Kitabı oxu: «Полное собрание стихотворений и поэм. Том III»

© ООО Издательство "Питер", 2023

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

* * *

* * *

«Стихи Э. Лимонова требуют от читателя известной подготовки. То, что представляется в них эксцентричным, на деле есть не что иное, как естественное развитие той поэзии, основы которой были заложены М.В. Ломоносовым и освоены в нашем столетии Хлебниковым и поэтами группы О бЭриу. Обстоятельством, сближающим творчество Э. Лимонова с последними, служит глубокий трагизм содержания, облечённый, как правило, в чрезвычайно лёгкие одежды абсолютно сознательного эстетизма, временами граничащего с манерностью. Обстоятельством же, отличающим Э. Лимонова от обэриутов и вообще от всех остальных существующих и существовавших поэтов, является то, что стилистический приём, сколь бы смел он ни был (следует отметить чрезвычайную перенасыщенность лимоновского стиха инверсиями), никогда не самоцель, но сам как бы дополнительная иллюстрация высокой степени эмоционального неблагополучия – то есть того материала, который, как правило, и есть единый хлеб поэзии. Э. Лимонов – поэт, который лучше многих осознал, что путь к философическим прозрениям лежит не столько через тезис и антитезис, сколько через самый язык, из которого удалено всё лишнее».

Иосиф Бродский,

поэт, русский и английский эссеист,

драматург, переводчик,

лауреат Нобелевской премии по литературе 1987 года

Мы – национальный герой (1974)

I. Текст

Русский народный поэт и национальный герой Эдуард Лимонов и его жена-поэтесса и национальная женщина Елена Щапова по личному приглашению президента французской республики сегодня утром прибыли в Париж.

В 18 часов 30 минут по парижскому времени в Парижском муниципалитете состоялся приём в честь русского национального героя Эдуарда Лимонова и его жены Елены, воплощающей в себе национальный тип русской женщины.

На приёме присутствовали видные дипломаты, промышленники, звёзды артистического мира, известные современные французские писатели.

Шампанское и улыбки – вот стиль этого праздника!

Господин мэр Парижа от имени французского народа вручил русскому национальному герою и его жене почётные французские паспорта и дипломы «Почётный гражданин Франции».

Эти русские, эта пара покорила нас всех. Россия вновь удивила нас. Мы готовы жить в мире и дружбе с Россией именно потому, что там живут такие парни, как этот Лимонофф. Русские женщины всегда славились своей красотой. Елена превзошла все наши самые смелые ожидания!

Лимонов сказал:

«Простые люди представляют статику жизни. Я же – её динамику».

Поэт Лимонов взял лодку и катается в ней по Сене. Мутная Сена передаёт Лимонову приветы от всех других поэтов – от загадочного Бодлера, от загадочного Лотреамона и других. Поэт Лимонов снял шляпу – Ах, Сена, Сена – говорит он и не думает что Ах, Волга, Волга. Волги он в России не видел. У него есть только воспоминания о нескольких семьях, о скучности и одновременно мистичности извечных русских квартир, где всё едва оживилось техникой. «Старого французского винца б, выпить, я вполне, еще не слаб, старого французского бордо, от него приятно и бодро, старого французского вина, от него…» и так далее – думает Лимонов, разглядывая полоски воды.

Поэт Лимонов зашёл в квартиру в Париже и страдает ностальгией. Эх, русских рож сюда б! – говорит он чуть ли не вслух. Но русских рож нет.

Каким я кажусь французам со стороны? – думает он. Провинциальным? Смешным? – неизвестно.

Поэт Лимонов ещё не вошёл в западную жизнь. Он в стороне.

Лимонов как национальный герой гуляет в парке. Его внимание поглощено растительностью парка. Есть очень много приличных людей, тоже гуляющих в парке. Тут может раздражать мелочность приличных людей, их разговоры о службе. Лимонова останавливает человек, он представляется – Антониони! – не хотите ли сниматься в моих фильмах? О да! – говорит Лимонов – мне ваше предложение нравится.

И Лимонов снимается в фильме Антониони «Мы из Москвы» и становится ещё более известным и национальным.

Что характерно, так это следующее:

Лимонов, можно сказать, тип русского человека и по внешности и по внутренности, и гениальный режиссер Антониони недаром обратил на него внимание. Так вот оказалось, что не Елена-красавица, а Лимонов с маленькими глазками и надбровными дугами стал первым сниматься в фильмах. Тут он её немного опередил.

Лимонов однажды был приглашён Сальватором Дали в ресторан. Дали сидел привязав кончики усов к листьям и веткам двух фикусов. Тонкие шёлковые нити тянулись от Дали в стороны. Лимоновскую спину заливало солнце. Вдвоём они представляли прелестную светлую группку. А что они ели, до сих пор остаётся загадкой. А говорить они ничего не говорили, но именно после этого Дали радостно проиллюстрировал поэмы Лимонова «Золотой век» и «Русское». А Лимонов в свою очередь сшил Сальватору необыкновенные панталоны из кусочков ткани.

Весной как-то в прошлом Лимонов пересекал Бискайский залив на грузовом пароходе «Барон Унгерн». И в трюме он обнаружил белогвардейские русские припасы. Бей их! – сказал Лимонов и втайне от команды ночью выбросил припасы за борт.

Таким образом Ленин и революция победили интервентов и белогвардейцев.

А ведь Лимонов мог бы поддержать и противоположную сторону.

Лимонов в сопровождении всех актёров и актрис мира любезно согласился устроиться на работу актёром мирового масштаба. Его успешно просмотрели страны третьего мира, и даже твердыня Китая согласилась поглядеть на него своим жёлтым глазком. О милая твердыня милого Китая! – сказал Лимонов – я жму твою жёлтую руку. Ты внесла вклад. Миру мир! – закричали актёры и актрисы.

Лимонов снимался в фильме, вокруг нищих и хиппи он кружил. Я освою окружение! – говорил он и всё время выпивал. Наконец он напился как свинья, и девочки и мальчики торжествующе его куда-то унесли. После этого он пропал и появился только через несколько месяцев в другом костюме.

Наш Лимонов и их Анри Мишо стояли на куче мусора. Этот мусор состоит: говорили они и далее перечисляли все 34 642 названия, из которых состоит мусор в сильно развитой капиталистической стране.

Пока Лимонов жил в России, он успел залезть во все уголки, сараи, дома, постройки, трубы, чердаки и подвалы. Он особенно хорошо знал устройство и трещинки стен, когда они под самым носом, и был специалист по микроместности. Поэтому когда он увидел французские горы и итальянские горы, они не произвели на него впечатления. Гораздо лучше – чёрное железо гаечного ключа – сказал он и глубоко задумался.

Летом как-то в жаркий день Лимонов шёл по улице Фероньер и нёс портрет философа Григория Саввича Сковороды, замотанный в старую оренбургскую шаль. К нему подошли два туриста-англичанина и спросили, что он несёт. – Я – Эдуард и несу портрет. Туристы очень удивились, а Лимонов подумал – В такую жару Григорий лежит в платке, мог ли он представить, что о нём будут справляться два англичанина. И тут Лимонову представилась тягучая странная Украина – он чуть не заплакал. Но подумал он – тоска по родине – удел простых людей. Человеческие отношения существуют везде, и мне остаётся только влезать в них. С этим решением Лимонов пошёл дальше, настороженно прислушиваясь к звукам французской столицы.

Приехав в Марсель, уже оттуда Лимонов и Елена поехали в Ниццу. О этот юг, о эта Ницца! О как их блеск меня тревожит – сказал Лимонов, опустившись к самой воде и погрузив руки в Средиземное море.

Стоя у Эйфелевой башни вместе с Еленой, которая крутилась, напевала и хотела прекрасной жизни, Лимонов опять стал философом. Инженер Эйфель построил эту башню из золота. Против неё возражали люди искусства, а сейчас она вросла – в, и стала символ. Пол Елены чётко обозначен. Она крутится и напевает… вокруг нас воздух и вот пошёл человек похожий на Христа.

Живя вначале высоко под крышей на улице Дружелюбного Восклицания, Лимонов развёл у себя на небольшом балкончике кур, а затем к зиме и поросёнка. Он откармливал его отходами из ведра и был рад поросёнку. В конце концов, когда поросёнок увеличился и окружающие французы стали жаловаться на запах, Лимонов пообещал им съесть поросёнка в ближайший же религиозный праздник. Так он и сделал. Он пригласил Жана со скотобойни, и Жан ловко лишил поросёнка жизни. Лимонов при этом лицемерно и сентиментально плакал, говоря, что поросёнок напоминал ему о родине.

Стремление национального героя Лимонова к славе и известности было всегда необыкновенным, а по приезде в Париж увеличилось ещё. Не было ни одной известной личности из мира театра, кино, из поэтов и художников, с кем бы Лимонов не хотел познакомиться. С первого же знакомства он вёл себя так, словно знал человека уже целый век. Он похлопывал деятеля по плечу, обращался к нему «милый мой», развязно крутился и говорил по-французски очень плохо. К тому же ещё ни в грош не ставил Великую Французскую революцию, её лозунги, смеялся над профсоюзами и студентами… но врагов он не наживал. Люди не хотели с ним связываться, ибо кто же переспорит национального героя.

Когда я читаю – я символизирую тягу моего народа к знаниям.

Когда я занимаюсь любовью – я символизирую огромный эротизм моего народа.

Когда я напиваюсь – я символизирую тёмные стороны русской души.

Когда я ем – я прикасаюсь к плодам земли, и это корни моей нации.

Так говорил Лимонов

и два-три случайных иностранца слушали его улыбаясь. Если Вы хотите понять русских – взгляните в меня – тут Лимонову что-то стукнуло в голову, и он убежал.

Будучи на приёме у Президента Французской Республики, Лимонов сказал ему, что коллекционирует титулы людей. И мой тоже – с улыбкой спросил президент?

О да! Вы в моей коллекции займёте место сразу посла королей – учтиво сказал Лимонов. Короли – это нынче такая редкость, трудно с достаточно древними династиями. А вот императора – так и вовсе ни одного.

Папа Римский – один,

Далай-лама – один,

– отчитался Лимонов.

Лимонов отнёсся к президенту невежливо.

Как-то Лимонов и папа Римский стояли на балконе. Внизу толпился народ. Мальчишка, пробегая мимо, спросил у пожилого рабочего – Кто это на балконе с Лимоновым стоит? – Да говорят папа какой-то Римский – сказал рабочий. – И чего в нём Эдька наш нашёл?!

В один из весенних дней своего пребывания в Париже Лимонов купил собаку. Собака есть собака, её в карман не упрячешь, и Лимонов из магазина повёл собаку домой. По дороге французские дети бежали за поэтом и кричали «Собака! собака!» по-французски.

Как-то раз:

На улице Жакоб, 36, в галерее Дины Верни состоялась выставка Лимонова. На протяжении шести часов национальные герой стоял, сидел, лежал и прохаживался. Билеты стоили 500 франков штука.

Когда национальный герой прожил некоторое время во Франции, то во Франции появилась мода на блюда, которые он особенно любил.

Это были:

Тройные щи,

Макароны с котлетами,

Шашлык.

Во всех приличных домах подавали такие блюда.

II. Комментарии к тексту

Художников может быть много

Поэтов может быть много

Национальный герой может быть только один

Национальный герой Лимонов выгодно отличается от псевдогероя Гагарина.

Тот не нёс в себе никакой духовной сущности.

Оболочка Гагарина была наполнена государством по его государственному усмотрению. Фактически государство взяло оболочку Гагарина и его имя напрокат.

Они оба дети России. Гагарин сын её казёнщины, казармы. Его родина – родина закрытых буфетов, генералитета и властей.

Лимонов – полное отрицание.

Чист и не замешан, никак не связан с государственностью. Сам создал себя. Прямая связь – Лимонов – люди.

В детском и отроческом возрасте Лимонов обожал украинский кладбищенский сад.

Он проводил там очень много времени.

И там же в пятнадцать лет он лежал, сжимая красную тетрадь.

Пытался писать стихи.

Лимонов помнит, как шумела в яблонях непогода и басом гудели старые тополя. Будущий национальный герой любил маленькие зелёные яблочки.

В мае национальный герой лежал на старой могиле под вишней. По нему ползали муравьи, ветер сдувал на него вишнёвые лепестки. Национальный герой лежал почти голый. Ему было семнадцать лет.

Он по-русски тяжело думал или вернее нет, он вчуствовался в мир.

В возрасте восемнадцати лет Лимонов посетил Кавказ. Он прошёл его в одиночестве пешком по всем кавказским дорогам. В диких ущельях шумели горные реки. Лимонову встречались люди, он работал в чай-совхозе, а потом с Кавказа ушёл.

Лимонов посетил:

Новороссийск

Туапсе

Ялту

Ассирию

Вавилонию

Очень долго жил в Египте

Неутомимый путешественник видел Лхасу и жил в ней

огромные поля цветов и диких трав веселили ему душу

и в заоблачной дымке словно слышался треск разрываемого шёлка

это давали знать о себе невидимые

Ещё он посетил Киев

Ригу

и многие другие города.

Лимонов жил в княжестве Монако

он жил в герцогстве Люксембург

он жил в королевстве Дания

он жил в республике и римской империи

он дружил с Атиллой царём гуннов

он был правая рука Чингиз-хана.

О читающих:

Читатель-простак любит Евтушенко

повыше рангом – Вознесенского

интеллигент элитарный считает, что любит Бродского

Исключительные люди любят Лимонова

Время старого пафоса во всех его формах прошло. Пришло время условности.

Лимонов – тонкое смешение странности жизни героя, иронии, энергичности и вся широкая страна перед ним.

Национальный герой Лимонов не тряпка интеллигент. Он силён в жизни. Захотел Елену – взял. А не растекался в пустых страданиях. А уж как казалось невозможно.

Нищий Лимонов взял красавицу от богача мужа. И ведь её склонность, любовь сумел завоевать.

И голодный и холодный Лимонов бывал весел и бескомнатный спящий на вокзале бывал весел. читая книгу

а пище радовался.

Лимонов сменил за семь лет жизни в Москве 126 комнат и квартир!

Приборы национального героя – чайник и телефон. И тем, и другим он пользуется в течение дня попеременно. То греет чайник, то пользуется телефоном.

В эпоху, когда в России нет личностей. Он – смеет быть личностью. И нет в нём мрака. Он – свет и надежда.

Во времена негражданственные – он гражданин. И самим своим появлением глубоко общественен. Он больше принадлежит тем, кто не имеет надежды. Он – надежда.

Своим примером национальный герой Лимонов говорит миллионам парней – «Смотрите – вот я! Своим упорством, своей самостоятельностью я добрался до высших должностей жизни. Я следовал только себе. И вы это можете. Вы можете попробовать тоже!»

Национальный герой Лимонов заставляет жить. Его девиз – изменение. Устойчивая раз и навсегда форма не для него.

Материалы о национальном герое Лимонове в ближайшее время опубликуют следующие журналы Америки:

«Ридерс дайджест»

«Атлантик»

«Ньюсуик»

«Роллинг стоун»

Как сообщает АПН:

Национальный герой Эдуард Лимонов был приглашен в Соединенные Штаты Америки журналом «Роллинг стоун». Целью поездки является ознакомление с жизнью молодежи Америки.

Дело в том, что кто-то же должен воплощать национальный тип человека. Лимонов как никто более подходит для этого. Если бы он был только непризнанный поэт со всеми слабостями, свойственными русскому интеллигенту, он не был бы национальный герой.

Охающий и ноющий униженный поэт – явление распространённое и явление уже скучное. Побеждающий обстоятельства, честный и красивый Лимонов победил свою непризнанность поэта тем, что стал национальным героем, то есть объединил судьбу, поэтическое и общественное. Великая честь ему и великая слава за то, что он создал новое.

Он официально утвердил общественный институт национального героя. Поставив его выше судеб и профессий. И сам стал национальным героем своей эпохи.

Старое устарело. Лимонов – личность свободного выбора. Он собственный ставленник. Он имеет самые большие в России основания говорить от собственного имени. Ибо он никому не служит, ни от кого не зависит.

Кроме того, он вообще симпатичный парень.

Стихи Лимонова народны

Они родились из:

песен старых песенников типа «Хаз-Булат удалой – бедна сакля твоя» Лимонов очень любил распевать их в детстве.

Писем, которые писала Лимонову бабушка «Эдинька, прелесть, радость и пончик!»

Не следует думать, будто Лимонов только поэт. Нет, он с таким же основанием может быть назван и ремесленником портным. Да, именно в совокупности поэта и русского ремесленного человека рождается Лимонов – национальный герой.

Вот садится солнце – Лимонов закончил дневной труд – подмёл пол комнаты от ниток, принял душ и сел ужинать. Он ест со сладким удовольствием старинного ремесленника. Он ест свой хлеб, свою ветчину, он устал и он доволен.

Национальный герой был на Красной площади и глядел на смену караула. Машина! – подумал он. Он чувствовал себя чужим. Он не чувствовал своей связи с государством. «Ели. Кирпичная стена. Кремлевский кирпич. При чем здесь я!»

Стоит Лимонов против Царь-пушки и, естественно, думает о Чаадаеве. Такого ума и всю жизнь в Москве и с удовольствием преклонение генералов принимал. А Царь-пушка возвышается, и ядра её лежат, вполне, кстати говоря, разумных размеров.

Лимонов говорит:

«Может бы, стоило бы предложить новые внегосударственные формы существования людей, вначале поэтов, художников, а затем и простых смертных. Не пора ли уже?»

26 января Лимонова видели в «пивном зале» на Большой Садовой.

Он не герой, вырастивший огромную свёклу. Но Лимонов и не герой, прочитавший три тонны книг.

Лимонов не герой подчинённый. Он герой самостоятельный. Он Илья Муромец и князь Владимир в одном лице.

В общественных отношениях в соотношении сил в России давно появилось что-то новое, чего упорно не желают замечать. Лимонов – выражение этого нового.

