – Странная картина: пятеро голодных афганцев отказываются утолить голод, но делалось это с умыслом. Им предлагали барашка – его тоже сначала отвергали. Но это еще не значило, что жизнь барашка спасена». Укладываясь спать, спутники Массона громко кляли «негостеприимных неверных»¹⁹⁸. Всё в Афганистане было предметом торговли.

К утру «уловка афганцев срабатывала: за ночь им успевали зажарить целого барана». Но люди Хаджи-Хана продолжали задирать нос, и только после того, как им с рыданиями целовали сапоги, они соглашались снизойти и вкусить великолепный завтрак: «нежную баранину, кислое молоко, горячие лепешки»¹⁹⁹.

Массону было так стыдно за свое участие в этом представлении, что он догнал владельца барана и заставил его взять деньги²⁰⁰.

Лагерь Хаджи-Хана на берегу реки Гильменд представлял собой беспорядочную кучу палаток с голодными на вид солдатами, лошадьми, бивачными кострами и одним утомленным слоном. Здесь же были и загадочные чужаки: аптекари – отец и сын, – не отходившие от своих огромных коробок со снадобьями, и парочка святош сомнительного вида, в чьей палатке Массон, к своему огорчению, очутился.

Вечером, еще до ужина, Хаджи-Хан велел привести Массона. Он «многословно изъявил радость видеть меня и объяснил, что в Кабуле, занятый делами, не мог уделить мне внимание, теперь же мы будем неразлучны»²⁰¹. К удивлению Массона, его «поместили рядом с Ханом»²⁰². Знай он своего благодетеля лучше, это стало бы поводом для тревоги. Но по неведению он решил, что Хаджи-Хан просто рад его лицезреть.

За ужином – пиалами с рисом и мясным рагу – Хаджи-Хан раскрыл карты. Дост-Мохаммед, дескать, дал ему впятеро меньше войска, чем обещал²⁰³. С некоторых пор они друг другу не доверяли²⁰⁴. Хаджи-Хан знал, что Дост-Мохаммед не слишком огорчится, если где-нибудь на пути в Бамиан его уложит шальная пуля. Хаджи-Хан «зависел об обстоятельств, и главной его целью было уцелеть²⁰⁵. Постепенно разговор перешел на историю, и он «заметил, что всякий, кто читал истории о Чингисхане или о любом великом человеке, ставшем падишахом, согласится с необходимостью пренебречь семейными узами. И что только благодаря убийству близких они достигли вершин власти; если он хочет быть таким же удачливым, как они, то тоже должен быть жесток»²⁰⁶. Его люди громко выразили свое согласие с этим кредо, а Массон встревоженно заерзал.

Перспектива кровопролития значительно подняла Хаджи-Хану настроение. «Он – ференги, – взревел Хаджи-Хан, схватив за руку Массона, – можно ли позволить ему рассказать соотечественникам, что Хаджи-Хан вышел из Кабула с отважными всадниками, с пушками и со слонами и вернулся, ничего не предприняв? Не бывать этому!»²⁰⁷ Тут-то Массон и понял то, что все остальные в шатре уже знали: Хаджи-Хан не был намерен возвращаться в Кабул, он шел в Бамиан захватывать власть. Массон запланировал небольшое археологическое приключение, а попал в лапы к одному из самых отчаянных военных вождей Азии, затевавшему военный переворот.

Через несколько дней путешественники разбили лагерь под боком у дракона.

По рассказам хазарейцев, некогда в долине Бамиана обитал дракон, сеявший страх, сжигавший дотла дома и обращавший в пепел целые кишлаки. Он пожирал крестьян и скот, целиком проглатывал овец и выплевывал кости. Но потом в долину прискакал Хазрат Али, зять пророка Мухаммеда, и сразился с драконом. Застав его спящим на краю долины, он выстрелил дракону в глаз и убил на месте.

Массону показали останки дракона: его туловище, перегородившее долину, обратилось в камень, грива пахла серой, из черепа продолжал вытекать мозг «в виде ручейков среди красных, желтых и белых скал»²⁰⁸. «Ярко-красная скальная порода около черепа была якобы окроплена драконовой кровью»²⁰⁹.

