Kitabı oxu: «Случайные оргазмы»

О незнакомце проще всего придумать легенду. Кем он был. Кем мог стать. Кем не стал и, как его не стало – в моей жизни.

Эпизод. Всего лишь эпизод между остановками. Он стоил жизни одному из нас. В той давке, абсурдно, бесповоротно, я решилась. Толпа в раскаленном чреве автобуса напирала, сдавливала, кряхтела, исходя злобой и потом. Прижатая к стеклянной водительской кабине я ощущала колючий ком в подреберье спутанный с холодным хирургическим спокойствием. И глухое раздражение карябало горло в немом крике – люди! Все эти люди, корчащиеся в судорогах выживания. Кости, лопатки, локти - всаживались, впивались вдавливались в меня. Уродливая, тесная пластиковая реальность. Потный, жаркий мир, дышащий плотью. Толчея. Люди. Мысли. Время не течет вспять. Автобус остановился. У-фф-ф. Гвалт. Сутолока. Мат. И тут чей-то сильный торс прижался к моей спине, будто сзади приперла стена. Кто там - молодой или старый, красивый или не очень – безразлично. Его тело было горячим и живым. Его член, нагло уперся в меня. И я будто зависла в вакууме ощущений. Пустых. Не нарошных. Мы покачивались в такт ухабам и рытвинам, единый маятник. Кажется, мужчина был невысок - мои ягодицы приходились на уровне бедер. Удобно. Там он и расположился: привольно, дерзко. Член отважно рос, возбуждая щемящей и уверенной неторопливостью. А внутри меня, где-то в самой сердцевине тяжелело, расширилось всеобъемлющим пространством вибрирующего желания. Сейчас или никогда. Я выгнула поясницу, раскрываясь незнакомцу. Он припал к ягодичному разлету затвердевшим вожделением. И… нерешительно замер, будто опасаясь несостоятельности или отказа. Мужчина всегда ждут одобрения, даже ощущая податливость. Ему нужен был легкий толчок. Я отвела руку назад, нащупала сквозь джинсы плотный, напряженный холмик и, не церемонясь, резко дернула молнию. Сзади ошеломленно выдохнули. Да, мне нужен член. Глубоко. Крепко и плотно охваченный влагалищем, чтобы не упустить потом ни одной излитой в меня капли. Мои пальцы проворно пробежались по органу, быстро знакомясь с длинной, крепостью, формой. Прогнувшись еще глубже, я задрала кончиком его члена край своей юбки. Мужчина выдохнул от неожиданности. Его рука судорожно оттянул в сторону тонкую полоску стрингов, и он властно, одним точным движением, вошел на всю длину. По телу, будто хлористым уколом прошла жаркая волна. Не страсти, а прилив жгучего азарта. Так мы и замерли, вжавшись друг в друга как в единственную реальность. И только автобус, дробно труся, продолжал вести нас куда-то. Туда, где, зайдясь, в совместном, штилевом оргазме, мы навсегда потеряем друг друга. Я уперлась лбом в отражение себя в стекле, переживая мучительно-медленное, выносливое движение внутри. В расплавленной сердцевине тискалось и плавилось, растекаясь соком желания по отмороженным венам.

Сколько еще? Сколько…?! Орган внутри отяжелел, раздался кровотоками. Крепко и жадно я облекла его мышцами - так, ненасытная шлюха, получив в рот, утоляет вековую жажду. Мой гость запульсировал, затрепетал, настойчиво придавливая набухшую точку. Я прикусила губу до боли, размазываясь лицом о стекло. Но в эту секунду, в этой дикой, отчаянной связи, будущее взбунтовалось. Могучая, кипучая струя ударила наотмашь, отрезвляя действительностью. Мы выдохнули одновременно. И я ощутила, как что-то щелкает внутри, будто судьба захлопнулась. Мужчина вышел из меня, потом - на остановке. Я не обернулась. Никогда.

И никогда я не смогу сказать тебе, милая, кто твой отец. Придумай сказку сама.

