Kitabı oxu: «Одиссей. Возвращение домой»
Песнь I
Муза, поведай мне о многоумном муже — о том, кто, разрушив священную Трою, долго скитался. Он увидел города многих народов и познал их нравы и помыслы; много тяжких страданий перенёс в душе на широком море, борясь за собственную жизнь и стремясь спасти товарищей и вернуть их домой.
Но спасти их не смог, как ни стремился: сами они погубили себя своим безрассудством — безумцы, съевшие священных быков Гелиоса, бога Солнца, сына Гипериона. За это Гелиос лишил их дня возвращения.
Поведай же и нам обо всём этом, богиня, дочь Зевса, и начни оттуда, откуда пожелаешь сама.
К тому времени все остальные герои, избежавшие гибели в войне и на море, уже находились дома. Один лишь Одиссей всё ещё не мог вернуться домой и был разлучён с женой. Его удерживала в глубоких пещерах властная нимфа Калипсо, прекрасная среди богинь, желая сделать его своим мужем.
Но годы шли, и наконец наступил тот самый год, который бессмертные предназначили Одиссею для возвращения домой, на Итаку. И даже там, среди близких ему людей, испытания его ещё не должны были закончиться.
Все бессмертные уже жалели Одиссея. Все — кроме Посейдона. Могучий сотрясатель земли не оставлял своего гнева и продолжал преследовать богоподобного мужа, пока тот не достиг родной земли.
Сам Посейдон в это время находился далеко от Олимпа — у эфиопов, живущих на самых окраинах человеческого мира. Народ этот был разделён надвое: одни обитали там, где Гиперион-Солнце склоняется к закату, другие — там, где он восходит. К ним Посейдон отправился принять гекатомбу — великое жертвоприношение из быков и баранов. Там он сидел на пиршестве и наслаждался жертвенным угощением.
Остальные бессмертные собрались тем временем в чертогах олимпийского Зевса. Первым заговорил отец людей и богов. В мыслях его был Эгист, которого убил прославленный Орест, сын Агамемнона. Вспомнив его судьбу, Зевс обратился к бессмертным:
— Странно, как охотно смертные обвиняют во всех своих бедствиях нас, богов! Они говорят, будто зло приходит от нас, а сами своим безрассудством навлекают на себя страдания сверх того, что назначено судьбой.
Так поступил и Эгист. Вопреки судьбе он взял себе законную супругу Агамемнона, сына Атрея, а самого Агамемнона убил, когда тот возвратился домой. И ведь он прекрасно знал, какая гибель ожидает его за это.
Мы заранее послали к нему Гермеса Аргусоубийцу — зоркого вестника богов, — чтобы тот предостерёг его: не убивать Агамемнона и не домогаться его жены. Гермес предупредил: возмездие придёт от Ореста, когда сын Агамемнона возмужает и пожелает вступить в родной дом как наследник отца. Так говорил Гермес, желая Эгисту добра. Но тот не послушал благого совета. И теперь разом заплатил за всё.
Тогда светлоокая Афина Паллада, дочь Зевса, сказала:
— Отец наш, Кронид, верховный владыка! Эгист действительно встретил гибель, которой заслуживал. Пусть так погибает всякий, кто совершает подобное.
Но сердце моё болит о многоумном Одиссее. Несчастный, уже столько времени он страдает вдали от близких на лесистом острове, со всех сторон окружённом водой, далеко от любых берегов — в самом пупе моря.
На этом острове живёт богиня, дочь коварномыслящего Атланта. Ему ведомы все глубины моря, и он держит огромные столпы, разделяющие землю и небо. Его дочь удерживает несчастного Одиссея, когда тот плачет и тоскует. День за днём мягкими, ласковыми и хитрыми речами она пытается очаровать его, чтобы он забыл Итаку. Но Одиссей не забывает. Он жаждет увидеть хотя бы дым, поднимающийся над родной землёй, — и готов умереть.
Неужели даже твоё сердце не трогает его судьба, Олимпиец? Разве Одиссей не чтил тебя у кораблей ахейцев? Разве не приносил тебе жертв в широкой троянской земле? За что же ты так разгневан на него, Зевс?
Зевс, собирающий тучи, ответил дочери:
— Дитя моё, что за слово вырвалось из-за ограды твоих зубов! Как мог бы я забыть божественного Одиссея — мужа, который превосходит смертных разумом и усерднее многих приносил жертвы бессмертным богам, владеющим широким небом?
