Kitabı oxu: «В обнимку с удачей. Книга 1»

© Ефим Терлецкий, 2022

Бета-ридер

Человек, который по просьбе автора читает текст его рукописи перед отправкой ее в издательство. В русском языке это слово появилось недавно, однако авторы издавна обращаются, скажем, к родственникам, друзьям или знакомым с просьбой о предварительной оценке своего сочинения, выявлении сюжетных неувязок, стилистических просчетов, ошибок в тексте и всего прочего.

Таким блестящим бета-ридером для приведения в порядок моих сочинений является моя дочь Марина Черткова, блестящий знаток русского языка. Она – суровый редактор, безжалостно отсекающая все лишнее и этим, придает законченность и как бы изящную огранку произведению.

Бета-ридер, моя дочь Марина Черткова

Моим внукам и правнукам

Памятник самому себе

Мне исполнилось 84 года. Находясь в «возрасте дожития» (выражение это, кажется, пошло гулять с легкой руки известного российского музыканта Андрея Макаревича) – этого периода, ведущего в никуда, я не раз задумывался о том, что надо бы отобразить своё житьё-бытьё, так сказать, написанием биографии. У меня такие замечательные внуки: гены двух наших с женой дочерей разложились таким образом, что у одной – две дочери, у другой – два сына! Для них бы и написать, но всё как-то не получалось. И вот родилась правнучка. Это и явилось мощнейшим стимулом, и я начал, правда, издалека. Стоит заметить, что сейчас наблюдается некое явление, когда пожилые люди, достигшие этого самого «возраста дожития», стремятся как-то увековечить свои воспоминания и оставить после себя нечто вроде книги – этаким своеобразным памятником самому себе. Учитывая возможности интернета, наличие компьютеров, принтеров, сканеров и разных прочих примочек, это сделать довольно просто, разумеется, если такой ваятель своего бумажного надгробия может еще возбудить увядающий ум. Я попытался, и вот что из этого получилось…

Начало

Мои родители, и о происхождении фамилии

Родители мои особенно о себе ничего не рассказывали.

Все, что я узнал об их прошлом, – результат моих изысканий в чудом сохранившихся нескольких бумажках, которые-то и семейным архивом не назовешь… Итак:

ОТЕЦ – ТЕРЛЕЦКИЙ ДАВИД ЭММАНУИЛОВИЧ, 1903 года рождения.

МАТЬ – ТЕРЛЕЦКАЯ ЛИЯ ЕФИМОВНА, В ДЕВИЧЕСТВЕ ЛИРИСМАН, 1905 года рождения.

Оба они происходили из украинского города Умани – уманчане.

Фамилия Терлецкий относится к так называемым «топонимическим» фамилиям, то есть образованным от названия места, где проживали первые носители этого прозвания. В далекие времена такая фамилия обычно присваивалась человеку, когда он переезжал на новое место жительства. За ним закреплялось некое прозвище, потому что на вопрос: «Откуда он?» часто отвечали, например: «Да он из Терлица. Он – терлецкий». Таким образом, потомок человека, обладающего прозвищем «терлецкий», со временем получил фамилию Терлецкий, которая произошла от названия местечка Терлица Липовецкого уезда Киевской губернии.

Исследования в области популяционной генетики показали, что среди евреев встречается минимальное количество однофамильцев, то есть большинство носителей фамилии ТЕРЛЕЦКИЙ связаны между собой родственными узами и являются членами рода Терлецких.

На территории бывшей Российской империи фамилия Терлецкий встречалась только в Умани. Значит, наш род по папиной линии происходил из Умани.

Об Умани, о своем родном городе, ни родители, ни бабушка – мамина мама, которая жила с нами, – ничего не рассказывали. Кроме разве что о парке Софиевка. Вероятно, это было такое потрясающе красивое место, о котором родители не могли умолчать и часто вспоминали. Да, действительно, это был прекрасный парковый ансамбль, построенный графом Станиславом Потоцким для своей жены Софии.

А еще Умань была известна тем, что здесь находится могила зачинателя брацлавского хасидизма рабби Нахмана из Брацлава, правнука основателя и одного из известнейших лидеров хасидизма цадика Бешта (Баал Шем Това).

Как и во многих местечках, маленьких городках со сложившимся еврейским населением, в Умани евреи говорили на идиш, еврейском языке ашкеназов – европейских евреев. Мама и папа прекрасно знали идиш, но говорили при мне только по-русски. Переходили на идиш, когда хотели что-то скрыть от меня.

Мои будущие папа и мама до женитьбы. 1928 год.

Все-таки из каких-то давних разговоров мне удалось узнать, что папа мечтал стать военным. Молодому двадцатилетнему парню почему бы и не послужить в Красной Армии?

Вот об этом свидетельствуют несколько порыжевших старых фотографий, на обратной стороне которых есть пометки папиной рукой, что они сделаны во время лагерных сборов в Умани летом 1924 года. На этих снимках настолько мелко запечатлены многочисленные участники этих сборов, что разобрать кто есть кто невозможно.

Вот один из таких снимков с несколько более крупным изображением. Предположительно, папа сидит на первом плане в середине.

В то время в Умани находилось управление 2-го кавалерийского корпуса Украинского военного округа Красной Армии, командиром которого был знаменитый Григорий Котовский.

Не поэтому ли папа увлекся верховой ездой? Он прекрасно управлялся с лошадьми и упряжью. Так и представляю, как этот голубоглазый блондин гордо скачет на вороном жеребце! Но не случилось… Военным папа так и не стал: из-за сильного плоскостопия он не мог бегать, только ходил, по-чаплински расставляя ступни. Но все же военнообязанным он числился, правда, в «почётном» звании писаря.

Папа в 1919 году окончил 7 классов коммерческого училища. Мама закончила 6 классов гимназии и начала свою трудовую деятельность как воспитательница детского сада. Затем работала практиканткой-счетоводом и, наконец, младшим бухгалтером-счетоводом. Такой, когда-то распространенный термин, произошел от названия основного приспособления для выполнения арифметических действий – «счёты». С помощью такого устройства, сегодня в шутку называемого деревянным компьютером, долгое время выполнялись бухгалтерские и торговые расчёты.

Счеты

А вот фотография родителей, на которой я еле-еле разобрал надпись: «Леськовский дом отдыха. 22/VII. 1931 года». Вот так, по крохам приходиться собирать пазл биографии моих неразговорчивых предков о своей жизни.

Прекрасная пара!

Как знакома мне с детства эта фотография! Ничего удивительного нет в том, что родители снялись в такой, скажем, вольной, спортивной форме. Советская власть, стремившаяся создать идеального человека будущего, большое внимание стала уделять спорту и его пропаганде.

Да, мои будущие родители были молоды и, вероятнее всего, уже воспринимали себя вполне советскими людьми.

Интересно, что не от родителей, а от своих дочек я узнал, что им рассказывали дедушка и бабушка о своей молодости. Оказывается, родители были «синеблузниками». «Синяя блуза» – что-то вроде самодеятельного литературного театра, поэтического клуба, агитбригады… Они пели: «Мы синеблузники, мы профсоюзники – нам всё известно обо всём…» Первые такие участники выступали в синей рабочей блузе – отсюда название. Я представляю родителей в этом качестве – молодых, красивых…

Разумеется, мои будущие родители подверглись влиянию процессов, происходивших в местах проживания евреев, так называемых местечках. И классическим таким местом была Умань. Процессы эти сводились к тому, что было самым сокровенным желанием российских, а затем и советских предводителей в отношении евреев – их ассимиляция, растворение такого непоколебимого, упрямого народца. Казалось, к этому всё шло… По крайней мере, в 20-х и особенно 30-х годах среди уманских евреев началось брожение. Многие переселялись в Киев и в другие большие города, а мои будущие родители решили отправиться на крупнейшую стройку первой пятилетки – химический комбинат.

А как же дедушки и бабушки?

Если я о родителях кое-что и выцарапал из чудом сохранившихся документов (ибо были бережно хранимы родителями и таким педантом, как их сын), то о моих бабушках и дедушках в так называемом, семейном архиве никаких документов не существовало. Известно было, что отец и мать моего папы жили в Умани. В справке к выбытию папы из Умани значится: «Отец его Терлецкий Мендель, портной (кустарь), до революции имел свою собственную портняжную мастерскую».

Когда я начал работать над этими воспоминаниями, то обратился к моим двоюродным братьям. У них тоже ничего конкретного не было, но мне прислали повторное свидетельство из Умани о рождении брата отца – дяди Толи, в котором сказано, что его отец – Терлецкий Мендель Нухимович, а мать – Рейзя Лейбовна. Так я узнал имена папиных родителей, моих деда и бабки. Сам папа ничего об их именах не говорил и не вспоминал о своих бабушках и дедушках, как жаль…

Вот чудом сохранившиеся фотографии родителей моего папы:

Мать Рейзя

Отец Мендель

Вот такие скупые изображения остались от моих предков. Мне кажется, что взгляд у деда более спокойный и даже с некоторой веселинкой, а у бабушки – суровый, настороженный. А еще думаю, что я похож на деда.

Вот и всё! Больше ничего о моих предках с папиной стороны не задокументировано. Видимо дедушка и бабушка погибли при захвате Умани немцами во время войны.

А что мамины родители? Все свое детство и юность я прожил с бабушкой – маминой мамой. И всё это время вообще излишне молчаливая бабушка ни о себе, ни о своей жизни ничего – я подчеркиваю: ничего – не рассказывала. В разговорах иногда проскальзывало название Звенигородка. Но что это за место, почему о нем вспоминали – я не знал. Правда, я знал, что у бабушки есть еще дочь, сестра моей мамы, тетя Фаня, а у нее муж Соломон-чик, как его все называли. У них было двое детей: старшая Фрида и младший Гарик. Моя бабушка, Хава Эльевна, в обиходе звалась Евой Ильиничной, а ее фамилия была Лирисман. Удивительно, когда-то она мне ненароком сказала, что ее девичья фамилия была Нюренберг. О, это оказалось потрясающим признанием! Конечно, тогда я был пацаном – парнишкой, который пропадал во дворе с приятелями. «Дитя улицы», как звала меня мама. Но сегодня можно узнать, что фамилия Нюренберг принадлежит к одной из самых старинных групп ашкеназских фамилий, так называемых топонимических, как и фамилия Терлецкий. Нюрнберг – важный и второй после Мюнхена торговый город в Баварии, прежде вольный имперский город. Еврейская община Нюрнберга была в средние века одной из самых значительных в Германии.

И вот недавно, расспрашивая родственников, я узнал немногое, но, может быть, имеющее значение для моих внуков – крупицу сведений об их пра-пра-предках. Моя бабушка, тогда еще девица Нюренберг, жила в городе Звенигородке. Там она вышла замуж за вдовца, адвоката Хаима Лирисмана, и они уехали в Умань. У Хаима от умершей жены был великовозрастный сын, Гершль, который стал жить отдельно, завел свою семью. У Гершля и его жены родились дочь Малка (Маня) и сын Израиль – мои сводные двоюродные брат и сестра. А дед Хаим вскоре умер. Может быть, это повлияло на бабушку, и она замкнулась в себе.

Нужно сказать, что Алик Вайсман, мой троюродный брат (о нем речь впереди), благодаря рассказу своей мамы, составил подробную биографию наших предков со стороны своей бабушки и ее сестры, моей бабушки. Удалось установить, что их отцом был Илья Матвеевич Ниренберг (утверждается, что именно так). К сожалению имя его жены, нашей прабабушки, не сохранилось.

Вот и все, что мне известно об истории семьи.

Моя бабушка

Снимок вероятно 20-30-х годов прошлого века. Какое благородное лицо!

Но вернемся в начало 30-х годов.

Бобрики

Куда же попали энтузиасты социалистического строительства, мои будущие папа и мама, в 1932 году? В поселок Бобрики, называвшийся так от изобилия бобров, водившихся в здешних речках. В 1930 году, в пору индустриализации страны, посёлок этот получил статус города в связи с началом строительства здесь крупнейшего в СССР химического комбината. С темпами строительства химкомбината разрастался и город Бобрики.

И тут родился я…

Я – родился!

Как пел Владимир Высоцкий: «Час зачатья я помню неточно»… Я тоже не помнил, но в соответствии с документами и приказом руководства Бобринского химкомбината № 60 от 6/VII 1933 года, моей будущей маме был предоставлен декретный отпуск с 5/VII, и я родился 4/IX 1933 года.

Это – моё свидетельство о рождении, выданное именно в Бобриках

23 декабря 1933 года Бобриковский химический комбинат дал первую продукцию, и эта дата считается днём рождения предприятия, в связи с этим, по просьбе строителей в честь И. В. Сталина Бобрики переименовали в Сталиногорск, а комбинат стал носить название Сталиногорского химического комбината.

Представляете, какой подарок это был именно для меня! Теперь в моем свидетельстве о рождении вместо упоминания о каких-то Бобриках будет значиться: родился в городе Сталиногорске!

Центральная площадь Сталиногорска с монументом Сталину

Ну что ж, я, пожалуй, оказался одним из первых новых жителей нового города, именуемого по-новому: Сталиногорск.

Родители дали мне имя Ефим. Почему именно такое? Об этом никогда речи не было. Но я догадался, что это в честь моего деда, отца мамы. Отчество мамы было Ефимовна. Но имя Ефим простонародное, русское, православное, происшедшее от греческого имени Евфимий, и зачем еврею давать такое чисто русское, даже церковное, имя?

Я подозреваю, что моего деда звали Хаим. Дело в том, что по еврейской ашкеназской традиции детей принято называть в честь усопших старших родственников. Обычно в нерелигиозных семьях новорожденным присваивали светское имя. По созвучию, как, скажем, Хаим – Ефим, я оказался Ефимом. Родители ласково называли меня Фимуся.

Вот мой самый первый портрет

В шубке

«Фимуся в бурочках», год и 4 месяца

«Знаменитая» фотография «Фимуся в матроске». 1936 год

Мои самые ранние воспоминания о том, что в Испании была война коммунистов с фашистами (гражданская война 1936–1939 годов) и мы, советские дети, носили вместо кепок и тюбетеек – «испанки», такие шапочки типа пилоток с кисточкой впереди. А как звучало: «Но пасаран!» Я не знал, что это значило, но так говорили испанские коммунисты и это было здорово! (Это был лозунг: «Они не пройдут»)…

И вот я в «испанке». Август 1937 года.

1938 год. Готовимся к бою. Это влияние растущей милитаризации

Об этом говорит и воинственная агитка Владимира Маяковского, ставшая пионерской песенкой:

 
Возьмем винтовки новые,
на штык флажки!
И с песнею
в стрелковые
пойдем кружки…
 

Но пока войны нет, и мы в детском саду

Я – любопытный. Стою у окна и смотрю на фотографа. Остальные дисциплинированно смотрят прямо перед собой. А какое «великолепное» одеяние-форма у дошкольников – просто тюремные робы, называемые халатами. Вот так с детства нас приучали к коллективизму и униформе.

Не любопытный, а любознательный!

Итак, судя по всему, моя жизнь была прекрасной, если бы не… В просторах советской галактики яркой звездой сияла Москва. Для простого советского человека это была не только столица, а нечто гораздо большее, неведомое, может быть, даже мистическое, а на москвичей, столичных жителей, смотрели, как на инопланетян. В недрах Москвы произрастал один такой «инопланетянин» – Алик, неведомый мой родственник, троюродный брат, и даже ровесник. Для меня это был недостижимый образец добродетели. Родители меня все время упрекали: «Вот в Москве – Алик! Как он хорошо кушает, как ведёт себя, как учится». Папа же непременно обличал: «А ты – зелёный, как жаба!» Да, то москвич-инопланетянин, а я – какой-то провинциал из бывших Бобриков. Родителям, конечно, обидно было, что Фимуся кушал плохо.

Вот он, Алик – «отличник боевой и политической подготовки»

Ах, как были правы мои родители! Алик – Альфред Ильич Вайсман впоследствии с золотой медалью окончил школу и с красным дипломом – институт.

Кое- что о нашем житье-бытье

О самом житье-бытье в Сталиногорске я помню не очень многое.

Как катался на красном двухколёсном детском велосипеде и лихо клал ноги на руль. Родители, с одной стороны, с опаской взирали на эти мои выкрутасы, а с другой – были горды таким спортивным Фимусей.

Мне кажется, что мои родители не были заражены жаждой накопительства и использовали имеющиеся доходы для того, чтобы жить достойно и особенно не думать о будущем. Это я сужу по себе: во мне их гены.

А родители действительно любили отдыхать в домах отдыха и лечиться в санаториях. Конечно, как было с толком проводить отпуск в то суровое время? Ни о каких заграничных путешествиях не могло быть и речи, а санаторий, если есть возможности, – пожалуйста.