Той ночью, как только все улеглись спать, Хаджи-Хан опять послал за Массоном²¹⁰. В самые темные ночные часы они сидели вдвоем у костра и делились своими мечтами. «Хан хвастался своими видениями, содержавшими поучения, как возвеличиться; говорил, что страна афганцев и узбеков осталась “би-сагиб”, без хозяина, и что нам с ним следует воспользоваться случаем и стать властным тандемом – падишахом и визирем»²¹¹. Дост-Мохаммед «не может настигнуть нас в Бамиане: следует быть самому себе хозяином»²¹². Пока у Массона кружилась голова от таких перспектив, Хан снял с пальца кольцо с печаткой, символ власти, и протянул ему.

Массону не хотелось становиться царем, но и оскорблять Хаджи-Хана ему не хотелось. Очень аккуратно, с улыбкой, он отказался взять кольцо, «уверяя, что у Хана оно сохранится лучше всего»²¹³.

К своей палатке Массон возвращался словно в бреду. Перед рассветом было холодно и ясно²¹⁴. Пытаясь уснуть, Массон думал о том, что мир вокруг становится все более странным. После утреннего пробуждения ночной разговор показался ему сном. «Я уже забыл, – записал он, – кому из нас двоих предстояло стать падишахом»²¹⁵.

Ничего из того, что видел Массон в прежних скитаниях, не подготовило его к Бамиану. Тропа, тянувшаяся в долину, была узкой и опасной: по одну сторону от нее высились отвесные склоны, по другую разверзлась бездонная бездна. Александр Бёрнс, прошедший здесь несколькими месяцами ранее, двигался по тропе едва ли не ползком. «Над нами нависали устрашающие вершины, там и сям скалы грозили обрушиться. Примерно милю нельзя было ехать верхом, и мы шли пешком, боясь заглянуть в пропасть»²¹⁶. Потом их взорам предстала долина, обрамленная крутыми горами, «местами алыми, местами синевато-серыми, кое-где вздымающимися вертикально вверх»²¹⁷. На дальнем краю долины, на почти вертикальной горе, находился разрушенный город Голгола.

Потом на другом склоне, изрытом пещерами, возникли подобно миражу две огромные фигуры без лиц, вырубленные в скале. На Массона взирали Будды Бамиана. Над ними возвышались пики хребта Кох-и-Баба, «Отца Гор».

Безмолвная долина была укутана снегом. «Зима наступила раньше срока, снопы ушли под снег. Даже древние старцы не могли упомнить такого»²¹⁸. Берега реки Кундуз, вьющейся по долине, уже «были скованы льдом»²¹⁹.

Массон не верил своим глазам. Стоя у подножия скал, он смотрел, задрав голову, на двух Будд и не понимал, во сне он это видит или наяву. «При взгляде на них издали, – писал за тысячу лет до этого персидский путешественник Яхья ибн Халид, – пришлось бы опустить глаза в благоговейном страхе. Тот, кто при виде их проявит непочтительность, должен будет вернуться туда, откуда они не видны, а потом приблизиться уже с полным вниманием и готовностью к поклонению»²²⁰.

Хаджи-Хан и его люди встали лагерем у ног Будд²²¹. «Хан, щедро раздававший дары, уже давно исчерпал все, что захватил с собой из Кабула». Поэтому, когда местные старейшины пришли к нему с приветствиями и в надежде на традиционные подношения, его помощникам пришлось срочно искать выход. Найденное ими решение оказалось типично афганским вариантом притчи о хлебах и рыбах: каждого старейшину, выходившего из шатра Хаджи-Хана с подарком, перехватывали слуги Хана, выкупали у него этот подарок и тайно заносили его обратно в шатер, где Хаджи-Хан вручал его следующему в очереди»²²².