Впрочем, он национальный герой ещё и потому что таковой нужен.

Если национального героя не в состоянии выдвинуть русская государственность, то его выдвигает русская человечность.

В биографии каждого русского героя обязательно должно быть Иванушко-дурачество как метод, как стиль.

Ну разве не великолепны русские и других народов сказки!

Дурак немытый на печи лежит Иванушка, а потом шутя и играя дочь царскую в жёны берёт, да полцарства в придачу! Эха!

Такова же сказка о битлзах – из рабочих парней да в миллионеры всемирноизвестные.

Такова же сказка о Лимонове – Это ж надо из рабочего посёлка, где с хулиганами дружил, до национального героя дошёл!

Национальный герой говорит:

«Да я работаю на себя.

Быть красивым умным интересным гением-поэтом

и этим принести славу русской нации вот моё желание.

Чтоб национальному герою подражали

Чтоб одевались так, как он

думали так, как он».

Тип героя Мандельштама уже выветривается из интеллигентских голов и всё более устаревает.

Как-то Лимонов признался:

«На старости лет я изобрету машину для единовременного наложения всех красок, крема, пудры, ресниц на лицо женщины. Дабы облегчить женский труд и сэкономить женское время».

Национальный герой Лимонов обращается ко всем слоям общества. Он обращается к тем парням, которые способны к саморазвитию.

Национальный герой терпеть не может традиционного интеллигента – слабого, задёрганного, состоящего на службе. Первого русского поэта Тредьяковского министр Волынский бил палкой. Интеллигенту недостаёт мышц. Когда уже он их вырастит. И станет сильным и смелым.

Лимонов пьёт водку поставив бутылку прямо на развалины Колизея. Сгущаются сумерки, Лимонову жарко, он постепенно напивается и начинает петь песню «Из-за острова на стрежень, на простор хмельной волны, выплыва-ают расписные – …тритатата-тритата».

собираются итальянцы.

Лимонов говорит в ООН речь по поводу создания государства интеллигентов.

«Вы обязаны дать нам территорию на льготных условиях!» – кричит он представителю Австралии – «обязаны!»

Нас всегда угнетали и гнали и цари, и народы! Нам это надоело! Мы уходим от вас!

Как-то Лимонов обмолвился:

«Тот, кто занимается каким-то вопросом, несомненно, что-то выскажет по этому вопросу.

Так вот и Солженицын высказывает что-то, занимаясь устройством России».

Русский национальный герой Лимонов отказывался видеть в западной жизни лишь хаос, как большинство русских, в том числе Есенин в Америке и Блок в Париже. Он порицал Блока и Есенина и внимательно приглядывался к проблемам Франции и Запада вообще.

Я не собираюсь в будущем писать только о России – сказал национальный герой.

Лимонов в самой высокой степени является представителем своей нации.

И куда бы он ни поехал – нужно знать, что он сын русской культуры и русских инстинктов, и что никто другой так не олицетворяет Россию как Лимонов.

Несколько тысяч людей лично знающих Лимонова, конечно, хотели бы избрать его своим представителем в Верховном Совете, но они не организованны и крайне робкие граждане.

Русский Одиссей – Лимонов – оглядывается:

«Мои друзья – например, те, кто со мной закончил школу – остановились в своём развитии уже в двадцать. Самое большее, на что они были способны, – это окончить высшее учебное заведение. С работы и на работу – вот и вся их жизнь – жена да дети.

А со мной произошли ещё удивительные приключения. Я увидел первого живого поэта Мотрича. Увидел его вершину и падение. Познакомился с парадоксальным Бахчаняном.

Потом приехал и в Москву – хоронил Крученых, хоронил сюрреалиста Соостера. Многих слышал, видел и знал. Я написал здесь “Русское” и “Золотой век”. Узнал и полюбил Елену.

В Москве я познакомился с художниками Яковлевым, Ситниковым и Кабаковым, поэтами Холиным и Сапгиром, с Лилей Брик, послом Бурелли, академиком Мигдалом и коллекционером Костаки и другими.

Косность в лице учителя Якова Львовича Капрова и моей матери Раисы Фёдоровны Зыбиной хотела направить меня в общее русло жизни, но я оказался инстинктивно упрям. Я благодарю тебя – судьба и благодарю Вас – мой личные силы! Так разворачивайся далее – занимательная одиссеева жизнь!»

Московский этап Лимонова

1967–1974 гг.

оброс легендами.

Лимонов работающий строителем монтажником на сырой площадке цеха – близорукий, окончивший школу, оббивающий зубилом концы арматуры, чтобы бывший беспризорник украинец Золотаренко-старший сварил их вместе

такой Лимонов в сапогах и ватнике предстает нам из 1960 года.

Есть ли у национального героя Лимонова сбережения в банке, есть ли у него капитал?

Никакого!

У национального героя есть его гений и желание жить в новых формах жизни, дотоле не существовавших.

Для Лимонова нет определений «свободное время», «досуг», «отпуск», «работа».

Для национального героя есть твёрдое и ясное одно определение – «жизнь».

и он ею располагает

и над ним только Бог

и нет над ним человека.

Национальному герою нравится холмистый морской прибрежный пейзаж с растениями, с камными и выразительными скалами по берегу. Солнце горячее. Нравится путешествие на небольшом парусном корабле.

Национальный герой любит плотно облегающие костюмы.

Известен знаменитый пиджак Лимонова, сшитый им самим из кусочков ткани. Видимая поверхность пиджака состояла из 114 кусочков ткани. Пиджак снабжён инициалами национального героя «Л» и «Э».

Рабочий Борис Иванович Чурилов как никто другой в своё время повлиял на Лимонова.

Без Бориса Чурилова Лимонов навсегда остался бы хулиганом Салтовского посёлка.

Такого рабочего как Чурилов во всём мире не сыскать. В 1964 году, на третьей смене, он и Лимонов впервые читали Кафку на украинском языке в журнале «Всесвит». А вокруг гудел литейный цех.

Все свои деньги Чурилов тратит на книги и пластинки. В 1974 году Чурилов ушёл из литейного цеха и стал землекопом.

Он рисует церкви на берёсте и изготавливает рукописное Евангелие с цветными миниатюрами.

Однако он всё же меньше Лимонова. Он просто удивительная личность. Лимонов же не подчинился среде. Он национальный герой.

Лимонов и Елена как:

Ромео и Джульетта

Дафнис и Хлоя

Беатриче и Данте

Петрарка и Лаура

Лейли и Меджнун

Дали и Галя

Мао Тзэ Тунг и Цэян Цин

Естественно не забывайте

что с приметами нашего времени.

Только по причине любви к Елене Лимонов полностью стал национальным героем. До этого образ его был не до конца выяснен. Не хватало раскрытия его в личных отношениях.

Сила Лимонова проявилась в так называемом реальном мире, как сила, заставившая Елену полюбить Лимонова, а затем и уйти жить вместе с ним.

Лимонов играл в кино:

Степана Тимофеевича Разина

Емельяна Пугачева

Василия Ивановича Чапаева

Сергея Есенина

и самого себя

в картине под названием «Национальный герой»

Ещё ему хотелось сыграть атамана Антонова.

Лимонов на 99,9 % безупречен.

Что в облике Лимонова может быть лишнее – это очки.

Ну уж тут – что сделаешь – врождённая близорукость.

Но образ Лимонова – без очков.

Да ещё и в косматой папахе.

Одежда любой фирмы, которую надевает Лимонов, становится одеждой национального героя.

Майки – лимоновки.

носки – рубашки – лимонки

пиджаки – лимон.

прически – айлимонов.

Ему не нужна особая обстановка.

Национальный герой обливает любые вещи своим сиянием.

И вещи приобретают новый романтизм.

Таковы и глинистый овраг в районе Харькова, и московские бензиновые огородики у Яузы, и дымящаяся свалка, и продавленные стул, и диван.

То есть как микроместность, так и макропейзаж.

Национальный герой может остановиться на улице и создать из себя статую.

Хорошо вечером прилечь и подумать о запрещённых государством вещах – о восстаниях, поджогах, о покупке или продаже оружия.

Так мечтательно говорил Лимонов.

Утро. Национальный герой сидит за столом – завтракает. Перед ним узкий длинный бокал, початая бутылка виски «Макинлай», кусок холодной телятины и салат, включающий свежие огурцы. Хмурое русское утро. За окном май, холод и непогода: Ой вы сени мои сени, сени новые мои! Сени новые кленовые решётчатыи!

Национальный герой нанимал у хозяев многие комнаты. Как уже сказано, 126!

Жил он и там, где пол представлял из себя горку, а в подъезде стояла лужа воды. Дошёл он и до сухих просторных квартир.

Но это ему всё равно, и первые даже лучше вторых, ибо запоминаются трудностью своей.

Лимонов существует для умного юношества.

Старые «» ещё могут понять, но уж никак не действовать. Поздно.

Он говорит:

«Как я дошёл до жизни такой?

Я видел вокруг инфляцию духовных ценностей.

Вокруг сколько угодно талантливых нытиков-поэтов,

сколько угодно людей, заражённых страхом смерти,

людей, боящихся жить согласно себе, а не согласно общепринятому способу жизни,

людей, сваливающих всё на обстоятельства.

Я был способен. Жизнь была мне удовольствие во всех её проявлениях.

Я видел, что этим разительно я отличаюсь.

Я подумал, что я нужен как позитивный пример.

Я отнюдь не объявляю нашу современную жизнь адом, абсурдом. Я говорю, показывая на неё – вот она.

Я ценю в жизни самые энергичные проявления, откуда бы они не исходили.

Я не пожелал быть вялым талантом.

Я предлагающий сменить слабость на силу.

Как тип я принадлежу одновременно и всему народу, и все-таки её лучшей части – людям духовных проявлений».

До 1972 года жизнь национального героя голодная и полуголодная.

Однажды Лимонов снимал комнату у хозяйки Людмилы, где были дети – Алла, Лена и Алик и отец алкоголик Ёрш.

Алла играла на балалайке, Лена на скрипке, Алик всё знал. Лаяла чёрная собака Чапа. На полметра от пола прыгали земляные блохи.

Ёрш ползал в коридоре и варил в кастрюле огромную рыбу.

Я – Ёрш – говорил он, поднимая волосы рукой. Ты не Ёрш – ты Коля, говорила хозяйка Людмила.

и была хозяйка Жанна

и была хозяйка Нина

и был хозяин Борис Иванов

и была хозяйка Нелли

и была хозяйка Зина

и был хозяин Владимир

и был хозяин Пестряков

и было хозяев…

Стихи Лимонова читают в следующих городах СССР. Прежде всего

Москва

затем Киев

Ленинград

Симферополь

Свердловск

Новороссийск

Одесса

Львов

Кишинёв

Душанбе

Харьков

Магадан

Минск

и даже городок Бельцы

Люди переписывали стихи и увозили к себе. Так Лимонов распространился как поэт, хотя ни единого раза не был напечатан.

Читают Лимонова и во многих заграничных городах.

Первые американские хиппи появились в 1967 году.

Лимонов же жил у реки, ночевал в сараях и подвалах уже года с 1960-го. С 1964 года он уже непрерывно ведёт жизнь, полностью подпадающую под определение «Свободного существования».

т. е. живет плодами рук своих, нанимает комнаты от хозяев /по выражению Достоевского/, не служит и располагает собой по собственному усмотрению.

Если ему кто нравится – он с ним дружит, если нет – национальному герою легко в сторону уйти.

Национальный герой в тот период ничего не покупает /как, впрочем, и в этот/ у государства кроме несчастных продуктов питания.

Деньги немногие, нужные для питания, ему доставляет шитьё брюк. Непосредственно на эти деньги, получаемые из рук заказчиков, каковыми являются его многочисленные друзья, он и покупает еду.

Национальный герой говорит:

Окуджава и все прочие – выдохшееся поколение. Сюсюканье городских романсов инженерам в протёртых штанах это очень нравится. Под эти романсы хорошо просерать свою жизнь на службе, под их мелкотравчатый гуманизм.

Внушить новый образ жизни – вот что насущно необходимо нации.

Национальный герой размышляет:

«Как на мелкие цели, так и на великие затрачиваются одинаковые средства. Гений это тот, кто не занимается мелочами, а умеет оборачиваться только к главному».

«Я ввёл в обиход выражение простые люди в его отрицательном смысле. И не жалею об этом. Я сам был героем времени»

– сказал Лимонов.

И так он сказал:

«Нужно непременно играть. И нужно заиграться. И нужно довести игру до конца – до смерти. /Играть – принять чуждое, но желаемое/».

Ещё Лимонов сказал:

Сахаров и Солженицын – дети радио. Вся так называемая русская оппозиция обязана своим существованиям радиостанциям, а отнюдь не смягчению нравов. Пляши, Маклюэн! Никогда ранее в России такое не было возможным. Мы тоже удостоились включения в мировую деревню.

Однажды Лимонов бросил вскользь:

«Легенды Александра Великого, Цезаря, Наполеона, Мао-Тзэ-Тунга – грошовая глупость, лубочный вариант для непосвященных. Я берусь воспитать из подходящего русского мальчика великого полководца и необыкновенного мудреца».

Ох эти главы правительств! Эти Чаушеску, эти Никсоны! Они напускают на себя такой вид, точно мы без них не ели бы, не жили, не существовали. Благодетели! А то до них было пустое место. Сплошной Салтыков-Щедрин был, да?

произносит национальный герой.

Надо отнять у них их ореол. Никакой таинственности нет у бюрократов!

Чего ищет человек? /отдельный человек/

Славы и чести

А чего ищет государство в лице всех?

– покоя и усреднённости

и это он сказал.

Для воспитания в простых людях чувства историзма нелишне выпускать пуговицы с изображениями /поясными портретами/ великих людей древнего, старого и нового времени. Люди, каждодневно надевая одежды, наслаждались бы видом высоких особ, которые одновременно служили бы и примером.

так он предлагает. Он – национальный герой Лимонов.

Вот он был неким символом. Вот он был вечным притворой, этот Лимонов, чёрт его знает, чем и кем. С одной стороны, энергичен, стоек. С другой стороны, вдруг где-нибудь на людях, где его не знают – разноется, притворится, в присутствии каких-либо юношей, что те его успокаивать начнут. А выйдет на улицу, как рассмеётся!

Так и корчил дурачка, даже рожи корчить утруждался. Войдёт, бывало, простофилей глупым в иные дома, да так привыкши у двери их и впредь лицо быстро сменяет.

Моя голова атакуется информацией

ТВ вчера мне показал, как японцы ловят в иле каких-то полубычков, полурачков. Знать мне это нужно или не нужно, во всяком случае, я теперь это знаю.

Лимонов.

Он вспоминает:

«Я любил покидать друзей, когда вырастал из них. Я не был лишен сентиментальности, но помню облегчение, с каким я выходил из ворот завода “Серп и молот”, полностью рассчитавшись и поставив нужные лиловые печати. Мир снова был неясен, открыт, а этап был позади. Так же и друзья. Я вспоминал их и вспоминаю.

Я в каком-то смысле их представитель в других высоких сферах жизни – куда они не дошли. Но я горд, и мне хочется, как Суворову при получении звания фельдмаршала, прыгать через стул и кричать “Салтыкова обошёл! Бестужева обошёл!”

И я таков».

«Ну да; я сын младшего офицера Советской Армии и вполне устраиваю низшие классы. Нельзя сказать, что происхождение сразу поставило меня в выгодное положение в мире. Отец мой играл на гитаре, был начальником клуба в своём полку и паял телевизор. Сколько помню себя, мы жили в одной комнате все втроём»

говорил Лимонов в частной беседе.

Для роли национального героя

тридцать лет вполне подходящий возраст.

Я испытывал чувства ужаса и подавленности, пока был такой как все.

Но подавленность сразу исчезла, как только я набрёл на стихи. Уже тогда.

– вспоминает Лимонов.

Вся моя жизнь есть борьба с общепринятой моралью, с моралью отца и матери, с «будь как все!»

Я говорю. «Не будь как все!»

Будь особенный – развивай в себе странности, чутко следи за собой и придёшь к искомому. К тому месту жизни, где тебя не будут мучить кошмары, а будет ясное ощущение – я стою там, где нужно и будет легко – чуть ли не взлетишь

Лимонов стал национальным героем за:

русских харьковских ребят:

Саню Красного

Костю Бондаренко,

«Голливуда»

За Кота и Леву

за капитана Зильбермана

за Витьку Косого

за друга Кописарова

за друга Кадика

За двоих Ляшенко, за Ляховича, за Ляха

За Витьку Кемченко и Витьку Ревенко

За Славку Цыгана

За Бокарева

За Гришку Приймака

За Витьку Головашова и Сашку Тищенко

За Леньку Коровина

Вовку Золотарёва

умершего Витьку Проуторова

Он дошел за недошедших:

повесившегося поэта Видченко

железнодорожника Игоря Иосифовича

спившегося поэта Мотрича

зарезавшегося поэта Аркадия Беседина

за Лёньку Иванова

за Сережку Горюнова

за директора магазина Мелихова

за Поля Шеммета

за художника Басова

за друга Гришу Гуревича

За Соколова

За Прокопченко.

Московских же ребят перечислить и нет возможности

……………………………

……………………

……………………

……………………

………………………

………………

………………

……………

………………………

……………………

…………………

…………………

……………………

………………

…………………

…………………

……………………

……………………

…………………

………………

…………………

Капитан Лукашевич вышел из ворот своей воинской части и задумался. Капитан Лукашевич должен был встретиться на Красной площади в 21 час 00 минут при смене караула у мавзолея с человеком, стоящим возле Лобного места, читающим надпись на исторической доске.

Алексей Лукашевич должен был подойти и сказать «Здравствуйте! Уже поздно осматривать Кремль, а не пойти ли нам поужинать?!» И после этого, как можно меньше взглядывая по сторонам, он и его странный знакомый должны были отправиться прочь с Красной площади.