Вот типичный коллективный снимок того времени. В крымском санатории, на экскурсии в Ялте. Ноябрь 1936 года. Папа сидит на первом плане (четвертый слева)

Стоит обратить внимание, что люди одеты солидно, и многие мужчины при галстуках. Вероятно, само пребывание в таком месте как санаторий в то время считалось весьма достойным. И еще: обязательные коллективные снимки. А как ты потом докажешь или вспомнишь через много лет, что ты был в санатории? Личных фотоаппаратов тогда у советских трудящихся не водилось.

Может быть, коллективное фото – опять призыв к коммунистической сплоченности?

А это мама, третья слева, в крымском женском санатории-грязелечебнице в Саках. 1938 год

Демонстрация готовности к физкультуре и спорту! А какие грации!

Вот и я с родителями на курорте в Крыму. Анапа, 1938 год. Кто такая упитанная дама рядом с нами – понятия не имею

Родители. 1939 год

Я чувствую, что недодал им сыновнего тепла. Вот пытаюсь хоть сейчас как-то компенсировать, хотя бы для собственной совести. Эх, если бы они были живы!

И еще: глядя на фотографии моих родителей, я понимаю, что это они передали мне – единственному своему сыну жизнелюбивый дух и умение радоваться жизни. Спасибо им!

Да, какое счастливое было время! Но такое – счастливое было далеко не для всех. Наступила година «Большого террора», когда многие, члены партии, научные работники и руководители производств арестовывались прямо ночью дома, и… исчезали бесследно. Потом узнавалось, что кто-то попадал в места заключения, а кого-то расстреливали. Страну охватил ужасающий страх.

Родители старались уберечь своих детей от наступившего ужаса, и ни о чем с ними не делились.

Я не помню, чтобы в нашей семье велись какие-то особые разговоры, касавшиеся положения в стране. Но, может быть, в то время страх сковал и наше малочисленное семейство: не поэтому ли родители молчали всю жизнь? Хотя террор свирепствовал, в основном, в крупных городах, в Сталиногорске тоже, вероятно, было тревожно. Мне, 4-х летке, это, разумеется, было невдомёк.

Мои родственники и взрослые сверстники-евреи в теперешних разговорах признавались, что и их родители тоже молчали и ничего не обсуждали в присутствии детей. Кажется, таков был негласный уговор молчания. Еще бы: сколько соглядатаев и доносчиков было вокруг!

Массовые репрессии, развернувшиеся по всей стране, не коснулись моих родителей, во-первых, из-за того, что папа не был членом партии (в нее он все же вступил гораздо позднее), а во-вторых – благодаря их достойным характерам. Родители были замечательными, скромными людьми, старательными работниками и, что особенно важно: мы не жили в коммунальных квартирах, заселенных несколькими семьями, где между соседями часто возникали склоки и скандалы, которые нередко заканчивались доносами. И это в стране, стремившейся к коммунизму! Может быть, такие коммунальные квартиры и грезились как будущие коммунистические ячейки!? На деле же это был просто советский дефицит жилья.

Ах, эти квартиры, прозванные коммуналками! Я считаю, что коммуналки – высшее «достижение» советской власти: таких невероятных жилищ не было даже в самых бедных странах.

И еще я помню войну с белофиннами. Конечно, что я знал тогда, шестилетний? Зимой 1939 года советские войска напали на соседнюю Финляндию, прорвав оборонительную «линию Маннергейма». А радио все время трубило: «Линия Маннергейма… линия Маннергейма…»

Но какими бы ни были эти времена, внезапно наступили еще более суровые…

Война

Сначала вглядитесь внимательно в это, с позволения сказать, творение знаменитых карикатуристов Кукрыниксов (творческий коллектив советских художников-графиков и живописцев: Куприянов, Крылов, Соколов). Это плакат от 1940 (!) года, старательно изъятый из всех архивов. Но сегодня от правды не скрыться!

Забытый и старательно изъятый из всех архивов плакат Кукрыниксов, от 1940 года:

Теперь ясно, как СССР в союзе с Германией, был готов к войне против нее же. Для нас – советских, немецкие фашисты были братьями?!

 
Двадцать второго июня
Ровно в четыре часа
Киев бомбили, нам объявили,
Что началася война
 

Помните, была такая песня? Не их английский империалистический Лондон бомбили мы с «братьями» фашистами – как на беспрецедентно наглом милитаристском плакате, а наш – советский Киев бомбили эти самые «друзья»-фашисты. Так гений народов Сталин позорно просрал, и я не извиняюсь за это, еще слишком мягкое выражение, начало самой страшной войны в человеческой истории.

22 июня 1941 года я помню прекрасно. Был яркий солнечный день, воскресенье, поэтому родители не работали и были дома. Я вышел гулять. Прекрасно погуляв, я вернулся домой и застал чуть ли не плачущую маму с потускневшим лицом. Она произнесла только одну фразу: «Началась война».

На стенке висел репродуктор и что-то бубнил, но это было уже неинтересно: самое страшное и неведомое случилось. Мир погас. С тех пор для меня время так и разделялось: до войны – светлое, солнечное, и во время войны – черное, сумрачное.

Стоит пару слов сказать об этом самом репродукторе. Для советского человека такое примитивное устройство, включенное в сеть, было единственным средством получения официальной информации, как говорится, по радио. Ни радиоприемников, ни тем более телевизоров не было. И вот эти черные бумажные тарелки целыми днями делали оповещения: сообщали последние известия, транслировали концерты и прочие передачи. По крайней мере, руководство страны было спокойно, что, не имея других способов получения информации, советские люди не подвергались вражеской пропаганде.

Репродуктор

Конечно же, никаких бомбоубежищ в том городском районе двухэтажных домов, где мы жили, не было. Стали организовывать работы по укреплению местной противовоздушной обороны силами населения. Начали с соблюдения светомаскировки. С наступлением сумерек город должен был полностью затемняться.

Готовясь к вражеским налетам, придумали устраивать так называемые «щели», где предполагалось спасаться от бомбежек. По моим теперешним представлениям, это были несколько наивные и, так сказать, успокоительные (вроде валерьянки) меры, ибо предполагалось, что в этом месте бомбы падать не будут, так как это не заводские территории, а сугубо жилые кварталы. Считалось, что щели – достаточно надежное укрытие от взрывной волны авиабомб, от осколков снарядов зенитной артиллерии и обломков разрушаемых зданий. Пацаны сбегались смотреть, как копались такие щели: естественно, вручную, лопатами. Как наблюдатель и даже в какой-то степени участник их сооружения, могу рассказать, что это такое. Щель представляет собой вырытую в земле и перекрытую поверху траншею шириной, пожалуй, чуть меньше метра и глубиной в человеческий рост. По краям устраивались лавки на всю длину траншеи с проходом в середине. Чем освещалось это убежище, не помню, так как прятаться туда мы почти не ходили. В основном налеты немецкой авиации происходили ночью, а мы спали дома, не раздеваясь.

Мы настолько привыкли к налетам, что по звуку различали наши и вражеские самолеты. Немецкие бомбардировщики, в основном двухмоторные, издавали прерывистое гудение. Говорят, это было оттого, что немцы тщательно регулировали авиамоторы, шум от которых накладывался друг на друга, создавая эффект периодического затухания.

В начале сентября, как раз когда начался учебный год, заводы города подверглись сильнейшей бомбардировке. И вот однажды утром меня срочно позвали на интереснейшее, по нашим мальчишеским понятиям, зрелище: недалеко разорвалась немецкая бомба, оставив большую воронку. Мы с любопытством извлекали оттуда громадные осколки. Перед глазами до сих пор стоит изогнутый и как бы отполированный остаток корпуса бомбы, который еле можно было удержать в руках. Видно, здоровенная была фугаска. Фугасными назывались бомбы с большим зарядом взрывчатки.

Эвакуация

С началом войны и наступлением немецкой армии возникла угроза захвата советских предприятий оборонного значения. Необходимо было быстро перебросить такие важные объекты подальше от военных действий, как тогда говорилось, в тыл: в Поволжье, на Урал, в Западную Сибирь, Казахстан и Среднюю Азию.

Так появилось слово «эвакуация», которое быстро превратилось чуть ли не в самое главное понятие. Всё должно было быть эвакуировано: заводы, рабочие, служащие, члены их семей… Так и мы: мама, бабушка и я отныне перестали быть просто людьми, оказавшись «эвакуированными лицами».

Всё: прощаемся навсегда со Сталиногорском. Я больше никогда не побываю в нём. Да и такого города вы не найдете на карте. После смерти Сталина город этот переименовали в Новомосковск.

Итак, эвакуация. Началась она с того, что нас поместили в теплушку и отправили… куда, я не знал. Папа остался, очевидно, для участия в эвакуации завода, а я считал для его подрыва, чтобы он не достался немцам…

Что такое теплушка? Стоит о ней рассказать подробнее. Это товарный вагон старинного образца, предназначавшийся для грузовых перевозок. При необходимости он мог быть переоборудован для транспортировки людей и даже лошадей. На этом вагоне была знаменитая надпись: «40 человек или 8 лошадей». То есть во время военных действий предусматривалась прежде всего быстрая переброска войск. А «восемь лошадей» – сегодня атавизм.

Товарный вагон «40 человек или 8 лошадей»

«Буржуйка» в теплушке

Естественно, что эвакуированных перевозили именно в таких вот вагонах. Но почему в «теплушках»? Да потому, что вагоны эти были оборудованы примитивными железными печками – «буржуйками», в основном – металлическими бочками из под мазута.

Кто его знает, отчего было такое название? Вообще в те далекие «пролетарские» времена слово «буржуй» было оскорбительным и ругательным. Может быть, в «буржуйку» вложили всю ненависть к невзрачной печурке, которая «жрала» много (как буржуй!) дров, а тепла давала мало (опять же жадная, как буржуй) и быстро остывала. И все же эвакуированные, ехавшие в ужасной тесноте с маленькими детьми, на такой печке варили немудрёную еду и кипятили чай, а холодно всё равно было. Вот так и мы передвигались.

Но, друзья, закройте глаза и не смотрите на эту аккуратную картинку, ибо трудно представить себе, как это чинное вагонное пространство выглядело на самом деле в тесноте эвакуационной теплушки.

Наш состав представлял собой эшелон из многих таких теплушек и вагонов с оборудованием, идущих в тыл. Это я заметил сначала, ещё при посадке. Вспоминаю, что во время этого, с позволения сказать, путешествия, было страшно скучно и однообразно. К спёртому воздуху я, кажется, уже привык. Мы спали на верхних нарах под потолком, и моё самое яркое воспоминание, что я часто там сидел на горшке, даже не сходя вниз, так как было некуда. Выходить из вагона мне строго запрещалось, да я и сам боялся отстать от поезда. Отстать от поезда! Это было самое страшное для всех. Железнодорожные пути в то время были загружены. В первую очередь пропускались эшелоны, идущие на фронт. Наши же эвакуационные составы часто останавливались. Выходить на таких остановках было рискованно: никто точно не знал, когда пойдет поезд – прямо сейчас или через несколько суток.

Это мне было хорошо: при необходимости я садился на горшок. А взрослым? Они рисковали и справляли, как говориться, нужду прямо на путях недалеко от вагона.

В пути часто ощущались толчки, и довольно сильные. Однажды, когда я, находясь на нарах, сидел на горшке, при сильном толчке я слетел вниз. Но все обошлось ушибами… И с антисемитизмом нам пришлось встретиться, когда нас троих – маму, меня и бабушку – хотели просто выкинуть из вагона: евреи, мы мешали им, нашим соседям, справедливым представителям титульной нации.

Но мы всё же доехали! Ехали долго, сколько – не помню, но все же добрались до пункта назначения, которым оказался сибирский, никогда до этого не слыханный мною город – Кемерово. Кажется, что когда мы сюда приехали, зима ещё не наступила, так как снега не было и стояла довольно теплая погода.

Кемерово

Первое жилище – хата обыкновенная

И вот я попал не то чтобы в сказочный мир, но в реалии даже не советского, а чисто российского быта. Нас поселили в обыкновенной крестьянской избе, где, помимо нас и хозяев, проживали куры, коза Юлька и еще какая-то мелкая живность. Эта сволочная коза с большими рогами как-то задумала даже меня бодать. С тех пор я обходил её стороной.

Кемерово я бы назвал городом деревянных тротуаров. Здесь все было необычным, и эти дорожки из широких досок, как бы демонстрировавшие невероятное изобилие сибирских лесов, и пузатые низкорослые лошаденки, называвшиеся монголками.

Да и сами сибиряки были людьми особыми, для которых еще сохранилась сибирская вольница. Родиной для них была именно Сибирь, а все, что за Уралом – было далеким, неведомым и называлось «Расея». Именно так говорили сибиряки. «Вы из Расеи?» – спросили нас при подселении. «Да, из-под Москвы», – ответила мама. А я даже растерялся, так как не понял вопроса и, хотя мои познания в географии были довольно слабыми, все же для меня Россией был весь Советский Союз.

Зато какая здесь, в Сибири, была благодать! Во-первых, не было затемнения, и скудные фонари светили вовсю; во-вторых, спать можно было раздевшись хоть догола. Такой роскоши мы не испытывали давно.

Хозяева – по фамилии Путинцевы – на мой взгляд, были людьми почтенного возраста, короче – стариками. Старуха была одета весьма вольно, не обращая на себя особого внимания, зато старик, очень похожий на Всесоюзного старосту, как называли одного из знаменитых советских вождей, Калинина, с такой же аккуратной бородкой, был опрятен. У нас он получил прозвище «старик Путинцев». Я не знаю, чем он был занят на самом деле, но часто с интересом наблюдал, как в сарае он делал дратву: просмаливал крепкую крученую нить для починки валенок, которые сибиряки называли пимами. Дратвой, в основном, пришивали подошвы к валенкам. Вероятно, старику нравилось, что за его обыденной работой с открытым от любопытства ртом наблюдал этот эвакуированный мальчонка.

Да, дратва дратвой, но всё же какие инструменты были у старика Путинцева! Стамески, отвёртки, рубанки, разные щипцы и приспособления, названий которых я не знал. Я буквально обалдевал от богатства таких невиданных мною до этого человеческих приспособлений для облегчения ручного труда. Может быть, в этот момент и открылся мой талант, ну, не талант – это громко сказано, – а способность, которая называется «умелые руки» и которая поможет мне выжить в далёком будущем… Кстати, я полагаю себя приверженцем многоточия, ибо считаю, что в определённых местах текста для его усиления стоит применять этот знак препинания.

Но меня ждала школа. Прошло несколько месяцев с начала войны. Сибирь, окраина города, темень, лают собаки. Друзья, вы представляете себе сугубо городского (я уж не говорю, еврейского) мальчика, которому необходимо было идти учиться в таких условиях в первый класс и в третью смену (да, школы превращались в армейские призывные пункты и госпитали, помещений не хватало, и детям приходилось учиться в три смены). Конечно, я боялся идти в школу и просил маму меня проводить.

Когда я первый раз пришёл в класс, то увидел, что у всех сидящих за партами ребят лежали не тетради, а отдельные листочки. Я, вынув из портфеля большой блокнот (захваченный впопыхах при сборах), тоже хотел вырвать листок. Я, пришелец из другого мира, имел целый блокнот! И они, глядя на меня, как на ненормального, заорали: «Ты что? У нас нет тетрадей, и писать не на чём. Вот мы и принесли листочки». Бумага для школ быстро кончилась. Листочки! Потом мы вообще писали на газетах в промежутках между печатными строками. Для газет бумага была… Ещё бы, газета тогда – это не столько вестник новостей и информации, сколько глас, призывающий к разгрому ненавистного врага.

Никакой бумаги не было вообще, и прочитанные газеты не выбрасывались, а бережно сохранялись, используясь в хозяйстве и в быту. Прежде всего, в военных буднях из газет нарезались полосы и по диагонали крестообразно наклеивались на оконные стекла для защиты от взрывной волны при вражеских налетах. Счастливчики газетами обертывали потрепанные обложки доставшихся при распределении учебников, которых далеко не всем хватало. Газетами утепляли двойные оконные рамы, промокшие ноги и… впрочем, об этом чуть позже…

Наступила зима. Кругом было бело от снега. Я сидел на горшке в темных сенях (нежилое помещение перед входом в избу). Дверь была открыта, и в её проёме я увидел двух мужчин, по протоптанной тропинке идущих к нам. Когда они вошли, один из них оказался… моим папой.

Жилище второе: барак обыкновенный

Конечно, жизнь снова изменилась: мы из избы, кишевшей домашней живностью, переехали, с позволения сказать, в более цивилизованное жилище под названием барак.

Вот этот «шедевр» еще довоенной постройки. Мне удалось его изображение выудить из разных источников. Вот, вот, именно такой, каким я его помню, только, может быть, менее покосившийся:

Такие бараки наряду с коммунальными квартирами долгие годы служили основой советского жилья.

Что ж, может, тут было более комфортно и близко к заводам, где стали работать родители. Но… Но здесь я познакомился еще с одной российской – да чего уж там – чисто русской реалией, которая на меня, тогдашнего восьмилетнего (и, будем говорить, «интеллигентного») мальчика произвела сильнейшее впечатление своим невероятием.