Хаджи-Хан шел в Бамиан не для того, чтобы расточать дары. Разбив лагерь, он приступил к «конфискации и грабежам»²²³. Отбиралось все, что не приросло к месту: не только деньги и украшения, но и скот и предметы домашней обстановки. Когда некоторым его людям понадобилось укрытие, он завладел старой крепостью и «выгнал на зимнюю стужу восемь десятков семейств, лишив людей дров и корма для скота и не желая внимать мольбам старух из замка, появившихся перед ним каждая с Кораном, требовавших устрашиться Аллаха и проявить милосердие»²²⁴. Хазарейцы Бамиана столетиями страдали от угнетения и дискриминации, но от той жестокости, свидетелем которой оказался сейчас Массон, он испытывал тошноту и клялся себе, что впредь будет путешествовать один, следуя поговорке хазарейцев «Позже бывает лучше».

Массон ускользнул из лагеря, чтобы обследовать заброшенный город, громоздившийся над Бамианской долиной. Он был известен как Голгола, «Город криков». Не замечая холода, Массон провел долгие часы среди заметенных снегом развалин, слушая завывание ветра на пустых улицах. «Даже самый бесчувственный человек не вынес бы устрашающего свиста ветра среди башен и шпилей. Этот звук настолько необычен, что зачастую, оказываясь поблизости, я не мог не заслушаться, не обратить против желания взор на эти развалины и не застыть в ожидании, пока душераздирающий вой повторится»²²⁵. Жители Бамиана «считают эти скорбные потусторонние звуки криками погибших душ»²²⁶.

Город лежал в руинах по простой причине: имя ей было «Чингисхан». Когда в 1221 году армия монголов подошла к Бамиану, местные жители «оказали сопротивление, обе стороны стали осыпать друг друга стрелами и камнями из катапульт». Это было опрометчиво. Если верить персидскому историку Ата-Малику Джувейни, судьба города решилась по нижеследующей причине:

Внезапно волею Рока, сокрушившего всех эти людей, из города была выпущена стрела, поразившая… любимого внука Чингисхана. Монголы поспешили захватить город, после чего Чингисхан приказал перебить всех – и людей, и скот, – не брать пленных, не щадить никого, даже плода в материнском чреве; и чтобы впредь там не обитала ни одна живая душа. Он нарек это место «Ма-у-Балих», что по-персидски значит «Плохой город». С тех пор никто там не селится²²⁷.

С высоты Голголы Массону была видна вся долина. В «глубоком раздумье и недоумении»²²⁸ силился он осознать то, что представало его взору. И чем дольше он смотрел, тем меньше понимал, на что смотрит.

В те времена никто не знал, что бамианские изваяния – это Будды. Прежде Афганистан был одним из величайших мировых центров буддистской религии и культуры: к его горным склонам льнули монастыри, на равнинах стояли бесчисленные ступы – сооружения для молитв и созерцания. В былые времена в Бамиане жили и молились более тысячи монахов – кто в монастырях в долине, кто среди скал как отшельники. В Бамиане собиралось столько отшельников, что их пещеры («называемые в народе “самуч”»²²⁹) покрывали горные склоны, как пчелиные соты.

Огромным Буддам было примерно полторы тысячи лет. Тот, что меньше, высотой 4,5 метра, был выбит в скале в середине VI века. Второй, высотой целых 53 метра, появился полвека спустя. Эти Будды не просто украшали безмятежные места паломничества на краю известного тогда мира, ведь Бамиан тогда служил неспокойной стоянкой на Шелковом пути. Будды были раскрашены в броские цвета: тот, что крупнее, – в ярко-красный; тот, что меньше, – в снежно-белый. Их блеск и убранство были таковы, что китайский путешественник Сюаньцзан посчитал их отлитыми из бронзы.

Но исламское завоевание региона привело к тому, что буддизм в Афганистане не закрепился. Даже его история оказалась забыта.

Вообразите, что, гуляя по улицам Рима и видя почти на каждом углу церкви, вы при этом не знаете, что это такое и к какой религии некогда принадлежало… Бамиан был самым удивительным местом, какое когда-либо видел Массон, но впервые в жизни ему оказалось мало просто чувства «загадочности и потрясения»²³⁰. Ему требовались ответы: задрав голову и глядя на колоссальные выщербленные статуи, он хотел знать правду об этом месте. Он понимал, что это в любом случае не один из затерянных городов Александра Македонского²³¹. Но Массон понятия не имел, с чего начать. Он чувствовал себя глупцом.