Нет, не я преследую его. Посейдон, держатель земли, не прекращает своего гнева из-за циклопа, которого Одиссей лишил зрения, — из-за богоподобного Полифема, сильнейшего среди всех циклопов. Полифема родила морская нимфа Фооса, дочь Форка, владыки бесплодного солёного моря. В глубокой пещере она соединилась с Посейдоном и родила ему этого сына. С тех пор Посейдон-сотрясатель земли не предаёт Одиссея смерти, но гонит его по морю и всё дальше уводит от отеческой земли.
Так подумаем же все вместе, как устроить его возвращение. Посейдону придётся оставить свой гнев: один он не сможет противостоять воле всех остальных бессмертных богов.
Светлоокая Афина ответила:
— Отец наш, Кронид, верховный владыка! Если теперь блаженным богам действительно угодно, чтобы многоумный Одиссей вернулся домой, пошлём Гермеса Аргусоубийцу, исполнителя божественной воли, на остров Огигию. Пусть он как можно скорее объявит прекрасноволосой нимфе наше непреложное решение: многострадальному Одиссею пришло время возвращаться.
Я же сама отправлюсь на Итаку, ещё сильнее побужу его сына к действию и вложу мужество в его сердце. Пусть он созовёт на собрание длинноволосых ахейцев — свободных мужей Итаки — и перед всеми запретит женихам бесчинствовать в его доме: тем самым женихам, которые беспрестанно закалывают его многочисленных овец и криворогих, тяжело ступающих быков. После этого я отправлю его в Спарту и в песчаный Пилос, чтобы он разузнал о возвращении любимого отца, если где-нибудь сохранилась о нём весть. Так он приобретёт среди людей добрую славу.
Сказав это, Афина привязала к ногам прекрасные бессмертные золотые сандалии. Они несли её над морской влагой и над беспредельной землёй легко и быстро, словно ветер. Затем богиня взяла могучее копьё — тяжёлое, огромное, крепкое, с острым медным наконечником. Этим копьём дочь громовержца сокрушала целые ряды героев, когда они вызывали её гнев.
Афина стремительно сошла с вершин Олимпа и оказалась на Итаке. Она остановилась во дворе Одиссея, прямо у наружных дверей дома, на самом пороге. В руке её было медноострое копьё. Но явилась богиня не в своём истинном облике. Она приняла вид чужеземного гостя — Ментеса, вождя тафийцев.
Перед домом Афина увидела надменных женихов. Те сидели у дверей на шкурах быков, которых сами же закололи, и играли пессоями — небольшими камешками или игровыми фигурами.
Вокруг суетились глашатаи и проворные слуги, готовившие пир. Одни смешивали в больших чашах-кратерах вино с водой. Другие ноздреватыми губками отмывали столы и расставляли их. Третьи разделывали и разносили множество мяса.
Первым гостя увидел богоравный Телемах. Он сидел среди женихов, терзаемый тяжёлыми мыслями, и представлял своего благородного отца: что было бы, если бы Одиссей внезапно вернулся, разогнал этих людей по дому, вновь обрёл прежнюю честь и снова стал хозяином собственных чертогов?
Погружённый в эти мысли, Телемах заметил незнакомца у дверей. Он сразу поднялся и поспешил к входу, негодуя на то, что гость так долго вынужден стоять у порога. Подойдя, Телемах взял незнакомца за правую руку, принял у него медное копьё и сказал:
— Приветствую тебя, чужеземец. В нашем доме тебе окажут гостеприимство. Войди. Сначала насытишься за нашим столом, а потом расскажешь, какая нужда привела тебя сюда.
Сказав это, Телемах пошёл впереди, а Афина Паллада последовала за ним. Под высокой кровлей дворца он отнёс копьё гостя к высокой колонне и поставил в гладко вытесанную стойку, где уже стояло множество копий многострадального Одиссея.
Затем Телемах подвёл чужеземца к прекрасному креслу искусной работы, покрыл сиденье тканью и поставил под ноги небольшую скамью. Сам он устроился рядом на резном стуле, в стороне от женихов: ему не хотелось, чтобы шум надменных пирующих испортил гостю трапезу, и он рассчитывал без чужих ушей расспросить его об отсутствующем отце.