Так всё и вышло. Спутник его был лет тридцати, а пожалуй, и чуть моложе. Фамилия его была Лимонов.

1974 г. Москва.

Русско-американские стихи (1974–1975)

«Вы знаете – любил поэт когда-то…»

 
Вы знаете – любил поэт когда-то
Москву. она его как брата
Она его ласкала нежная смешав
с другими организмами. он прав
был от утра шатаясь в дымном шуме
в снегу в колёсах. В беспощадном у́ме
смешались грации любых сторон
поэт тогда был беспощадно «он»
 
 
То к ГУМу занесёт его дорога
Стоит глядит товаров сколько много
У всякой вещи есть своя фигура и окраска
и люди в деревенских про́стых масках
 
 
и от ворот Кавказа и от других ворот
приносят свою фразу все нации в народ
Спокойные узбеки. тревожный сын туркмен
Нац. мены словно реки. вплывают в ГУМ вдоль стен
 
 
Поэт средь них Лимонов
почти такой же сын
одежда без фасонов
и чёрный цвет один
Пальто сверхразливное
куски мохнатых брюк
Лишь на лицо простое
очков наброшен крюк
Его встречали часто
хохол и белорус
он с ними образует
невидимый союз
 
 
То занесёт его в букинистический
В Столешников приземистый трагический
Стоит глядит он книги час и два
и без еды кружилась голова
 
 
Сказать теперь что стал он не такой
Что уж ему наскучил род людской
Он был растяпа и разиня. ротозей
смотреть любил на вещи на людей
 
 
Свисают вещи. люди ткани мнут
Большой базар. прекрасно устают
глаза от метров ситца от папах и жёлтых рук
Сказать что нынче взгляд его потух?
 
 
Нисколько. лишь переключился он
Мир наблюдает он с других сторон
Как иностранцы бодрые живут
чего съедают и про что поют
 
 
О национальности! Вы слабость для поэта
И нравятся чулки. носки. береты
Плащи. накидки. шубы и пальто
Машины. деньги. тысячи и сто
 
 
О линии и лики президентов!
О короли средь их больших моментов!
О цвет и запах и бутылок этикетки
Старинных фирм блестящие отметки!
 
 
Всё это в изобилии даёт Москва
манжеты белые торчат у рукава
Поэт почти такой лишь смотрит с удивленьем
на мировые всякие явленья
 

«О войне за Хиву…»

 
О войне за Хиву
О Хиве за войну
Расскажу я путём превосходства
Нас не надо убить
И в песках утопить
Совершить мы желаем поход свой
 
 
А Хивинский тот хан
Далеко отстоян
Он живёт за войсками в оградах
Он большой и смешной
С голубой бородой
Весь в камнях соболях и наградах
 
 
Ну а русский солдат
Он начальнику рад
Он в холщовом наряде с винтовкой
У него на лице
Ничего о конце
Притворяться умеет он ловко
 
 
Переход. переход
Многодневный поход
Вся пустыня в каза́ках солдатах
Пить как хочется ох!
А колодец залёг
Впереди в миражах и закатах
 
 
Здесь ночная постель
Приближается цель
И туркмена измена не может
Помешать и не дать
И росси́янов рать
Край хивинского ханства уж гложет
 
 
Офицер впереди
К белоснежной груди
Прижимает он перевязь-руку
Да от крови следы
Ничего. до воды
Доберёмся сквозь жа́ры и муку
 

«Мне совершенно фигура Христа…»

 
Мне совершенно фигура Христа
Та и не та
Мне совершенно фигура Христа
не говорит ни черта
 
 
Мне говорит он – ливийский дух
Между пустыней двух
В храме которого не было нет
Храминой целый свет
 
 
И тёмной ночью военный отряд
перестреляли ребят
Это ливийский вмещающий дух
ластится вслух
 
 
Это вдруг тот говорит что молчал
идеалист он и каннибал
сентиментально покроет слезой
труп молодой
 
 
В снежной России он тот же – наш
В чёрном музее стружит карандаш
И между двух потемневших старух
В нише ливийский дух
 
 
Я на ливийского духа звездам
Жалобы нет. никогда не подам
Да. и по поводу грязных равнин
Не обратится сын
 
 
В тёмном подвале Свердловска ты
Пил у Царя и Царицы рты
Пил у испуганных бледных детей
Древних кровей
 
 
Не покровитель тебе – народ
Этих народов – текучих вод
Видел немало ливийский дух
пользовал их как слуг
 
 
От бледнопятых седых египтян
Да и сидел на цепи Тамерлан
Завоеватели и вожди
Словно дожди
 
 
Да. на равнинах паннонский галл
Тихо. лодыжечно-голо стоял
и опёршись рукой на копьё
думал своё
 
 
И надо мною ливийский дух
Пусть я стою у ботинок двух
И обувной шелестит магазин
Дух-то один
 
 
Шелест таджика. узбека ход
Будущий общий китайский народ
Видит спокойно ливийский дух
Сдержан при этом. сух.
 

«Наслаждайся жизни битвой…»

 
Наслаждайся жизни битвой
Утром сразу попади
Обрезают уж деревья
Весна-лето впереди
 
 
Говорю себе – Лимонов
Ты – здоровый человек
Пережил ты столько стонов
собственных. Как гордый грек.
 

Клеопатра

 
Точно помню на картинке
С весом дама и матрона
Чем скажите очарован
Был Антоний возле трона
 
 
Римский друг. триумвиратор
В помышленьях император
Этой женщиной тяжёлой
Если же была весёлой?
 
 
Врёт картинка. Клеопатра
Была замужем за братом
Старшим. а потом за младшим
В общем значит была падшей
 
 
С нею спал могучий Цезарь
С нею спали спали спали
Её недра раздвигали
Возмутительной рукой
женщины смутив покой
 
 
Так она переходила.
Август сделал. Положила
две змеи себе на грудь
Не идти в далёкий путь
привязавшись к колеснице
Тридцать девять лет девице
Когда тихо умерла
От позора же спасла
 
 
Значит было в этом теле
Что-то страсти что не съели
Гордость царская и поза
Сверху змей лежала роза
До эР Ха тридцатый год
Так счас женщина умрёт?
 
 
Я люблю когда страницы
Ветхой книги кажут лица
Древних восковых времён
Я свободно наделён
 
 
Подоплёкой таковою
Что живу почти с тобою
Клеопатра в один день
И гляжу как ляжет тень
 
 
Статуи скульптурной вазы
И он входит резко. сразу
Входит твой очередной
Может Кассий – он герой?
 
 
Иль ты едешь в белой барке
С музыкой. и душно. жарко
В Ниле замер крокодил
Гладким стал могучий Нил
…………………
Надо быть поближе к власти
Разберут и нас на части
Что любил. Кого любил
Лют был. грозен. или мил
 
 
Так Лимонов размышлял
Клеопатру представлял.
 

«Люблю я жену свою страстно…»

 
Люблю я жену свою страстно
Она необычно прекрасна
И с нею живём мы вдвоём
В квартире уже как в легенде
Пьём водку и вина и бренди
И чёрного хлеба жуём
 
 
Жена моя пишет в тетради
Стихи наслаждения ради
Горят из Елены глаза
Нам все говорят – погодите
Друг другу ещё затошните
Не сможете жить вы из-за
 
 
Да это бы верно бы было
Когда бы она не любила
На месте меня был другой
А так мы живём себе ясно
Она – необычно прекрасна
И я – национальный герой
 

«Бледнолицый и серьёзный…»

 
Бледнолицый и серьёзный
Разудалый человек
Вы – Лимонов – Вам не поздно
Вами создано навек
 
 
Разнообразные поэмы
И престранные стихи
А иные люди немы
Да из них торчат грехи
 
 
Вы любовь свою схватили
и забрали унесли
Как вас черти не крутили
Крови хамские спасли
 
 
И году в шестидесятом
Не попали Вы в тюрьму
вслед за Костькой. почти братом
в юридическом тому
 
 
не читают адвокаты
ваше дело нараспев
Вы – Лимонов – всем богаты
Ваша лучшая из дев
 
 
Отчего тогда скажите
если пляска водка стол
Вдруг со всеми не сидите
и задумчивый ушёл
 

«В марте как известно…»

 
В марте как известно
По России тускло
Тучи злы телесно
Как-то тесно узко
 
 
Хочется в дорогу
где-нибудь где юг
Где чужие боги
и довольно слуг
 
 
Носят кофе-воды
А в окне отеля
Море пароходы
кипарисы ели
 
 
Солнце. иностранки
ходят без чулок
бритты и британки
и собака дог
 

«Тихие русские воды…»

 
Тихие русские воды
воды нахмуренных книг
Чёрные плечи погоды
Зябкий застуженный стих
 
 
Прошлых купцов обличая
Видел Островский их сын
Я ничего не желая
новых людей господин
 
 
Вот забрела Катерина
Вот среди сада и стол
Здесь и студента кручина
Рядом заводчик был зол
 
 
Сопровождаемы белым буфетом
пьесы идут и идут
Сколько растений взрастает при этом
сколько же птиц пропоют
 
 
Много состарилось бедных созданий
в роли бродячих актрис
ужас предчувствуя вечных свиданий
сладко прослушивать «Бис!»
 
 
много менялись плакаты. плакаты
падал поднялся Тамбов
сказано было Островским когда-то
сладких купеческих снов
 

* * *

Однажды ей повстречался человек. который перевернул всю её жизнь. Повстречавшись ей он исчез. И мелодия однообразия вновь звучала в её жизни – все остальные годы. То что её звали Тамара – так и не сыграло никакой роли

Она сколько ни старалась впоследствии. никак не могла найти ошибки в сценарии своей судьбы.

Впрочем что же –

Миллиарды проводят свой отпуск на Земле без звука

А ведь у неё даже был один очаровательный момент

«Солнце что-то растапливает. где-то с помощью…»

 
Солнце что-то растапливает. где-то с помощью
талой воды копает
Отскакивает светом от Москвы-реки…
 
 
Россия… Широкие правительственные залы…
Семидесятилетние-шестидесятилетние министры.
Отделённые от нас стеной и конвоями правительство.
И мы –
те кому 30 лет. Тщетно пытающиеся себя доказать
Так и хочется дать по этим кремлёвским камням.
гумовским стенам. по этим цвета конины зданиям музеев!
Вы! Стоите тут безучастно!
По этому пряничному Василию Блаженному!
Что ты стоишь тут!
 

«Ветер идёт в сад. там уже стоит зелень…»

 
Ветер идёт в сад. там уже стоит зелень
Ночь присоединяется
Все явления природы собрались вместе
Буря. гром. дождь. грязь и другие явления
 
 
Зелень едва выдерживает
она боится и носится во все стороны
 
 
Наступает «потом»
Во время «потом» пришла свежесть
Появилась точность выражений
и босые ноги ощущают удовольствие
 
 
Некто сидит под деревянным стволом
спиною чувствует все шероховатости
Он солдат или он не солдат
он кто-то или что-то в этом роде
во всех родах
У него есть понемногу от всех людей
 
 
Он вполне мужчина и обнимается с природой
Чёрт его сюда занёс
Кто его сюда занёс?
может быть никто
 
 
Печальности в нём ни на грош
Деревья раздают удивительные звуки
Они раздают во все стороны крики. испуги и сочетания
 
 
Итак вся ночь полна междометий
и никто не ползает не летает
всяк прижался и ждёт
и занесён сюда по воле случая
 
 
Если даже он не музыкант
то чувствует и ощущает симфонию
Она пробегает у него по коже и по голове
Она пробегает у него по волосам
Он ой-йой-ой!
Он – всё
От ощущений у него во рту кисло
И бьют невидимые барабаны
И вспоминается
 

«Низкопрядучее небо с лихвой хвалилось лёгким…»

 
Низкопрядучее небо с лихвой хвалилось лёгким
телом своим
и блеск оружия космовоинов строгих.
как на рязанских просторах
встретились для избиения друг друга
В лице Монголии у нас уже был тогда Китай
Мы Россия перепутавшись всеми своими
усладительными линиями
заронив лицо в чувства и поправки дрожали
а он шёл своими воинами несметно шелестя
быть бы сейчас раствором жидким на время
у кустиков снизу в лунке
когда пройдут – обернуться опять человеком
– вот воинская молитва простая до убийственности
продирающая и отважного
молитва о мешании тела
Когда иногда в шерстяной рубахе
на ветру на расстреле сжигании
Ах быть бы мурашкою вдруг
и патрон безопасен
и пуль не накроет полёт
улетит мурашка
и вся-то назад
и к папирусам сядет он
 

«И дни переворачивать лениво…»
I

 
и дни переворачивать лениво. теряя память. нежно
забываясь. и из страны лететь на белых крыльях
Впадая чёрти где в Оку ли. Каму. или впадая не
в Оку и Каму. Куда впадая
 
 
так я думал тускло. шагая современными шагами.
вполне чудак. вполне какой-то странный.
без уважения толпы к себе шагая. проспектом
Ленинским. Наверно образован на месте поля.
голых сорняков. и назван именем вождя. который
раньше. когда-то жил. и бедняков возглавил.
железной партией смешных интеллигентов. идеалистов
тех кто не служил. недоучился. не хотел. не
стали. не будем. и не стали. Не смешных.
А сильных. не служили. не хотели. а партию
образовать сумели. а впрочем мне до них
какое дело. поэт я современный и меня
Чего-то да на свете ожидает. растений шелест.
шумы. кинозалы. в Европу выход. желтолицый взрыв
не знаю. Есть пора ненужной грусти. когда всего
что видишь бледно-жалко. прохожего в засаленной
ушанке. его же книжки в сеточке. в авоське. Противно
жалко… и того кто обыск. И так же жалко ищут
у кого. Нелепые. бледны и ненормальны. две
стороны в день северный и тусклый.
Друг друга стоят. Ищут или прячут. Без радости
в России без всего. Как в тяжком тяжком сне
после обеда. как сравнивал Шекспир
– весна Москвы вступает. нахмуренное небо выжимает то грязный снег. то чёрный дождь.
мученье. у всех пальто печальное движенье
и ноги грязны. безобразны грубость. сапог в грязи
мозгов в грязи. в снегу.
Очистите меня и всех иных. кого прошу. богов?
каких ли. бога? иль просто существо верховное?
Ах надоело. Пойду домой. что толку в пустоте
и Ленинский проспект – лежи один. На месте
магазинов было поле. возможно там гуляли
даже зайцы. и мыши. и какие-то орлы.
 

II

 
Вот мне не двадцать. Но двенадцать что ли? И
потерял пейзаж авангардизм. Чего-то нету. то есть
линий упрощённых. и чувства потеряли модернизм
и вкус такой что будто бы родился. и вкус я
потерял терзать Москву. ногами все садовые рыдваня
А рвал её на части на большие. На Сретенку.
Колхозную. на Лихов. на Каляевскую. Сокол. и всякие
другие на отрывки. Я больше не брожу. устал.
устал.
Москва в которой зарождаясь умирало. вполне
она спокойная лежала. но что в ней будет
с нами с нами с нами. Куда деваемся мы
гугеноты. той вашей веры. Ну куда. куда
чем виноват товарищ Кабаков. Бухгалтерских
своих что чертит снов. чем виноват Лимонов
разговаривая. И нарушая речь её одаривая
И это говорил я сидя за столом. Каким путём
каким большим путём. Куда мы все. и вы и мы
придём.
 

«Ненавидящий пустоту лилового ручья. Сдавший влагу…»

 
Ненавидящий пустоту лилового ручья. Сдавший влагу
кому-то. Я не люблю пенные кольца загривка
Похожие на окаймляющую верхнюю и боковую
растительность разжиревшего давнего старого
друга поэта. Пищеварительно пишущего послеобеденные стихи.
непременно в малом количестве. Достигнув
достатка. достиг добродушья семейного. главою
же сделавшись робкой семьи из двух душ.
он глуп и полупридушен немного. своим государством.
Волнения требует зодчий. А я вольный дух
даже вольный в каком-то припадке
в каком-то припадке. воистину неком припадке.
 

«Туманно-тревожные сны эмират…»

 
Туманно-тревожные сны эмират
Глядел среди глин и дувалов
Они не сумели сквозь русских солдат
себя отстоять. было мало
 
 
и пушек и сабель. фузеек кривых
и жалко и жалко их. жалко
в барашковых шапках восточных смешных
бегущих и шатко и валко
 

«Какая-то зелень в окне…»

 
Какая-то зелень в окне
листочки со мной наравне
Жила бы нечистая сила
меня бы она оживила
 
 
А то сух и пресен сей мир
Народ – неизменный кумир
И ждёшь от него происшествий
Нуднейших общественных бедствий
 
 
Нечистая ж сила б была
Ревела б в окне за осла
Казала бы уши и рыла
Ночная нечистая сила
 
 
Дневная нечистая сила
В лесу бы меня заблудила
Кричала бы страшно и выла
В пещере нечистая сила
 
 
А я убегал бы от ней
Куда между трав и камней
 

«Играют на гармониках…»

 
Играют на гармониках.
Разрушено Шахматово
Усадьбы Блока нет
Эх жёлтенькие лютики
весёлые цветы!
 
 
И что за фраер Блок
Что ездеют тут всякие
Втащили камень ахают
Подумаешь подумаешь
их этот фраер Блок!
 

«Жил на свете был Лимонов…»

 
Жил на свете был Лимонов
очарованный простой
вышел в путь с татарских склонов
оки-камы над рекой
 
 
Ездил. был. перемещался
Маленький. со всей семьёй
офицером оказался
его батюшка родной
 
 
Батечка носил погоны
верил в книги. ордена
Честный. праведный склонённый
Табака и без вина.
 