Перед ним высилось одно из чудес света, а он сам оказался одним из немногих сынов Запада, забредавших сюда на протяжении долгих веков. И при этом он не знал, что делать. С собой у него был всего один лист бумаги. «Вся пачка, которую я захватил из Кабула, израсходована, – сокрушался Массон, – в основном на письма солдат из лагеря своим друзьям, а бумагу, которую я заказал, так и не доставили из Кабула, отрезанного от нас снегами. От секретаря Хаджи-Хана, испытывавшего те же трудности с бумагой, я получил как большое одолжение этот самый лист, который вынужден беречь и использовать только для наиболее достойной цели. Бумага никудышная, но я был признателен и за такую»²³².

Стоя у подножия меньшего Будды, Массон заметил ступеньки, ведущие внутрь скалы, и опасливо ступил на них. Он с трудом протискивался в узком темном проходе, вырубленном в красной скале, но забирался все выше. Свет сочился из узких щелей²³³. Поднимаясь, он видел в эти щели то край одеяния Будды, то его огромную ладонь, то отвислую мочку уха. Снаружи царствовало безмолвие, ветер нес клочки черного дыма.

Выбравшись на свет над головой Будды, Массон узрел мир еще более прекрасным и причудливым, чем мог помыслить. На зимнем солнце ослепительно белел снег. В пещерах ближе к вершине скалы синел на солнце лазурит, желтело золото²³⁴. Всюду, куда бы ни глянул Массон, виднелись купола, резьба, восхитительные фрески²³⁵. То не просто примечание к известной истории, а целая исчезнувшая цивилизация, неведомая западной науке. Это было подобно тому, чтобы открыть для себя все краски мира: Массон понял, что здесь, в Афганистане, первооткрывателей ждет целый мир чудес.

У Массона кружилась голова. Даже его наброски отсюда, годами остававшиеся черно-белыми, запестрели разными цветами. В этот момент, глядя сверху на Бамиан, он понял, что хочет поведать миру историю Афганистана. Он еще не знал, как это сделать, но понимал, что «стоит на пороге открытия»²³⁶. Его сердце радостно трепетало. «Inveni portum, Spes et Fortuna valete. Sat me lusistis, ludite nunc alios!»²³⁷²³⁸ – подписал Массон свой карандашный рисунок пещер.

В ту ночь небеса озарял нескончаемый звездопад²³⁹.

Прошло несколько недель, и Массон снова очутился в Кабуле. Обратный путь в компании нескольких слуг Хаджи-Хана сложился неудачно и едва не стоил ему жизни. Метель заметала его по пояс и грозила похоронить в сугробах²⁴⁰. Бывали ночи, когда его гнали прочь от убежища камнями и проклятиями, и он был вынужден ночевать на земле, завернувшись в плащ²⁴¹. До Кабула он добрался обмороженный и полумертвый, в изодранной одежде, со сбитыми в кровь ногами, почти ослепший от метелей²⁴². То, что он выжил, казалось даром свыше.

Вернулся он как раз на Рождество²⁴³.

В 1924 году два французских археолога осторожно вскарабкались на скалу в Бамиане. Их целью была пещера, уходившая вглубь отвесной скалы над головой второго, высокого Будды. Оказавшись там после опасного восхождения, они, затаив дыхание, стали торжествующе озираться. Трудно было вообразить другое столь же недоступное место: возможно, здесь никого не бывало на протяжении долгих веков. Они долго привыкали к темноте, ожидая, что их взорам предстанут неописуемые богатства.

А потом один из археологов с упавшим сердцем увидел прямо у себя перед носом две нацарапанные на камне строки:

 
If any fool this high samootch explore,
Know Charles Masson has been here before²⁴⁴²⁴⁵.
 