Служанка принесла прекрасный золотой кувшин и над серебряным тазом омыла водой руки гостя, затем придвинула к нему гладко отполированный стол. Почтенная ключница принесла хлеб и множество кушаний, щедро подавая всё, что было в доме, а служитель поставил перед ними блюда с разными видами мяса и золотые кубки. Глашатай снова и снова подходил и доливал вино.
Тем временем в зал вошли надменные женихи и один за другим расселись на креслах и стульях. Глашатаи полили им воду на руки, служанки принесли хлеб в корзинах, а юноши до краёв наполнили кратеры питьём — и все протянули руки к приготовленной пище.
Когда голод и жажда были утолены, женихам захотелось других удовольствий — песни и пляски, обычного украшения богатого пира. Глашатай вложил в руки Фемию прекрасную кифару. Знаменитому певцу приходилось петь перед женихами поневоле. Фемий коснулся струн и начал прекрасную песнь.
Телемах наклонился к светлоокой Афине совсем близко, чтобы никто из остальных не услышал:
— Милый чужеземец, не рассердишься на меня за то, что я сейчас скажу? Посмотри на этих людей. Вот что занимает их мысли — кифара и песни. Им легко веселиться: они без всякого возмещения пожирают чужое богатство — имущество мужа, чьи белые кости, быть может, где-нибудь истлевают под дождём на берегу или перекатываются морскими волнами.
Если бы они увидели, как этот муж возвращается на Итаку, каждый стал бы молить богов не о золоте и дорогих одеждах, а лишь о том, чтобы ноги его сделались быстрее. Но теперь отец мой погиб злой смертью. И меня уже не утешают даже те люди, которые порою говорят, будто он ещё вернётся. День его возвращения исчез.
Но расскажи теперь о себе всё правдиво и подробно. Кто ты? Откуда пришёл? Где твой город? Кто твои родители? На каком корабле ты добрался сюда? Какие мореходы привезли тебя на Итаку и кем они называют себя? Ведь сюда ты, конечно, не мог прийти пешком. И ещё скажи мне правду: впервые ли ты находишься здесь или уже прежде бывал гостем моего отца? Когда-то многие чужеземцы приходили в наш дом. Да и сам Одиссей много общался с людьми в своих странствиях.
Светлоокая Афина ответила:
— Я расскажу тебе обо всём без утайки. Меня зовут Ментес. Я сын мудрого Анхиала и властвую над тафийцами, любящими весло. Теперь я прибыл сюда с кораблём и товарищами. Мы идём по винно-тёмному морю к людям, говорящим на чужом языке, — в Темесу. Там я намерен получить медь, а на обмен везу блестящее железо. Мой корабль стоит вдали от города, в гавани Рейтр, под лесистым Нейоном.
Наши семьи издавна связаны узами наследственного гостеприимства, ещё со времён отцов. Если захочешь убедиться, спроси старого героя Лаэрта. Правда, говорят, теперь он уже не приходит в город. Живёт далеко, среди полей, подавленный горем. С ним остаётся старая служанка: она подаёт ему пищу и питьё, когда усталость охватывает тело после того, как он медленно бродит по склонам своего виноградника.
А сюда я пришёл потому, что мне сказали: твой отец уже дома. Но видно, боги снова преграждают ему путь. Нет, божественный Одиссей ещё не умер. Он жив, хотя где-то в широком море его удерживают на острове, окружённом водой. Суровые, дикие люди держат его там против воли и не дают уйти.
И вот что я скажу тебе, хотя я не прорицатель и не умею безошибочно читать полёт птиц. Такое предчувствие бессмертные вкладывают мне в сердце, и так, думаю я, всё исполнится. Недолго ещё Одиссей останется вдали от родной земли. Даже если его удерживают железными оковами, он найдёт средство вернуться: слишком уж он изобретателен.
Но теперь скажи мне откровенно: действительно ли ты сын Одиссея? Ты удивительно похож на него головой и прекрасными глазами. Когда-то мы часто встречались — ещё до того, как он отправился к Трое вместе с другими лучшими мужами ахейцев на полых кораблях. С того дня ни я не видел Одиссея, ни он меня.