Кое- что о сортирах

Речь пойдет о том, что же я увидел в том месте, где человек справляет свои естественные надобности. Заметим только, что тогдашние сибирские отхожие места, которые вынужденно приходилось посещать не только в детстве, но и в дальнейшей жизни, даже в студенческие годы, можно было просто назвать дыркой в полу.

Российские отхожие места находились обычно снаружи, вне жилых помещений, как говорилось, «во дворе». Даже ученики во время урока при необходимости выйти, поднимали руку и спрашивали учителя: «Можно выйти на двор?» Так, например, говорили у нас в классе, в Сибири.

Впрочем, я увлекся. Конечно, всё это для современного молодого человека кажется далекой архаикой, но дырки в полу, где нужно садиться на корточки, в России во многих местах еще существуют.

Однако вернемся к тому, что именно для меня тогда явилось невероятным и невозможным впечатлением.

В центре нашего двора стоял общественный дощатый сортир… И вот представьте, что я увидел, впервые входя в этот самый сортир. Сибирь. Мороз минус 30–40 градусов. Стараясь побыстрее сделать свое дело, никто не обращал особого внимания ни на что и мочился, и испражнялся мимо дырки – скорее выскочить домой, в тепло. Вы представляете, какие предо мной предстали натёки и возвышались коричневые сталагмиты того самого. Потом они снились мне почти всю жизнь…

Продолжаю про применение газет. Мягкая газетная бумага использовалась для довольно гигиенического действа: так называемой подтирки задницы. Представляете, вся огромная страна подтиралась газетной бумагой. И на всех хватало! Действительно, а чем же еще? О такой роскоши как туалетная бумага, советский народ даже и не догадывался.

Да, сегодня мы, пользуясь туалетной, а не газетной бумагой, понимаем, какой вред нашему организму наносят токсичные вещества, содержащиеся в типографской краске газетных полос. А тогда, когда шла страшная война и товарищ Сталин провозгласил знаменитое «Всё для фронта! Всё для победы!», негоже было думать о благополучии своей задницы.

Впрочем, использованные таким образом газеты иногда приносили, как ни странно, некоторую пользу. Когда я уже работал в проектном институте, после одного из совещаний главный инженер проекта Зиновий Гимпельсон, веселый человек, которого все звали просто Зяма, поведал нам об одном любопытном обстоятельстве. Он был гораздо старше нас и в суровые сталинские времена, как говорится, загремев по одному «делу», стал обвиняемым. Его посадили в камеру предварительного заключения, где не было даже радио. И вот он вместе с другими сокамерниками существовал в полном неведении о происходящем вне стен заключения. Поэтому, идя на допрос, хитрые узники просились в туалет. А туалеты эти, предназначенные только для начальства, были в нормальном состоянии. Там в мусорных корзинках (чтобы не засорять унитазы) громоздились использованные от подтирки начальственных, разумеется, задниц, газетные клочки. Счастливчики, которым удавалось напасть на такой «богатый» источник информации, судорожно доставали эти самые обрывки и читали, читали… Вот таким образом информация проникала в тюремные камеры. Этим как бы оправдывалось замечание товарища Ленина о том, что «газета – не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор…»

Жилище третье – нормальный rирпичный дом

Где-то в 1943 году мы наконец переехали в нормальный пятиэтажный кирпичный дом в самом центре города. У нас была двухкомнатная квартира, как тогда говорили, со всеми удобствами. Так закончились наши жилищные скитания, благодаря которым я в полной мере испытал «прелесть» жизненных условий многих советских людей и уже никогда и ничему не удивлялся.

Наш дом. 1950 год

Кемерово – областной город. Он является еще и столицей Кузнецкого угольного бассейна – Кузбасса, одного из самых крупных угольных месторождений мира. Город расположен на правом высоком берегу реки Томи, в которую впадает речушка Искитимка.

В Кемерово в результате эвакуации сосредоточилось несколько химических заводов, которые вкупе с местными предприятиями своими выбросами создали жуткую экологическую обстановку. Зимой, в морозные дни, при температуре нередко минус 30–40 градусов, в воздухе висел смог, а снег, покрывавший землю, становился черным.

Морозный денёк. Темновато от смога

ЦИРК

Зато в городе был цирк, правда, деревянный, но это не имело значения.

Кемеровский цирк

В цирк мы ходили с папой. Больше всего мне нравилась, как тогда еще говорили, «французская борьба».

Из названий приемов французской борьбы нам, мальчишкам, больше всего нравился «двойной нельсон» – это такой захват…

Когда в цирковом представлении называли фамилии борцов, они выходили и кланялись. Из этого мне запомнилось: «Владимир Загоруйко! Вес 120 килограмм». Папа говорил, что это цирк и всё подстроено заранее: вся борьба – это не соревнование, а просто красивое представление. Действительно, «нарочитое сопенье, напряженные выдохи и вздохи, мычание, звонкие шлепки по плечам и загривкам», как говорили знатоки. Я не верил и спорил.

Рассказывают, что в 1971 году, простояв сорок лет, цирк сгорел…

Вот чудом сохранившаяся афишка, завлекающая в цирк детей:

Выступление в цирке учащихся женской школы. Ученицы в нарядных белых фартуках школьной формы. 1951 год.

Баня

А еще с папой мы ходили в баню. Как известно, это такое заведение для общественного мытья. Баня эта находилась совсем рядом с нашим домом и стояла к нему торцом. Эту стену-торец я каждый день мог наблюдать из окна, и она являлась непременным компонентом моих ранних рисунков. Итак, баня. Мы с папой после раздевалки брали шайки – это такие металлические тазики с ручками, в которые наливается вода, садились на бетонные скамьи и начинали мыться. После мытья шли в парную, где папа меня хлестал березовым веником. Это называлось «париться в бане». Он сам очень любил такую процедуру, и мне она нравилась. После парилки некоторые любители обливались холодной водой. Вот так раз в неделю происходило это действо.

Вот она, баня, глухой торец которой, был «любимым» объектом моих ранних рисунков

Толик Росин

В 1943 году ввели раздельное обучение для мальчиков и девочек, и на новом месте я попал в школу, которая носила солидное название Мужская Средняя Школа № 1, в ней я проучился семь долгих лет.

Кемеровская мужская средняя школа № 1

Где-то в 4 классе у нас появился полненький, невысокого роста новичок. Какая-то сила неудержимо толкнула меня к нему, и я подошел первым. «Толик Росин» (именно Толик), – назвался он, и мы стали неразлучными друзьями. Он был тоже эвакуированный из Белоруссии, из Минска.

У Толика еще были младшие брат Валерик и сестрёнка Света.

Кое- что о нашем существовании во время войны

Вот только война, которая все продолжалась и продолжалась… В обиходе стали привычными словечки такие, как «иждивенец», «паёк», «стройбат».

Огромная территория страны была захвачена, как тогда говорили, оккупирована, немцами, и сельскохозяйственных продуктов не хватало. Ввели систему, по которой рабочие, инженеры, служащие, иждивенцы (нетрудоспособные люди, старики, инвалиды) и дети получали продукты питания в соответствии с особыми талонами, называемыми карточками. Если, скажем, рабочие и инженеры получали по 800 граммов хлеба, то иждивенцы и дети – в два раза меньше.

Продуктовые карточки

При предъявлении сокровенной карточки купон на этот день отрывался, а терпеливый обладатель, отстоявший длиннющую очередь, устало отдувался: «Уф-ф, наконец-то отоварился!» Как важно было «отовариться» – иметь еду на сегодня! Вот такой чисто советский неологизм!

Но часто многим не хватало этой самой «пайки», и из мерзлой картошки готовились блины, или скорее оладьи, которые назвали «тошнотики». Пацаны бегали по улицам и кричали: «Тошнотики, тошнотики – советские блины!» Такая была развлекуха!

А продуктовый набор, выдаваемый солдатам или заключенным, носил название паёк, или, по-блатному, в жаргоне уголовников, – пайка.

Ах, эти печально знаменитые «три П»: пайка, похоронка (официальное извещение о гибели военнослужащего на фронте) и продуктовая карточка.

В это время появились странные люди, в основном, среднеазиатской внешности, вызывавшие некое удивление. Они были в потрепанной солдатской одежде, которую трудно было назвать формой, и обычно с котелками. Их называли стройбатами и дразнили:

 
Стройбат с котелком,
Куда ты шагаешь?
В райком за пайком.
Разве ты не знаешь?
 

Это были мобилизованные в батальоны армейских военно-строительных частей.

Карточная система настолько вросла в нашу жизнь, что, когда ее отменили в 1947-м году, долго не верилось, что можно жить, свободно покупая продукты.

Самое интересное и необычное, что было для нас, мальчишек, – это американские автомобили, прибывшие по ленд-лизу, так называемой «американской помощи». Наше восхищение вызывали невиданные мощные грузовые «студебеккеры», юркие, чуть ли не игрушечные, «виллисы» и стильные, шикарные «легковушки» (так мы называли легковые автомобили): «бьюики», «шевроле», «кадиллаки»… Но апофеозом американского дива в то голодное время была вкусная до невозможности, знаменитая тушёнка! Она поставлялась в консервных банках, которые, мы вылизав до блеска, потом пинали вместо мяча, играя в футбол. Да настоящих мячей-то и не было. Наевшись вкусного содержимого, с чувством выполненного долга, обладая уже азами немецкого языка и уверенные в себе, мы читали на банках из-под тушёнки: MADE IN CHICAGO как «маде ин снисаго».

Конец войне!

В 45-м году 9 мая вдруг объявили об окончании войны и что этот день будет нерабочим. Ура! Мы, конечно же, в школу и так не пошли бы. Радостные, собрались во дворе. Решили, что надо произвести победный салют. Мы для шумовых эффектов обычно использовали повсюду валявшиеся бракованные заготовки от упражнений ремесленников на токарных станках. Обычно мы брали маленькие круглые болванки с просверленным в торце не до конца тонким канальцем. В каналец настругивали содержимое спичечных головок, вставляли гвоздь с заранее затупленным концом для получения взрывного эффекта и ударяли обо что- нибудь твердое. Для отдачи салюта мы выстроились вдоль домовой стены и разом ударили об нее такими вот, с позволения сказать, петардами. Точно не помню, грохнуло или нет. Да это было и неважно. Главное, мы дружно отметили победу. Война кончилась… А что творилось на улицах!

Хочу привести и мое отношение к войне, выразившееся в мальчишеских потугах на творчество вот в такое стихотворение, которое я внезапно вспомнил аж 22 марта 2022 года и успел включить в эти воспоминания до передачи их в издательство:

 
Пишу письмо тебе об этом,
Как мы подбили танк немецкий,
Как десять фрицев я убил
Из снайперской винтовки меткой.
Они лежат на поле боя,
Там, где дымятся города,
Там, где разбитые снарядом
Стоят в развалинах дома.
 

Никчемные победители великой войны

А после войны появилось много инвалидов. Одноногие ковыляли на костылях или на деревянных протезах, похожих на бутылку; безногие грохотали по дорогам на самоделках с колесиками из шарикоподшипников. Однорукие еще как-то управлялись, а вот безрукие… Были и несчастные, лишившиеся обеих рук и ног, их горестно прозвали «самовары». Как нам пояснил один проходивший доброхот: «Дык у их один крантик остался».

Инвалидов войны в народе стали называть «военными калеками». Не могу не рассказать, что с ними произошло.

Конечно же, ни о каких удобных протезах, ни о каких нормальных инвалидных колясках, да и просто о заботе и человеческом обеспечении этих несчастных военных калек, речи не было. Кажется, прошедшие ад солдаты, все еще были виноваты в том, что они не отдали полностью свою жизнь за Родину, а только пожертвовали какой-то частью своего тела, оставшись увечными недееспособными обрубками. А как можно было обеспечить этих бедолаг, когда в стране жрать было нечего? И вот улицы городов заполонили тысячи инвалидов-фронтовиков, не имеющих средств к существованию. Давайте говорить, что это, в основном, были молодые люди, перебивавшиеся случайными заработками: просили милостыню, играли на гармошках у вокзалов и на рынках. Это было невыносимое зрелище, а сердобольный русский народ, перекованный в советский, ничем не мог им помочь, только пел осанну вождю.

Вождь этот был, к тому же, и брезглив. Ему, выдающемуся победителю, уже не нужен был такой «отработанный материал», портивший всю картину послевоенного времени. Поэтому в 1949 году распоряжением правительства в глуши страны (с глаз долой) были созданы дома инвалидов. Туда «военных калек» эвакуировали насильно в спешном порядке. Для этого устраивались облавы, и несчастных извлекали со дворов, из подвалов и чердаков.

У инвалидов, попавших в такие заведения, отбирали паспорта и солдатские книжки, превращая воинов-победителей практически в заключенных. Что за жизнь, а вернее, жалкое существование в таком инвалидном доме было для людей, покалеченных войной и жестокостью своих же? Невыносимая обида и полуголодное существование. Вот и вся награда ущербным победителям, не считая цацек – орденов и медалей… Всё делалось в тайне и в спешке.

Мы, мальчишки, конечно же, об этом ничего не знали (а кто знал?) и с любопытством наблюдали за тем, как инвалиды, располагаясь в людных местах, за мелочь показывали разные фокусы… А иные, протягивая руку за милостыней и вопросительно поглядывая на прохожих, жалостливо пели:

 
Дорогая жена, я – калека:
Нету ног, нету правой руки.
Расскажи же ты мне, дорогая,
Как ты будешь с калекою жить?
 

Обыкновенный антисемитизм

Об антисемитизме в Советском Союзе – благословенной стране, порожденной большевиками, – можно говорить долго. Заметим лишь, что как государственная политика антисемитизм здесь возник в конце 1930-х годов, в период установления сталинского правления. Ну, а бытовой антисемитизм был всегда и особенно разнузданным стал во время войны.

Разумеется, в нашем дворе у всех ребят были прозвища: у меня – «паяльник», за мой нос. Такой вот был медный «носатый» паяльник, нагреваемый на открытом огне, а не электрический, какой применяют сегодня:

Был просто парень по имени Геник, самый старший из нас. Он обладал настоящим футбольным мячом, которым мы иногда играли вместо консервных банок. А еще был пацан Толька Тюрин по прозвищу Геббельс. Всё-таки как точно ребята припечатывают прозвища. Йозеф Геббельс, немецкий министр народного просвещения и пропаганды, был, пожалуй, ненавидим советским народом не меньше Гитлера. Обычно его изображали крикливым и даже истеричным. Таким был и Толька Тюрин, который в споре доходил чуть ли не до драки. Его лицо краснело, на шее вздувались жилы, он начинал дергаться и действительно становился похожим на карикатурного Геббельса.

Толька вовсю занимался тем, что называлось «сшибать бычки»: он собирал окурки от папирос – бычки, высвобождал из них остатки табака, делал самокрутки и курил. Надо сказать, что курили тогда именно папиросы, сигареты появились гораздо позже. Курили многие взрослые, и многочисленные окурки валялись повсюду.

Так вот этот самый Толька Тюрин был первым, кто назвал меня жидом. После этого мы подрались. Это была моя единственная драка в жизни. Я очень миролюбивый человек.

«Команда» нашего двора

Вот такими были мы, многие босоногие. Пацаны, огольцы – так звали мы друг друга. Крайний справа – тот самый Толька-Геббельс.

В годы войны появились школы-семилетки, где основной обязательный школьный курс укладывался в 7 лет. После окончания семилетки поступали в школы ФЗО (фабрично-заводского обучения), ремесленные училища или техникумы либо шли учениками непосредственно на производство.

В нашем новеньком, но еще не достроенном доме, куда мы переехали из барака, на первых этажах располагалось ремесленное училище, где из ребят лет с 14 готовили заводских рабочих. В обиходе их называли ремесленниками, а мы про себя звали их ремеслухой. Связываться с ними мы не собирались, так как они были старше и сильнее нас. Была война, и чтобы как-то приободрить таких ребят и придать им особый статус, этим ремесленникам была положена черная форма, полностью напоминавшая военную, особенно морскую.

Ремеслуха – это вечно голодная черная масса, сосредоточенная не столько на учебе, сколько на жратве – была очень агрессивна. В ожидании обеда ремесленники вечно толпились в нашем подъезде, где был вход в столовую. На лестничной клетке они выстраивались чуть ли не до самого верха. И вот, когда я возвращался домой, мне каждый раз, как сквозь строй, приходилось проходить мимо этих оглоедов. Выражение «прогнать сквозь строй» означало наказание, когда в царской армии провинившегося прогоняли сквозь выстроенных двумя рядами солдат, которые били палками или прутьями-шпицрутенами этого беднягу, идущего между рядами.

Представляете, а ремесленнички эти понимали, к тому же, что я – еврей. Вот это для них была потеха. Ухмыляясь и гримасничая, они каждый раз выдавали запас популярных в то время юдофобских дразнилок. «Жид, жид по веревочке бежит», «Узе (это на то, что евреи якобы так произносят слово «уже»), «Скажи “кукугуза” (картавя). Нет, я лучше скажу три раза пшёнка, пшёнка, пшёнка».