Путешествие в экстаз

Путешествие обещало массу впечатлений. Они нахлынули на меня почти сразу, только наш экскурсионный автобус тронулся в путь. Еще и гид любезно сообщила, поправляя пластиковый бутончик на лацкане: «через два часа пути, будет техническая остановка». Внутренне я взвыла - мочевой пузырь уже сейчас требовал нажать на тормоза. Но о том, чтобы остановить автобус и ринуться в ближайшие кусты, не было и речи: Европа. Цивилизация опорожнения. Я мысленно застонала, проклиная себя за беспечную оплошность. Тупая, нелепая смерть в самом сердце культурного прогресса. Лопнуть… кончиться…Ко-о-ончить…Ничего себе, идейка! Прямо в самый мозг жарким посылом! Шалить в транспорте, такое со мной впервые, но тем интереснее расширяются горизонты восприятия. Вот как: переключить стрелки внимания с телесной паники на уровень управления. Легко - направить воображение с повыше на пониже и… Я покосилась на соседа. Что же ты? Это был худощавый человек лет тридцати пяти с прилизанными волосами и острым личиком. Он сидел с ощущением проглоченного кола. Будто все что интересовало пассажира, сосредоточилось во рту у щебечущего гида.

Через проход от нас разместилась его антисексуальная жена, пучеглазая, дородная блондинка с вялой дочкой пред школьных лет. О такую бабищу, любая сексуальная фантазия разбивалась, как о надгробие бокал мечты. А муженек зашел бы живительным глотком эротического нектара. Почему бы не устроить воображаемую вакханалию? В извилинах затеплились пикантные идеи телесных наслаждений, по-всякому. С разными непристойностями, от представления о которых адреналин плеснул в лицо и струйки жара заметались по телу. Содрав куртку, я бросила ту на колени, спрятав под ней руки, которые непроизвольно потянулись к сокровенному. Но… стоп! Не стоит торопиться. Приятное занятие нужно растянуть на оставшиеся полтора часа пути, ну-уу…хотя бы на минут сорок. Закинув ногу за ногу, я ощутила давление джинс и твердую поверхность шва. Ух-х, ты! – в судорожный выдох. Теснее сжимаю бедра, влагалище сокращается. Шоу начинается! Вот бл…, так я за двадцать минут управлюсь, разочарованно вздохнула, ослабив мышцы. Автобус накренился, и я прочувствовала выражение: «моча ударила в голову». «К черту, будь что будет», - решила, отдаваясь на волю себе. Крепче сжала мышцы влагалища, а затем медленно ослабила напряжение, заегозила, выбирая менее слякотную позу. Не хватало, чтобы возбужденный заряд экстаза предательским пятном расплылся сзади штанов. Искоса взглянув на соседа, убедилась, что он не подозревает о пучине страсти творившейся около него. Мужчину сморило. И мои бессовестные руки смело полезли к точке вожделения, затеяв там активную возню. «Тише-ее...!» - Одернула себя, желая продолжать мучительную пытку без вмешательства со стороны. Неведенье попутчика лучшее средство тайного удовольствия. Время тугими толчками пульсировало в висках, заставляя вагину все чаще, с оттягом сжиматься. Представила, как пылкий член касается клитора, потирая его глянцем нежной кожи. Головка требовательно упирается в тесный вход. Зовуще поддаюсь вперед, медленными сжатиями влагалища вбираю его в себя. А-аа-х... Спазм скручивает, наполняя сладостной истомой. Осторожней, пронеслось в голове, соседское око, возможно, уже не дремлет. И будет стыдно, когда видно. Но…черт возьми, потом! Мгновенье, и мне безразлично, что происходит рядом. Во рту сладковатый привкус запретного, бессовестного вызова.