Рассудительный Телемах ответил:
— Чужеземец, и я скажу тебе всё без утайки. Мать говорит, что я его сын. Сам я этого знать не могу: ни один человек не может собственными глазами удостовериться, кто его отец. О, если бы я оказался сыном какого-нибудь счастливого мужа, которого старость настигла спокойно среди собственного имущества! Но люди говорят, что мой отец — самый несчастный из смертных.
Светлоокая Афина сказала:
— Нет, боги не предназначили твоему роду остаться безымянным в будущих поколениях, если Пенелопа родила такого сына.
Но скажи мне другое. Что это за пир? Что за собрание? Зачем здесь столько людей? Это большое угощение? Свадьба? Ведь ясно, что это не пир в складчину, куда каждый приносит свою долю. Посмотри, как нагло и высокомерно они ведут себя в твоём доме! Любой разумный человек, увидев столько бесстыдства, пришёл бы в негодование.
Телемах ответил:
— Чужеземец, раз ты спрашиваешь, я расскажу. Пока отец жил здесь, наш дом был богат и всеми уважаем; теперь же боги распорядились иначе — из всех людей именно он исчез без следа.
Если бы он умер, я скорбел бы не так тяжело. Погибни он на троянской земле среди товарищей или скончайся на руках друзей после войны, ахейцы насыпали бы над ним могильный холм, а мне, его сыну, оставил бы он после себя великую славу. Но теперь его похитили гарпии, и он исчез — невидимый, неведомый, без вести, — оставив мне лишь боль и плач.
И не об одном отце мне приходится скорбеть: боги послали и другие бедствия. Все знатнейшие мужи, властвующие на Дулихии, Саме и лесистом Закинфе, и все знатные люди нашей скалистой Итаки сватаются к моей матери и разоряют мой дом. Мать не решается на ненавистный ей брак, но и положить этому конец не может. А они пожирают моё имущество — и скоро погубят и меня.
Услышав это, Афина разгневалась:
— Горе! Теперь я вижу, как нужен тебе отсутствующий отец, чтобы сильной рукой расправиться с бесстыдными женихами. О, если бы он сейчас вошёл в первые двери собственного дома — в шлеме, со щитом и двумя копьями! Именно таким я впервые увидел Одиссея в нашем доме. Тогда он сидел у нас, пил вино и веселился, возвращаясь из Эфиры от Ила, сына Мермера.
Одиссей отправился туда на быстром корабле в поисках смертоносного яда, которым хотел смазывать медноострые стрелы. Но Ил отказался дать ему зелье, боясь прогневать вечных богов. Зато мой отец дал Одиссею этот яд: он очень любил его. Вот если бы такой Одиссей сейчас встретился с женихами — короткими оказались бы их жизни и горькой их свадьба. Но вернётся ли он и отомстит ли им в собственном доме — это лежит на коленях богов.
Тебе же теперь следует подумать, как самому изгнать женихов. Слушай внимательно и запомни мой совет.
Завтра созови на собрание благородных ахейцев, перед всеми расскажи о происходящем и призови бессмертных богов в свидетели. Женихам прикажи разойтись по своим домам. Если твоя мать решила снова выйти замуж, пусть возвращается в дом своего могущественного отца. Там родные устроят её свадьбу и дадут ей богатые свадебные дары — такие, какие подобают любимой дочери.
Тебе же советую другое: выбери лучший корабль, какой сможешь найти, снаряди его и возьми двадцать гребцов. Отправляйся искать вести об отце, который так давно отсутствует: быть может, что-нибудь расскажет смертный человек, а быть может, до тебя дойдёт Молва, несущая людям слово самого Зевса. Сначала плыви в песчаный Пилос и расспроси божественного Нестора, мудрого старца и знаменитого советника ахейцев; затем отправляйся в Спарту к златовласому Менелаю — из всех облачённых в медь ахейцев, сумевших возвратиться, он пришёл домой последним.
Если узнаешь, что отец жив и возвращается, потерпи ещё год, как бы тяжело тебе ни было. Если же услышишь, что он погиб и его больше нет среди живых, возвращайся в родную землю. Насыпь в память о нём погребальный холм, какой воздвигают умершему вдали от дома, соверши все подобающие погребальные почести и устрой тризну, поминальный пир, достойный твоего отца. После этого выдай мать замуж.