 
Жил Лимонов как Савенко
Лет совсем до двадцати
школа. угол. пчёлы. стенка
к кирпичам должно расти
 
 
Видел тени Украины
ездил в хутор на телеге
спал в руках студентки Нины
где-то в Сумах на ночлеге
 
 
Плакал. ныл. бежал из дома
Воспитался. ошалел
Просто. русско. так знакомо
Много есть подобных тел
 
 
Но однако Одиссея
помнит злые имена
Греция его. Рассея
за Лимоновым страна
 
 
Благородная порывом
безысходная в быту
иль с характером счастливым
наш Лимонов попросту?
 

««Ты меня не можешь в поле…»

 
«Ты меня не можешь в поле
Как магистр с двумя цветами
Повстречать на дне воспоминаний
Ты едва лишь только брезжишь –
бледно-жёлтая фигура
да ещё с размытыми краями
 
 
Да – тебя поизносилось
поиграли – Ваша милость
с географией пространствами – довольно
всех наук гуманитарных
и любовей легендарных
много много по груди твоей катилось
было больно
 
 
Вас давно упрятал ящик
саблезубый милый ящер
А вы вылезли и ходите гуляя»
так я думаю небрежно
Вы и ты свободно нежно
в отношении к себе перемежая
 

«Сонные лирики. люди хорошие…»

 
Сонные лирики. люди хорошие
как с бородой мужики
осень. беспутные дни и погожие
мыслей ленивых полки
 
 
Где облака побывали, что видели
верно убитых в лесу
Велосипедом смахнули грабители
с трав придорожных росу
 
 
всё одноместное милое русское
тут для Алёнушки брод
и для художника. место-то узкое
видно как ряска цветёт
 
 
Пахнет золою от печки остывшие
вечно лежат кирпичи
люди нелепые. тихо любившие
мир полыхнувшей свечи
 

«Тысячу раз прославленные полянки. где…»

 
Тысячу раз прославленные полянки. где
всевозможные виды ягод сидели в траве.
ягоды на все буквы. и на «ч» и на «к» и на «е».
Лев Толстой в белой полотняности зачем-то
косит красоту. Когда крестьянин – понятно
он для еды корове для пользы своей. Но у
эЛ Толстого уже есть своя польза. Зачем же
косит он лукавя. Приезжает Гаршин и стоит глядит
 
 
Толстовцы приезжают. Все полны лишних
политических идей. приветствуют. падают
в обморок. Дай обнять тебя мягкая деревенская
баба. Дай тебя интеллигентским объятьем своим
охватить. Вечный луг вечная дремота.
………………………
и танковые ученья накинув противогаз
спугивают эту отрицательность и положительность.
Быстро майор проводит команду по этому
месту. ничего не зная о мире проводит майор.
и глупые солдаты без заблуждений бегут
и везут танки за рычаги. пробежали. и снова
к толстому уже приезжается Гаршину. душно.
кошение трав.
 

«Леонгард Францевич…»

 
Леонгард Францевич
Ипполит Елизарьевич
Ивонна Неониловна
Венцеслав Максимилианович
Плотин Аристархович
Энгельбрехт Дионисьевич
Бонавентура Христофорович
Прощайте!
 

«Уезжаю я Димка и прощай…»

 
Уезжаю я Димка и прощай
Взял бы да и собрался. Приезжай.
Все мои предрассудки
Вспыхнули вдруг во мне
Жутки или не жутки?
Может не…
 
 
Вот жили рядом. Дружили.
Как будто да.
Рядом стихи сложили
Читали их. (Шли года)
 
 
Не знаю не знаю точно
Я и твоей души
Ты из своей мне ночи
В мою мне ночь напиши
 
 
Знаешь что остаётся?
Весёлая шумная смерть!
Мне ничего не даётся
Просто так. Ибо смерд.
 

«У нас есть прошлое…»

 
У нас есть прошлое
Отец родился в городе Боброве
У нас Россия есть. Воронежские крови.
У нас кольцовские преемственные связи
Мы может молодцы такие же как Разин
 
 
Мы может молодцы которые когда-то
Худой кафтан накинув воровато
И засапожный ухвативши нож
«Ты нас не трожь! кричали – Князь не трожь!
Ты отойди, а то ведь полосну!
А ты княжна иди. иди ко сну!»
 
 
Мы в кучерах. в любовниках графинь
А ну из брюк положенное вынь
Мы точно жуткие студенты из народа
Мы доктора миллионеры год от года
 
 
У нас прадедушка томился в крепостных
А мы же ходим в литераторах лихих
А мы ещё не то устроим на Руси
У нас и милости и зверства испроси
 
 
С калмыками мы свяжемся опять
С бурятами нам вместе воевать
Казахов подобьём идти в поход
Сольём все дикие дивизии в народ!
 

«Готический Святого Стефана собор…»

 
Готический Святого Стефана собор
Глядит в меня нахально и в упор
Готического серого собора
Я удостоил даже разговора
 
 
Как камень обтесали как смогли?
И сколько трупов около легли?
Вокруг леса. Метро. Метрым-метро.
И строят неглубо́ко и остро.
Австрийцы строят обложив цветами
Не верите – сюда езжайте сами
Родители. Отец Вениамин и мама Рая
Здесь белый свет. чего и Вам желаю.
 
 
Увидеть. Поглядеть. Запечатлеть
Ещё удрать в Италию посметь
И Рим мне впереди глядится почти внятно
И не хочу в СССР попятно
 
 
Опять Москва? Как дети мы в Москве
Здесь погляжу – чтоб было в голове
Когда бы умирал – строенье Вены.
Канал дунайский. Денизгассе. Стены –
 
 
поющие свою австрийцам песню
И не хочу пожалуйста на Пресню.
 

«За холодами придут холода…»

 
За холодами придут холода
Я никогда не приеду туда
Мне не допустят приехать. Смешно
И не хочу я. Закройте окно
 
 
В эту Россию пожалуйста спать
В эту Россию приехать опять?
Генрих и Кира? Дима. Дорон?
Люди хорошие с разных сторон
Им для чего? Мне-то зачем?
Сколько же времени? Шесть? Нет-нет – семь
Я проживал там. Учился. Болтал.
Слава те господи. Всё увидал
 
 
Кончено. Новые нынче пути
Мне невозможно по кругу идти
У Вены у Вены в её переулке
Русские будут слова на прогулке
Русским словам в Риме звучать
Московские помнить и продолжать
 
 
И ностальгию в кармане закрыв
Смело гляжу на нью-йоркский залив
 

«Мир – дерьмо. Народа мы не знаем…»

 
Мир – дерьмо. Народа мы не знаем
Мы одни. И сами мы – палач
Уезжаем. стонем. Уезжаем.
Оставляя родины кумач
 
 
И сидим среди десятка русских
Грязный итальянский дом
Ходим восхищённо в этих узких
Комнатах холодных в нём
 
 
Рим. Тоска. На вилле мы Боргезэ
Пинии. Сойдём за англичан
Уезжаем. Мира сколько влезет
Жрём пространства стран
 
 
Не корнеты в прошлом не уланы
Вот Савенко я
Чепуха. Зачем мне эти страны
Где моя?
 

«Когда я Русский – всё же русский…»

 
Когда я Русский – всё же русский
Сижу у своего окна
Гляжу на переулок узкий
И это чуждая страна
 
 
Я не скрываю пред собою
Что вижу Рим как бы злодей
Рим же усиленный борьбою
Живёт Италией своей
 
 
Фонтаны хладные. Фонтаны
На солнце душно. И жара.
Сжимают старики стаканы
Сидят у столиков с утра
 
 
Я нынче вечером увидел
Как чёрный в шляпе и пальто
Пил кофе. Груб рукавный выдел
И кофе мелко завито
 
 
На стенах надписи крутые
Они хотят чтобы у них
Такой порядок как в России
Без только вывертов больных
 
 
Мне надоело. У вокзала
Толкая кресло пред собой
Мужчина-недоросток вяло
Вёз паралитика домой
 
 
Трещали дымные каштаны
Жаровню поправлял араб
Три проститутки у фонтана
Изображали жирных баб
 
 
На самом деле семь пятнадцать
Автобусы. Кино. Сквозняк
И я прошёл чтоб постесняться
Весь в тридцати одних годах
 
 
Заросший ими до макушки
Чуть не до самого хвоста
Три негритянки – три подружки
И всяка – мелко завита
 
 
Мне встретились кусками мыла.
А я поэт таких людей
Кого из родины тащило
И бросило под Колизей
 

«За лесами длинными…»

 
За лесами длинными
Этот год запущенный
Этот град волнуемый
Этот мир виденческий
 
 
Если нет развития –
что это зловредное?
Или не допустится –
Или же допустится?
 
 
Наблюдаю раннее
Говорю последнее
С тихим медоточием
С безголосым пением
 
 
Ходят толпы древные
Дерева бугристые
Человечьекожие
Спит не просыпается.
и танцуют бабочки
 
 
Хаос снял исподнее
глины размечталися
И сидят страдания
На почётном празднике
 

«Огни горят образования…»

 
Огни горят образования
Весёлый воздух. Горький смех
И Рим – культурные предания
Разогревает он для всех
 
 
горят вечерней ночью здания
Дыряв фанерный Колизей
Евреев древних наказание
Постройка стен его. Дверей
 
 
А мне томительному русскому
Лишь нужен чай и револьвер
Я замышляю странно узкое
Осуществление химер
 
 
И замыслов сверхгероических
В кровати возле шкафа лёг
И будет подвигов эпических
Когда поможет ему Бог
 

«Скотина гадина Россия…»

 
Скотина гадина Россия
Собака родина моя
Люблю имперские прямые
Твои и сосны. Тополя
 
 
Тебя никто нам не растащит
Не дам. Подставлю даже труп
Боян бо вещий нехотяще
Края откроет старых губ
 
 
Злодеи выродки прямые
Все те кто хочет распылить
Для исторической России
Защитником я может быть.
 

«Приехал я в Европу…»

 
Приехал я в Европу
Сижу я на постели
Вчера ходил на виллу
Там кипарисы. ели
 
 
Там сосны ветром гнуты
Приглажены на юг
И там на этой вилле
Я каждой пальме друг
 
 
С особым чувством к пальмам
Я тихо подходил
Я гладил их. Елене
О пальмах говорил
 
 
При пышном свете солнца
Сидели на скамейке
Я говорил о русской
мной найденной копейке
 
 
Случайно завалялась
В кармане пиджака
И дай Бог чтоб Россия
Пережила века
 
 
Поссорились в вопросе…
Потом пошли гулять
Сплели венки из лавра
И возвратились вспять
 
 
Приехал я в Европу
Сижу я на постели
Пойду в музей я завтра
Нужны квартиры мне ли?
 

«Как я утром за картошкой шёл по Риму…»

 
Как я утром за картошкой шёл по Риму
Вспоминал Россию. маму. папу. Диму
 
 
Был туман и влажность воздуха была
Люди падали в витрины в зеркала
и выбрасывались смутными оттуда
На базаре овощей дымились груды
 
 
эпидемии зелёных и кудрявых
сонной горкою лежащих свежих здравых…
 
 
Как я утром за картошкой шёл по Риму
на Франческо Болоньези вспомнил Диму
 
 
а на пьяцца Оттавилья повернул
Вспомнил Харьков. папу. маму и вздохнул
 
 
Все события. Я мелкий человек
Я поэт. Не итальянец я не грек
Меня гонит и преследует судьба
Я служу ей в чине верного раба
 
 
И меня она покажет как пример
Честным жителям страны СССР
 
 
На мою судьбу взглянув такой же сын
Отшатнётся. Убоится быть один
Убоится он в Италию махнуть
Проживу в России скажет как-нибудь
 

«Выпить что ли? Здесь не пьют…»

 
Выпить что ли? Здесь не пьют
Здесь другое отношенье
За обедом да бокал
Разве так я выпивал
Здесь я чувствую смущенье
 
 
Мне Алейников приятель
Ворошилов был мой друг
Я так пил что всё вокруг
Только видел в виде пятен
Облезал. Терял я слух
 
 
Я валялся под забором
В двадцать лет я был и вором
Здесь же в Риме скушно мне
Грустно как в тяжёлом сне
А Россия мне укором
 
 
Что не пьёшь? Поди – встряхнись
Полежи у Колоссея
В Тибр мутный окунись
Итальянцы чтоб глазея
С понто Гарибальди вниз
Знали – есть страна Рассея
 
 
Собутыльника вот нет
Эх бы Игоря и Вовку
Наш бы в барах знали след
Мы бы Рим бы так бы ловко
Пропивали бы чуть свет
 

«Проходит какой-то период…»

 
Проходит какой-то период
Теряется некий вкус
И я Вас люблю картинно
Заросший и бледный русс
 
 
Я вспомнил свою национальность
Когда мне пришло тридцать лет
И вспыхнула маниакальность
У фразы «я русский поэт»
 
 
И три восклицательных знака
Мою рассекают грудь
Я раньше был в чём-то кривляка
Теперь я иду крестный путь
 
 
Я раньше любил эти Римы
Теперь я люблю Москву
Мне было необходимо
Я только теперь живу
 

Новый 1975 год

 
Сегодня утром в Риме
Я вспомнил всех ребят
Наверное их тыща
Лежат они. стоят
 
 
Облокотясь на русские
Двери и косяки
Одели свои не узкие
Смешные свои пиджаки
 
 
С корявыми же рубашками
Выпив под Новый год
Смотрят глазами тяжкими
Сюда на меня – вперёд
 
 
Что им скажу хорошего
В Риме да можно жить
Тряпки красивые. Дёшево
Можно их все купить
 
 
Касательно осуществления
Особой моей судьбы
Её наблюдают растения
И статуй привычные лбы
 
 
Ребята! Я вами отпущенный
Чтоб тут бы ходить и жить
Другое видеть. Не лучшее
Другим о Вас доложить
 
 
Печальную нашу Салтовку
Вспомнил я в пыльный день
Цыгана Славку с палкою
Бокарева набекрень
 
 
Гришка Приймак торопится
Вовка Золотарёв
Ситенко. Ревенко толпятся
Вблизи проходных дворов
 
 
Воры и честные жители
Распухший Саня Мясник
Похоронили родителей
Пыль застилает их…
 
 
Господи Господи Господи!
Они же не видели Рим!
Монахи здесь ходят босыми
Но Вы бы привыкли к ним…
 

«На секунду улыбнись попробуй…»

 
На секунду улыбнись попробуй
Ветерок играет – ветерок!
Налетает треплет треплет гро́бы
И у шляпной ленты поясок
 
 
Я не я – мужчина франтоватый
И вокруг хоть окружает Рим
Я не я – умышленный – проклятый
Никому меня не отдадим
 
 
Представитель русского народа
Средь нерусских варварских племён
Итальянцев чёрных от природы
А порою даже англичан
 
 
В эту глушь их римскую и зелень
Я приехал из живой Москвы
Жаль что не Россией Рим заселен
Да-с. увы…
 

«Не ждать советским офицерам…»

 
Не ждать советским офицерам
Своих детей издалека
В окошке узком в небе сером
Нью-Йорка чёрная щека
 
 
Друзья все там поумирают
И умирая не поймут
Какие ветры здесь летают
Какие стужи здесь живут
 
 
В навеки тёплой тёплой тёплой
И непроветренной Москве
Разносмешенье ярких стёкол
Цветы и розы в голове
 
 
Лежите дома. Не ходите
На бледный аэровокзал
Чтоб только как чертёж событий
Нью-Йорк железный возникал
 

«Бросай в простого человека копья…»

 
Бросай в простого человека копья
Вяжи его! Топчи его! Преследуй!
Сломай ему хребет! Пырни пониже!
Швыряй его. Дери его когтями.
 
 
Пусть будет знать! Пусть знает понимает!
Имей его в виду на белом свете!
 
 
Простому человеку на престоле
Тогда не усидеть. Его б мы свергли!
 

«Тишина. Подкожная трава……»

 
Тишина. Подкожная трава…
там на Украине голова
До сих пор лежит и возлежит
Между тем как я в Нью-Йорке спит
 
 
Между тем как я иду ворчу
Что никем работать не хочу
Что мою свободу русских лет
Не продам в нью-йоркский жидкий свет
 
 
Кофе разносите – ну-ка сами!
Вы простые люди – а я нет!
Если вам приятно быть рабами
Чистыми. С усами. с бородами
С тёплой ванной – белый весь клозет
 
 
А над мною ветер с башлыками
И тоска с казацкими усами
Сало. Самогон. Расстрел. Обед.
 

«Из далёкого Нью-Йорка…»

 
Из далёкого Нью-Йорка
Посылаю маме
В месяц раз одну открытку
С бледными словами
 
 
Вид Эмпайра иль Бродвея
И надежды тоже
Что Америку сумею
Покорить я всё же
 
 
Я не знаю верит мама
Только мама знает
Никогда она сыночка
Нет не увидает
 
 
В марте ледоходы тучи
Солнце им в апреле
О родимые! О двое!
Как Вы поседели!
 
 
Ваш сынок с собачьей рожей
С черномордой волка
От очков отодвигая
молодую чёлку
 
 
Упираясь в зонт по лужам
Бродит не смолкая
О Америка чужая! –
Будешь как родная
 
 
И сцепивши свои зубы
На большое дело
Я мужик – он шепчет грубо
Я тебя умело…
 

«Заграница! Заграница…»

 
Заграница! Заграница!
Что мне делать – плакать. злиться
Наступила заграница
То ли плакать – веселиться
Одно слово – заграница
 
 
Я в Нью-Йорке проживаю
Я по авеню шагаю
Я на стриты поворачиваю
Я глаза свои выпячиваю
 
 
На Бродвее вижу дым
Из сабвея вышел Джим
«Здрасьте Джим – хэлло – привет!
Извините – денег нет»
 
 
Дымы по всему Нью-Йорку
Про инфляцию в подкорку
Мне проникли матерьялы
Безработных губы алы
Глаза сини и черны
Разносмешанной страны
 
 
Я уже люблю Нью-Йорк
И его имперский вид
Я уже забыл зачёрк
Где Москва моя лежит
……………
Коммунисты в кителях
Едут на автомобиле
Я не знаю кем Вы были
Но скажу. что стали ах!
 