Пальцы, будто сами, нашли путь сквозь плотную ткань. Мир сузился до точки под джинсой, до пульсации в висках, до моторного ровного гула. Все в фон. За кулисами – экстаз. Но вскоре он вымахнет на сцену, под яркие софиты вожделения. Ягодицы сжались и одновременно сократились внутренние мышцы, потянувшись навстречу мифическому упругому члену. Он насаживает меня с яростной медлительностью, точно выпытывая сокровенную тайну. Сладко - мучительное продвижение расширяет мое тесное пространство. Я жадно впитываю его разгоряченное естество, не разрешая выхода. Тело – пружина. Свитая до красной пелены перед глазами, живот напрягается до боли, челюсти сжимаются, во рту появляется терпкий привкус надвигающегося оргазма. Сдерживаю себя, чтобы не выгнуться до спинки переднего кресла, но от этого становится еще невыносимей. До прикушенной губы с обжигающим вкусом крови. Мне кажется, что сейчас меня разорвет – лопнут даже капилляры, забрызгав окружающее чувственным удовольствием. Не в силах дальше терпеть разжимаю губы, испуская тихий сладострастный стон. И вместе с ним - взрыв. В бурю, в цветную провокацию заволакивают внутренний взор. Хаос одинокого экстаза. С усилием напрягаюсь, не давая телу окончательно разбушеваться. Возвращаю зад на место. Вжимаюсь. В плотную ткань реальности. Глубже в сиденье. Вспышки редеют, уступая место обыденной темноте. Хриплой реальностью ревет голос гида, разрывая ткань фантазии, через двадцать минут остановка. Ничего себе, всхлипываю я, порезвилась! И открываю глаза. Жена храпит, раззявив разляпистые губы, так что мне кажется - рот вместилище для сотни членов. А как там муж? Сосед смотрит на меня искоса. Дыхание прерывистое. Наши глаза встречаются. Вот так-то, путешественник.

Заоблачное

Хоть поверьте, хоть проверьте, но невозможно расслабиться в салоне самолета в предполетный момент. Пока люди усаживаются, натужно распихивая багаж по полкам, я отвлекаюсь на рассматривание бесстрашных граждан. Все сосредоточенны, будто ищут свое место в поднебесном мире. Только по салону прокатывается звук защелкивания ремней безопасности, сигнал опасности взрывает нервы. Тревогу усиливают надежно-вежливые стюардессы, настойчиво предлагающие получить удовольствие от полета. Если вам выпало сидеть в зоне «повышенной комфортности», не спешите радоваться, вольно вытягивая ноги. Небесные проводницы мило напомнят об аварином выходе рядом с вами, учтиво посоветовав прочесть, как откупоривать дверь на случай катастрофы. Душевный комфорт улетучивается совсем, когда начинается демонстрация спасательного инвентаря. Будто желтый жилет убережет от удара об воду, глоток кислорода из маски не разорвет вены от перегрузки. А поднятая шторка окна оградит от ужаса стремительно приближающейся земли. Ой, граждане, эта показушная защищенность не для слабонервных. На борту я становлюсь уязвимо-бдительной до истерии. Внимание, гадски хихикая, подсовывает импульсивным извилинам тысячу и одну возможность смертельного испуга. Пытаясь обмануться, рисую в воображении сексуальные картинки. Один за другим проносятся разнузданные кадры, но ум отказывает в мастурбации. Он вообще против насилия, даже вопреки спасению. У него свои планы на остаток этой жизни и мой эротизм туда не входит. Туда вообще ничего не вмещается, ибо ужас погасил внутренний экран чувственности. Страх стекает к похолодевшему лобку – пересохло даже во рту. Сухо, сухо.., как не изводись выдумкой. Открываю глаза и вижу твои расширенные зрачки, заполнившие стальную радужку. Вот оно, сексуальное бесстрашие и готовность к экспериментам! Самолет катится, набирая скорость. Вибрирует мощным телом в неминуемом предоргазме отрыва, мига растворения в воздушном пространстве. В разгонный провал прощания с землей, ощущаю легкое касание кончиков пальцев руки между своими и дальше, к навершием косточек, где твои руки, играя, будоражат до мурашек. Кровь пылко вскипает в турбинном вое заложенных ушей. Где-то впереди плачет ребенок, ровно, на одной ноте. Я почти не слышу эротическую наглость шепота, но горячее дыхание обжигает ухо, расплавленно стекает по шее, вниз. Вынуждает судорожно вздохнуть, сжимая ноги. Улавливаю, как ты удовлетворенно хмыкаешь. Эффект тебе по душе. Дерзко и непредсказуемо. И я вспыхиваю, воспламеняясь желанием. Самолет покрывает версты, забираясь все выше в перину небесного простора. Кажется, что облака вкрадчивой мягкостью втекают во влагалище, расширяя и наполняя расслабляющей безбрежностью. И острый страх смешивается с кристальностью чистого возбуждения, вскипая ароматной пеной вожделения. Твоя сильная, но, вместе с тем, изящная рука с тонкими пальцами по-хозяйски завладевает моим затылком, ероша и оттягивая волосы. Ласка кидает в воздушную яму томного забытья. Я отдаюсь. И тесней переплетаю ноги, сдавливая пульсирующий клитор, так, чтобы он, омытый влагой, беспрепятственно двигался в такт расслабления и напряжения ягодиц. Бедра незаметно качаются, но ты-то знаешь... Безошибочно определяешь мою нацеленность на единоличный оргазм. И даже сквозь закрытые глаза вижу, как твои губы кривит ухмылка. Наверное, это обидно, возбудить и не принять участие. Твоя деятельная натура требует вовлеченного погружения в сексуальное пространство. Так, чтобы владеть, ощущая мой резкий обрыв в отдачу, в неважность места и окружения. Ни сосед слева, который притворяется спящим или на самом деле видящим прекрасный сон, ни гремящая по проходу тележка с напитками, не способны выбить нас из сексуальной колеи - по накатанной на взлет…И твоя зеленая куртка, накинутая мне на колени, становится оплотом эротического озорства. Я шаловливо хихикаю, ощущая напористое проникновение руки между ног. И плавясь в турбинный улет, подчиняюсь твоим ловким пальцам, с кольцом на большом, нырнувших под гардероб, знающе скользящим по стремительно набухающему клитору. Ты не зовешь меня в туалет, где любой не искушенный удальством пассажир способен потешить свое сексуальное эго. Нееет! Ты умудренно внедряешь тайное эксцентричное удовольствие. Так на виду, и так скрыто. В этом публичном эротизме я чую терпкий аромат, взрывающий легкие на выдохе подавленного стона. И прикушенная губа преддверие нарастающего экстаза. Чувственного полета на уровне тысяча двести метров над землей. Хватаюсь за подлокотник кресла, за стальную арматуру иллюзии безопасности. Пытаясь совладать с необузданностью, ты прижимаешь ладонь к моему разгоряченному естеству, осаженная ягодичный галоп.