Так, гогоча, они забавлялись. Я молчал. Что я мог? Драться с этими обалдуями? Правда, они меня не трогали. Я молча проходил мимо. Я не плакал и никому не жаловался. Это была прививка от антисемитизма на всю жизнь.

Антисемитизм штука непростая, и истоки его объяснять сложно, но можно попросту сказать, что это ненависть к евреям. С далеких времен, евреи, независимо от места проживания, возраста и занимаемого положения стали заложниками этой ненависти. И вот, прожив столько лет, я до сих пор не могу понять, откуда такая ненависть взялась у сибирских мальчишек, которые и евреев-то увидели впервые, пожалуй, – закинутых в Сибирь эвакуацией во время войны?

Наши игры

А вообще во что мы играли? Конечно, в войну, вооружившись деревянным оружием собственного изготовления, в ножички (перочинные, складные), демонстрируя блестящее владение этим предметом, увеличительными стеклами выжигали на дереве, гоняли на самодельных деревянных самокатах с колесиками из шарикоподшипников. Особый интерес заключался в играх на деньги, конечно же, не в карты – применялись манипуляции с монетами: в пристенок, в расшибалку, или чику…

А чем мы играли в хоккей? Ни за что не догадаетесь. В хоккей мы играли естественно, зимой, ибо, как говаривала незабвенная Фаина Раневская: «хоккей на траве – это извращение». Несмотря на американские автомобили и автотранспорт вообще, еще как-то доживал и транспорт гужевой, где тягловой силой были лошади. Зимой они оставляли после себя навоз, который замерзал в виде кругляшек, по размеру удивительно напоминавших хоккейные мячики. Мы их называли «котяхи» и с азартом гоняли. Вот такая была развлекуха.

Типичный зимний сибирский пейзаж: лошадь, запряженная в сани – гужевой транспорт

Тогда был популярен именно хоккей с мячом, а с шайбой – появился гораздо позже. Но мы не на коньках играли в хоккей, а просто в валенках, так как льда не было, да и настоящих катков – тоже, как и хороших коньков. Клюшки делали сами из чего придется.

Хоккейная команда нашего двора

Сегодня трудно представить, что наши коньки прикручивались к валенку веревками при помощи палочки. Да, именно к валенку, какие там ботинки!?

Улицы от снега не чистились, а утаптывались прохожими. Можно было кататься вполне, но в основном на санках. А вот настоящий лед был на залитых помойках, огороженных снежными валиками. Вот там-то и было хорошо скользить на коньках. Мы никогда ничем не возмущались, потому что другой жизни не знали.

Еще отчаянные пацаны, развлекаясь, цеплялись длинными крюками из толстой проволоки сзади за движущиеся грузовики или трамваи. Такое «геройство» часто кончалось трагедией: если не смертью, то лишением ноги. Среди взрослых был даже шуточный тост: «Выпьем за то, чтобы наши дети не цеплялись за трамваи».

Вечером обычно играли в прятки (мы говорили «в пряталки»). Выбирали бедолагу – водящего, который оставался иногда чуть ли не до конца игры.

Это были игры коллективные, не то что сейчас забавы компьютерных одиночек.

Играли в пёрышки, мы говорили «в пёрышки». И здесь открывается простор для объяснения не только того, чем мы писали, но и деталей нашего школьного быта. А писали мы перьями, не гусиными, конечно, как в с тари-ну, а специальными стальными. Вот такими:

Вот ими-то мы и играли: нужно было переворачивать перо особым образом, и тогда оно выигрывалось. Но далеко не всегда это получалось. Каждое перо имело свою цену.

По прямому назначению перо использовалось так: оно вставлялось в металлический наконечник деревянной палочки, которая называлась ручкой.

Перо макалось в специальный сосуд, называемый чернильницей, в которой была жидкость для письма – чернила. Особенно интересны были чернильницы-непроливайки. Мы их звали непроливашки.

Фарфоровые непроливайки. Позже появились пластмассовые.

А портфели? Так назывались сумки, в которых носили учебники, тетради и прочую нехитрую школьную мелочь.

Вот типичная парта, за которой мы сидели на уроках. Сбоку на ней висит портфель, именно такой, какой мы носили.

Парта была с крышкой на петлях, которая открывалась и закрывалась, когда в парту клался или из нее доставался портфель. А вы сидели когда-нибудь на первой парте, хотя правильно: за первой партой? Я – нет. Где-то в середине. Я вообще человек середины.

Если вспомнить известный афоризм «Булыжник – оружие пролетариата», то можно сказать, что рогатка – оружие нашего детства!

Рогатки вырезались из веток с развилкой, к которой прикреплялись резинки и кожаный кусок, обычно от языка старого ботинка. Трудно представить советского ребенка, который бы не знал, что такое рогатка и не стрелял бы из нее.

Нет, мы, конечно, играли и в самый настоящий футбол, но это было уже позднее. Об этом свидетельствует чудом сохранившаяся фотография нашей школьной команды, где мы стоим на фоне, с позволения сказать, футбольных ворот из жердей, без сетки. И какие сетки у самодельных ворот в то время?!

Здесь следует сказать о нашей форме. Какой футболист без щитков на ногах? А где их взять? Мастерили сами, кто как мог, потом на них натягивались старые чулки, получалось вполне прилично. Почему я в кепке? А какой вратарь был тогда без кепки? Мода! В воротах стоит наша постоянная болельщица (за кого – не помню, может быть, подружка Геника).

Итак, слева направо: наш физрук, имени его не помню (он был одноглазым) далее Геник, потом я – вратарь, затем Толик Росин, нападающий – видно, как он изготовился к бою, за ним другие «грозные» игроки.

Так называемый «Конструктор»

Я хочу восславить «Детский конструктор», как, помнится, называли эту игру, развлечение, что ли. На самом деле это была не игра и далеко не развлечение, а самая настоящая сборка деталей, невероятно развивающая технические навыки и творчество. Думаю, что девочки, особенно в то наше время, этим не увлекались.

Детали «Конструктора»

Не знаю как для других (и были ли у них такие «конструкторы» – мне их покупал папа), но для меня это было настоящей работой. Я тщательно, с помощью винтиков и гаек, конструировал (оправдывая название) всякие сборки и думаю, что это здорово помогло мне стать именно технарём.

Шахматы

Пожалуй, о них стоит сказать особо: мы все были увлечены в то время этой прекрасной игрой, но Толик Росин играл лучше нас всех.

Это было время расцвета советских шахмат, когда в матч-турнире на первенство мира в 1948 году Михаил Ботвинник впервые стал советским чемпионом мира.

Толик Росин и Арик (Арнольд) Честной за шахматами у нас дома.

Книги

В то суровое послевоенное время хорошие книги купить или достать было невозможно. Книги папа приносил мне с работы, из заводской библиотеки.

Марки

Еще одно бешеное увлечение того времени – марки! Конечно же марки почтовые, но мы их называли просто марками… Мы говорили: «собирать марки», а некоторые даже – «копить». Что сказать? Марками я «заболел» надолго. Мы менялись марками, где-то их доставали; иногда, если обзаводились деньгами, то покупали. Разумеется, особую ценность составляли марки иностранных государств, как мы говорили, заграничные. Благодаря этому я прекрасно разбирался в географии и мог сразу найти любую страну на карте. У меня была еще одна редкостная возможность обзаводиться этими, как говорилось, знаками почтовой оплаты. Дело в том, что мой папа, будучи главным бухгалтером завода, каждый год отбывал с годовым отчетом в министерство в Москву, а значит, считай, «за границу» и привозил всякие дефицитные и даже невиданные в нашей сибирской глуши вещи. Мне, разумеется, ничего не нужно было, кроме марок. Как я радовался, когда он привозил их мне!

Пионерское вообще и пионерский лагерь (пионерлагерь)

Вспомним, что советский ребенок должен был проходить несколько стадий идеологической обработки перед тем, как стать коммунистом, то есть членом коммунистической партии, которая тогда носила звание ВКП(б): Всесоюзная Коммунистическая Партия (большевиков). Почему большевики писались с маленькой буквы и заключались в скобки, мы особо не задумывались: значит, так было нужно.

Сначала, в первом классе школы, ученик должен был стать октябрёнком. Октябрятами в честь победы Октябрьской революции с 1923 года и стали называть младших школьников.

Но оказывается была решена очень важная проблема: что предложить советскому ребенку вместо привычного нательного православного крестика? Оказалось – цацку в виде красной звездочки с детским изображением курчавого Ленина, такого милого и ласкового…

Значок октябрёнка

А нарком просвещения Луначарский для октябрят еврейской автономной области Биробиджана предложил шестиконечную звезду. Была изготовлена пробная партия таких значков, но товарищ Сталин их не утвердил.

С 3-го класса, обычно в торжественной обстановке, школьников принимали в пионеры. На совете дружины новоиспечённый счастливчик давал торжественное обещание пионера Советского Союза. Ему вручали красный пионерский галстук и пионерский значок. Пионерский галстук был символом принадлежности к пионерской организации, частицей её знамени. Три конца галстука символизировали нерушимую связь трёх поколений: коммунистов, комсомольцев и пионеров. О своем таком ценном приобретении как пионерский галстук необходимо было заботиться и беречь его. Да кто из нас об этом думал, и часто ли мы носили этот самый галстук?

Заметим еще, что пионерским приветствием был салют – поднятая чуть выше головы рука демонстрировала, что пионер ставит общественные интересы выше личных. «Будь готов!» – призывал пионеров вожатый и слышал в ответ: «Всегда готов!»

Пионерский значок

В наше время для пионерского галстука еще применялись зажимы.

Зажим для пионерского галстука

Зажимы не получили широкого распространения и ушли в прошлое, а пионерские галстуки стали завязывать узлом…

Заметим, что социалистическую пионерию, большевики полностью нагло «содрали» со скаутского движения, возникшего в буржуазной Англии.

Пионерлагерь

Линейка – построение пионеров перед трибуной

Именно в заведении, носившем название пионерлагерь, я проводил летом большую часть времени. Я не думаю, что пионерские лагеря были предназначены только для пионеров. Дело в том, что они организовывались предприятиями для детей своих сотрудников, где и распределялись путевки для пребывания в них. Но, кажется, в то время дети определенного возраста все были пионерами.

Время пребывания в пионерском лагере распределялось на три сезона – смены. Учитывая жуткую постоянную экологическую обстановку в городе, родители старались меня «запихивать» в лагерь на всё лето, вот я и «пахал» там все три смены. Я и не возражал, как иные дети, не терпевшие строгого распорядка, обязательного дневного сна (сон-часа) и коллективных мероприятий, которые надоели еще в школе. Лагерь находился в прекрасном сосновом лесу, и там было чем заняться, сбегая от опеки вожатых.

А еще в лагере не было рыбьего жира. Рыба обязательно должна входить в рацион человека, как источник важнейших компонентов, но в условиях всеобщего дефицита ее заменяли рыбьим жиром. Так вот, в советские времена прием этого самого рыбьего жира рекомендовали всем детям в качестве общеукрепляющего средства, стимулирующего иммунитет. Рыбий жир! Мы его произносили скороговоркой «рыбижир». Как противно было брать в рот ложку, полную этой гадости. Но родители всячески заставляли: ведь Фимуся плохо кушал и был худышкой. А какое повальное увлечение было вливать в детей эту полезнейшую дрянь, какие были скандалы!

В родительский день, когда к нам, пионерлагерникам, приезжали родители, можно было наслаждаться разной вкуснятиной, которую они привозили. А однажды папа приехал ко мне в лагерь на лошади, запряженной в телегу. Он же так умел управляться с упряжью! Между лагерными сменами мы на несколько дней возвращались домой. Это называлось «пересменкой». Надо же было вожатым и сотрудникам пионерлагеря дать какую-то передышку. А как здорово было возвращаться домой на эту пересменку!

ВЛКСМ

После соответствующего октябрятско-пионерского охмурёжа младшего поколения, советские подростки вступали в комсомол. Что такое комсомол?

О, это был уже совсем иной как бы этап пригодности полноправного членства в коммунистической партии.

Комсомол (сокращение от Коммунистический союз молодёжи), или Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодёжи (ВЛКСМ) был создан большевиками как молодое подспорье в осуществлении всех (так и хочется сказать творимых) действий, осуществляемых советской властью. Это наглядно выражал лозунг: Если партия скажет «надо», комсомольцы ответят «есть!», разумеется – не рассуждая.

Комсомол был массовой и влиятельной организацией. В каждом учреждении, на предприятии и в армии была первичная комсомольская организация, солидность которой заключалась в том, что, помимо нагрудного значка, выдавалось еще и удостоверение. Более того, каждый комсомолец должен был платить членские взносы.

^Ну, чтобы совсем привыкнуть к партийной жизни. Откуда у подростков, школьников, например, были деньги, чтобы платить взносы? А вот ниоткуда, но плати! Правда, плата была настолько мизерная, что не уточнялось, откуда взять деньги.

Вот что было формально: комсомольцами становились с 14 лет. Приём проводили индивидуально. Для подачи заявления нужна была рекомендация коммуниста или двух комсомольцев со стажем не менее 10 месяцев.

Затем проходилось собеседование в комитете комсомола. После успешного собеседования, вручали комсомольский билет, в котором документировалась уплата взносов. Школьники и студенты платили 2 коп. в месяц, работающие – один процент от зарплаты.

Комсомольский значок

Удивительно, как идейно подкованы (или, правильнее сказать, извращены?) мы были, совершенно искренне считая, что для того чтобы стать комсомольцем, нужно было совершить что-то необыкновенно достойное, а мы для этого еще ничего не сделали.

Однако надо сказать: и на фронте, и на последующих мирных стройках, и на производстве было немало молодых людей, искренне совершавших те или иные подвиги, считая себя именно комсомольцами, достойными называться настоящим советским человеком.

Я не помню, как проходил мой прием в комсомольцы: все происходило формально в этой сугубо формальной организации. Как сейчас ясно, комсомол был этапом подготовки партийных карьеристов. Я говорил и еще буду говорить, что плыл по течению жизни, никакими карьерными играми не увлекался, был формальным комсомольцем и тянул эту двухкопеечную лямку. Опрос моих сверстников показал, что и они ничего не помнят о пребывании в комсомоле и тоже формально участвовали во всех тамошних мероприятиях. Отношение к комсомолу было как к чему-то обязательному и неизбежному. Еще бы, самая интересная обязаловка заключалась в том, что членство в ВЛКСМ было необходимо для поступления в вузы, а также в некоторые престижные училища и техникумы. Более того, исключение студента института из комсомола автоматически вело к исключению его из этого заведения. Кажется, что не состоящих в комсомоле в институтах вообще не было.

«А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?»

На такой вопрос с подковыркой любимого мною поэта Маяковского я ответил бы так: ни ноктюрн, ни вообще никакое другое музыкальное произведение сыграть бы не смог, тем более на флейте. При своем идеальном слухе ненавижу ноты и гордо заявляю, что мое музыкальное образование – два побега из музыкальной школы. Играть ни на одном музыкальном инструменте тоже не умею. Когда-то хотел стать барабанщиком, но оставил и эту мечту, узнав, что и на барабане играют по нотам.

И все же, и все же, какая еврейская мать оставит своего мальчика без музыки? И мне купили скрипку. О, я ее ненавидел не меньше, чем ноты. Я вообще не рвался к игре на каком-либо инструменте, но если играть, то уж на аккордеоне! Тогда появилось много этих трофейных гармоник. Это были такие красивые инструменты, казавшиеся легкими по сравнению с как бы тяжелыми баянами, а не то что безликие пиликалки-скрипки. Что поделаешь: я был порождением сибирского военного детства, наверное, слишком безжалостно непонятливого по отношению к такому классическому инструменту как скрипка.

Но, скажем, такое нотное определение, как «си-бемоль мажор» наводило на меня тоску, и я сбегал с музыкальных уроков. И это при том, что, можно сказать, семья у нас была музыкальная. У мамы был прекрасный голос, и она пела, участвуя в самодеятельности. Я никогда ни о чем личном и семейном родителей не спрашивал. Но все же поинтересовался у мамы: почему с таким голосом она не училась и не стала оперной певицей? Она ответила, что не хотела терять семью. Я не очень тогда понял, но больше вопросов не задавал. А вообще, у нас дома распевались арии из опер и оперетт. И я знал мелодии многих советских песен. А какие это были песни! И какие исполнители! Я не говорю об оперных певцах, но эстрадные: Леонид Утесов, Клавдия Шульженко, Марк Бернес, Изабелла Юрьева… Война прошла, но военные и довоенные песни остались.

Здесь стоит сказать и о популярных исполнителях особых, бравших за душу песен и романсов. Как можно их было слушать, когда в основном эти исполнители были запрещены или не допускались к исполнению на эстраде: Вадим Козин, Петр Лещенко, Константин Сокольский, Александр Вертинский…

Александр Вертинский – эмигрант, вернувшийся на родину! Его называли салонным певцом и изменником родины, однако как киноактер он получил Сталинскую премию в 1951 году. Вот его-то мне посчастливилось слушать несколько раз на концертах в конце 50-х. А в основном многих исполнителей знали благодаря патефону и затертым пластинкам в 78 оборотов.