«Нам надо нам надо ребята…»

 
Нам надо нам надо ребята
Немало немало стихов
Немало стихов есть на свете
Немало прекрасных стихов
Немало прелестных стихов
 
 
Стихи эти создали дети
Те кто как и я нездоров
Немало стихов есть на свете
Тягучих прекрасных стихов
 
 
А что ещё ценно на свете
Помимо бессмертных стихов
Помимо безумных стихов
 

«Гражданские идеалы…»

 
Гражданские идеалы
Взяты Пномпень и Сайгон
Вьетнамские генералы
На груде красных знамён
 
 
Приехали помоложе
Поэты из двух Россий
В Америку! Боже мой боже!
Какая возня стихий!
 
 
Тёплые небоскрёбы
Солнечная благодать
Бродяга спит гололобый
И Будду ему видать…
 

«Помню жили мы в отеле…»

 
Помню жили мы в отеле
Мучил нас Толстовский фонд
За деньгами на неделю
Я ходил к ним как на фронт
 
 
Было душно в Нью-Йорке
Влажно плавали стада
Туч. Как будто Арчил Горки
Взял и вылил их туда
 
 
И красиво с запятыми
Жизнь стояла не текла
И Америка святыми
Переполненной была
 
 
Мы боролись упирались
Не хотели до стыда
И физически боялись
Клочьев мира и труда
 
 
Лучше биться бы в России
Лучше бы сидеть в тюрьме
Мы славянские мессии
Бледнолицые в уме
 
 
Пусть назавтра будет голод
Проживу последний день
Только Боже я ведь молод
Мне оковы не надень!
 
 
Ваша утварь. Ваша пища
Ваше рабское лицо
Наш сюда не писчи ищет
Нас сюда в конце концов
 

«Вид музыки меня ошеломляет…»

 
Вид музыки меня ошеломляет
Я музыку поскольку ненавижу
Меня её звучание швыряет
Лишаюсь я отдельности бесстыжей
 
 
Вид музыки меня связал со всеми
Какая ширь в кретине музыканте
Я ненавижу. я теряю время.
О музыкант в тоскливо-пошлом банте!
 
 
И новый в окружении волос
Мне одинаково невыносимы
Я посмотрел в Ти-Ви – один был бос
Угри прыщи повсюду разносимы
 
 
У их поклонниц – жирненьких девиц
Или девиц с преступными очками
Я видел ряд постыдно-тусклых лиц
вихляющих нелепыми чертами
 
 
Мне этот потный юноша уго́рь
Далёк фабрично-заводской ухмылкой
Орущий что-то с микрофонной вилкой
Американских для Витьков и Борь.
 

«Быть в мире лично свободным…»

 
Быть в мире лично свободным
С большими моими деньгами
Так учит мечтам народным
В окне телевизоров пламя
 
 
Так учат меня герои
Со вздутыми пиджаками
И учат меня другие
С длинными волосами
 
 
Интрига. Преступные тени
Улыбка в губах холодных
И я вне российской лени
Вдруг очнулся в толпе свободных
 

«Я дрожу. желаю я зайти…»

 
Я дрожу. желаю я зайти
В магазин индийский по пути
 
 
Я еду желаю изменить
И индийской пищи накупить
 
 
Я варить заставлю рис. пшено
Я индийцем стану всё равно
 
 
Это по прибытии в Америку
Я упал в едоцкую истерику
 
 
Ненавистен русский мне обед
И его проклятье – сон вослед
 
 
Пусть все мышцы у меня чисты
Будут. И покинут их мясы
 
 
Сполоснёт рисы китайский чай
И тогда бумагу подавай
 
 
Сытый но внутри пустой Лимонов
Поприжмёт Квебеков и Ньютонов
 
 
Сытый но без лени и без сна
Станет он работать дотемна
 
 
И напоминать его фигура
Будет и даоса и авгура
 
 
Йога и факира на стене
А «Индиа спайс» лишь средство мне
 

«Бедный мальчик Игорь или Женя…»

 
Бедный мальчик Игорь или Женя
Избежав ненужных сообщений
– В феврале мы прибыли в Нью-Йорк
 
 
Я увидел длинные машины
Был туман и цвет всего мышиный
Город спал. уныл сгорел. прогорк.
 
 
Да тогда мы грелись утюгами
Одеялами. кастрюлями. огнями
Даже спички не ища меж рук
 
 
И во вторник первая неделя
Грохнулась и я поднялся еле
Но зато Нью-Йорк отныне друг
 
 
Нож во рту. Подруга. Рай. Аптека
Испытанье силы человека
И безумная утечка вин
 
 
В магазине чёрного еврея
Я хотел сказать, что «бакалея»
«Ликерс» о простите – это сплин
 
 
И теперь уже как месяц пятый
Глупый влажный милый и проклятый
Глупый влажный нервный глупый злой
 
 
Я могу сказать с гримасой стали
«Знаете – другими мы не стали
Но Нью-Йорк – он непременно мой»
 

К положению в Нью-Йорке (1976)

Дневная передача Нью-Йоркского радио

Жалкая буржуазная оборона! Баррикады на Пятой авеню!

Со стороны Бруклина наступает 3-я пуэрториканская имени товарища Дионисия дивизия.

Сегодня в три часа дня по Бруклинскому мосту моторизованный корпус 8-й интернациональной имени товарища Будённого бригады вступил в Манхэттен!

На Парк Авеню пожары и погромы!

Герой мира – генеральный главнокомандующий Лимонов проехал вчера ночью на 62-ю улицу и лично арестовал «рашен мадэл» Елену.

Попутно был учинён разгром в этом буржуазном гнезде.

Остальных моделей господина Золи, его самого и челядь добивали лимоновские ребята, разыскивая по углам.

Здание «Нью-Йорк Таймз» в огне. Продажные журналисты рассыпались как крысы. Их вылавливали и загоняли в огонь.

Огромная буржуазная газета горит хорошо. Продажная бумага и краска – всё весело пылает. Взятие здания «Нью-Йорк Таймз» – личный подарок 5-й дивизии главнокомандующему.

Товарищ командующий Лимонов лично 17 минут лицезрел пожар.

Командующий отомстил «Нью-Йорк Таймз» за 27 мая 1976 года, когда он и его друзья четыре часа демонстрировали против этой мерзкой газеты, но их игнорировали. Наши ребята – знающие каждый факт из жизни главнокомандующего и учителя – отомстили за него.

женский голос:

Сегодня по приказанию генерального вождя Лимонова семейные отряды приступили к ликвидации высшего сословия. Были расстреляны, заколоты, забиты насмерть все или почти все представители первых 200 богатейших семейств Америки. Приговоры приводились в исполнение в основном желающими – детьми – подростками – т. е. младшими членами семейных отрядов.

Фамилии подлежащих ликвидации были взяты из экономического ежегодника «Америкэн бизнес экономик» за прошлый год.

В 2 часа 14 минут главнокомандующий имел речь перед 3-й дивизией имени товарища Дионисия.

Речь была произнесена по-испански.

«Не останавливайтесь, разрушайте старательно и упорно эту мерзкую цивилизацию. До сих пор ни одна революция в истории нашей планеты не имела права называться революцией. Они ничего не уничтожали. Разрушить цивилизацию, изуродовавшую мир, очень нелегко. Безжалостно подавляйте в себе желание пощадить что-либо из ценностей этой цивилизации. Человечество будет счастливо в будущем только при условии полного разрушения. ПОЛНОГО РАЗРУШЕНИЯ требую от вас я – ваш учитель!»

Один из солдат 3-й дивизии спросил главнокомандующего:

«Против каких государств следует бороться больше – против коммунистических или капиталистических?»

Командующий терпеливо объяснил:

«С самого основания нашего движения мы не делали разницы между капитализмом и коммунизмом. Для нас это представители одной цивилизации – эти разные строи в сущности стоят на одной основе. Русская революция, к примеру, была ужасающе стара и буржуазна. Менее нереволюционную революцию трудно себе представить. Почему так произошло? Потому что она не сумела разрушить прошлое. Мы должны суметь».

Дорогой буржуазный магазин Теда Лапидуса разгромлен.

Мягкие белые пиджаки разорваны в клочья и выпачканы в грязи. Мебель опрокинута – и большая её часть выброшена через витринные стёкла и валяется на тротуаре. Бесчисленные осколки стекла. Ветер колышет клочья тряпок, причудливо повисшие среди обломков мебели. Никто в армии не зарится на буржуазное дерьмо, никто не подбирает ничего – будь то одежда или картины.

Армия презирает «их» одежду. Обычная форма армии – джинсы и куртки всех фасонов и типов – преобладают поношенные и заплатанные. Кое-кто носит белые бурнусы – но это честь – её нужно заслужить – она выпадает только самым бесстрашным и первым в бою.

– Лучшие витрины в Нью-Йорке – самые «европейские», утонченные и изнеженные – были, конечно, у Генри Бенделя, – говорит главнокомандующий, обращаясь к Мэрэлин Вогт, – одному из членов революционного Верховного Суда, в прошлом члену троцкистской «Сошиал Воркерс Партии». Полюбив и поняв идеи учителя, Мэрэлин однажды ушла из этого узкого неэнергичного кружка интеллигентов и стала активным участником борьбы учителя.

– Да, витрины Генри Бенделя я видел всякий вечер, у меня отваливались ноги от этого города, я возвращался домой, увидав витрины Бенделя, знал, что мой отель близко. Я по-своему любил этого Бенделя и его витрины. Наши ребята сделали с ним то же, что и с остальными. А манекены были у него прелестные – полное выражение буржуазной извращённой сексуальности – утончённые, изломанные, непропорциональные. Создания эпохи упадка, – иронизирует главнокомандующий.

Наш корреспондент подслушал это случайно. Просим извинения у главнокомандующего.

Восставший Вест-Сайд приветствует освободителей:

Как мы уже сообщали, ещё до вступления передовых отрядов революционной армии в Нью-Йорк – три дня назад восстали угнетённые меньшинства Вест-Сайда и Гарлема. Загнанные в эти районы-резервации чёрные и цветные меньшинства издавна являлись очагами недовольства, брожения и революционности.

Часто выступая по неправильному пути расовых столкновений, сейчас они дали революционной армии множество сознательных и непримиримых бойцов со старым миром и его цивилизацией.

Уже три дня эти районы создали круговую оборону, ожидая революционные части нашей армии, и даже не имея настоящего вооружения, совершили ряд успешных рейдов через Централ-парк на Ист-Сайд, наводя страх на не успевших удрать хозяев богатых апартаментов на 5-й авеню.

Сейчас они с ликованием высыпали на улицу. Дети, женщины – все от мала до велика – приветствуют освободителей. Гремят оркестры, раздаётся беспорядочная стрельба – салют революции. Все – в праздничных нарядах.

мужской голос:

События в Централ-парке.

В Централ-парке, где расквартирована в палатках 76-я непобедимая дивизия, состоящая из мужчин, женщин и детей всех возрастов и всех форм сексуальной жизни, состоялась аффектированная манифестация, во время которой были принесены в жертву революции четыре кинозвезды, восемь кинорежиссёров, пятнадцать сенаторов. Всего 27 человек. Тела умерщвлены различными способами. Это те, кого революция признала виновными перед ней.

женский голос:

В 4 часа дня Главнокомандующий силами мира Эдуард Лимонов объявил, что величайший в мире город – фактическая столица мировой буржуазии – полностью взят революционными войсками!

мужской голос:

На Парк-авеню, как уже сообщалось, гнев революции дробит в куски блестящие зеркала, мстит продажным красавицам насильственной смертью, поджигает и заливает нечистой кровью богатых мерзавцев и их столь же отвратительные апартаменты.

Наш корреспондент говорит прямо с Парк-авеню:

– Привет, ребята – это я – Боб Красная звезда! Я и мой микрофон находимся в доме номер 830 по Парк-авеню. Ещё утром это было жилище миллионера Алекса Прегори. Ныне же это место обращено в хаос.

Сломлены зелёные растения, разбиты вазы. Картины Ренуара наши ребята располосовали на куски. Нет и нет и нет старому миру! Вот проходят они мимо меня – запылённые, одетые во что попало, в костюмы всех времён и народов. С автоматами, обвешанные всевозможным оружием парни, девушки, подростки и дети.

– Ты знаешь, что эта картина французского художника Ренуара и в буржуазном мире, который мы разбили, она стоила полтора миллиона долларов? – обращаюсь я к молодому парню лет семнадцати.

– Меня зовут Лючиано. Я не знал, что эта штука стоит 1,5 миллиона. Тем охотнее я растопчу её. Они сделали нас посмешищем. Они предлагали нам работать на них, а в свободное время смотреть телевизор или ходить в бордели. Мы отомстили им. Больше они нас не запрягут. Верховный главнокомандующий об этом позаботится. Я беру пример с моего верховного главнокомандующего. Он и его жизнь – пример для всей нашей бригады.

– Благодарю тебя, Лучиано!

Группа бойцов тащит какого-то человека.

О, они тащат очень странного старика с характерными усами и плешью. Вот это дела, ребята! Попался один из жирных этого мира. Один из его маразматических певцов-восхвалителей – мультимиллионер, художник, продажная тварь, торгующая своим талантом вот уже много десятилетий – господин Доллар – Сальватор Дали. Известный по отвратительным своим картинам этот живой труп попался нашим ребятам – они вытащили его из-под кучи какого-то буржуазного дерьма. Он пытался, говорят, защититься своим именем. Болван. Все отлично помнят, как в 1975 году этот человек приветствовал казнь пяти наших братьев-басков. Я думаю, его прикончит кто-нибудь из наших испанских товарищей – так обычно поступают с предателями их соотечественники.

Да, я оказался прав – вот выстраиваются, выходят испанцы. Одного – мрачноватого художника по имени Луис – я знаю давно. Он в революционной армии с первых дней великого Американского похода. Вот они привязывают мерзавца к дверям столовой. Слышите, как он фыркает и плачет. Даже умереть достойно не может. Испанцы отходят в противоположный конец огромной залы и стреляют в него из револьверов. Что ж, это не такая позорная смерть. Дали повезло, что ребятами командует Луис. Попался бы он Эрнандо, у которого буржуазный мир отнял, убил и искалечил любимую женщину, сделал её подстилкой для миллионеров – Эрнандо страшен в своей справедливой мести. Труп старого негодяя повис на двери в верёвках. Собаке – собачья смерть.

Впрочем – моё время истекло. До скорой встречи, ребятки.

Вёл передачу я – Боб Красная звезда.

молодой восторженный звонкий голос:

Я – Вонг! Я нахожусь на катере бывшей береговой охраны, вместе с другими революционными корреспондентами. Великий момент в истории мира приближается. Через несколько минут будет взорвана статуя Свободы – этот позор, этот мерзкий символ буржуазного мира, и обломки её навсегда погрузятся в океан. Около ста лет простояла она здесь.

По предложению товарища В. Бахчаняна – революционного художника и мыслителя – в фундамент статуи и в её внутреннюю полость уже заложены вчера несколько тонн взрывчатых веществ.

Чести повернуть рукоять управления взрывным механизмом удостоен недавно освобождённый из тюрьмы народом один из зачинателей великой революции, один из её предтеч и пророков – Чарлз Мэнсон.

Он находится здесь же – на катере. Я вижу его совсем близко. Он постарел, но всё тот же неутолимый блеск разрушения в глазах. Он несколько замкнут – ведь столько лет просидел он в тюрьме. Тюрьма приучила его к молчанию. Почёт и открытое восхищение на лицах окружающих его юных революционеров, обвешанных оружием. Они уже прошли с боями пол-Америки. У 6-й армии за плечами взятие Чикаго и кровопролитная битва под Сент-Полом, но Мэнсон – великий герой, который тогда, в далекие 60-е годы осмелился в одиночку, с кучкой последовательниц выступить против всего буржуазного мира…

Статуя Свободы хорошо видна с нашего катера. Сегодня восхитительный солнечный день. На небе ни облачка. Блестят океанские воды. Развеваются чёрно-красные революционные знамена. Вокруг нашего катера огромное скопление разнообразных судов, кораблей и катеров. На них армия-народ, что сейчас – одно и то же. В армии даже девочки и мальчики восьми и девяти лет. Прекрасное зрелище представляют эти вооружённые дети всех цветов кожи, столпившиеся на палубе в ожидании единственного в истории зрелища. В длинных волосах многих из них – цветы. Цветы на их оружии и одежде. Они передадут воспоминание об этом дне своим детям и внукам. С берега – из колыбели революции – Манхэттена доносятся звуки многочисленных оркестров – барабанов, труб – всё это сливается в ликующую мелодию.

Но вот всё замолкло. В белой накидке – просторной одежде Востока подходит к пульту управления взрывом Чарлз Мэнсон. Рядом с ним – притихшие, аккуратные, в красных платьях его верные подруги, последовавшие за ним в тюрьму. На голове у Мэнсона венок из красных и белых роз. Он кладет руку на рукоять. Медлит. Справляется с волнением и наконец резко поворачивает рукоять

……………………………………………

Друзья! Товарищи! Братья! Сёстры!

Великий момент!

ВЕЛИКИЙ МОМЕНТ!

Ненавистное сооружение будто подпрыгнуло и как бы целиком взлетело в воздух, но в воздухе разделилось на пять или больше больших и неисчислимое множество мелких частей и упало в волны океана.

В С Ё!

Поставлена точка над старой отвратительной цивилизацией, обрекающей людей в рабство друг другу. Никогда, больше никогда!

Катера, пароходы, авианосцы, с которых по этому случаю сняты самолёты, – всё взлетело на волнах, и раздался ликующий рёв одобрения! Рёв свободного сильного крепкого мира, который свалил наконец со своих плеч тяжесть ущербного мироустройства, звучит в воздухе. Дети и взрослые целуют друг друга. Взаимные объятия и ласки сопровождаются урчанием воды, втягивающей в себя навсегда отвратительные обломки.