- Тише, бесстыжая, тише, - шепчешь. И этот приказ вызывает во мне желание рассмеяться на весь салон - нагло, громко. И я сдавленно всхлипываю, ощущая, как покалывают щеки, наливаясь багрянцем. Переливчатыми пятнами распирающего взрыва. И подавленный смех путается с нервными окончаниями эрогенных зон. Тугой, нарастающий ком - взахлеб.

- С вами все в порядке? Воды? – Режет тонкую нить подступающего оргазма участливый голос стюардессы. Меня пронзает так, будто кожа с макушки головы сползает вместе с выражением лица. На выдохе выдавливаю:

- С-спасибо. Все… в порядке.

Рваное пике упущенного. Кажется - мой зубной скрежет оглушил салон. Ты хихикаешь: «Ярость тебе к лицу вместе с оргазмом», и продолжаешь. А чуть позже, в чувственном зените, закрываешь глаза. Не надо видеть, чтобы знать.

-…пристегните ремни, - врывается металлический голос, - наш самолет входит в зону турбулентности.

Нас встряхивает, и мы летим в оргазмирующую пропасть.

Вместе. Потом – только белый шум в ушах и сердце в красных отголосках. И неестественно гулким звуком слюна, которую я сглатываю.

Энергия секса

Любовь и секс, добро и зло, что свято, что грешно? Секс: краткая вспышка единения с собой, а затем, в момент оргазма со всем сущим, несущим баланс. Вылет души за пределы тела — страсть. Страсть мятежной души. Одинокой в механическом сексе, в тоске себя. На бегу, на ходу, как бутерброд, утоляющий физиологический голод. Надкусил. Бросил. Следующий... Пользуйся красивым телом. Следующий...

Следующий… И можно не снимать штаны и маску. Ширинка - единственное, что можно распахнуть другому человеку. Пользуйся... Обнажиться трусливо, душой — страшно. Всеобщая проституция без разбора пола. Механизм определен. Я подставляю орган. Энергия секса, точно кайфовый яд — по венам. Толчками виски. В вагинальную ритмику подступающего оргазма. Калейдоскопом в мозг, вертясь стекляшками предрассудков. Раз... и без напускного жеманства:

-Следующий...