Вот такое древнее музыкальное чудо – патефон, заводившийся ручкой

А вот фото, доказывающее, что меня все же пытались учить играть на скрипке. Я не выдержал. Хотя посмотрите на мой профиль: типичный скрипичный, не Паганини, но все же …

Однако … однако какая-то упрямая музыкальная сила давила на меня и толкала к музыке. И я не смог устоять. Начинался уже 7-й класс, и я попытался снова попасть в музыкальную школу. Для чего? Я не думал. И не знал, что таких переростков уже не принимают. Никто бы, разумеется, не рискнул сделать из меня ни Иегуди Менухина, ни Давида Ойстраха, самых знаменитых тогда скрипачей. Они-то начинали с ранних лет, а я? Скажу честно: я и не помню, со скрипкой поперся туда или нет. В общем, нахально представ перед приемной комиссией и в ответ на просьбу об исполнении музыкального произведения, гаркнул «Варяга» (Песня о героическом русском корабле в русско-японской войне 1904 года):

 
Наверх, вы, товарищи, все по местам!
Последний парад наступает!
Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,
Пощады никто не желает!
 

Больше куплетов я не знал, но этого было вполне достаточно. Экзальтированные дамочки из приемной комиссии чуть не попадали со своих стульев и единогласно приняли меня, куда – не помню, но кажется в хор. Но помню, что я долго участвовал в этом хоре Но я уже заканчивал 7-й класс, взрослел и понял, что с музыкальной школой следует «завязать» и на этот раз…

Да, и не думал, и не ведал я, что знаменитый сладкоголосый Фрэнк Синатра, сводивший с ума американцев своим бархатным баритоном, нот не знал и пел по слуху. Впрочем, кто тогда у нас о нем знал? Мы существовали в разных измерениях. Ну а если бы я даже знал об этом с моим идеальным слухом? Чтобы изменилось для еврейского послевоенного мальчика в сибирских условиях?

Велик, детектор и другие технические изыскания

Вот, например, велик! Ну какой мальчишка, особенно послевоенных лет, будет тщательно произносить слово «велосипед»? Велик, он и есть велик! У меня был самый обычный велосипед, кажется, Пензенского завода.

Папа с велосипедом. Июль 1948 года

И обычные велосипеды в то время были далеко не у всех ребят, но несбыточной мечтой для нас был спортивный, или, как мы говорили, гоночный велосипед «ЗиЧ», выпускавшийся Новосибирским авиазаводом имени Чкалова. Отсюда и его название. «ЗиЧ» – мечта пацанов!

Как мы были заворожены гнутым рулем и необычными деталями задней цепной передачи этого красавца! Мы иногда видели, как счастливчики пролетали мимо на ЗиЧах, но, увы, ни у кого из нас и наших знакомых таких великов не было. Так и не удалось прокатиться на ЗиЧе. Но я отчетливо помню, какой «интеллигентный» звук-треск издавался задней втулкой этого велосипеда, когда педали не крутили, а ехали по инерции.

Мой же велик служил мне не только для катания, но и подспорьем в приложении моих, я бы сказал, технических способностей: я вечно что-то подделывал в задней втулке и приспособил спереди мощный супер – пупер фонарь и генератор для него, который мы называли просто «динамка». Может быть, именно такие самостоятельные технические манипуляции вкупе с навыками черчения, а не отвергнутые мной музыкальные экзерсисы, и подвигли меня считать себя технарем и поступить именно в технический институт. Вот еще слово моему давнему другу Юре Костыко (о нем впереди): «А помнишь детекторный приемник? А помнишь приемник из спичечной коробки с лезвием от бритвы внутри? А помнишь книги: фантастику Казанцева, где написано о подлодке, с которой есть видеосвязь? Разве нам приходило в голову, что МЫ, ПРИ НАШЕЙ ЖИЗНИ, не только это увидим, но будем этим пользоваться. Жалко, что не доживем до более фантастических вещей».

Да, мы все в то время пытались мастерить детекторные приемники. А это было так интересно! Для такого простейшего радиоприемника не требовалось ни усилителя, ни (что самое главное) источника электропитания.

Детекторный приемник использует только энергию принимаемых радиоволн.

Действительно, вспомнилось, какие творческие муки я испытывал при попытках наладить такой самопальный приемник с помощью какого-то вроде бы чувствительного магического кристалла – сплава свинца и серы, что ли. При этом использовались наушники. Я пытался ловить радиоволны – в наушниках что-то трещало…

Страсть к рисованию

Еврейский мальчик не может не быть гением. Ну и что с того, что у Фимуси не получилось с музыкой? Зато он может стать художником. Родители были реалистами и понимали, что если я начал рисовать, то это еще ничего не значит. Так, в общем, оно и получилось, но все же о моем увлечении рисованием стоит упомянуть. Обыкновенному, может быть, способному, но далеко не талантливому советскому ребенку, кроме школьных уроков, обучаться рисованию было негде.

Вид во двор из нашего окна. 1947 год.

Не имеет смысла показывать все рисунки.

Что взять с пацана: военное, солдатское, русские воины. Ничего другого я не знал, вот и срисовывал, что попадалось и привлекало внимание. Конечно, только срисовывал. Вероятно, я так и не стал художником ввиду отсутствия творческого воображения. Шедевры натурализма:

Мастерство растет:

Мечеть в Кордове. Разве я когда-нибудь думал, что увижу ее?

А вот попытка копии знаменитой картины Васнецова «Богатыри» с трогательной надписью: «На память маме и папе в день годовщины бракосочетания от от их любящего сына. 5/I-1948 г. г. Кемерово». Что я мог подарить родителям в то время? Только своё внимание и любовь через такой наивный подарок.

Всё! На этом времена детского рисования закончились, и, по-видимому, имевшиеся у меня способности привели к овладению черчением, которое, в общем-то, и стало моей будущей специальностью. Да, в те годы в старших классах ввели как учебный предмет черчение. Мало кто овладел навыками технического черчения, но для меня, как сегодня говорят, это было «в тему». И тут я хватал пятерки… Черчение начиналось в 6 классе. Сначала нам задавали воспроизводить различные узоры в виде орнаментов:

Это был разгон; потом перешли к настоящему черчению. Разумеется, начали с начертания букв, использовавшихся в техническом черчении, так называемый «нормальный шрифт». Вот он в моем исполнении:

В след за этим мы принялись осваивать так называемую кабинетную проекцию – «Косоугольная фронтальная диметрическая проекция, известная как кабинетная проекция, широко используется в учебном процессе». Конечно, мы знать не знали, что такое кабинетная проекция, и слепо следовали указаниям учителя. Ах, какой это был учитель! Я, конечно, по гроб жизни должен быть благодарен ему, ибо такое тщательное обучение черчению (а я скажу без ложной скромности, был благодарным учеником) здорово помогло мне в институте при выполнении курсовых и дипломного проектов. А потом я и вовсе стал проектировщиком.

Вот примеры моего творчества:

Черчение черчением, но иногда я «срывался» на карикатуры: на кого не помню, но решил показать твердость руки:

Одно время я даже увлекался составлением кроссвордов. Кажется, это была общая страсть, мы даже соревновались в классе на скорость придумывания. Интеллектуальные были отпрыски!

Со взрослыми в доме отдыха

Время детства завершилось, а соответственно, закончилась и пора летних пионерских лагерей, наступала комсомольская юность. Я закончил седьмой класс, и возникла необходимость устроить Фимусю на летний период. Мама, видимо, пожертвовав своим отпуском, решила поехать со мной в дом отдыха. Дом отдыха! Что сказать? Это такое заведение, направленное на организацию отдыха людей, не способных или не имеющих возможности достойно провести этот самый отдых самостоятельно.

И вот я, хоть и с мамой, впервые как равноправный оказался во взрослом обществе. Кажется, я – прилежный исполнитель – всегда был слишком правильным человеком. Нельзя – значит, нельзя. А если можно? Мне было лет пятнадцать. Известно, что творилось в домах отдыха. Я не испытывал никаких любовных потрясений (сегодня говорят, «сексуальных»), хотя из-за недостатка особей мужского пола женская часть отдыхающих испытывала явную тоску. И вот я, не столько как джентльмен, сколько ради интереса, мгновенно овладев вёслами, развлекал страждущих девушек, катая их на лодке. Научился играть в бильярд. В общем, было интересно. Но для задушевных так сказать развлечений с этими самыми домотдыховскими девушками, видимо, было еще рановато.

Верхотомский дом отдыха. 1947 год. Вот такое милое построение

А это общий снимок отдыхающих, я – второй в левом нижнем углу. Простые советские люди…

Рита

Мальчишеская жизнь шла своим чередом, но тут появилась Рита. Я не знаю, откуда? Не помню, как и где мы с ней познакомились, но, как говорится, я влюбился. В каком классе это было? Вероятно, не раньше восьмого. Итак, Маргарита Захаровна К. Отец ее был еврей, военный, кажется, бухгалтер, служил в МВД. Мать русская, не работала и была этакой респектабельной дамой, очень приятной, и у них в семье проживала девочка, ровесница Риты, такая пухленькая Зиночка, кажется, совсем им чужая. Таких раньше называли приживалками. В общем, их семейная атмосфера была изумительна, если учитывать те страшные сталинские времена.

Вот так я приходил в этот чинный дом и вел себя благочинно. Чтобы не скучать в одиночку, привлек к этим визитам и Толика Росина. Они с Зиночкой вполне подходили друг к другу. Эту целомудренную лямку тянули мы долго.

Ах, это страстное увлечение фотографией!

Кажется, увлечение фотографией у меня осталось на всю жизнь. Вы, счастливые современники компьютерной эры, владельцы айфонов, айпедов, смартфонов и прочей современной муры, разве вы можете познать всю волнующую прелесть фотопроцесса от момента съёмки до получения готовой фотографии? Прежде всего, для этого нужен сам фотоаппарат.

Я не помню, выпрашивал ли я у родителей фотоаппарат или нет, все-таки в то время он считался вещью дорогой, да и, кажется, достать его было нелегко (вот атавизм: советское слово «достать» – не купить, а достать, ибо многое купить было просто невозможно). Но, так или иначе, мне его купили. Это был «Фотокор», один из первых советских фотоаппаратов.

ФОТОКОР № 1 – советский пластиночный складной фотоаппарат 1930-40-х годов в комплекте с футляром и кассетами.

В этом самом «Фотокоре» объект для съёмки наводился на резкость по матовому стеклу в задней стенке камеры передвижением объектива по салазкам и раздвижением меха (своеобразной гармошки). После настройки резкости фотограф должен был выбрать диафрагму, которая регулирует размер отверстия в объективе, пропуская свет к фотопластинке и определить выдержку, то есть время освещения фоточувствительной пластинки.

Выдержки были как автоматические, так и на глазок, в зависимости от опыта снимающего. Затем задняя стенка корпуса с матовым стеклом вынималась и на её место устанавливалась кассета со стеклянной пластинкой размером 9х12 сантиметров с нанесенным на нее фоточувствительным слоем. До изобретения гибкой целлулоидной фотоплёнки такие пластинки были единственным материалом для возможности получения негативного изображения предмета съёмки.

А потом из кассеты выдвигался прикрывающий фотопластинку шибер (заслонка), и фотоаппарат был готов к съёмке. Вот такая процедура!

Но это еще далеко не все. Теперь следовало изготовить сам снимок, предварительно его проявив. Для этого существовали два стандартных раствора проявитель и закрепитель, или фиксаж. Они продавались в виде порошков или таблеток и растворялись в определенном объеме в ванночках, называемых кюветами. В кювету с проявителем и погружалась наша заснятая пластинка. Проявляясь, получался негатив, на котором всё темное было белым и наоборот, всё светлое – тёмным. Негатив промывался, погружался в кювету с закрепителем, снова промывался, сушился и был готов для получения позитива, то есть именно нормальной фотографии, или, как ее сегодня непочтительно называют, фотки.

Позитив

Негатив

С одного негатива таких «фоток» можно получить сколько угодно. Как? Для этого нужна опять же специальная фотобумага. Итак, кладем проявленную фотопластинку-негатив на фотобумагу (обычно это делается в специальной рамочке) и экспонируем – направляем луч света. Получаем позитив. Можно сказать, что позитив – это негатив негатива. Все процессы проявления, закрепления негатива, позитива и фотопечати делаются в темноте или при свете красного фонаря.

Но кроме этого, бумажный отпечаток требует окончательного наведения марафета: его надо отглянцевать, чтобы поверхность была блестящей.

Для получения глянца мокрые отпечатки прикатывались резиновым валиком к обезжиренной поверхности стекла. Для надёжности отпечатки еще предварительно обрабатывались в растворе кальцинированной соды. После чего их оставляли до полного высыхания. Отделялись отпечатки сами, по мере высыхания, без дополнительных усилий. Всё, можно любоваться тем, что получилось! Очень долго? На дворе 40-вые годы 20 века. Ничего лучше придумано не было.

Постойте, постойте, а для съёмки ты держишь этот аппарат в руках? И руки могут дрожать и случайно можно уронить его? Нет, друзья, для этого существует штатив, такая складная тренога, к которой и привинчивается сам аппарат.

Вот фото: мой приятель и одноклассник Юлик Хайт снимает меня «Фотокором» на штативе, а я снимаю его. Обратите внимание: кассета открыта, значит снимок получится. Юлик держит в руке специальный тросик, нажатием на внутреннюю кнопку которого происходит открытие затвора объектива и автоматически его закрытие в зависимости от установленной выдержки. А на скамейке два футляра от двух фотоаппаратов. 1951 год. 10 класс. Не удивляйтесь одежде: зима, Сибирь.

Все было бы прекрасно, если бы не такой громоздкий, трудноприспосаблевыемый (черт, слово то само какое неподъемное) ящик под названием «Фотокор». Какой, к аллаху, «фотокорреспондент» (таково полное назвали этого допотопного фотоаппарата). Уже давно существовали прекрасные малогабаритные, чуть ли не игрушечные, аппараты пленочного типа, в которых вместо стеклянных пластинок использовалась целлулоидная перфорированная пленка с фоточувствительным слоем. Первый такой американский аппарат Kodak был изобретен аж в 1889 году, а к концу 20-х годов прошлого века появились немецкие аппараты Leica c размером кадра 24x36 м м. П р е д с т а в л я е т е, к а д р с т а л т а к и м м и з е р н ы м п о с л е крупного пластиночного формата 9x12 см. Но зато эти аппараты умещались в кармане. Однако для получения нормального размера фото требовалось увеличение. И вот и в С о в е т с к о м С о ю з е в 3 0 – е г о д ы п о я в и л и с ь т а к и е фотоаппараты под названием «ФЭД», копия знаменитого немецкого фотоаппарата «Лейка». Затем стали изготавлив а т ь р а з л и ч н ы е м о д и ф и к а ц и и «Ф Э Д» а, в т о м ч и с л е и фотоаппарат «Зоркий».

Советский фотоаппарат «Зоркий».

Вот и у меня появился такой «Зоркий». Не помню точно, но кажется мне его подарили к окончанию школы. Но с тех пор я им снимал и снимал без удержу, став летописцем, а, вернее, фотописцем собственного бытия. За что расплачиваюсь сейчас, роясь в завалах своих фотографий.

Прогресс потребовал включения в фотопроцесс новых аксессуаров, а именно фотопленки в специальной кассете, бачка для проявления пленки и, разумеется, фотоувеличителя.

Фотоувеличитель

Кассета для пленки

Проявочный бачок

В темноте на ощупь перематываешь отснятую фотопленку из кассеты на катушку бачка. Сначала, понятно, в бачок заливаем проявитель и для равномерности процесса покручиваем катушку за рифленую головку. Выливаем проявитель, заливаем воду, покручиваем, выливаем воду, заливаем закрепитель, покручиваем. Выливаем закрепитель, наливаем воду, покручиваем. Выливаем воду, осторожно разматываем пленку и сушим ее уже на свету.

Высохшую пленку вставляем в фотоувеличитель и печатаем на фотобумаге опять же при красном свете фонаря. Процесс обработки фотобумаги все тот же: проявитель, вода, закрепитель, вода, глянцевание. И так до бесконечности. Имейте адское терпение, господа-товарищи!

Романтика прошлого растворилась в реальности настоящего. Тогда с напряженным любопытством ты сидел до посинения в темной ванной комнате или совмещенном санузле и с волнением ожидал момента, когда покажется результат столь длительной, но твоей личной(!) работы. А сегодня, флегматичный пофигист, тыча в свой мобильник, ты мгновенно получаешь эффект всего, запечатленного, но выявленного не тобой, а бездушной электроникой.

Я – в зеркале с новым фотоаппаратом на штативе.