Поздравляю вас, друзья! товарищи, братья!

Великий праздник пришёл в мир!

Мы взорвали чудовище и никогда не позволим ему вернуться в этот мир.

Передачу для вас вёл Вонг.

женский голос:

Революционный комментатор и журналист Вонг – участник Великой революции с первых её дней. Он – личный друг главнокомандующего Эдуарда Лимонова и вместе с ним работал когда-то в ресторане отеля «Хилтон», где главнокомандующий впервые возмутился эксплуатацией Америкой национальных меньшинств.

Идёт передача революционного радио из Нью-Йорка.

3 минуты осталось до 4-х часов. Температура 79 градусов.

В Сан-Франциско началось слушанием дело последнего (бывшего) президента Соединённых Штатов Америки Элиаса Гольдберга.

Ожидается, что через два часа революционный трибунал вынесет своё не вызывающее сомнений решение – зарезать.

За разврат, коррупцию, насаждение рабства, за ведение военных действий против Великой всемирной революции может быть только такая революционная месть.

Думаем, как обычно, приговор будет приведён в исполнение всенародно китайскими ножовщиками на берегу океана, в пяти милях от города.

Идёт передача революционного радио из Нью-Йорка.

Последний оплот контрреволюции – Бостон ещё держится. Китайские и арабские батальоны находятся на подступах к городу, но серьёзные потери задерживают их продвижение.

ПЕРЕДАЁМ СПЕЦИАЛЬНОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ЛИМОНОВА О ФОРМАХ СЕКСУАЛЬНОЙ ЖИЗНИ

Братья и сёстры!

Группа молодых воинов 8-й революционного знамени дивизии имени Че Гевары обратилась ко мне с просьбой разъяснить им вопрос о революционном понимании брака.

Братья и сёстры! Форм современного брака может быть множество. Следуйте в этом вашему естеству. Если вы чувствуете привязанность к одному только человеку, то Вы можете жить сексуальной жизнью только с ним.

Если же вы любите многих – и разнообразие – то живите со многими. Может быть и смесь. Никакой подсказки здесь быть не может. Впрочем, то, о чём я сейчас говорю, давно организовалось уже само собой в наших доблестных революционных войсках. По уставу каждая дивизия, за исключением дивизий особого назначения, представляет из себя объединённое сексуальными отношениями племя. В нём есть дети, женщины, мужчины. Если погибает Ваш любимый, разве вы не броситесь ему в бою на помощь. Потому наши войска так сильны и не знают поражений. Каждый член племени познал ласки и любовь другого. И это наше самое сильное оружие. Есть у нас семьи из пяти-шести мужчин и одной женщины. Есть семьи, где две-три женщины и один мужчина. Ещё более часты браки между мужчиной и мужчиной, между женщиной и женщиной. Ни один пример не следует возводить в закон для всех. Следуйте своим естественным потребностям. Наша революция естественна и потому естественна её любовь.

Любите друг друга – дети мои! Главный лозунг нашей революции – любовь.

Буржуазная цивилизация всячески извращала и убивала любовь. Существовал институт проституции – любовь сделали объектом купли и продажи. Особенно пагубно такая практика отразилась на женщинах. Но наши дети уже не те, что мы. Им не приходится переступать через тысячу запретов. Они любят свободно, свободно по склонности духа и тела выбирают объект любви – любимого. Первым декретом мы объявили упразднение денег. Вы знаете, как это было тяжело и непривычно для людей, но мы освободили этим весь мир. Освободили и любовь. Любите друг друга, дети мои. Сейчас лето – величайшее лето в истории мира и лучшее время для любви.

Любите друг друга, дети мои!

После этих слов главнокомандующий, стройный как молодая сосна, в своём обычном костюме – сапоги, облегающие джинсы, короткая куртка – между брюками и курткой молодой бронзовый живот – подошёл к своим адъютантам – 16-летним Лилит и Марсель и ласково обнял девочек. Во вчерашнем бою Марсель собственноручно застрелила 12 человек. Несмотря на сложность работы – быть адъютантами главнокомандующего силами мире (на этом посту погибло уже в этом году 7 адъютантов) – Марсель и Лилит прекрасно справляются со своими обязанностями.

Они преданы главнокомандующему и в любую секунду готовы отдать за него жизнь. Обе храбры и обе в революционной армии с 12 лет. Лилит – из Судана. Она участница Африканской войны и участница захвата арсенала атомного вооружения в горах Сьерра-Невады в прошлом году.

А сейчас передаём революционную музыку.

Нью-Йоркское время 13 минут после 4-х часов.

Передаём важное революционное сообщение.

Преследуя цель ещё более стереть рамки своей национальности, генеральный главнокомандующий Эдуард Лимонов решил изменить свою фамилию на более вненациональную. Отныне он будет называться Эдвард Ли. ЭДВАРД ЛИ – это одновременно напоминает и об исконно американских фамилиях Ли, и о китайских Ли, каковых миллионы. Тем более, что среди людей китайского происхождения в армии давно называли главнокомандующего – ЛИ.

После перемены фамилии главнокомандующий произнёс речь по вопросу смешения национальностей, каковое он считает главной задачей и следствием мировой революции.

Прослушайте в записи речь главнокомандующего восставшими силами мира Эдварда Ли.

Речь главнокомандующего Эдварда Ли:

Друзья! Братья и сёстры! Парни и девушки! Подростки! Вы знаете, как много крови и слёз принесли населению всего мира нашего национальные распри. Турки резали армян, белые преследовали чёрных, многие народы преследовали евреев, и список этот можно было бы продолжать бесконечно. Ограничусь сказанным, каждый может добавить – те из вас, кто постарше – из собственного опыта, те – кто помоложе – из преданий своих народов. Этому наша великая революция положила конец. В основу нашей революции положена идея смешения национальностей, и даже если необходимо – насильственного смешения, настолько важна эта проблема. И ещё более необходимо будущему человечеству смешение рас – особенно двух таких противоположных рас, как белая и чёрная. Все вы знаете, какой болезненной была здесь в Америке негритянская проблема. Друзья мои, соединяйтесь в любви, смешивайтесь как угодно, ваше потомство, зарождённое этим великим солнечным революционным летом, будет здоровым и счастливым. А какого цвета будет кожа у наших детей и внуков – неважно – всякая кожа хороша. Лишь бы наши потомки в исступлении не резали друг другу глотки, утверждая – я – белый, я – чёрный, я – жёлтый.

Нам нужно 15–20 лет, и мы полностью изменим людей земного шара. Для этого я призываю вас ещё более широко сходиться в любви с любимыми противоположных национальностей. Я был первый, кто приветствовал турецко-армянские батальоны и еврейско-арабские батальоны ещё при их создании в виде опыта, теперь они выросли до дивизии, и никогда, за весь Великий поход, мне не случалось слышать что-либо о национальных столкновениях среди их бойцов. Как вы знаете – я – ваш главнокомандующий – живу, как вы, моя жизнь у вас на виду проходит. Вы знаете моих любимых – они и мои дети ходят с Вами и вашими детьми в атаки. Нана, Элизабэт, Лиса, Бачи, Нкора – все мои любимые женщины произвели от меня детей, и я одинаково люблю их всех, и я рад, что это смешанные дети, а их дети будут ещё смешаннее и невозможно уже будет разобраться, кто какой национальности.

Это то, чего мы добиваемся. Стереть память о национальностях и тем уничтожить причины для войн и столкновений. С этой целью, как вы знаете, нами сожжены и сжигаются в каждом городе архивы и метрические книги. Мы начинаем новую историю, и нельзя тащить за собой груз старого.

В сохранении старого была причина неудачи всех предыдущих революций на земном шаре, к тому же они были национальными и потому жалкими.

В дальнейшем мы намереваемся уничтожить и фамилии – этот жуткий и сковывающий пережиток прошлого. В этом мы следуем за искусством, которое веками пользуется псевдонимами.

Языки же постепенно и сами сведутся к одному общемировому языку. Уже сейчас мы не заботимся о каком-то определённом языке. Наша разноплеменная армия прекрасно объясняется. Всё это благодаря смешению национальностей – вот как много выгод приносит такое смешение.

Я призываю вас каждого лично помочь этому делу.

Пусть в нынешнее лето будут зарождены новые – не национальные дети, но дети мира!

Температура – 65 градусов. Время – 4.42.

Через 18 минут в Централ-парке состоится трагическая церемония – будет казнена приговоренная сегодня в 4 часа к смертной казни бывшая жена верховного главнокомандующего и вождя мировой революции Эдварда Ли – Елена. Передача с места казни ведётся крупнейшим революционным корреспондентом, великим революционным поэтом Джонатаном Бойлом. Передачу транслируют все каналы революционной радиосети во всём захваченном революционными силами мире. Она также ведётся по уцелевшим каналам телевидения – видит её сегодня и восставшая революционная Россия.

В затопленной китайской среднеазиатской 2-й армией Москве – на родине главнокомандующего и Елены также будут слышать её.

голос Джонатана Бойла:

Люди! Ребята! Парни и девушки! Вот я вижу её! Её выводят из машины – её уже привезли.

Вы знаете, что главнокомандующий не преследовал её, но её казни требовали все мы – вы, и я в том числе, как справедливой мести, как возмездия за те страшные несчастья, которые она принесла нашему вождю.

Ребята! Я вижу её – она в белой нижней рубашке – и она до сих пор ослепительно красива, идёт сама, охрана из чрезвычайного отряда японской красной гвардии – двадцать девушек – идёт кольцом вокруг неё, скорее как почётный трагический караул. Елене была предоставлена возможность самой выбрать способ казни. Она из любви к ложнобуржуазным эффектам, или скорее к некоторой старинной исторической литературности выбрала именно гильотину, которую пришлось срочно доставлять из одного из исторических музеев. Она хочет умереть как Мария-Антуанетта – сказала она. Революционный суд пошёл навстречу её желанию и позволил ей это.

Рубашка её окровавлена в области паха. Совпадение, но действительно у этой бледной белокурой женщины менструация, как и у Марии-Антуанетты. Она идёт легко, может быть, чуть напряжённо, она чувствует величественную трагичность момента, её, с виду слабое, тело, тоненькая шейка, на которой блестит под разъярённым солнцем золотой крестик не вызывают жалости, может быть, печаль.

Печаль о том, что всё проходит.

Но это красивое создание около десяти лет назад продало жизнь нашего Великого вождя, обрекла его на нечеловеческие муки, одним только животным своим инстинктом управляемая, жестокая и отвратительная – она достойна смерти. Кто знает, может быть, она и сумела бы уничтожить нашего вождя, отняла бы его у нас, если бы не исключительные обстоятельства, спасшие главнокомандующего. Все вы знаете биографию главнокомандующего, он не раз выступал перед вами, и много раз его биография пересказывалась по революционному радио, её печатала революционная мировая печать. Действительно, то, что Елена ушла, это животное ушло от него в мир сексуальной грязи – продала себя буржуазному миру – было для нашего вождя самым страшным потрясением в жизни. Он-то любил её другой – русской девочкой.

Джонатана Бойла перебивает голос другого комментатора – Джоана Хайца:

– Прости меня, Джонатан, но мне кажется, главнокомандующему нелегко сейчас всё это слушать. Сегодня для него, как и для нас – день печали и мести. Не вспоминай. Лучше предадимся скорби и мести со всеми нашими людьми – их необозримое множество: и на искусственных трибунах, сооружённых вокруг места казни, и на естественных холмах вокруг. Дети взобрались на скульптурную группу «Алиса в Стране чудес».

голос Джонатана Бойла:

Лёгкий ветерок колышет рубашку Елены – Великой Любви нашего учителя и главнокомандующего. Она – куртизанка, развратница, изменчивая женщина с пустой душой, сегодня, следует всё же признать, ведёт себя величественно. Нелегко умирать в беспорядочно роскошный, красивый жаркий летний день, когда цветут цветы и наряды раскачиваются на лёгком ветерке, когда пот этой жизни струится из подмышек, когда… Она выбрала почти прозрачную рубашку и идёт среди нас, не стыдясь, покачивая своим сладостно липким и тонкокожим телом, просвечивающим через ткань.

Она проходит сейчас сквозь охрану арабской полиции – у многих юношей при её появлении брызнули слёзы.

Женщины более непримиримы. Японские девушки, сопровождающие её почётным караулом, идут с суровыми лицами – они не могут простить этой торговке своим телом, этому энимал-зверьку, её зверства над любимым вождём.

Пахнет деревьями. Зияет отверстое звонкое небо. Если б меня попросили определить это событие одним словом я бы сказал – «Восторг!» И она – Елена – бледно-припухшая, с мокрыми от пота белокурыми волосиками вокруг лба, магически притягивается допотопным сооружением, наполовину скрытым под цветами. Эта почесть полагается Елене, пусть и преступнице, но всё же бывшей жене вождя.

Гильотина – изобретение шальной, смешной революции в старой маленькой Европе, она вдруг всплыла по прихоти этой хрупкой женщины, спустя два века. Никто не умел ею пользоваться, и только одна маленькая красивая парижаночка Франсин взялась за это дело. Ей 15 лет, и, кажется, за несколько часов она неплохо научилась обращаться с этой штукой.

Любимая женщина нашего вождя у края этого мира. Парижаночке помогают два огромных чёрных парня голые по пояс – их тёмные тела блестят на солнце, сейчас они должны стоять по бокам Елены. Членом революционного Трибунала Конрадом Бауэром будет зачитан приговор этой женщине.

Вот! Слышите! Звучит наш революционный гимн!

Я передаю микрофон Конраду Бауэру.

голос Бауэра:

Братья и сестры! Народ революции!

Революционный суд неделю рассматривал дело Елены – бывшей жены нашего учителя и главнокомандующего, а сегодня она была арестована.

Приговор был приготовлен заранее, вы все его знаете, но я зачитаю его ещё раз:

«Революционный Высший Суд Мира в составе товарищей Янь Пиня, Франсуа Рихтера, Патриции Хёрст, Вивианы Рейль, Чарльза Мэнсона, Валентина Пруссакова и Конрада Бауэра изучил дело бывшей модели, бывшей жены нашего учителя и главнокомандующего

– Елены Козловой –

и признал её виновной:

В поступке, угрожавшем жизни нашего великого учителя.

В измене и предательстве интересов нашего великого учителя.

В измене его телу.

В том, что оставила учителя в самый тяжёлый момент его жизни.

Виновной в причинении учителю незаживающей душевной раны.

В унижении его человеческого достоинства.

В причинении учителю Великих страданий и несчастий, едва не стоивших ему жизни.

Виновна!

Виновна!

Виновна!»

Я хочу спросить у вас – одобряете ли вы решение суда – Виновна ли эта женщина?

(раздается рёв народа)

Виновна!

Виновна!

Виновна!

Итак, революционный суд и революционный восставший народ признали Елену виновной и посему она должна быть лишена жизни способом, который она сама выбрала

Да будет так!

голос Джонатана Бойла:

Вблизи сооружения – помоста, на котором стоит гильотина и где между двумя чёрными охранителями поместилась Елена, а сзади её – Франсин-парижаночка, появился учитель. Он идёт нелегко. Для него сегодня страшный день. Он не хотел этой казни. Но воля восставшего Народа для него закон, и он вынужден ей подчиниться.

И вот он идёт прощаться с ней. У неё на лице мечтательно-рассеянное выражение. Она как бы сошла с ума.

По ноге её течёт красная струйка менструальной жидкости, что заставляет опять вспомнить историю и Марию-Антуанетту.

Елена видит учителя. Он протягивает к ней руки – обнимает её, целует. По лицу его текут слёзы. Она не плачет – на лице её блаженная улыбка. Они застыли в последнем объятии.

Ветерок слегка смешал тёмные волосы главнокомандующего и белые волосики Елены. Идёт время. Молчит миллионная толпа, наблюдая это страшное прощание. Многие плачут.

Многим жалко эту женщину с лицом ангела, застывшую в роковом объятии с человеком, которого, как сейчас кажется, она, может быть, любила.

Но революционная справедливость должна восторжествовать. Парижаночка касается руки главнокомандующего – он вздрагивает. Целует Елену в лоб, в тонкие слипшиеся волосики. Не хочет уходить.

Замешательство.

На помост подымаются адъютанты главнокомандующего – высокая тоненькая чернокожая красавица Лилит и рыжая француженка Марсель.

Они уводят главнокомандующего под руки.

Он всё оглядывается.

Елена всё в том же состоянии безмятежной рассеянности и покорно выполняет всё, что требуется для этого страшного ритуала.

Вот сейчас она уже подведена к ножу и поставлена на колени.

Она смотрит по сторонам, как будто пытаясь кого-то разглядеть в толпе. Кого?

Последний её любовник – миллиардер Ричард Т. был несколько дней назад пойман в своём охотничьем имении, где он скрывался с отрядом наёмных телохранителей, и был приведён к главнокомандующему, который приказал его оскопить, что и было проделано тут же очень неискусно личным секретарём главнокомандующего Фернандо. После этой операции главнокомандующему пришлось пристрелить Ричарда Т., дабы избежать для него лишних мучений.

Кого же ищет глазами Елена?

У неё удивительно маленькая головка. Последнее, что мы видим, это её мелькнувшие смазанные черты – ей уже наклонили голову и вдели её в специальное кольцо.

Вот! Сейчас это произойдёт!

Звучит барабанная дробь. Это барабанщики 13-го африканского корпуса.

Звучит барабанная дробь.

Парижаночка Франсин – серьёзная, в красном платье, дёргает за верёвку.

Всё! Жизнь Елены окончена!

Мне лично показалось, что Елена что-то успела произнести в этой мёртвой тишине. А может быть, и нет.

Учитель, сидевший под деревом с адъютантами, неожиданно бежит к гильотине. Вся охрана расступается.

Учитель протягивает руки в корзинку, куда в этом ужасном сооружении падает голова, и вытаскивает оттуда, всю в крови, голову Елены. Он прижимает её к груди, он целует её. У головы всё такое же рассеянное безмятежное выражение.