Кулинарная эротика

- Надень, - протягиваю тебе кухонный фартук, - когда я выйду из ванны, чтобы он был на тебе. Разворачиваюсь и ускользаю из твоих крепких рук. Ты удовлетворенно хмыкаешь вслед. Ход принят. Лучше предварительных ласк, предварительные забавы с тем, что под рукой. Кулинарный поединок начался. Ставки? Лагман на плите и обнаженный шеф-повар, который вскоре будет подан к столу. Весьма аппетитное зрелище, оцениваю я, голая и влажная тихо появляясь на пороге кухни. Не хочется, чтобы ты сразу видел меня, реагируя прямолинейным образом. Мое либидо пока не приправлено визуальными специями: жгучим перчиком желания, нежным привкусом кориандра, терпким запахом имбиря, влекущим кисло-садким ароматом возбуждения, остальные ингредиенты - по вкусу. Я наблюдаю кашевара, увлеченно кромсающего перчик. О-ох-хх, какая розовая головка, заманчиво выглядывает из-под ткани. Скоро, скоро на десерт мы взобьём нежное суфле. Облизываю пересохшие губы, предвкушая твой вкус у себя во рту. Рано, милый. Сначала маринад… Осадила себя, переводя взгляд на сочные, упругие ягодицы. У-ух! Перехватывает дух. Уакая нежная, упругая кожа. А эти ямочки… Сглатываю набежавшую слюну. Живот сводит судорога вожделения. Терпение подходит к концу. Неслышно подкравшись, всем телом прижимаюсь к твоей спине, ощущая животом выпуклые полукружия, руками провожу по внутренней стороне бедер. Всхлипываю от возбуждения. Ты вздрагиваешь и мычишь что-то невнятное. Нож со звяканьем падает на пол. «Хорошо не в меня, от неожиданности разное случается», – проносится опасливая мысль. Зато в меня упирается желанный инструмент. Он высовывает из-под фартука и азартно покачивается. -Ух ты, какой любопытный дружок, - хихикаю я, - надо удовлетворить его интерес. Ты опять что-то мычишь в ответ и, заграбастав меня в охапку, усаживаешь на стол. Вот так ход. Дегустация десерта помимо основного блюда. Кубик морковки обжигает холодом клитор. А помидор? – мелькает шальная мысль, когда я раздвигаю ноги, демонстрируя буйство овощного гарнира. Пусть оценит полноту композиции. Глядя на натюрморт со зверским аппетитом, ты рычишь, крепко захватывая мои бедра. Твои пальцы, вымазанные в томатной пасте, оставляют красные дорожки на моих бедрах. Запах чеснока, пота и моего возбуждения – вот наш желанный соус. О-оо, твой голод заставляет меня трепетать и, подавшись вперед, я принимаю твой «интерес». Без спешки, сантиметр за сантиметром, сокращая мышцы, гурманясь поглощаю тебя. Ощущая, как ты заполняешь меня, с наслаждением выдыхаю стон. Медленно смакую твой член у себя внутри. Мириады вкусовых искринок будоражат тело. Ты крепче прижимаешь мои бедра к своим. Находишь твердую выпуклость соска и, впившись в него, пьешь наслаждение. Я вскрикиваю от сладостной боли и выгибаюсь навстречу твоим горячим движениям. Блюдо вскипает, пенясь страстью. Инструмент не знает пощады. Вонзается. Настойчиво. Яростно. Резко. Блендер на максималках. Сейчас…. Вот оно… чувствую, как в голове вспыхнет, разбившись хрустальными осколками оргазм. «Да-ааа-а, милый, - выдыхаю, - вот та-аа…», - судорожный спазм скручивает тело. Точка кипения… Все... Ты заглядываешь под крышечку, но не собираешься убавлять огня. Также неистово и бесцеремонно перемешиваешь приправы. Мы, слившись в одно бурливое яство, движемся к новому всплеску очумелого навара. Вцепляюсь в твою спину кричу громко, опустошенно, в сладостно-острых конвульсиях. Следом выдыхаешь ты: «Сейчас кончу». Выпускаешь меня из объятий. Соскальзываю со стола. Мой язык смакует головку. Губы захватывают налитой плод, готовый брызнуть спелым соком. Он подрагивает глубоко у меня во рту."У-ууу, какой вкусный ингредиент, - является мысль. А не... «Когда ты кончаешь, я успеваю подхватить со стола первую попавшуюся миску и подставляю ее. Сперма густа и тягучая мой фирменный ингредиент, звонко ударяет в фарфор. Ты открываешь глаза и недоуменно смотришь на тару: - Зачем? - задаешь вполне уместный вопрос. Я улыбаюсь, заглядывая в тарелку:

- Лагман без хорошего соуса, просто лапша с мясом. А это…, -провожу пальцем по внутреннему краю блюда и подношу ко рту, - идеальная консистенция. Твои друзья оценят. Хотя, возможно и нет, но это уже другой рецепт.

Губы,
сиськи и глаза

Был бы повод, а наказание у некоторых начальников найдется. В нашем учреждении руководитель завелся безнаказанный. Эдакий любезный мерзавец, который отказывается применять санкции к сотрудницам, хоть завали работу отдела на год, а хочешь – наплюй на контрольные документы из департамента. И что характерно, выдвигает сногсшибательные аргументы. Так что ни одна дамочка не устояла на своих длинных ногах.

Ну, к делу…

С утра пораньше в приемной обозначилась заточенная пигалица из вышестоящего пантеона. Вся такая летящая и разящая, будто удар молнии посланный карать нерадивых поданных.

- Не исполненные приказы, Изольда Анатольевна! – Рапирный ноготь лимонно-голубым росчерком описал карающую дугу и воткнулся в секретаря.

- Позвольте, Ксения Людвиговна, - трепыхнулась за столом секретарша, - вчера в семнадцать пятьдесят четыре было отправлено.

- Поздно! Я буду разговаривать с вашим руководителем! Феликс Федорович на месте?

И не дожидаясь ответа, в котором, впрочем не нуждалась по причине божественного ранга, Ксения Людвиговна вплыла в щель, как сапборд – плоская и длинная. Косяка не потревожила ни грудью, ни ягодицами.

Изольда Анатольевна вздохнула. Департамент по физическим параметрам хоть и имел вид плоский, однако характер крутой, способный к травле всего учреждения. Чем и подтвердил высокомерную вздорность. Феликс Федорович вызвал исполнителя документа. В приемной робко обозначилась худенькая и хрупенькая Ольга Денисовна. Изольда Анатольевна проводила ее сострадательным взглядом в кабинет и подумала, что поставит той свечку за здравие. Мысль оказалась пророческой. Помещение сотряслось директорским воплем, от которого канцелярия посыпалась со стола, а из шкафчика выпада фарфоровая чашка с пингвином. «К деньгам», - подумал Изольда Анатольевна, собирая осколки. Впрочем, надежда получить премию ко дню муниципального служащего после визита «доски» сводилась к нулю.

Директор неистовствовал. С гвоздя на стене съехал портрет Президента. За ним потянулись другие картины. У репродукции «Девушки с жемчужной сережкой» на глазах навернулись слезы. И вдруг до секретаря донеслись компромиссные подвизгивания Ксении Людвиговны:

- Ну что, вы, Федор Феликсович, все же сделано…вот вчера еще…

Тон директора снизился до назидательного бубнежа, а потом и вовсе смолк. Девушки вышли и молча пошли к выходу. Уже на пороге Ксения Людвиговна остановилась и повернулась к Ольге Денисовне.

- Надо делать сиськи, - решительно изрекла она, уткнувшись взглядом в грудь оппонентки.

- Сделаете, оставьте контакт мне, - отозвалась Ольга Денисовна.

- Угу, - проронил департамент.

- Что? – Опешила секретарь.

- Это у меня накладки в лифчике, а с грудью – шфах. Но я же рожала, - печально пояснила Ольга Денисовна и вышла.

- А может сначала губы, а потом сиськи… – Размышляла Ксения Людвиговна, цокая следом.

- Причем здесь…? – Начала Изольда Анатольевна, но приемная опустела.

- Феликс Федорович, - заглянула она к руководителю, томимая любопытством, - вроде вы про неисполненные документы кричали, а девушки грудью озаботились.

- Я сказал, что никого не смогу наказать. – Невинно посмотрел в большие голубые глаза секретаря Феликс Федорович и улыбнулся. - У одной глаза красивые, у другой губы, а у третьей – сиськи.