Вот наиболее характерный кадр, сделанный мною когда-то в окрестностях Кемерово:

Весеннее половодье

Прежде всего, в дополнение к моей популяризации старой фотографической аппаратуры, хочу сказать, что к 80-м годам с опозданием, но все же появилась цветная позитивная пленка, кадры которой после проявления, можно было разрезать и вставлять в специальные пластмассовые рамочки. Такие кадры получили название слайдов, и их можно было просматривать через диапроектор при помощи специальных приспособлений для перемещения.

Я начал снимать такой пленкой и у меня скопилась масса цветных слайдов. Как давно это было! Сегодня, пользуясь сканером (прогресс!) запросто вставляю в текст черно-белые бумажные фото или цветные репродукции, увы, со слайдами получается не очень хорошо их пришлось отдать в мастерскую для особого сканирования. Эти самые слайды оцифровывают, то есть превращают их в кадры, записанные на компакт-диске, а с него можно их переснять в компьютер с возможностью печати обычных бумажных фото. Можно это сделать в домашних условиях, но я не стал возиться, а отдал в профессиональную фотомастерскую.

У меня скопились сотни этих слайдов: всюду я снимал как сумасшедший. Разумеется, хотя бы для этих воспоминаний надо было отобрать всё самое-самое. Да, это была работка! Но даже при этом не все кадры получились качественными, и от многих пришлось отказаться.

Окончательно, сдаваясь под натиском фотографии, оставляю свой графический автопортрет. 1951 год.

С фотоаппаратом наперевес: запечатленные мгновенья

Мы с Толиком Росиным

Волейбол на даче в Журавлях

Моло «детские» забавы перед Новым 1951 годом

Зимние забавы

Мы и наши подружки

Я с мамой.

Семейное фото

Веселый 10 «а»!

10-й «А» класс. Февраль 1951 года. Обратите внимание: на ногах валенки – зима. И еще: нет ни одного очкарика! Сибиряки!

Я сейчас себя чувствую как бы снова среди них.

На обратной стороне этого фото кто есть кто:

Дисциплинированный класс

Так мы выглядели. 10-й «А» класс, местные пижоны: Марэн Кобытев, Анатолий Росин, Виктор Мангазеев, Борис Пушкин, Яков Голубев.

А это фото, подаренное мне Марэном Кобытевым:

Марен Кобытев – изумительный парень. Пожалуй, один из немногих замечательных людей, с которым мне приходилось встречаться. Вот оборотная сторона этого фото, где озадачивает странная надпись. А, между тем, история ее такова. Нами было придумано собственное государство-город БЫРЫБЫЛЫКЫН! И приветствие: ЫЧ, КЛОЧ! И вот мы, встречаясь, приветствовали друг друга: «Ыч, клоч, Бырыбылыкын!» Шутки шутками, но такой город – Бырыбылыкын действительно существует и находится в Якутии.

Однажды, жарким летом, уже будучи студентами, после первого или второго курса мы с Марэном встретились на каникулах в Кемерово. Выпили по бутылке пива и от нечего делать решили отправиться к Толику Росину на дачу в поселок Журавли. Шли лесом. Было жарко. Скинули рубашки, и тут здоровым долбакам (кому непонятно, синоним к этому слову: «тупица», «идиот», «дурак») пришла идея поиграть в популярного в то время Тарзана. Разделись до плавок (а мы все лето купались) и залезли на деревья.

О чем речь: после войны в СССР несколько лет крутили многосерийный трофейный фильм «Тарзан, человек-обезьяна». Тарзана играл многократный немецкий чемпион по плаванию Джонни Вайсмюллер. Его атлетическая фигура сводила всех с ума. Представляете, что творилось с советскими пацанами, да и не только! Вот и мы, уже не мальчишки, туда же: залезли на деревья и сделали фото друг друга. Получились вот такое:

Я

Марэн

Марэн Кобытев успешно закончил Томский политехнический институт, стал известным электроэнергетиком, более 40 лет проработав в Управлении единой энергосистемы Сибири.

Марэн остался верным Кемерово и, будучи на пенсии, проживал там.

Конец учебы

Вот «знаменитое» фото: Яков Голубев и Володя Савинок на кемеровской городской трибуне в качестве «представителей» нашего придуманного государства Бырыбылыкын. Голубев выступает как президент. Кажется он всегда стремился быть первым. В классе я как-то не особенно сталкивался с ним, но в далеком будущем судьба нас все же свела.

В нашем десятом классе случилось жуткое, трагическое происшествие. Наши одноклассники, как бы из элиты класса, Виталька Грачев и Игорь Малиновский, сыновья высокопоставленных родителей (отец Грачева, кажется, был одним из секретарей обкома партии) то ли нашли дома ружье, то ли баловались с ним. Подробностей я не знаю, но произошло страшное: Грачев случайно убил Малиновского. Дело замяли из-за высокого положения их родителей, но вы сами понимаете…

В связи с этим мне вспомнился случай, который произошел со мной. У нас в доме на третьем этаже жил Вовка Зосимович – хороший парень, с которым мы таскались по разным ямам и канавам. Однажды он меня затащил в огромную промоину на высоком берегу Томи. Оказывается, Вовка с детства мечтал стать геологом. Этим и объяснялись его блуждания по необычным местам, где я составлял ему компанию. Много позже я узнал, что он уехал в Киев и действительно стал геологом, защитив диссертацию (я же говорю, что меня всегда окружали отличники). Но дело не в этом. Как-то этот Вовка позвал меня к себе домой. Когда я вошел, в меня упёрлись два дула самых настоящих ружья и пистолета, которые держал в руках этот самый Вовка. Вот такие детские шуточки с оружием и приводят к пагубным результатам. Слава Богу, на этот раз ничего не случилось. Он хотел не столько напугать меня, сколько похвастаться случайно найденным тайным оружейным арсеналом отца.

А вот еще один снимок, на обороте которого моей рукой написано: «Июнь 1951 года. г. Кемерово в перерыве после экзаменов на аттестат зрелости. Ур-ра! Алгебру сдал!»

Все же какой я формалист: все фото подписаны, и поставлены даты. Зато как здорово теперь для ориентации в своей прошедшей жизни.

Довольный, я сижу на берегу реки Томь, на брёвнах лесосплава. Бревна вывозят лошадьми

20 июля 1951 года. Ура, сдан последний школьный экзамен!

Итак, десятый – окончен. Прощай, школа! Последняя дань и традиция этому терпеливому педагогическому питомнику, наконец-то расстающемуся с такими обалдуями, как мы – выпускной вечер.

На выпускной вечер, где присутствовали родители, я пригласил Риту и был счастлив. Подробности этого вечера в памяти не удержались. Но совершенно точно помню, что на следующее утро папа меня спросил: «Где ты нашел такую мещаночку?» Я не обиделся, но понял, что в этом вопросе выражалась вся ревность отца по отношению к единственному сыну: не такой он мечтал увидеть его избранницу.

Рита была моложе меня на год, и ей еще предстояло заканчивать десятый класс. Она мне сказала, что ее отца переводят в город Сталинск (в Кемеровской области) и они вскоре переезжают туда. Она даже назвала номер школы, в которой будет учиться… Что это было: приглашение?

Кое-что и про наших учителей

Рассказывая о школе, конечно же, нельзя не вспомнить про учителей. Скажу сразу: учили нас на совесть и знания нам, оболтусам, пытались вдалбливать, несмотря на наше разгильдяйство. Спасибо учителям! Но память (а прошло семьдесят лет), к сожалению, не оставила их имен.

Единственный, чье имя я запомнил – директор школы Антон Иванович Парфенов. В моем представлении строгий, как и его предмет, математика. Но удивительное дело: помню любопытный случай. Однажды, когда я стоял в пустынном школьном коридоре, кто-то тихонько подошел сзади и прикрыл мне ладонями глаза. Хорошо, что я не успел прореагировать с использованием ненормативной лексики, на которую, несмотря на интеллигентность, по-мальчишески был способен. Оглянувшись, я обалдел: это был директор школы тот самый Антон Иванович! Каковы были его намерения, или просто баловство?

Можно было подумать, что мы не учились, а только дурачились. Вот единственное редчайшее фото: мы на уроке физики с замечательным преподавателем, влюбленным в свой предмет (он в очках). К сожалению, забыл его фамилию.

Мой аттестат – итог учебы в средней школе

Как мы выбирали свое будущее

Школа окончена, необходимо было определяться с будущим. В этом отношении наш класс разделился на две группы: одни собирались идти в технические вузы, чтобы стать инженерами, другие мечтали попасть во флот. Обычно желание добровольно идти в армию у советских людей вызывало некоторое удивление, ибо наша армия издавна «непобедимая и легендарная» на самом деле была полна многих отрицательных моментов и как говорили: «Каков народ, такова и армия». А еще неуставные отношения, мат и дедовщина, когда старослужащие издеваются над новичками. Всего не расскажешь…

Но тогда – послевоенные сталинские юноши, полные патриотизма…

Поступать в гуманитарные заведения среди нас желающих не было. Поэты, писатели, музыканты, учителя: о чем вы говорите? Хотя некоторые, может быть, и испытывали тягу к творчеству, но в основном она ограничивалась фотографией. Скажем, что касается меня, влюбленного тогда в эту самую фотографию, то я и представить себе не мог, чтобы стать профессиональным фотографом или фотожурналистом, поступив в МГУ (Московский университет) или в Полиграфический институт. Впрочем, один из нас пошел именно по такому пути. Это был мой приятель Арнольд Честной, или Арик, как его называли дома. Я не могу сказать, что нас связывала такая же душевная близость, как с Толей Росиным. Честной был явным мизантропом и даже как-то не очень положительно отзывался о своем отце. Тем не менее мы вполне ладили, немало времени проводили вместе и звали друг друга Че и Те, по первым слогам наших фамилий.

В те времена за неимением ничего другого мы дарили друг другу свои фото и разную ерунду, вроде такого моего рисунка. Видимо, нам было приятно получать что-то на память от друга. И вот этот чудом сохранившийся клочок бумажки с рисунком, почему-то оказавшийся у меня, а не у адресата, тоже пробудил некое воспоминание по прошествии чуть ли не семидесяти лет. Где он сейчас – Че? О нем еще речь впереди.

Отец у Честного был управляющим банком и по положению обладал пропуском на две персоны на зрелищные мероприятия. Мы с Арнольдом по этому документу исправно посещали недавно открытый в Кемерово театр оперетты. К слову сказать, с Толиком Росиным, у отца которого был такой же пропуск в кинотеатр «Москва», мы ходили на разные фильмы.

Я никогда ни к кому из ребят не ощущал такой удивительной тяги, которую испытывал к Толе Росину, которая и сделало нас с ним неразлучными друзьями детства и юности. Да, я не был инициатором в выборе друзей и товарищей: как-то все происходило само собой. Вероятно, во мне было что-то такое, что заставляло многих ребят, а потом и взрослых, тянуться ко мне, ища, может быть, не столько дружбы, сколько общения. Не знаю, но так уж выходило… Помните, я говорил, что меня окружали медалисты?

Из нашего класса несколько ребят окончили школу с золотой медалью, а это позволяло поступить в любой вуз без вступительных экзаменов. Насколько я помню, медалистами были Марэн Кобытев, Виталька Грачев и Арнольд Честной. Виталька Грачев, например, вероятно, выпендриваясь перед нами, медали не заслужившими, играл своей золотой в пристенок на деньги с мелюзгой.

Помню, Арнольд пришел ко мне и мы стали обсуждать его поступление то ли в МИМО (Московский институт международных отношений), то ли в МГУ на факультет журналистики. Да, он был золотой медалист и, самое главное, русский по национальности. В то время лично сталинского и общего антисемитизма это много значило. Евреев, даже золотых медалистов, во многие институты не принимали. Арнольд Честной был русским золотым медалистом – таким везде у нас дорога! Здесь стоит сказать про антисемитскую селекцию по так называемому пятому пункту. Пятая графа, или пятый пункт, – выражение, употреблявшееся в переносном смысле, означавшее указание в документах национальности. Например, графа номер 5 для указания национальности была в типовых анкетах. Указание национальности в паспорте и других удостоверениях личности было обязательным. Следовательно, еврей выявлялся везде и всегда, стоило только предъявить паспорт.

Так произошло и с одноклассником Виктором Пузнянским, когда он с нашими ребятами поехал поступать в военно-морское училище. У Виктора была льгота при поступлении: его отец погиб на фронте. И все равно его не приняли из-за того, что он был евреем. Ему удалось поступить только тогда, когда он в следующий раз приехал с матерью. Ну, вы, наверное знаете, как еврейская мать может защитить своего сына. Она устроила грандиозный скандал, упирая на то, что его отец погиб на фронте. Флотские не выдержали натиска, и Виктора приняли. 1951 год. Сталин еще жив.

А Честной укатил в Москву и поступил-таки в МИМО, надеясь стать дипломатом. Там он сменил свое сугубо несоветское, с буржуазным оттенком имя Арнольд на вполне советское, истинно русское – Владимир.

Основная кампания наших одноклассников-будущих инженеров вместе с медалистами отправилась поступать в Томск, в Политехнический институт. Томск издавна славился как студенческий город. Что ожидало меня? Я очень хотел попасть в московский Станкин – станко-инструментальный институт, так как мне казалось, что у меня тяга к технике. Но, конечно, понимал, что это невозможно: провинциальному еврею там делать нечего. В Томск я тоже не решился поехать, боялся не поступить, считая Томский политех очень серьезным институтом. Туда отправились все же сильные наши ребята. Что было в раскладе по Кемерово: только Горный институт, который меня абсолютно не прельщал. Во-первых, совершенно не моё, во-вторых, частые аварии в шахтах с гибелью людей. Всё же я не рисковый. Оставался Сталинск с Ритой и Металлургическим институтом. Выбор пал на него, тем более что Толик Росин тоже собирался туда. Мы решили поступать на прокатку как единственную специальность, которая имела дело с механизмами – это нам так казалось. Выбор сделан.

Пожалуй, единственный из нашего класса, кто поступил в отвергнутый нами Кемеровский Горный институт, был Виктор Мангазеев, самый неприметный и скромный парень, с которым я просидел на одной парте весь 10 класс.

Виктор Мангазеев

Вот он на фотографии ниже (справа) в форме, которая полагалась студентам Горного института. Считается, что это особый знак отличия от других высших заведений, которым по старинной традиции был принят в виде специальной формы. На протяжении веков она олицетворяет единение и дисциплинированность горняков. Именно поэтому студентов Горного без труда можно было отличить от студентов других вузов.

Кемеровчане – студенты Горного института

Родителям пришлось согласиться и отпустить Фимусю из дома. Итак, мне 17 лет, а впереди…

Да, стоит сказать, что наш класс выпорхнул из родного гнезда с неким педагогическим напутствием неизвестного автора:

 
Ты живи как Терлецкий живет:
Он не курит и водку не пьёт.
И спокоен и тих он всегда.
Остальное для нас – ерунда!
 

Вероятно, этот опус сочинили наши подружки из женской школы.

Веселенькие деньки абитуриентства!

Мой словарный запас пополнился диковинным словом «абитуриент». Абитуриентом оказался я сам, собравшись поступить в металлургический институт. И мы с Толиком двинули в Сталинск. В общем, это недалеко – каких-то 350 километров, но ехать поездом со всеми остановками занимало восемь часов.

Что вам сказать: это были самые развеселые деньки в моей жизни! Представляете, сотни молодых оболтусов с разных концов Сибири приехали поступать в институт! Вырвавшиеся из-под родительской опеки, хулиганистые и не очень – все решили воспользоваться предоставленной возможностью безнаказанно оттянуться по полной.

В одной комнате с нами проживал кемеровчанин боксер Вадим Наумов. Он был старше нас и не участвовал в наших проделках, зато к вечеру, когда «население» отзубривалось, готовясь к экзаменам, и угомонялось, он брал гитару и начинал:

 
Привет морскому ветру!
Сбылись мои желанья,
Об этом и гармоника поет.
Мамаша, до свиданья,
Папаша, до свиданья
Я ухожу служить
В Балтийский флот!
 

Были здесь и кемеровские братья Н. Младший, Мишка, поступал в литейщики по стопам старшего братца Женьки, который уже окончил первый курс и считал себя знатоком в области металлургических специальностей. Вероятно, он отирался среди нас, помогая поступить брату, а мне он в этом едва не помешал.

Впоследствии братья прославились своим разгильдяйством. О них со смехом говорил чуть ли не весь институт, особенно о младшем-Мишке. Удрученный декан факультета как-то признался: «Если в институте появится третий Н., я подаю в отставку!»

Не буду говорить, что мы вытворяли, будучи абитуриентами, но и готовились, и сдавали экзамены. Экзамен по химии я сдал на трояк. Может быть, это повлияло на мое зачисление не на ту специальность, на которую я хотел поступить?