5
Город-в-Предгорье

В зимние месяцы жители Кабула сидели в четырех стенах, завернувшись в тяжелые тулупы. Замерзало вино, «ночью лопались от мороза медные сосуды»²⁴⁶. Но Массон был счастлив, невзирая на стужу. Никто не знал, путешественник он, шпион или сумасшедший, и не хотел знать. «Мало найдется мест, где чужак может так же быстро почувствовать себя как дома и со всеми сойтись, как в Кабуле. Нигде, наверное, все так не заботятся о довольстве и развлечениях чужака. Он должен быть весел, если же нет, то это упрек гостеприимству его хозяев и друзей. Я не пробыл в Кабуле и месяца, а уже перезнакомился не знаю с каким количеством людей и бывал гостем у них дома»²⁴⁷. Мусульмане, христиане, иудеи, индуисты жили бок о бок, вместе ели, вместе отмечали праздники, шли в общих похоронных процессиях²⁴⁸. «Они посещали свадьбы друг друга, участвовали в решении мелких дел, возникающих в обществе»²⁴⁹. Христианин одаривал своих соседей-мусульман в Навруз, исламский Новый год, и «звал их к себе в гости на Рождество»²⁵⁰. В нынешнем Афганистане почти ничего этого не сохранилось. Старый город превращен в руины. Старый образ жизни почти забыт. Но в 1833 году Кабул был одним из самых толерантных городов в мире.

(Толерантность Кабула была почти что агрессивной. Когда кто-то из местных христиан хотел принять ислам, визирь подвергал его допросу, выспрашивая, «что дурного он нашел в собственной вере, принуждающего его сменить ее, и упрекая в никчемности и беспринципности»²⁵¹.)

Массон посвящал целые дни прогулкам по Кабулу. Городской базар был одним из чудес Азии. Индийского ученого Мохан Лала, путешествовавшего вместе с Александром Бёрнсом (и неоднократно спасавшего его от смерти), трудно было удивить, ведь он вырос в Дели. Но кабульский базар его поразил. «Те части базара, что под крышей, превосходят любое воображение. Прилавки громоздятся один над другим, переливаясь мишурой, и все вместе сливается в одну мерцающую массу, как звезды, светящие сквозь облака»²⁵².

Бродя между лавками, торгующими по случаю зимы «дикими утками и воробьями»²⁵³, Массон не подозревал, что за ним следят.

В Кабуле работал соглядатай Ост-Индской компании, внимательно следивший за приездами и отъездами новых в городе людей. Вскоре после возвращения Массона из Бамиана этот человек доносил, что, «пока я сидел в одной из лавок базара, мимо меня прошел человек, на вид европеец: серые глаза, рыжая борода, коротко остриженный, без чулок и без обуви, в зеленой шапке, с кувшином факира или дервиша через плечо. Но на дервиша он похож не был и разглядывал все с любопытством чужака. Я сказал хозяину лавки, бывавшему в России, что человек этот, должно быть, русский, тот ответил: “Да, все, кто его видит, так и говорят, да только он – афганец”. Тот человек затерялся в толпе, а через несколько дней я снова его увидел, окликнул, но не получил ответа, он очень быстро ушел»²⁵⁴.

Донесение шпиона быстро преодолело горы и попало в Индию. Сам он решил при следующей встрече с рыжим незнакомцем не дать ему уйти.

Тем временем Массон посвящал вечера чтению и составлению маршрута Александрова войска. Решить отыскать затерянный город нетрудно, но гораздо труднее, как начинал понимать Массон, разобраться, с чего следует начать поиски.

В 1812 году, занимаясь поиском Петры, Иоганн Людвиг Буркхардт²⁵⁵ попросту спрашивал дорогу.