До конца рабочего дня Изольда Анатольевна перебирала в уме образы сотрудников, но двух не наказуемых кандидатур, так и не смогла припомнить.

Периодика удовольствия

Юность моя прошла в томительно-щемящих нарушениях запретов и ограничений. Страх разоблачения сладостного позора преследовал меня долгие годы.

Запуганный родителями, («писюлька» не вырастет», «память будет плохая» и прочее) но не сломленный я с настойчивым азартом встал на путь одинокого и сладострастного самопознания. Жизнь, наконец, приобрела блистательный смысл и какую-то неведомую грань свободы, наполненную эротическими фантазиями и соблазнительными экспериментами.

Первый опыт накатил внезапно. Так неожиданно, что я растерялся, сделав глупость, едва не стоящую испорченной чести смолоду. В каждом учебном заведении водился умопомрачительный экземпляр девочки, за которой мальчишки увивались, будто встревоженные змеи в серпентарии. У меня, же, шансов не было. Не вышел я ни ростом, ни внешними выдающимися признаками, обычный такой парнишка, к тому же в очках. Но оставались сны. В одном из них я умело начал раздевать королеву грез. До неприличия возбужденный, я так вертелся и терся, что в полусне неосознанно избавился от похотливого накала и совершенно измотанный провалился в расслабленный сон, лишенный восхитительных миражей.

Утро встретило неясными воспоминаниями о прошедшей ночи. Память освежило «примечательное» пятно на простыне, недвусмысленно напоминая о содеянном. Я струхнул. Мать, наверняка, поймет причину появления столь откровенного греха. Еще и отцу доложит, а тот как начнет…, так хоть уши свинцом заливай. Представить страшно, чем меня еще они запугают. Недолго думая, я залил компромат чернилами. Они частенько выручали и в школе, когда в дневнике красовалось уродливое два. Маме рассказал, что заправлял ручку сидя на кровати. Преступные «шалости» остались безнаказанными, но взбучку я все же схлопотал. Скрыв вину, чернильное пятно просочилось на матрац. На некоторое время удовлетворение посредством трения о какой-либо предмет стало моим непосредственным занятием перед сном. Действовал я уже по-умному, прихватывал в постель носовой платок, который во время утренних водных процедур застирывал. Небывалое открытие настигло, когда я мылся в душе. Тщательно «полоща» «друга», я вдруг внезапно кончил. Изумленный открывшимися перспективами, я одурманенно окунулся в «кулачные» исследования. В наполненной ванной я в упоении «гонял ручника», наслаждаясь дивным визуальным рядом — выплеснутое в воду семя растекалось причудливыми узорами. Сначала появлялись кольца, будто дым, выпущенный курильщиком, смакующим табак. Затем мое произведение медленно расплывалось, принимая формы медуз или плавные очертания облаков, или плотных сгустков тумана. Я представлял себя художником, рисующим собою по воде. Я был творцом. Победителем визуальных рядов. Полководцем, пробившимся сквозь «альпы» запретов. Я шел в бой, завоевывая новые территории удовольствия. И, наконец, овладел нечто большим, чем Гаргантюа, экспериментирующий с подтиркой заднепроходного отверстия. Мои познавательные устремления распространялись глубже. Они затрагивали саму основу жизни, саму цель существования каждого мужчины - овладеть вагиной. Меня захватило неимоверное желание узнать, какая она. На вид, на цвет …. ..ну-уу... на все...! Особенно интересно было представлять, что почувствует «дружбан», вторгаясь в загадочное пространство. Приходилось довольствоваться малым: тем, что попадалось под руку. В продмагах продавались стеклянные бутылки с молоком или кефиром. У них было широкое горлышко закрытое крышечкой из плотной фольги. Целая батарея выстроилась дома под раковиной, ожидая сдачи во вторсырье. Они и привлекли мое шальное воображение. Чем не женский орган? «Гигиенично, и не нужно больше стирать платок», - легкомысленно решил я. И томимый жаждой познания, приступил к апробированию тары. На первом заходе она показалась удобной: гладкое горло заманчиво сжимало основание члена, легко и свободно елозя. Но потом… Когда спазм уже подбирался к горлу, а сперма была готова молочно стечь в по стеклу, я понял, что тара вот-вот превратится в капкан. В секундное горе членовредительства. И в миг до позорного фиаско со чпоком спас достоинство. Я смотрел на бутылку и чувствовал, как страх стекает по венам. И когда он достиг головки, стало пусто и холодно. А в голову пришла мысль, - как же можно, вот так легко и бесповоротно в погоне за чувственным опытом в самом начале эротических открытий, взять и повредить достоинство. Ужас!