А когда всё будет окончено и исполнено как должно, обдумай разумом и сердцем, каким способом убить женихов в собственных чертогах — хитростью или открытой силой. Тебе больше нельзя оставаться ребёнком: ты уже не в том возрасте. Разве ты не слышал, какой славой покрыл себя божественный Орест, когда убил убийцу своего отца — коварного Эгиста, погубившего славного Агамемнона? И ты, друг мой, — я вижу, каким красивым и высоким юношей ты вырос, — будь мужественным, чтобы и потомки говорили о тебе с добрым словом.
А теперь мне пора возвращаться к быстрому кораблю и товарищам: наверное, они уже сердятся, ожидая меня. Ты же займись своим делом и не забудь моих слов.
Телемах ответил:
— Милый гость, ты говоришь со мной, желая мне добра, как отец говорит с сыном. Я не забуду твоего совета.
Но не уходи ещё. Пусть дорога торопит тебя — останься ненадолго. Омойся, освежись и порадуй сердце, а потом отправишься к кораблю, унося от меня прекрасный и дорогой подарок на память — такой, какими близкие гости-друзья одаривают друг друга.
Светлоокая Афина ответила:
— Не удерживай меня теперь: мне необходимо продолжить путь. А подарок, который твоё сердце желает мне дать, вручи, когда я снова окажусь в вашем доме. Я унесу его с собой, а тебе отвечу даром, достойным твоего.
С этими словами светлоокая Афина исчезла. Она взмыла вверх и пронеслась прочь, словно птица. В сердце Телемаха богиня вложила силу и смелость и ещё живее напомнила ему об отце.
Телемах задумался над случившимся, и священное изумление охватило его: теперь он понял, что разговаривал с богом. Он сразу вернулся к женихам.
Знаменитый Фемий всё ещё пел перед ними, а они сидели молча и слушали. Певец рассказывал о тяжёлом возвращении ахейцев из-под Трои — о бедствиях, которые послала им Афина Паллада.
В верхних покоях божественную песнь услышала разумная Пенелопа, дочь Икария. Она вышла из комнаты и стала спускаться по высокой лестнице. Шла она не одна: вместе с ней следовали две служанки.
Когда прекрасная Пенелопа приблизилась к женихам, она остановилась возле столба, поддерживавшего крепко сложенную кровлю. Блестящее покрывало скрывало её щёки, а по обе стороны почтительно встали верные служанки.
Пенелопа заплакала и обратилась к божественному певцу:
— Фемий, ты знаешь множество других песен, способных очаровывать смертных, — песен о деяниях людей и богов, которые прославляют певцы. Выбери одну из них. Сядь перед собранием и пой, а гости будут молча пить вино и слушать.
Но эту тяжёлую песнь прекрати. Стоит мне услышать её — и она вновь терзает мне сердце. Из всех женщин мне выпало особенно тяжкое горе. Я беспрестанно тоскую по тому мужу и всегда помню человека, чья слава разошлась по всей Элладе и до самого срединного Аргоса.
Рассудительный Телемах ответил матери:
— Мать моя, зачем ты мешаешь почтенному певцу радовать нас той песнью, к которой сама устремляется его мысль? Не певцы виноваты: Зевс даёт каждому из людей, добывающих себе хлеб, ту долю, какую пожелает. Поэтому нельзя винить Фемия за то, что он поёт о тяжкой судьбе данайцев; люди особенно любят ту песнь, которая кажется слушателям самой новой.
Пусть твоё сердце и твой дух найдут в себе силы выслушать её. Ведь не один Одиссей лишился дня возвращения из-под Трои — многие другие мужи тоже там погибли.
Но ты возвращайся в свои покои и займись своими делами — ткацким станком и прялкой; служанкам же прикажи приняться за работу. А слово и распоряжение будут заботой мужчин — всех, но прежде всего моей, потому что власть в этом доме принадлежит мне.
Пенелопа изумилась, услышав такие слова от сына. Она ничего не ответила, но рассудительная речь Телемаха запала ей в сердце.
Вместе со своими служанками Пенелопа поднялась в верхние покои. Там она снова заплакала об Одиссее, любимом муже, и плакала до тех пор, пока светлоокая Афина не пролила ей на веки сладкий сон.
А внизу, в просторном потемневшем зале, женихи подняли шум. Каждый желал одного — оказаться на брачном ложе рядом с Пенелопой.
Тогда рассудительный Телемах обратился к ним:
— Женихи моей матери, мужи необузданной дерзости! Сегодня будем пировать и веселиться, но прекратите крик: разве не прекрасно молча слушать Фемия, чей голос подобен голосу бога?