Ну, хорошо: побаловались вволю, сдали вступительные экзамены – наступил момент зачисления в студенты. Я предстал перед солидной приемной комиссией во главе с директором института, неискушенный и несколько наивный домашний еврейский мальчик, впервые входящий в самостоятельную жизнь. И вот услышал голос с небес: «Вам предлагается зачисление в институт на доменную специальность. Согласны?» Здесь несколько отвлечемся и заметим, что в жизни бывают моменты, которые запоминаются на всю жизнь. Вот такой оглушительный момент и случился со мной. Как доменщик, я же подавал на прокатку? Пронеслось всё, что говорил о доменной специальности великий знаток в этом вопросе Женька Н. При каких обстоятельствах, я не помнил, но с каким-то даже презрением он отзывался о доменном факультете и советовал ни в коем случае туда не поступать. И я ответил: «Нет». Голос с неба прозвучал снова, но уже как приговор: «Выдать документы товарищу Терлецкому!» И тут я совершил первый в своей жизни поступок, определивший мою судьбу. В наступившей паузе я попросил:

«Можно я подумаю?» Мне разрешили. Я вышел за двери, набрал воздуха, вернулся и сказал: «Я согласен». Так я был спасен от армии и стал студентом Сталинского металлургического института. Советская Армия – это был в буквальном смысле жупел – нечто, внушающее страх интеллигентному юноше: потерять три года на просторах необъятной родины, отбарабанив их там, куда забреют? Но это уже было неактуально. В конце концов, оказалось, что доменщик, прокатчик, сталевар, литейщик – специальности сходные, а многое зависит от самого человека. Более того, такая специальность как электрометаллургия, считавшаяся элитной и на которую бросились поступать все медалисты, к окончанию института оказалась ненужной (очередной шедевр советского планового хозяйства). Всех, готовящихся стать электрометаллургами, перевели в литейщики. Селяви!

Студенчество

Студенчество

Вот это мрачное здание – бастион науки – назывался тогда Сибирский государственный металлургический институт имени Серго Орджоникидзе, и на долгие пять лет стал моей альма-матер.

Итак, мы с Толиком студенты, и перед нами открыты двери!

Начало учебы в институте приходилось, как и в школе на 1 сентября. В этот день мы приступили к занятиям. А уже 4 сентября у меня был день рождения – мне стукнуло 18!

Как мы организовали свой студенческий быт, помогут понять мои письма родителям, которые педант и буквоед Фимуся тщательно хранил всю жизнь.

Сразу говорю, что я не стесняюсь корявого почерка и всяких ошибок. В военное время каллиграфии нас не учили… зато эти письма…

А вот потрясающее по своему жизнелюбию письмо отрока не то чтобы избавившегося от семейной опеки, но вырвавшегося в новую и еще неведомую жизнь того весьма сложного времени советского бытия и испытывающего восторг от этого самого бытия.

Несмотря на корявый почерк (а писали чернилами и ручкой с простым пером). Шариковые ручки появились позднее. В письме восторг от поездки в колхоз на уборку картошки – типичное советское действо, когда уборку урожая производилась сотрудниками предприятий и учащимися. Но при этом привезли на уборку картошки, но не отвезли.

Машин не дали. Обычная советская ситуация не то чтобы разгильдяйства, а просто пример типично российского наплевательского отношения к человеку, а тем более к студентам, этим недоделанным интеллигентикам. Обойдутся! Но наивный Ф и м у с я ничуть не огорчился, не возмутился такой несправедливостью: он привык уже с детства преодолевать трудности и принимать всё как данное. Даже Толик Росин был не дурак и поехал на попутке, но Фимусе нравилось «пешедралом».

А вот еще интересное письмо, в котором пишется, какой «советский бред» вгоняли в наши юные головы. А попробуй не учи? Я, конечно, наивный, тщательно конспектировал что полагалось, а другие ребята, более проворные и смекалистые, потом «сдували» с моих конспектов.

И вот – студенческая жизнь началась…

Стоп, а как же Рита: действительно ли она переехала в Сталинск? Я пошел в ту школу, которую она назвала при расставании, и узнал ее домашний адрес. Так снова начались наши встречи. Она окончила школу, поступила в местный педагогический институт. В их семье, вероятно по традиции, появилась новая приживалка, которая тоже училась в пединституте. То ли я перешел в другую категорию, то ли мой юношеский пыл несколько поугас, но как-то стало скучно, и наши встречи закончились ничем, а может, как я говорю: она променяла меня на прыщавого танцора из заводского Дома культуры…

Никакой подружки я так и не заимел. Может быть, в этом отношении судьба готовила мне что-то особенное?

Зато у меня появились новые друзья. Как-то я сразу сошелся с кемеровчанином Юрой Костыко, у которого был опять же кемеровский товарищ Женя Власьевский, весьма аккуратный юноша. Он был очень близоруким, единственным из нас постоянно носившим очки, за что и получил прозвище «Сельская интеллигенция».

Юрий Костыко

Как-то мы с Костыко прогуливались по институтскому двору. Вдруг к нам подошел долговязый парень и спросил: «Ребята, можно с вами?» Назвался Эмилем.

Эмиль Фарбер

Так нас стало трое институтских неразлучных друзей. Интересно, что и Юра Костыко, и Эмиль (его фамилия Фарбер) были медалистами. Я опять удивляюсь: какая сила притягивает ко мне отличников?

Вероятно, Эмиль был очень одинок, и, по-видимому, у него никогда не было настоящих друзей. Он жил с родителями в Сталинске и был их единственным сыном. Как он разгадал в нас дружественные ему натуры? Мы часто собирались у него дома и забивали пульку в преферансе.

Я жил в старом студенческом общежитии, из которого началось переселение первокурсников, живших там, включая и мою группу, в новое общежитие, но я пока оставался в старом. Было как-то обидно…

Наступила уже сибирская осень, вероятно, был конец октября, в помещении еще не топили, и вода в туалете в рукомойнике стала замерзать.

Сантехническое чудо – рукомойник. Когда нажимаешь на стержень-пимпочку, отводя его вверх, то льётся вода и можно мыть руки

Вероятно, леденеющая вода стала сигналом к выселению всех оставшихся. Так я попал в новое общежитие, в комнату к четверокурсникам. О, это были совсем взрослые люди с какими-то озабоченными лицами, и, казалось, у них всегда были неотложные дела. На меня, салагу, они особого внимания не обращали. Но я занимал некое их жизненное пространство, и с этим приходилось считаться.

Была середина, а может быть, и конец ноября, когда я ночью проснулся от страшной боли в животе. Ребята дали мне грелку. Конечно, это был возмутительный поступок с точки зрения медицины, но тогда этого никто не знал. По логике простых смертных, они поступили правильно, а из простого смертного я мог запросто стать смертным настоящим. Слава Богу, обошлось. Боль утихла и к утру сползла в правую сторону. Вот тут открылось мое, так сказать, к сожалению, не проявившееся медицинское дарование: я понял, что справа находится аппендикс и боль могла быть вызвана его воспалением, которое носит название «аппендицит». Утром боль отпустила, но все же слегка держалась справа. Наверняка у меня взыграл самозащитный рефлекс, и я обратился к вахтерше, которая при телефоне сидела на первом этаже, рядом с нашей комнатой. Я попросил ее вызвать скорую. Приехал врач, осмотрел меня и, как в старинных романах, произнес: «Нус, молодой человек, пожалуйте на операцию». Я согласно кивнул.

Операция прошла успешно, но потом я промучился всю ночь. Обычно раз в неделю я с почты звонил домой, так как междугородний звонок был платный и его нужно было заказывать заранее. В этот раз я оказался в больнице, родителям позвонил Костыко и сказал, в чем дело. Испуганная мама примчалась в Сталинск и забрала меня домой.

И снова в институт

Итак, я оказался дома. Выздоровление прошло быстро. Наступил декабрь. Я решил снова ехать в Сталинск и сдавать зачеты к первой экзаменационной сессии, несмотря на то, что времени оставалось мало. По приезде я первым делом отморозил уши. Хорошо, что уже тогда вовсю применяли пенициллин и, таким образом, мои распухшие слуховые органы, так необходимые для прослушивания лекций, были спасены. С этими багровыми ушами я пришел сдавать лабораторные работы по химии. Ну, лабораторные, как и другие зачеты, были успешно сданы, но остался один, по высшей математике. Все – ничего, но я никак не мог взять в толк что такое дифференциальные исчисления? Никто из ребят, впервые столкнувшихся с академической системой обучения и озабоченных сдачей зачетов, то ли сами не достаточно хорошо разбирались в этой теме, то ли не умели объяснить, но на мою просьбу о помощи отмахивались: «И так некогда, а тут еще ты со своими дифференциалами».

Чего я не догадался; так это проконсультироваться у преподавателя. Не будем вспоминать, почему? Да я и был полным чайником, но сессии еще не было и списать было не у кого. Никто не хотел помочь. Придется догадываться самому.

В жизни бывают моменты, когда никто не может тебе помочь или дать совет, и решение проблемы остается только за тобой. И вот такой момент для меня наступил. Я был самым обыкновенным парнем, никогда не хвастался, не выпендривался и инстинктивно совершил то, что было необходимо в данной ситуации. Не сказать, что я был в отчаянии, но я зашел в пустую комнату, сел и напряг все свои умственные способности. Состояние высшего напряжения способствовало моему озарению – и я понял!

Ура! Все зачеты были сданы и я наравне со всеми встречал новый, 1952 год и вступил в первую экзаменационную сессию.

Первый и второй институтские курсы

Не имеет смысла распространяться об учебном процессе, лекциях и прочей ерунде, лучше приведем несколько иллюстраций.

На занятиях

И на свободе

Наша группа доменщиков. Обратите внимание: среди всех мужиков – одна девушка, Ида Хижук. Удивительно, как она очутилась в этом сонме доменщиков? Вероятно, и она была еврейкой и что: ее тоже «сослали» сюда как и меня? Я теперь сожалею, что тогда не расспросил ее, как она попала к нам в группу.

Начались отъезды, приезды домой на праздники, на каникулы, ватага провожающих товарищей… Всюду мы ездили только на поездах. Какие самолеты тогда? Вот такие примитивные пассажирские вагоны.

Крайние справа: «знаменитый» Мишка Н и Власьевский; третий слева – Росин

А наши новоиспеченные первокурсницы, пока не совсем понимавшие, что к чему, еще не успели избавиться от школьных привычек. Вот они стоят, бережно прижав свои ученические портфельчики, с которыми с удовольствием вскоре расстанутся:

Здесь уместно вспомнить что мы танцевали в школе и в институте: обязательный вальс и так называемые бальные танцы, па-де-грас, па-де-катр, па-де-патинер и редкостные фокстроты, танго и прочие издержки загнивающего капитализма. Ходили в женские школы, потом в Дом Культуры металлургов и отрывались чинно-благородно. И вот обычно в ДК последним номером была нечто вроде фокстрота, песня американских летчиков «Бомбардировщики», которая звучала с заигранной патефонной пластинки в неповторимом исполнении Леонида Утёсова:

 
Мы летим, ковыляя во мгле,
Мы ползём на последнем крыле,
Бак пробит, хвост горит, но машина летит
На честном слове и на одном крыле.
 

Особенно всем нравилась фраза «на честном слове и на одном крыле», в которой так и чувствовалась удаль молодецкая и русский размах! Забывалось, что это песня чисто американская и далеко не только русским были свойственны удаль и размах.

Юра Костыко, более радикальных взглядов, заметил: «Честно говоря, бальные танцы не самое плохое времяпрепровождение по сравнению с сегодняшним дрыганием. У сегодняшних плюс только в том, что можно у партнерши углядеть ВСЕ детали».

Но у меня было несколько другое отношение к бальным танцам. Что говорить, танцы эти – аж из средневековья. Скучища смертная! На городских танцплощадках они были непопулярны. Там вовсю плясали более подвижные «танцы, шманцы, обжиманцы»: танго, фокстроты, вальсы. Как я любил танго! И думал ли я, что когда-нибудь побываю в Аргентине на родине этого танца… Вот наши девочки и расстались со своими портфельчиками. А Вы, Фима, ловелас?

И о спорте

Мы, конечно, были увлечены Олимпийскими играми 1952 года, в которых Советский Союз принимал участие впервые. Да и я решил заняться спортом: поступил в конькобежную секцию, и стал счастливым обладателем самых настоящих беговых коньков с ботинками и спортивной формы, полученными в секции. Такие коньки когда-то, пацанами, мы называли ножи. Да и, пожалуй, в первый раз я вышел на настоящий, а не на помоечный лед. Как это было здорово!

Счастливчик с самыми настоящими беговыми коньками!

Сталинск. Стадион «Металлург». Наша команда конькобежцев

Мой забег

В секции мы сошлись с замечательным парнем, отличником Валентином Цымбалом (опять отличник).

Мы с Валей Цымбалом

Валентин с красным дипломом окончил институт. Стал доктором технических наук, профессором, академиком. Если бы знать, с какой глыбой я катаюсь на коньках!

Однажды я пришел покататься просто так на стадион. Когда я сидел на скамейке в раздевалке и надевал коньки, подошел незнакомый парень и потребовал: «Дай коньки покататься». Я, конечно же, не дал. Тогда он выхватил заточку – это такое бандитское колющее оружие – и со злостью пырнул меня ею в бедро. Хорошо что только в бедро! Пошла кровь. Я ушел домой, в общежитие, но в «скорую помощь» не обратился. Обошлось… До сих пор виден на этом бедре белёсый шрам.

Пока я бегал на коньках, Толик Росин серьезно играл в шахматы в разных официальных турнирах и в конце концов «доигрался» до первого разряда.

Я и легкой атлетикой занимался. В Сибири? Да, лето было довольно теплым. Я стал спринтером и бегал на сто- и двухсотметровки довольно неплохо, но никаких разрядов ни по конькам, ни по легкой атлетике не заработал. Я не пытался добиваться каких-то серьезных результатов – просто катался и бегал в свое удовольствие.

Я наслаждался спортом!

Я – легкоатлет

После тренировки. 1953 год

Я все же иногда брал в руки фотоаппарат, когда замечал интересный кадр. Вот мой фотошедевр тех студенческих лет:

Паутинка с дождевыми каплями

Третий курс

Судя по фото, веселое время! У меня никаких особых воспоминаний нет – только фотографии беззаботно веселящихся, осмелевших к тому времени, считающих себя настоящими студентами, которым море по колено! И действительно: какой уверенный вид, какие улыбки!

А мы всё дурачимся; это признак нашего благоденствия, с одной стороны, и отсутствия каких-то полезных занятий, помимо учебы, – с другой. Но некоторые собранные и перспективные занимались научной деятельностью, а мы поддались студенческой вольнице!

Вот я думаю: если бы у меня не было фотоаппарата и я бы так не занимался своим фотобытописанием, что бы я имел сегодня? А так – смотрите:

Вот такое постановочное фото:

И дурачились…

На занятиях по металлургическому оборудованию

Наша группа. В середине, как всегда, Ида Хижук. С баяном Толя Рычковский

Новый год. За «обильным» студенческим столом

Есть, вроде бы, моменты, которые запоминаются на всю жизнь. Наступала новогодняя ночь 1953 года. Юрик Костыко пригласил прогуляться к его родителям, которые в то время ненадолго поселились в Сталинске. Мы пришли, и его отец угостил нас настойкой на апельсиновых корочках. Мы выпили и вышли на улицу. Это было потрясающе! Ощущение прелести этой настойки и наслаждение тихой новогодней ночью…

Все было хорошо, но 5 марта 1953 года… умер Сталин. Мир потускнел. Да и погода была пасмурная, как бы траурная. Мы, наивные сибирские ребята, с поникшими головами собрались, чтобы обсудить, как мы поедем на похороны вождя. Наш товарищ, Сюськин, отличавшийся веселым нравом и на которого всегда смотрели с иронией, возможно из-за фамилии, серьезно сказал: «Мы теперь все братья». Это тот Сюськин, которого преподаватель по марксизму-ленинизму (был такой обязательный учебный курс) обличал: «Посмотрите на товарища Сюськина: товарищ Сюськин, а не приготовил конспектов!» Этот преподаватель запомнился тем, что с выражением говаривал: «Скатертью дорожка по морозцу, господа меньшевики!»…

Институтский траурный митинг в день смерти Сталина

Конечно, никуда мы не поехали, а что творилось на похоронах Сталина, страшно сказать. Было очень много погибших, задавленных толпой. Морги были переполнены. О случившейся трагедии официальные органы молчали. Ходили только слухи.

Между тем время шло и даже такое невероятное для советского человека потрясение, как смерть Сталина-Бога, стало потихоньку терять свое скорбное значение. А мы – молодые, не только учились, но и радовались жизни:

Катали девчонок на лодках

Рыбачили

И даже интересовались пчеловодством

Необыкновенные каникулы

По окончании третьего курса я с родителями отправился на юг, на Кавказ! Что это были за каникулы! Москва, Сочи, Гагры. Будто я прямо по волшебству из сибирской ссылки попал в необыкновенные места. Почему Москва? Потому что тогда передвигались только по железной дороге, и на южные курорты путь лежал через столицу. И вот Фимуся – «сибирский валенок» – вырвался на волю! Боже, передо мной открылся, правда, чуть-чуть, мир, о котором столько было патриотической трескотни! И я увидел советское ЭТО своими глазами. Как раз к этому времени закончилось строительство Московского университета на Ленинских горах, с которым так носились.