Душещипательный эксперимент принес открытие - не во все места можно совать член. И я начал более тщательно подходить к выбору новинок. Использовал свернутые в трубочку газеты, те, что выписывал отец: «Искра» и «Правда». «Правда» была жёстче, а «Искра» пачкала свинцом пятилеток. Никакой сексуальной привлекательности от надоев, соцсоревнований и заседаний партии. К тому же, многотиражки быстро устаревали, приходя в негодность. Интереснее было использовать тетрадь в коленкоровой обложке на 96 листов. Надежный, удобный материал, который я перехватывал аптечной резинкой, делая отверстие с подходящим диаметром. Внутрь помещал целлофановый пакетик. Эту дефицитную упаковку мать полоскала и вывешивала на бельевой веревке, а я крал по одному в неделю. Для эффекта ощущений и ровности хода придумал использовать клейстер, сваренный из крахмала. Тетрадями я развлекался около месяца, но потом пришло пресыщение. И пакетики мать начала тщательней пересчитывать. Деятельная сексуальность требовала очередных изысканий. Целлюлоза оставалась безвредным фаворитом. Мама выписывала два ежемесячных социально-бытовых журнала: «Работница» и «Крестьянка». На их обложках иногда печатали симпатичные, задорные лица ударниц труда, передовиц производства. Двойное удовольствие в красках! Технически разработанным тетрадным навыком, я с энтузиазмом «читал» журналы, но осторожно - так, чтобы не затереть лицевую сторону. Мама иногда возвращалась к старым номерам, выискивая что-то полезное. Со временем я стал отдавать предпочтение «Работнице». Там, казалось, бумага была плотнее, фотографии женщин привлекательнее и ярче. Каждый номер был волнующим свиданием с незнакомкой. И в день ее прихода уже утра я чувствовал сладостно-томительное предвкушение. Раз десять сбегая на нижнюю площадку, проверить почтовый ящик. А к пятнадцати часам, когда почтальонша разносила отправления по нашему дому, тревожные барашки во всю щипали нервы. Увижу или не увижу? Чаще всего, конечно, были женские лица. И я занимался «этим» со многими. Это было поистине шикарное разнообразие. Я был шахом в гареме социалистического труда! Я один! Один я, на множество лиц! Лиц молодых и не очень, строгих и радостных, социалистических республик и местного колорита, но всегда с изюминкой. Я устраивал целые конкурсы, отбирая на «ложе» самых прекрасных. Я раскладывал журналы по номерам и годам, стопками и в разброс, усаживал на стулья и клал в кровать, а иногда на полу и в ванной, однажды, не удержавшись, даже на лестничной клетке - было свежо. Перед моим строгим, алчным взором проходили тысяча и одна «наложница». Благосклонность чаще всего распространялась на дам из ежемесячников с 1985 по 1987 года. Ооо…, как я терзал обложки! Но всему приходит конец. «Распутство» пресеклось на десятом номере «Работницы». На форзаце крупно напечатали фотографию лукаво улыбающейся белокурой девушки с задорными ямочками на щечках. Ее смешливость представлялась мне доступностью, призывом к развратным приключениям. Воспылав сердцем и вожделея гениталиями, я очертя голову кинулся в периодический роман. Я даже придумал девушке имя — Виолетта. В нем мерещились сладострастные звуки виолончели. Инструмента, казавшегося мне верхом сексуальной музы. «Энциклопедию любви» я изучал так часто и основательно что, в конце концов, «заметая следы блуда», выдернул обложку, с диким отчаянием вырвав из сердца бумажную зазнобу. И я спрятал портрет в ящике стола, похоронив тоску в бумажном бардаке. Журналы приходили, а образ той – выдернутой из себя, из половой жизни, не уходил. Не заменялся ни на одну последующую обложку. И пресса перестала волновать мои чресла.