Страшный день.

Подбежавшим адъютантам не удаётся забрать у главнокомандующего голову Елены. Он оставит её у себя.

Наконец главнокомандующего уводят – его личный друг и личный доктор Олег Чиковани и адъютанты.

Страшный день.

Потрясённый народ плачет. Простите, и я, Джонатан Бойл, видевший шесть атомных ударов в Испании и Франции, видевший горы трупов, продолжать передачу не могу. Любовь главнокомандующего неизмерима.

И так же неизмеримо он несчастен.

Передаём траурные марши мира.

Стихотворения (1976)

Елене от её бывшего мужа и неизменного друга.

Э. Л.

««Солнечный мир перепоя…»

 
«Солнечный мир перепоя
Я здесь один на ветру
С городом что-то такое
В городе этом помру
 
 
Двигатель сердца в ударе
Мы ещё первый герой
Но скоро приедут на бледной паре
Смерть и она за спиной
 
 
Я не видал маскарадов
В грубой советской стране
Я не любил отвратительных гадов
Жизнь не топил я в вине
…………………………
Но Вы подставляете жопу
Вам поднимают хвост
Боже зачем я привёз Вас в Европу
Позже в Америку свёз!
 
 
Как из секс-книжки – блатная
Ходите Вы на ветру
Да Вы никто-запятая
Я Вас возьму и сотру…»
 
 
Эти слова говорились
Злостью кипел зоосад
И все медведи мочились мочились
Семь или восемь подряд
 

«Зелёные лужайки и квадраты Рима…»

 
Зелёные лужайки и квадраты Рима
Судьба моя неповторима
Ты помнишь мы ходили виллы посещали
На лавочках сидели и молчали.
Я помню тень. передвиженье тени
Хотелось стать пред Вами на колени.
Мы там молчали русские уда́ренные
Глаза твои большие и распаренные
Ты плакала – я прутиком чертил
Из нас двоих лишь я тебя любил
Заботился. Существовал с тобою вместе
В Италии мы были так на месте
/Ленивых облаков романская красивость
И даже в пальмо-пиниях игривость/.
Лимонов шёл в пол-оборота в профиль-полу
И солнце освещало щёку голу.
Его Елена нынче неверна
Как Боже легкомысленна она!
Всё шляпки грудки
Всё мельканье ручек. ног. гребёнки…
Шальная как все младшие ребёнки
Безумная как все Наташи. Тани!
Вы взрослая. Но что у Вас в кармане?
Не гвоздь ли. Не орехи ли. Не спички?
Ох у неё опасные привычки!
Не доведут затеи до добра
Она меня оставила. Вчера.
 

«Эти пары ликующих дней…»

 
Эти пары ликующих дней!
Эти звонкого солнца угрозы!
Я люблю не машины – коней
По старинке люблю ещё розы!
 
 
Молодой человек с козырьком
С отлетающей тенью лопаты
Мы стояли с тобою вдвоём
Там на фото. И мы виноваты
 
 
Жизни бешеной вьющийся дым
Мало пили. Некрепко вдыхали
Хорошо умереть молодым
Чтобы женщины плакать бы стали
 
 
Хорошо чтоб меня застрелил
Полицейский у края ограды
И апрель понимаете был
Или май – понимаете гады!
 

«За что скажи далось нам это…»

 
За что скажи далось нам это
Тоска и голод по утрам
Судьба российского поэта
Разрубленная пополам
 
 
Как будто я их ниже ростом
Как будто хуже и глупей
О качества мои – короста
И ты – любовь души моей!
 

«Любила ли ты да – поэта…»

 
Любила ли ты да – поэта?
Иль пустая чепуха
И пыль и крошка – горсть песка?
 
 
Любила ли ты да меня?
На родине его любила?
Над ним смеялась и дразнила
Кусок травы ногою мня
 
 
Перед сосною в доме бабок
Да было ли то. А было ль это?
Томился я с тобою робок
В то незапамятное лето
 
 
Воняет солнцем и картошкой
Листвой от зноя поределой
Я был крестьянскою гармошкой
Мальчишкой. А ты леди белой…
 

«Мне поддержку утром дать готов…»

 
Мне поддержку утром дать готов
Так любивший бабу Гумилёв
От него Ахматова ушла
И моя Елена также зла
 
 
В муках проявляется порой
Национальный подлинный герой
 

«Вся в винных пятнах скатерть…»

 
Вся в винных пятнах скатерть
И щами пахнет ветер
И я как старый патер
Живу теперь на свете
 
 
Как страшно одиноко!
Разъехались все дети
Печально. Неглубоко
Живу теперь на свете
 

«Вы сочинили мне беду…»

 
Вы сочинили мне беду
В том сквернопамятном году
Беду приставили как бритву
Вы к горлу певшему молитву
И я всегда Вас обожавший
Был потрясённый смятый павший
На мои тонкие колени
Молился я Великой Лене
…………………………
 
 
А Вы – беспутная чужая
Неумная но дорогая
Ребёнок. Кукла из фарфора
Безумная богиня Флора
Париж! Духи! Кафе-шантан
Шикарный шлейф был даме дан
…………………………
 
 
Мадам ушла. Она сбежала
Лимонова с дерьмом смешала
И с миром певшим колесом
Ну хорошо. А мы живём!
 

«Как в просторечьи говорится…»

 
Как в просторечьи говорится
«Безумно он её любил»
Горят дворцы и пели птицы
И под окошком зверь ходил
 
 
Я наблюдал её все ночи
Я глаз её не отпускал
Дурак-француз за бары-скотчи
Мою голубушку держал
 
 
Я думал умные. большие
За мной мужчины. Ну дала
А оказалось половые
Весьма несложные дела
 
 
Вы с мордочкой как на параде
Уже стареющая с рук
Вы – злая спереди и сзади
Бросая под ноги подруг
 
 
С пустым нелепым чемоданом
В Милан летали налегке
А я остался атаманом
Пусть чуть не умер вдалеке
 
 
Я претворю мои заветы
А дни Еленушка – чирик!
Шумит вода зловещей Леты
Здесь девочкин не слышен крик
 

«Ваш любовник! Боже мой – кошмар…»

 
Ваш любовник! Боже мой – кошмар!
Да с ума сошли Вы что ли?
Ну любовник! Он же рыж и стар
Глупый. Может с ним Вы поневоле?
 
 
Дёрганый нелепый шут
И за эти скверные объятья
Эдичку Лимонова ведут
На такие муки и распятья
 
 
Женщина! Вы видимо с ума!
Бедная ползучая Елена
Неужели ты к нему сама
Вот взяла и села на колена?
 

«Пахнет жуткой тихой медициной…»

 
Пахнет жуткой тихой медициной
Это лето что идёт навстречу
Я набью себя песком и глиной
Или я Елену изувечу
 
 
Не даёт покоя по утрам
Мне золотокудрая мадам
Как ужасно! Не даёт покоя
Ведьма! Сука! Что ж это такое!
 

«Леночка! Ведь были Вы поэт…»

 
Леночка! Ведь были Вы поэт
Русского огромного размера
А теперь блатная Вы гетера
Уж преклонных извините лет
 
 
Я люблю стареющие ручки ваши
Образумить Вас я не пытаюсь
Я люблю Вас даже задыхаясь
(Вы простите мне ту ночь у Саши)
 
 
Знаю я одно на этом свете
Где теперь всё просто и легко
Любят только я – да ещё дети
И над нами небо глубоко
 
 
Люди. Деньги. Числа. Рестораны.
И размеры секса и моста
Всё только мираж в лучах Урана
Но планета жёлтая пуста
 
 
В этой жизни только и осталось
Жест красивый. Рана на груди
Расползающейся крови алость
И смешная слава впереди
 
 
В смерть войдут народные дружины
Так невероятно молодых
Где-нибудь в районе Каролины
Или в Иллинойсе. Где-то в них
 
 
А другие если не герои
Проходите что же – стороной
Я не знаю – Что вы есть такое
Я увы – герой
 

«Солнце. Страшные его квадраты…»

 
Солнце. Страшные его квадраты
И его глубокие места
Я не знаю чем Вы виноваты
Где планета жёлтая пуста
 
 
Как легко и как нетерпеливо
Умереть на свете за народ
И встречает в том миру олива
Потрясённый недозрелый плод
 
 
Я люблю гадательные звуки
В древне-римских золотых лесах
И авгуров скрещенные руки
И ножей молитвенных размах
 
 
Кажутся пурпурными знамёна
В Централ-парке ноги богачей
Сожжены. Так будет непреклонно
А квартира в дебрях Лексингтона
О ещё Вы вспомните о ней!
 

«Блатная моя красавица…»

 
Блатная моя красавица
Больное твоё лицо
В любом мне часу понравится
Как было в краю отцов
 
 
Пусть вы ничего не заметили
Живя со мною вдвоём
Считаясь женой моей третьею
Поэтом ещё притом…
 
 
Однако стихий союзница
Я признаю теперь
Вы были красивая узница
А я – негодяй и зверь
 
 
Я вам не давал развития
Вам яхты не покупал
Работал в чаду наития
Дурные статьи писал
 
 
Я вас не водил в китайские
Чтоб есть плавники акул
Местечки все эти райские
Я за́ руку Вас не тянул
 
 
Я утром давал два доллара
Чтоб были бы Вы модель
Писал вам записки голые
Стелил вам всегда постель
 
 
Являясь с работы вечером
Вас дома не заставал
«Снимается! Делать нечего!»
Садился за стол. Вздыхал.
 
 
Но только всё это внешнее
Я был убеждён без слов
Жена у меня нездешняя
И родственница Богов.
 

«Моя дорогая девочка…»

 
Моя дорогая девочка
С испорченною стопой
Ушла от меня как белочка
Теперь не прошу «Постой»!
 
 
Гуляй со стихией с хаосом
Води с ними дружбу води
И рыжих французов с фаллосом
К малюсенькой жми груди
 
 
Но только всё это внешнее
Себе ты самой не верь
Моя ты всегда нездешняя
Ведь я негодяй и зверь
 

«Лена ты Елена – офицерская дочь…»

 
Лена ты Елена – офицерская дочь
Что ты натворила – мне устроила ночь!
Лена ты Елена – за какие грехи
Богу изменила и убила стихи
 
 
Помнишь совершался в храме брачный обряд
Целовать иконы нам обоим велят
Мы их и целуем горячо и в лицо
Богу изменила. Потеряла кольцо.
 
 
Думаю что дьявол это нами играл
Свечка догорела. Шумно занавес пал
Тени наши вечно в этой церкви стоят
Сладко-бесконечно происходит обряд
 
 
Все концы у мира к Вам под юбку сошлись
Жарко да и сыро выделяется слизь
 
 
Что же вместо Бога этой дырочки жуть
Если её трогать нажимая чуть-чуть?
Лена ты Елена в красной шляпке своей
Сладкая сирена для проезжих людей
………………………………………
 
 
Эдичка убитый на траве возлежит
Красная рубашка безобразно дрожит
Плачет и не плачет и в восторг приведён
Лена ты Елена – азиатский мой сон
 
 
Девочка другая нас не сможет развлечь
Эту лишь желаю. Пусть хоть голову с плеч
Ленку! Дайте Ленку! Самой страшной ценой
Вот что заявляет национальный герой
 

«За раскрытой Господом страницей…»

 
За раскрытой Господом страницей
Как всегда не уследишь
Если бы была ты просто птицей
То посадишь в клетку и глядишь
 
 
Знал же я – ты не простая птица
Золотого тонкого пера
Надо бы Господу молиться
За сегодня завтра и вчера
 
 
Надо было лоб разбить колени
Надо было к дьяволу идти
Чтобы кожу на моей Елене
Гладить трогать видеть и блюсти
 
 
За раскрытой Господом страницей
Как всегда не уследишь
Ох была ты белой тонколицей
Или ты Лимонов всё же спишь?
 

«Мы уплываем в блаженный край…»

 
Мы уплываем в блаженный край
Блаженный край называется «Рай»
Там тучные нивы. смешные стада
И только счастливым есть доступ туда
 
 
Мы уплываем сквозь жёлтый снег
Мы поселяемся там навек
Но жалкой улыбкой через два дня
Растерянный друг мой ты даришь меня
 
 
И мы вспоминаем сквозь праздную вечность
Былые страдания. былую беспечность
Часть бедного мира на бедной земле
Бывало что лира лежит на столе
 
 
Бывало играешь бывало поёшь
И правды не знаешь и ложью живёшь
Но мы уплываем в блаженный край
И это есть благо. Запомни и знай
 

«Я крикну радостное «Лена»…»

 
Я крикну радостное «Лена»!
Она мне кинется в объятья
И плакали мы постепенно
И я кусал кусочек платья
 
 
И было нежно и безумно
Так как росли сады в апреле
Молниеносно и бесшумно
Но вовсе безо всякой цели
……………………………………
 
 
Теперь о подоконник утром
Тоскливо бьёт нью-йоркский дождь
Я просыпаюсь рано – смутно
На полумертвеца похож
 
 
В аллею рук её не вхож
Я бледный шут из старой сказки
Она косматых тыщу рож
Рукою гладит без опаски
 
 
Она себя им отдаёт
И потому что те косматы
Звериный требует народ
Моей души – бесценной платы
 
 
Я крикну «Лена – я же тот!»
Она мне кинется в объятья
О, брось печальный идиот
Ты не кусал кусочек платья
 

«Собственно я конечно не знаю…»

 
Собственно я конечно не знаю
Может она или не может
Судьба эта может или не может
Меня схватить за белые руки
И повести в тонкосложные муки
 
 
Я-то конечно имею цели
Только помешан на этом теле
На этой пятке на слабой грудке
Цели мои откровенно гадки
Мысли мои откровенно жутки
 
 
И сочиняя тебя из влаги
И покрывая тобой бумаги
Я-то конечно и верно знаю
Что и кого я в тебе открываю
Ты есть мохнатый и острый дьявол
Только что спим под одним одеялом
 
 
Кажется город американский
Ветер и дождь. Океан гигантский
Рядом лежит укрупненно влажный
Только она не рассказ бумажный
Страшная явь на моей подушке
Бледные дьявола бледны ушки
 
 
Дьявол скитается вечерами
Пудрой покрыт. Облечён чулками
Шёрстку скрывают тонкие ткани
В мире мужчин собирает дани
На после полуночи входит дьявол
И заползает под одеяло
 

Мой отрицательный герой (1976–1982)

«Мой отрицательный герой…»

 
Мой отрицательный герой
Всегда находится со мной
 
 
Я пиво пью – он пиво пьёт
В моей квартире он живёт
 
 
С моими девочками спит
Мой тёмный член с него висит
 
 
Мой отрицательный герой…
Его изящная спина
Сейчас в Нью-Йорке нам видна
На тёмной улице любой.
 

Лето 1978

 
По вечерам я пил чаи
Вдыхая лист китайский чайный
И думал глупости свои
Мир посещая узкий тайный
 
 
Я был восторженно один
И если что-то волновало
То это книга задевала
Или случайный господин
 
 
Случайно порешив гулять
Я в Грейси-парк ходил без дела
Детей там наблюдал несмело
Мечтая с ними поиграть
 
 
Впотьмах исследовал дорожки
Как был учитель старый школьный
Порой прелестнейшие крошки
Меня бросали в жар невольно
 

Крым

 
Вы помните того индейца
Который не на что надеится…?
Вы помните Бернар ту Сару
Которая жила и стала старой…
 
 
Вы помните волну и звуки буги
В пятидесятые на юге
Тогда вдруг Крым украинским вдруг стал
Хрущев сказал. Никитушка сказал
Украинскими стали пароходы
Деревия тропической природы
Вдруг резко отошли к УэСэСэР
И скалы что похожи на химер
 
 
Я в это время корчился во чреве школы
Подросток был я невеселый
Я позабыл ловить как пчёл
Занятий новых не обрёл
Как бы меж стульев я сидел в те дни
Подростки – мы всегда одни
 
 
Мы на расстрел приходим в наши школы
Одни непоправимые глаголы
Летают в воздухе соляной кислоты
Учителя погружены в мечты
Директор Сталину удачно подражает
И первоклассницу в руках сжимает
А наверху проклятые часы
Как бы для времени весы
Не бьют, но каждый озирается на них
Их звук нам грозен, хоть и тих
Да и сейчас в мои тридцатые
Часы мешают мне проклятые…
 
 
Люблю я Крым в виньетке чайных роз
Сухой поселок Коктебеля
Где я сидел как бы Емеля
На море глядя под откос
Где пограничники гвардейцы
Литературных ловят дам
Мы все по сути коктебейцы
Земли я этой не предам
Весь полуостров обожаемый
стоит передо мною отражаемый
Моей весёлой памятью поэта
Я не одно провёл там лето
Но лица женские смешались в улыбание
В него же перешло страдание
А вечера безженские унылые
Те в памяти погибли хилые
………………………………
Приятель мой читает Роб-Грийе
А я в кино иду и жду в фойе
Двор проходной писательского клуба
Построенный когда-то грубо
Вокруг благоухают жёны знаменитые
И поэтессы ныне уж забытые
Стоят жестикулируя руками
Не верите – езжайте сами…
 
 
Был Крым – наверное и есть на месте
В Америке как в Бухаресте
По окончании войны
Меняют деньги на штаны
Заботы их здесь прохиндейские
Создать компании злодейские
Инкорпорейшены фондейшены
Спешат и дети и старейшины
Я думаю о них что варвары ещё
И потому так любят денег счёт
И поглощение еды в столовой белой
Что скушно расе постарелой
 
 
Придёт их время тоже вскоре
В междоусобной дикой ссоре
Их дети бизнес вдруг запрезирают
По-русски даже застрадают…
Появятся другие интересы
Люблю я Крым и не люблю Одессы
 
 
Америка – Одесса же сплошная
Вульгарная страна, неразвитая.
 