Буркхардт скитался по Ближнему Востоку, выдавая себя за шейха Ибрагима ибн Абдаллу, и всем встречным задавал вопросы про Петру, древний торговый город в горах Иордании. В конце концов ему рассказали о тропе, ведущей в некую тайную долину, рядом с которой якобы находится могила пророка Аарона. Буркхардт пошел по этой тропе, все глубже врезавшейся в скалу из песчаника. Наконец, когда вся его одежда покрылась пылью, его взору предстала Петра:

 
Гор не касалась здесь искусная рука,
Здесь чудо превзошло уменье молотка,
Прекрасный город цвета нежных роз
Средь скал в безмолвье вечном произрос —
Лишь ветру древности средь пустоты внимая…²⁵⁶
 

Когда Буркхардт вернулся в Европу, открытие им Петры сделало его известной личностью. Однако в Иордании это вызвало недоумение: «открытие» Буркхардта было известно в тех краях на протяжении многих веков. Египетский султан Бейбарс побывал там в XIII веке, за пятьсот лет до него.

Массон знал, что найти какой-нибудь из затерянных городов Александра Македонского будет далеко не так же просто. Большинство городов Александра утрачены навсегда: даже сегодня строить догадки об их местонахождении – все равно что наугад расставлять флажки на карте. «Чаще всего факторов, позволяющих отождествить тот или иной древний объект с современным, вообще не существует, – писал недавно Питер Фрейзер, – и все споры об этом бесплодны. Почти любая попытка сделать предположение чуть точнее древнего источника заходит в тупик»²⁵⁷. Но Массон, сидевший в тулупе у костра в Кабуле, быстро смекнул, которую из Александрий он будет искать.

В 329 году до н. э. Александр Македонский стоял у подножия горного хребта Гиндукуш и взирал на восток, в направлении неведомого мира. Он и его войско зашли дальше, чем любые греки до них, одержали множество побед, превзошедших блеском деяния героев старины. Казалось, до края света им уже рукой подать. «Александр повел свою армию к Кавказским горам, – писал Арриан, – основал там город и нарек его Александрией. После, принеся жертвы всем богам, которым привык жертвовать, он повел свою армию через Кавказские горы»²⁵⁸. Три тысячи его людей осели там: это были воины, которым помешали продолжить поход возраст или болезни. Подобно Массону, они обрели новый дом в чужом краю.

После смерти Александра Македонского Александрия-в-Предгорье²⁵⁹ – под этим именем она стала известна – процветала веками. Так как город находился на отшибе империи Александра, ему было разрешено самостоятельно вершить свою судьбу. Через тысячу лет после смерти Александра о городе с любовью писал один китайский путешественник. Приютившаяся в предгорьях Гиндукуша, утопающая во фруктовых садах, эта Александрия долго вызывала всеобщее восхищение,²⁶⁰ но потом постепенно была забыта.

Массон знал, что Александрия-в-Предгорье могла быть чудо-городом. Александрия Египетская, самый знаменитый из городов Александра, была гордостью Древнего мира, несравненным культурным и интеллектуальным перекрестком, где ученые, купцы, художники и писатели создавали новые способы познания мира. Могли ли остаться в Афганистане занесенные песком театры? Храмы чужеземных богов? Дворцы неведомых царей? Почему бы нет? Не все затерянные города реальны (вряд ли кто-нибудь однажды отыщет Александрию), но этот – вполне. Где-то в Афганистане, спрятанные во времени, под песками и снегами, лежали остатки сказочного города.

Более тысячи лет Афганистан оставался для западной науки белым пятном. В 1833 году ученые полагали, что Александрия-в-Предгорье похоронена в земле под городом Кандагар, что в трехстах милях от Кабула. Массон знал, что это не так: его выводы основывались на том, что армия Александра пересекла Афганистан пешком с севера на юг всего за десять дней²⁶¹. Каждая мозоль на его ногах кричала, что такого не может быть. Город должен был находиться гораздо ближе к Кабулу. Но где?

От древних знатоков Александра Македонского толку не было: ни один из них не вызывал доверия. Самый надежный, Арриан, никогда не бывал в Афганистане. Его повествование пестрит грозными предостережениями и анекдотами (он не был мастером описывать сражения, зато ему удавались отступления про Александра и амазонок)²⁶². Александрии-в-Предгорье у него посвящено всего несколько строк. Гораздо дольше он распространяется об истории мифического афганского города Ниса.