А завтра утром все мы отправимся на народное собрание. Там перед всем народом я скажу вам прямо: уходите из моего дома. Устраивайте другие пиры, ешьте собственное добро и пируйте по очереди — сегодня в доме одного, завтра в доме другого. Если же вам кажется выгоднее и приятнее без всякого возмещения уничтожать имущество одного человека — продолжайте, пожирайте его.
Но тогда я воззову к вечным богам. И если Зевс воздаст вам за содеянное, вы погибнете здесь, в этом доме, и смерть ваша останется неотомщённой — ни возмещения, ни кары за неё не последует.
Так сказал Телемах. Женихи от досады прикусили губы и с удивлением смотрели на него: они не ожидали такой смелости.
Первым ответил Антиной, сын Евпейта:
— Телемах, видно, сами боги научили тебя говорить свысока и столь дерзко! Пусть только Кронид не сделает тебя царём на окружённой морем Итаке — хотя право на царскую власть и принадлежит твоему роду по отцу.
Рассудительный Телемах ответил:
— Антиной, возможно, тебе не понравится то, что я скажу. Но если Зевс пожелает дать мне царскую власть, я приму её. Или ты считаешь царскую власть худшим из того, что может выпасть человеку? Нет. Быть царём вовсе не дурно. Дом его быстро становится богатым, а сам он пользуется среди людей большим почётом.
Но после смерти божественного Одиссея на окружённой морем Итаке осталось немало других ахейских царей — и молодых, и старых. Пусть один из них и станет царём. А я всё равно буду господином собственного дома и рабов, которых божественный Одиссей добыл копьём в своих войнах.
Тогда к нему обратился Евримах, сын Полиба:
— Телемах, кому из ахейцев суждено царствовать на окружённой морем Итаке, лежит на коленях богов. Пусть твоё имущество остаётся твоим, а в собственном доме оставайся хозяином. Пока на Итаке живут люди, пусть никогда не явится человек, который против твоей воли силой отнимет у тебя добро.
Но я хочу спросить о другом — о нынешнем госте. Откуда он прибыл? Какую землю называет своей? Где его род и отечество? Не привёз ли он весть о возвращении твоего отца? Или пришёл сюда по собственной нужде? Он так внезапно поднялся и исчез, что даже не остался достаточно долго, чтобы мы познакомились с ним. А ведь по виду это был человек не простого рода.
Рассудительный Телемах ответил:
— Евримах, день возвращения моего отца для меня утрачен. Я больше не верю никаким вестям, откуда бы они ни приходили. Не придаю значения и прорицаниям, о которых моя мать расспрашивает гадателя, позвав его в дом.
А тот чужеземец — старый гость нашего рода с Тафоса. Его зовут Ментес. Он сын мудрого Анхиала и властвует над тафийцами, любящими весло.
Так ответил Телемах. Но в собственном сердце он уже знал: его гостем была бессмертная богиня.
Женихи снова обратились к танцам и прекрасной песне и продолжали веселиться, ожидая вечера. Наконец на землю опустилась чёрная ночь, и каждый отправился в свой дом, чтобы лечь спать.
Телемах тоже пошёл к своей спальне. Высокая комната стояла в прекрасном дворе, на открытом месте, откуда далеко было видно вокруг. Он направлялся туда, размышляя о многом, а рядом с ним шла Евриклея с горящими факелами — дочь Опа, сына Писенора. Когда-то Лаэрт купил её совсем молодой, отдав цену двадцати быков; в своём доме он чтил Евриклею почти наравне с законной супругой, но никогда не делил с ней ложа, опасаясь ревности жены.
Теперь Евриклея несла Телемаху свет. Из всех служанок она любила его больше остальных: ведь это она выкормила и воспитала его, когда он был ещё совсем маленьким. Телемах открыл крепко сделанные двери спальни, вошёл, сел на ложе, снял мягкий хитон и передал его разумной старой служанке. Она бережно сложила одежду, тщательно расправила её и повесила на деревянный колышек возле искусно сделанного ложа, затем вышла из комнаты, притянула дверь серебряной ручкой и закрепила засов ремнём.
Телемах остался один. Он лёг, укрылся мягким овечьим руном и всю ночь обдумывал путь, который указала ему Афина.