Крики восторга о первой сталинской высотке: и у нас есть свой небоскреб! И я его увидел и сфотографировал!

МГУ, мой снимок

Я бегал, раскрыв рот от любопытства. С родителями, ездил по Москве, жадно впитывая ее атмосферу и бесконечно фотографируя. Не имеет смысла демонстрировать все снимки, но вот представлю некоторые о ВСХВ – Всесоюзной Сельскохозяйственной выставке, которая так называлась в то время.

Кажется, нам повезло: выставка, которая вскоре после начала Великой Отечественной войны была закрыта, а 1 августа 1954 года, как раз к нашему прибытию состоялось ее торжественное открытие. Потом этот комплекс получил название Выставка Достижений Народного Хозяйства.

ВСХВ Главный вход

Главный павильон

А вот мои родители на фоне самого священного советского здания, чуть ли не храма, Мавзолея – хранилища забальзамированного тела главного архитектора советской страны – Владимира Ленина.

Хочешь посмотреть, как выглядит Ленин – зайди в мавзолей, отстояв фантастическую очередь из желающих, и наслаждайся ЕГО ликом.

Сталин такой чести не удостоился. Сначала, после смерти, его тоже поместили в мавзолей, рядом с Лениным, но потом выкинули, похоронив в земле, и для пущей важности могилу придавили тяжеленной железобетонной плитой. На всякий случай.

Из Москвы Фимуся с родителями едет в Сочи и Абхазию.

А вот – на пляже в Сочи.

Вот я в шляпе

Между прочим, плавки шил себе сам! Купить – то было невозможно. Зачем советскому человеку пляжные принадлежности?

Мы побывали в Абхазии, в Гаграх, прекрасном курортном месте.

Вот наша экскурсионная группа. Снимок в Бзыбском ущелье, где протекает река Бзыбь, говорят, самое красивое ущелье на Кавказе. Разумеется, Фимуся забрался выше всех – первый справа на крыше автобуса.

После этого великолепия меня снова ждала учеба.

Четвертый курс

Нет, ребята, если бы не эти фото, ничего бы не помнил – настолько однообразно протекала наша заштатная студенческая жизнь.

Поэтому вместо бытописания с демонстрацией избытка чувств, захлестнувших от сладких воспоминаний, предлагаю просто просмотр очень давних фото.

Вот, в основном, наша компания. Стоим: я, Юра Костыко, Эмиль Фарбер, Женя Власьевский. Крайний слева сидит Алексей Макаров, Лешка, прозванный нами Лешмак. Имён девочек, честно, не помню, вот так.

Наш быт

Расписываем пульку (игра в преферанс)

В студенческой столовой

Получили «стипуху» (стипендию)! Это важнейший момент в нашей студенческой жизни. Посмотрите, с каким пристрастием Гена Коршиков из нашей группы удостоверяется в получении столь желанных и необходимых денежных знаков:

И мы радостно распевали, несколько переиначив слова известной песенки:

 
Катенька, моя чудаченька,
Катюха милая, мой идеал,
Как стипуху получу, так тебя озолочу,
Катенька, чтоб я пропал!
 

Бережливые и расчетливые после получения стипухи прятали скромную часть денег, «заначку», в укромное место, про которое нередко забывали. Но когда деньги кончались начинались судорожные поиски этого самого места. А сколько радости было, когда заначка находилась! Да, стипендия! Как она была необходима студентам: не все могли (как, скажем, я) получать денежную поддержку от родителей. Государство это понимало, после войны крайне нужны были инженеры, и в технических вузах ввели, как поощрительную плату за успешную учебу – стипендию, «стипуху», как мы ее называли. Не все ее получали, некоторые заваливали зачеты и экзамены. Так или иначе, но многие ребята подрабатывали ночами: где-то что-то разгружали или выгружали. Я не то что им завидовал, но думал: вот они – люди, а я сижу на шее у родителей. Но жизнь удивительная штука: в то время я совершенно не представлял себе, что пройдут годы, эти ребята, вполне благополучные, заслуженные труженики, будут готовиться к пенсии, а я, их ровесник, в это время буду вкалывать как простой работяга…

В здании института было некое сооружение, заменявшее почтовый ящик, разделенное на алфавитные клетки, куда доставлялась студенческая почта. Возле этого ящика постоянно дежурили поиздержавшиеся ребята, которые проверяли, кому пришли денежные переводы, где на особых бланках, помимо фамилии, указывалась и сумма. Всё было известно. Когда адресат приходил за заветной бумажкой, если это был свой, у него просили взаймы(в долг с последующей отдачей).

А вот демонстрация радости получения этой самой «стипухи» нами:

Леша Макаров, прозванный нами Лешмак, отличный парень, был старше нас, сопляков, и до поступления в институт служил на Тихоокеанском флоте. У него остались некоторые флотские вещи, которые мы, салаги, с радостью бездельников напяливали на себя, особенно тельняшки и фуражку.

Отрываемся по полной!

Дурачимся

На уроках военного дела

На прогулке:

Я, Женя Власьевский, Эмиль Фарбер, Юра Костыко и Алексей Макаров (Лешмак)

Ну как устоять, чтобы не залезть?

Но мы все же учились!

Наша группа на занятиях в лабораторном классе

Работа над курсовым проектом

Смерть бабушки

Бабушка, которая пыталась учить мня идиш, а я убегал на улицу, дурак. Моя бедная бабушка, которую я, в общем-то, не злобный пацан, все же, наверное, чем-то доводил, когда она, стиснутая своей, вероятно как бы неудачной, жизнью, вдруг взрывалась и кричала по-украински: «Холерина на тэбэ!»

В июне 1955 года моей бабушки – тихой, всегда молчавшей Хавы Эльевны Лирисман не стало. Умирала она тяжело, в муках. У меня нет слов. Вечная ей память.

Бабушка

А жизнь, как водится, продолжалась…

Практика

Что за специалист получится из студента, если он не увидит воочию и не испытает на практике действия агрегата, который изучает? Поэтому студентов посылают «на практику» осваивать производство.

На четвертом кусе послали и меня знакомиться с доменным производством на Магнитогорский металлургический комбинат, легендарную Магнитку.

Что такое доменный процесс? Расскажу вкратце. В доменную печь загружается железная руда, восстановитель в виде кокса и вдувается нагретый воздух. При нагреве выплавляется железо, насыщенное углеродом – чугун и образуется шлак – отходы минеральных компонентов руды, удаляемые из печи. Чугун идет на выплавку стали, а из шлака производят различные строительные материалы.

Доменный агрегат – это гигантская вертикальная печь с не менее гигантскими воздухонагревателями – кауперами. Вот так для примера она выглядит:

Четыре, как бы ракеты на боевом взводе – это и есть кауперы-воздухонагреватели. Чувствуете, какое солидное впечатление производит комплекс доменной печи? И это на картинке, а в действительности?!.. Но, честно говоря, я не был очарован ни самим видом доменной печи, ни процессами, в ней происходящими. Я же учился в Сталинске, а там был свой, не менее знаменитый КМК – Кузнецкий металлургический комбинат, и доменные печи не были для меня новинкой.

Будучи подневольным студентом навязанной специальности, я не особенно задумывался о перспективах доменного процесса. А сейчас вдруг подумалось: ну почему когда человечество овладело энергией атома, когда оно покорило космос, остается такое примитивное, по существу, первобытное и малоэффективное доменное производство? Может быть, если бы я задумался об этом раньше, то и жизнь моя пошла бы по-другому?

Итак, важнейшей особенностью доменного процесса является его непрерывность в течение всего производственного срока печи от строительства до её капитального ремонта. Прибыв на комбинат, я как раз и попал на капитальный ремонт одной из его доменных печей. Начальники, обрадованные прибытием «халявной» рабочей силы, бросили и меня участвовать в этом самом капремонте. Тут стоит сказать, что внутренние поверхности доменной печи выкладываются, или, как говорят, футеруются особо прочным огнеупорным шамотным кирпичом. Кладку ведут не металлурги, а строители, поэтому требуется надзор за качеством футеровки. Зазоры между кирпичами должны выдерживаться очень строго в зависимости от высоты печи, где в разных зонах происходят процессы, зависящие от температуры нагрева в каждой из них, и составляют всего от 1 до 3 миллиметров.

Мне вручили металлический щуп определенной толщины, которым я должен был проверять зазоры между кирпичами. И если щуп влезал в зазор, то это считалось браком и нужно было перечеркивать это место черным крестом для переделки.

Разумеется, практику я успешно прошел и вернулся в институт.

Летние военные лагеря

Как и во многих высших учебных заведениях, в основном, технических, в нашем институте была военная кафедра для подготовки офицеров. Нас готовили в танкисты. В институте мы занимались военной подготовкой, а на втором и четвертом курсах проходили стажировку в летних военных лагерях, после которых получили воинское звание младшего лейтенанта бронетанковых войск. Солидно, не правда ли?

Вот некоторые фото из нашей лагерной жизни:

Принятие присяги

В комбинезоне для технического обслуживания материальной части танка

Солдат с полной выкладкой

Полная выкладка – это обмундирование, содержащее в себе все необходимое. Через плечо – скатка – шинель, свёрнутая в трубку и связанная в концах для ношения через плечо.

У танка

С Юрой Костыко

Жили в палатках. Солдаты, как никак

Пока еще солдаты, у костра

Курс пятый, и последний: «кончен, кончен день забав …»

Действительно, время наших беспечных забав подошло к концу: впереди довольно серьезная штука, дипломный проект. Когда мы перешли на 5-й курс, на Металлургическом факультете организовали дополнительную группу желающих, перейти на специальность литейное производство и прибавили еще полгода обучения. Так Юра Костыко из сталеплавильщика превратился в литейщика. Таким образом, изменения в учебных программах нас с ним развели, и мы как-то несколько отдалились друг от друга. Но свято место пусто не бывает и его в моем жизненном пространстве занял Толя Рычковский, тоже кемеровчанин, живший с нами и, в отличие от Костыко и Фарбера, учившийся со мной в группе доменщиков. Это был хороший добрый парень, никому не причинивший зла, немного игравший на баяне.

Вероятно во мне было что-то такое, что привлекало Рычковского, может быть, он, как сегодня говорится, онлайн находил во мне то, чего ему не доставало. Но если Костыко и Фарбер, не говоря уж о Толике Росине, были моими истинными друзьями, то для меня Рычковский был просто хорошим соседом.

Преддипломная практика

Когда меня послали на преддипломную практику на Украину, в город Запорожье, на знаменитый Запорожский металлургический комбинат «Запорожсталь», Толя Рычковский потянулся за мной. Нас направили в так называемый частный сектор, как говорится, на постой, и поселили в квартиру к молодой хозяйке, у которой были муж и дети, жившие в другом, закрытом от нас помещении.

Нашим соседом по комнате оказался студент, тоже приехавший на преддипломную практику из Московского института стали и сплавов. Мы с Толей Рычковским – непритязательные провинциалы – согласились спать на двухместной лежанке, которая отдаленно напоминала кровать. Разумеется, никаких даже намеков на что-нибудь гомосексуальное не было, да и мы о чем таком-этаком в то время не были особенно осведомлены. Но нас – здоровых бугаев – ждало хоть и не гомосексуальное, но вполне любовное продолжение.

Дело в том, что по утрам, когда мы с Толей просыпались, но еще не вставали, хозяюшка подходила к нам и обнимала нас по-матерински. Ну обнимала и обнимала… Мне было все равно. А Толе – не знаю. Не вызывало у нас вопроса, зачем несколько молодая особа обнимает довольно здоровых бугаев?

Хозяйка наша, по-видимому, особо не трудилась, подрабатывая тем, что сдавала жильё. Но ее муж работал и возвращался поздно. Для того, чтобы продолжить наше повествование, скажем, что наш сосед-студент был москвичом и многое нам рассказывал о московской жизни. Однажды он воскликнул: «О, если бы я мог, то послал бы букет Маечке Плисецкой!» Вот это разделяло его – москвича и нас – провинциалов. Какой балет, какая Плисецкая? К сожалению, я не запомнил его имени, но это и не важно, а важно то, что он был евреем. Почему? По моей догадке о том, что в конце концов случилось.

Как-то в выходные я решил съездить в Сталино (сейчас это Донецк), где проживала тетя Маня, сестра папы. Я хотел познакомиться наконец-то с кем-нибудь из своих родственников: до сих пор никого я не видел в своем сибирском заточении. От Запорожья до Сталино было где-то около 250 километров, примерно как от Кемерово до Сталинска, но как-то автобусами можно было добраться за несколько часов.

Я приехал обратно через пару дней, и ребята мне сообщили, что хозяюшка добилась своего, слившись с Толей в любовном экстазе. Мои предположения: я и сосед два еврея – ей явно мешали, а дело происходило на Украине, где отношение к евреям было известно. И вот, когда один еврей исчез, а место на лежанке освободилось, сам Бог велел исполнить задуманное. Но какова: не только зарабатывала деньги на постояльцах-студентах, но и пользовалась их любовными возможностями. Такова жизнь! Я не помню, обнимала ли она нас по утрам после этого…

В Запорожье мы были в начале зимы 1955 года. В это время на комбинате «Запорожсталь» Одесская киностудия снимала художественный фильм «Весна на Заречной улице». Сюжет кинокартины толковался как «история любви юной учительницы школы рабочей молодежи и ее ученика. Герой фильма, парень лихой и самоуверенный, лучший сталевар завода, не привык к отказам женщин, и вдруг его домогательства получают отпор!..»

Конечно же, героями советского кино были, в основном, работяги. Это должны были быть свои, настоящие советские ребята. А что, скажем, инженер? Интеллигентный хиляк, который уткнулся в чертежный комбайн под названием кульман. Даже стандартный лист чертежной бумаги, прикрепленный к этому комбайну, назывался ватман. Термины чисто немецкие, но везде чудились евреи. Нет, такой в герои не годился. Однако сценарий для это фильма написал-таки еврей Феликс Ефимович Миронер, который вместе с режиссером Марленом Хуциевым поставил этот фильм, который снял-таки еще один еврей, оператор Петр Ефимович Тодоровский. Это так, просто для сведения. А вот героя – лихого и самоуверенного сталевара Сашу Савченко – играл артист Николай Рыбников, видимо, тоже бывший лихим и самоуверенным заводилой.

В центре города находилось неплохое кафе. Там мы с Рычковским обычно ужинали после возвращения с завода, где собирали материал для дипломного проектирования. Однажды вечером мы стояли в небольшой очереди в это кафе. Вдруг раздался шум: это, нарушая порядок, в помещение ворвалась какая-то группа, как нам показалось, весьма развязных людей. Впереди шествовал тот самый Николай Рыбников и, напирая на пожилого распорядителя, стоявшего у входа, чуть ли не прокричал: «А ну, пропустите!». Вся группа вошла без очереди. Как это было по-советски: оставить голодных «слабаков» еще долго покорно дожидаться своего череда. В тот момент Рыбников и предстал перед нами этаким нахальным парнем. Молодой, чуть старше нас… А может быть, он тогда еще не вышел из роли?… А все эти люди были артистами съемочной группы?

Кстати, песня к этому фильму «Когда весна придет, не знаю» стала очень популярной, особенно лихо она исполнялась «по пьяни». Ну, а мы вернулись в институт к выполнению дипломного проекта.

Дипломный проект и его защита

Ничего интересного и сногсшибательного во время подготовки к защите дипломного проекта не произошло. Мы, уже угомонившиеся и посерьезневшие, плодотворно работали что опять же лучше слов проиллюстрируют фотографии.

Из нескольких моих чертежей, подготовленных к проекту, предлагаю вашему вниманию эти:

Разрез доменной печи Верхняя часть доменной печи – колошник

Здесь стоит разъяснить странный термин «колошник» от слова калоша. Так в старину (а домна – очень старое металлургическое сооружение) называли порцию руды и других материалов для плавления, которые из вагонетки, поднимающейся по наклонным рельсам, опрокидывались в печь.

Я на защите дипломного проекта. Июнь 1956 г. Диплом я з а щ и т и л н а «о т л и ч н о». Это была единственная весомая отметка в течение моего 15-летнего блуждания по коридорам формальных знаний. Зато как завершающая немного грела душу Фимуси, не привыкшего к столь высоким баллам. Говорят, что чертежи моего дипломного проекта еще долго висели на кафедре доменного производства.

По старой бурсацкой традиции я – непьющий и некурящий – все же на радостях напился до… чего сам не знаю, определите по фото:

Всё, ребята, кранты: юность закончилась!

Ради этих «корочек» (так прозвали дипломное удостоверение) я пыхтел целых пять лет и получил вот такой знак, удостоверяющий, что я – инженер А к нашему окончанию института мои друзья, новоиспеченные литейщики Юра Костыко и Эмиль Фарбер еще продолжали учиться. Летом у них как полагается была преддипломная практика, а затем начиналось дипломное проектирование и защита диплома в декабре.