«Геринг даёт пресс-конференцию в душном мае…»

 
Геринг даёт пресс-конференцию в душном мае
Победившим державам
Чьи корреспонденты гордо выпытывают его
 
 
В маршальской фуражке
В кресле поставленном прямо в траву
Ботинки у Геринга в траве утонули
Тяжёлый микрофон старого стиля стоит на низком
столе
 
 
Буйствует зелень на заднем плане
Ломит и прёт уже побеждая войну
Горячо и жарко
И Геринг держится грустно
Победоносные прошлые лета
Стучат сапогами в его голове
(А также любовницы, жены и ветви цветов и деревьев
Июли и августы и на оленей охоты)…
 
 
Упрячут опять от зелени в темный угол
Геринг не Геринг…
……………………………
Стоят офицеры, сидят.
Иные в касках. Другие в фуражках
Третьи подставили волосы ветру
Военные корреспонденты – грубые как слоны
Что они понимают
Что мы все понимаем
Простите меня за вмешательство – маршал покойный Геринг
Однако я менее склонен сочувствовать голым трупам
Из другой фотографии – рядом в газете «Пост»
Чем Вам – мяснику. негодяю. эсэсовцу. наци.
Чем Вам – маршал Геринг
Который как будто причина второй фотографии
(Я имею в виду голые трупы)
……………………………
Хорошо вот так вот
Войну проигравши
Сесть в старом кресле
Ботинки воткнуть в траву
Отвечать им негромко – корреспондентам
Устало как после работ землекопных
В мундире в шитье в этой Вашей Герман фуражке…
Ну удавят – удавят
Зато как по Европе шагали…
На том свете наверное пахнет мышами
А походка-то маршал ух как хороша хороша…
………………………………
И думаю пахнут духами и потом слегка
Подмышки немецко-австрийских женщин
И возле Дуная и Рейна
Цветут разлохматясь цветы
 

«Ветер. Белые цветы. Чувство тошноты…»

 
Ветер. Белые цветы. Чувство тошноты.
Ветер. Понедельник. Май. Недопитый чай…
Это я или не я? Жизнь идёт моя?
Книги. Солнце на столе. Голова в тепле…
 
 
Или этот натюрморт вдруг придумал чёрт
Чёрт придумал. После взял – заковал в металл
И Нью-Йорком окружил. И заворожил.
 
 
А в середине господин. Он же – блудный сын
Блудный сын сидит в окне. Ищет истину в вине
Что-то делает рукой. С левою щекой…
 
 
– Милый близкий блудный сын. Ты опять один
На сколь долгие года? Может навсегда
……………………………………
 

«В краю поэмы и романа…»

 
В краю поэмы и романа
Всегда бывает хорошо
В лесах охотится Диана
Меркурий радостный прошёл
 
 
И на груди у Аполлона
Уснула рыжая сестра
Так было всё во время о́но
У греко-римского костра
 
 
К утру натягивали тоги
И грели сонные тела
И были Боги – Жили Боги
Любовь и ненависть была
………………………
В дневном пожаре, в тяжком горе
В Египет проданный я плыл
И Афродиту встретил в море
И Афродиту я любил
 
 
Молился ей среди пиратов
Пытался пальцы целовать
Она смеялась виновато
Но изменяла мне опять
 
 
Она на палубе лежала
Матросов зазывая вновь
Текла по палубе устало
Моя расплавленная кровь
 
 
Смеялись воды. Рты смеялись
Смеялись крепкие тела
Дельфины горько удалялись
Их помощь временной была
 
 
Не умирая в божьей воле
Привязан к мачте я стоял
Во тьме ночной агентства «Золи»
Пустые окна наблюдал
 
 
Она являлась на машинах
Она шаталась и плыла
Вся в отвратительных мужчинах
И шляпка набекрень была
 
 
Я так любил её шальную
Гордился что она пьяна
Что в красоту ей неземную
Душа неверная дана
 
 
Я был поэт её и зритель
Привязан к мачте я стоял
Глядел как новый похититель
Её покорно умыкал
 
 
Смеялись воды. Рты смеялись
Вдали Египет проступал
И двери туго затворялись
И в верхних окнах свет мелькал
 
 
Я шёл один, я был в экстазе
И Бога я в себе узнал
Однажды на зелёной вазе
Его в музее увидал
 
 
Он там сидел простоволосый
И дул в надрезанный тростник
Как я скуластый и курносый
Мой древнегреческий двойник
 
 
Да он любил её больную
И ни за что не осуждал
И только песню еле злую
Он за спиной её играл
 

«Вот я скитаюсь в могучих кварталах эпохи…»

 
Вот я скитаюсь в могучих кварталах эпохи
Я не достиг (я расту) потолка моей жизни
Люди собаки пейзажи – неплохи
Переносимы газеты дома пешеходы и вдруг налетевшие бризы
 
 
В двух зоопарках живут шимпанзе и тюлени
Матери тупо глядят прижимая младенцев
Дети орут. Все мы ищем партнёра по лени
Лечь. развалиться. лежать. никогда не одеться
 
 
Кто это так вам надул ваш живот – молодая?
Он ли прыщавый с немытым акцентом – принц Бруклин?
 
 
Этих объятий не мог позабыть с четверга я
Жёлтые шеи. кривые мне помнились руки
 
 
Люди стареют и всё человечество сразу
Время прийти нам на смену жукам или крысам
Бог нас смахнёт со стола как простую заразу
Так-то мой друг, мой единственный Эдичка-рыцарь.
 

«Люди. ноги, магазины……»

 
Люди. ноги, магазины…
Все изделья из фасона
Из стекла и из резины
Продаются монотонно
…………………
Непреклонною рукой
Своё личице умой
Соберись поутру строго
Ты Елена. вот дорога
 
 
Уходи куда-нибудь
В чёрный хаос выбран путь.
 
 
Дура-девица. тогда
Были лучшие года
 
 
И у тебя и у меня
Был разгар земного дня.
 
 
Ну а ныне эти люди
Для которых моешь груди
 
 
– Беспросветные лгуны…
Не из нашей тишины –
 
 
Не из нашего отряда
Ты ошиблась – моё чадо
 
 
Сверхвозлюбленное
Чуть пригубленное
 
 
Потерял тебя навек
Эдька – смелый человек
 
 
Эдька умный. Эдик грустный
Эдичка во всём искусный
 
 
Эдинька вас в каждом сне
Видит словно на луне
 
 
Там вы ходите поляной
В пышном платье. Рано-рано
 
 
И в перчатках полевых
Эдинька находит их
 
 
Из травы их подымает
И целует и кусает
И бежит к тебе – кричит…
Добрый дядя – тихий жид
 
 
На горе в очках стоит
И губами улыбается
Он любуется. качается…
 
 
Там есть домик в три окошка
Яблоко висит. блестит
«Хватит бегать – моя крошка».
Произносит добрый жид
 
 
«Ну иди обедать детка!»
Детка – длинною ногой
Сквозь траву шагая метко
Направляется домой
 
 
С нею дикие собаки
Я последний прибежал
И за стол садится всякий
И целует свой бокал
 
 
Так мы жили. Нынче ужин
Я один съедаю свой
И ни я ни жид не нужен
Деве с легкою ногой…
………………………
Чтобы вас развлечь – малютка
Я всё это написал
 
 
Эдька знает – жизнь-минутка
Жизнь – мучительная шутка
Лишь искусства яркий бал
 
 
Этот хаос освещает.
Потому взгляни легко
Счастлив тот, кто сочиняет
Сочиняет сочиняет
И витает высоко.
Пусть тебя не омрачает
Жизнь тебя не омрачает
Пусть земное не смущает
Будет очень далеко…
 

«Я не верю уже в эту даму…»

 
Я не верю уже в эту даму
Чей пронзительно-серый глаз
Погружает мужчину в драму
И меня. И его – Адама
Я не верю дружок сейчас
 
 
Если я перед похоронным
Блеском бара – бутылок. свеч
Сам с собою сижу с бездонным
Ни за что не позволю сонным
Пауковым жестом наклонным
Дамьим пальцам на плечи лечь
 
 
Но надвинув на брови шляпу
Пятой рюмкой взмахнув у рта
Тихо вспомню в России папу
Полумальчика и растяпу
Хоть Россия уже не та
 
 
– Офицер ты мой офицерик
В гимнастёрочке полевой
На украденном фото – скверик
Ты и друг лейтенант Валерик
Перед самой большой войной
 
 
Ах когда на душе полвторого
И все мысли спешат в Москву
Я припомню тебя сурово
И десятую рюмку без слова
За тебя отец подыму…
 
 
В шесть часов на Бродвее хмуром
Рано утром я брёл в отель
Примыкая к другим фигурам
– К проституткам. пимпам. амурам
А все дамы ушли в постель…
 

Кто-то вроде Лимонова

 
Бархатный коричневый пиджак
Светлая французистая кепка
Два стекла округлых (Он в очках)
Брюки по-матросски сшиты крепко
 
 
Кажется в Аравии служил
После пересёк границу Чили
И в Бейруте пулю получил
Но от этой пули излечили
 
 
Где-то в промежутках был Париж
И Нью-Йорк до этого. И в Риме
Он глядел в середину тибрских жиж
Но переодетым. Даже в гриме
 
 
Боже мой! Куда не убегай
Пули получать. Стрелять. Бороться.
Свой внутри нас мучает Китай
И глазами жёлтыми смеётся
 
 
«Если в этот раз не попадусь
Брошу всё и стану жить как люди
На пустейшей девочке женюсь
Чтоб едва заметны были груди»
 

«Рабочие пиво пили…»

 
Рабочие пиво пили
И молча потом курили
 
 
Рабочего долги часы и минуты
А мимо Волги несут мазуты
Рабочий на мутную воду глядит
В плохом настроении. хмурый вид
 
 
Любая работа приносит лишь горе
Как сладки безделия – солнце и море
 
 
Вот если ты фермер – ты рад и червям
Ах быть бы вдруг фермером нам!
 

«Пред лицом мадонны-девы…»

 
Пред лицом мадонны-девы
В пиджачке с укусом Евы
На моём плече
Я стою в немом параличе
 
 
Вот считаюсь я писатель
Многодуматель создатель
Как интеллигент (о, этот «класс»!)
Я вложил себя в культуру
Предпочёл её я сдуру
Или это сделал напоказ?
 
 
А на деле я поклонник
Воздыхатель и бессонник
У мадонны липких светлых глаз
У мадонны сонных пьяных глаз
………………………
А со мной стояла рота
Люди всякие без счёта
В бархатных порою пиджаках
Или те кто спят на чердаках
 
 
Все мы ёжились ленились
И в лицо мадонны впились
Как бы это раки впились в труп
Не слетало слово даже с губ
………………………
А свечи вдруг венчальные
Стали погребальные
И вокруг мадонны-девы
Проститутки справа-слева
Плачут и поют
Свечи продают
 
 
Чёрные и белые
Проститутки смелые
Страшные в своей беде
И забыли думать о еде
 
 
Вся восьмая авеню
Шепчет тихо «Схороню
Схороню младенца моего
Только вот не знаю от кого»
 
 
Умер Ирод уж давно
И солдатам всё равно
На живых охотиться не в мочь
Если же охотится солдат
Предпочтёт не сына он а дочь
Дочери он больше будет рад…
 

«Кровавая луна над городами…»

 
Кровавая луна над городами
Бактериями станем. станем вшами
 
 
А я люблю кровавую луну
В развалинах и впадинах страну
 
 
С диктатором – интеллигентом строгим
Хорошим – только сбившимся с дороги
 
 
Прекрасным – но имевшим жизнь плохую
Поэтому и льющим кровь людскую
 
 
Под пальмами вся та ж тоска и скука
И смерть скушна как каменная бука
 
 
Ребёнок увидал из лимузина
Большая бука села как корзина
 
 
На возвышенной северной скале
Диктатора ребёнок на Земле
 
 
Имеет нерешённые вопросы
Вокруг него солдаты красноносы
 
 
И ветер с моря шевелит бананы
А жители глядятся как цыганы
 
 
И верхний свет. И вспененное море
И бука – знак войны что будет вскоре
 

«В тёмном саду лежал апельсин…»

 
В тёмном саду лежал апельсин
На деревянном столе
(Руки и ноги были во мгле
у женщин и у мужчин)
 
 
Сплетаясь с моей прихотливой судьбой
Шар возлежал тугой
Сзади судьба моя как сатин
Оттеняла собой апельсин
 
 
Когда-то я молод был. И у вокзала
Вместе со мною она стояла
Держа в руке столь забавный плод
Выпуклым был живот
 
 
«Довольно выпуклы вы и манерны
Так я сказал с придыханием серным
И высоки и совсем худы
Пьёте много воды…»
 
 
«Животик всегда выступает вперёд
У тех кто игриво живёт
У тех кто играется всякий день
Часто под глазом тень»
 
 
Это так мне она отвечала
Та чудесная дама вокзала
Проживавшая в прошлые века
Для судьбы и забав человека
 

Приглашение к балету

 
– Пойдём посмотрим на балет
Один лишь раз за много лет
 
 
Хоть я и не люблю балета
В одной из секций туалета
Любимый встречу мне назначил
Где джентльмен себя разрачил
Там где всегда вода журчит
В антракт свиданье предстоит
 
 
– А я иду из-за буфета
Шампанское и шок. конфета
Пойдём посмотрим на балет
Один лишь раз за много лет
 
 
Пойдём пойдём чего упрямиться
Там Чайковский ниткой тянется
Там музыка грохочет громыхает
И некрасивая красавица летает
 
 
У ней черты напряжены
Как бы при чтеньи «Мира и войны»
 
 
Балета бездна поглощает зрителей
Как звери поглощают укротителей
 
 
Пойдём посмотрим на балет
Один лишь раз за много лет
 
 
Там и ничтожному и ложному
Во фраке юноше тревожному
 
 
Наполненному шёпотом и криками
Исколотому внутренними пиками
Откроется какая-то педаль
И ничего и никого не жаль
Резиновая грязная педаль
заполнила у юношества даль
 
 
Глядя балет я вспомню есть Уайльд
Оскар и иллюстрации Бёрдслея
Как после грубо пошло Саломея,
В Америке заплёвывать асфальт
 
 
Пойдём ей богу, поглядим балет
Пойдём вдвоём чего же нет
 

«Осень. Холодно. Капают листья…»

 
Осень. Холодно. Капают листья
В рощах ходят холодные старики
Я чувствую меня гимназистом средней руки
И у рук ветер дёргает кисти
А ближние вершины гор далеки
 
 
Тёплое дыхание твоё. Где оно?
Вы разлюбили меня на пустой белый свет
А глупый слепой белый свет без демона
Страшного и прекрасного волосистого облика нет
 
 
Не сияют очи. Не бегут напрасно
Очей лиловые – его ручьи
Жизнь не прошла но стало беспощадно ясно
Что мы ничьи и Вы ничьи
 
 
Так чего же Вы голову клоните к чаю
Я делаю вид что я не замечаю
Как грустней от встречи к встрече твои черты
Что уже видела когда-то гордая ты
 
 
Мир тебя заставил искалечиться
Ну что передо мной ты говоришь
Куда ни едешь а нигде не лечится
Милан ли то. Нью-Йорк. Париж.
 
 
Везде ты чувствуешь что грудь тесна и солнца мало
И говоришь внезапно «Все пропало!»
Не плачешь но сидишь в очках
Стеклом скрывая тёмным страх
Скрывая глаз во что попало
 
 
Поникли серые твои жемчужины
Сейчас в них боль и стыд кусками
Какими были юными и нужными
Но мы копаем ямы сами
 

«Я изменился. душа изменилась…»

 
Я изменился. душа изменилась
Что-то прошло. Словно только приснилось
 
 
Помню в зимний морозный день
Было учиться стихам не лень
 
 
Помню в такие же зимние ночи
Носил на руках я жену свою очень
 
 
Вносил на далёкий пятый этаж
Какой был здоровый. отважный. Наш
 
 
Но время идёт и люди живут
И год равносилен пригоршне минут
 
 
И день как десяток тягучих лет
И жизнь нам не скажет ни «да» ни «нет»
 
 
Перетянут и папочка был портупеей
Были люди талантливей. Парни умнее
 
 
Были собаки и были ежи
Деда Чепигу. по краю межи
 
 
Помню идущего. дедовы ноги.
Так бы расплакаться к Богу с дороги
 
 
Я тоже ребёнок у Божьих ног
Я тоже хочу целовать порог
 
 
Дело не в том чтобы не умереть
А чтоб не страдать бы. а чтоб не болеть
 
 
А так бы возвышенно к Богу вспорхнуть
И не испугаться его ничуть
 
 
Ничуть. ничуть. Совершенно нет
Ещё ведь и рад он. Что я поэт
 

Эпоха бессознания

 
Из эпохи бессознания
Миража и речки Леты – Яузы
Завёрнутый в одно одеяло
Вместе с мёртвым Геркой Туревичем
и художником Ворошиловым
Я спускаюсь зимой семидесятого года
Вблизи екатерининского акведука
по скользкому насту бредовых воспоминаний
падая и хохоча
в алкогольном прозрении
встречи девочки и собаки
всего лишь через год-полтора
 
 
Милые!
Мы часто собирались там где Маша шила рубашки
А Андрей ковырял свою грудь ножом
Мы часто собирались
чтобы развеяться после
снеговою пылью над Москвой
медленно оседающей в семидесятые годы
простирающей своё крыло в восьмидесятые
За обугленное здание на первом авеню в Нью-Йорке
 
 
Все та же одна жизнь
и тот же бред
настойки боярышника
«это против сердца»
сказал художник-горбун из подвала
впиваясь в узкое горлышко пятидесятиграммовой
бутылочки
 
 
Против сердца –
против Смоленской площади
где троллейбус шёл во вселенную
где встречались грустные Окуджавы
резко очерченные бачурины похожие на отцов
где на снегу валялись кружки колбасы
и стихи и спички
и пел Алейников
И подпевал ему Слава Лён