Kitabı oxu: «Друг государства. Гении и бездарности, изменившие ход истории. Предисловие Дмитрий GOBLIN Пучков»

© ООО Издательство «Питер», 2020

© Серия «РАЗВЕДОПРОС», 2020

© Егор Яковлев, 2020

© Дмитрий GOBLIN Пучков, 2020

Предисловие

Я вас категорически приветствую!

Уже пять лет мы записываем исторические ролики с историком Егором Николаевичем Яковлевым. Ролики эти, как знают камрады, в основном про историю родной страны в первой половине XX века: Первую мировую войну, революцию, Гражданскую, план ГОЭЛРО, ликвидацию безграмотности и другие события. Была также отдельная серия видео про оккупационную политику нацистов во время Великой Отечественной войны: она легла в основу отличной книги Егора Яковлева «Война на уничтожение», вышедшей в серии «Тупичок Гоблина». Однако интересы Егора гораздо шире. В перерывах между съемками, на кухне «Тупичка», мы много беседовали о разных персонажах из прошлого, так или иначе попавших в наше поле зрения. В результате возникла идея написать нечто вроде своей собственного варианта ЖЗЛ: сборника остросюжетных биографий выдающихся граждан. Выдающиеся они, понятное дело, разным: кто-то талантом, кто-то героизмом, кто-то запредельным везением, а кто-то исключительной тупостью и бездарностью. Но интересны каждый по-своему. Прошло некоторое время – и книга готова! Я проглотил ее буквально за один вечер и только утирал пот, знакомясь с перипетиями судеб таких героев, как Генрих Шлиман, Клаус Манн или Александр Барченко. С особенным интересом прочел жизнеописание Фрэнсиса Уолсингема, одного из основателей спецслужб Британии. В наше советское детство полки были буквально завалены превосходными научно-популярными книжками. Именно их мне напомнил «Друг государства». Настоятельно рекомендую всему контингенту! Брать по две!

Дмитрий Goblin Пучков

Введение

Эта книга – «мой личный ЖЗЛ». Я долго мучил себя гамлетовским вопросом: будут ли герои второго ряда, пусть и вызвавшие мой жгучий интерес, любопытны кому-то еще? Тут уместно разместить благодарность издателям, которые терпеливо ждали, что я решу, хотя в их глазах явственно читалось желание пристегнуть меня наручниками к батарее и не выпускать из офиса, пока я не отдам им хоть какую-то рукопись. Однако они удержались. Тем временем на даче я наткнулся на старое издание книги «Твой восемнадцатый век» Натана Эйдельмана. Хотя эта популярная работа адресуется советскому молодому человеку, на самом деле в ее названии заключена известная доля лукавства. «Восемнадцатый век», разумеется, не «твой», а «мой», то есть авторский, эйдельмановский. Это Натан Яковлевич по своему вкусу (надо сказать, превосходному) отобрал персоны и события XVIII века и предложил нам квинтэссенцию давно ушедшей эпохи, пропущенной через личные симпатии-антипатии. Перечитав этот классический труд, я решил: почему нет? Я не равняю себя с мастером, но у него это сделано так хорошо, что, ей-богу, хочется повторить на другом материале. «Друг государства» – это своего рода оммаж, дань уважения советскому исследователю Эйдельману, который был гроссмейстером популярной истории и ни на йоту не устарел до сих пор.

Решающая роль личности в истории давно и успешно оспорена. Социально-экономические отношения, география, климат сегодня занимают серьезных историков гораздо больше, чем поступки конкретных людей, даже причисленных потомками к сонму великих. Биография перекочевала в число второстепенных исторических жанров – но лишь для ученых мужей; массовый читатель по-прежнему предпочтет бодрое жизнеописание статистическому анализу. Секрет этого противоречия прост: биография хороша тем, что ее несложно примерить на себя и через это почувствовать нерв истории. Быть может, и вам прекрасно известны люди, ставившие себя на место Наполеона при Аустерлице, Пушкина, получившего глумливый диплом ордена «рогоносцев», Лазарева, плывущего к берегам Антарктиды, ну или, на худой конец, Грейс Келли, вышедшей замуж за принца Монако. Полагаю, что для такого рода читателей в моей книге собран неплохой «гардероб».

Считаю своим долгом предупредить: в этом сборнике не будет массы моих исторических фаворитов из числа революционеров. Те, кто очертя голову бросался менять несправедливый социальный миропорядок, вместо того чтобы искать в нем уютное местечко, заслуживают отдельной книги. Костяк же этой составляют биографии гениев, авантюристов и даже откровенных чудаков, в затеи которых, во всяком случае на их старте, мало кто верил. Между тем Генрих Шлиман и Зигмунд Фрейд, не говоря уже о Фритьофе Нансене, с успехом добились своего; на их фоне вклад в историю Франца Антона Месмера гораздо скромнее, не говоря уже об Александре Барченко, чьи изыскания сегодня выглядят не более чем ярким курьезом постреволюционного времени.

Курьезом можно было бы считать и мистификацию чешского поэта Вацлава Ганки, создавшего поддельный «древнечешский эпос», если бы его грандиозный обман не способствовал пробуждению национального самосознания чехов. «Краледворская рукопись» Ганки – пожалуй, самая успешная подделка в мировой истории, по сравнению с которой какая-нибудь «Велесова книга» выглядит откровенно жалко и маргинально. Чешский авантюрист дурил человечество больше ста лет: это, без сомнений, достижение, хотя затрудняюсь сказать, с «плюсом» или «минусом».

Не менее авантюрной была биография еще одного героя, очерк о котором подарил название книге «Друг государства». Речь о Фрэнсисе Уолсингеме, современнике Шекспира, гении шпионажа, одном из самых успешных руководителей секретной службы за всю историю человечества. Возможно, вы вспомните его по блестящему исполнению Джеффри Раша в дилогии о королеве Елизавете режиссера Шекхара Капура.

Про адвоката Федора Плевако фильмов пока не снято, о чем можно только сожалеть. Судебная реформа Александра II породила созвездие блестящих судебных юристов, но только Плевако остался в памяти людей как «народный заступник». История этого человека, несмотря на обилие анекдотов о нем, – это предельно серьезная история про разные представления о справедливости у народа и элиты в Российской империи эпохи упадка. Плевако глубоко понимал и умело защищал первые, хотя с точки зрения собственно юриспруденции его мастерство может быть не понято.

Очерки об Александре Дюма, Жюле Верне и Генри Райдере Хаггарде написаны в знак признательности. Эти люди во многом сделали мое детство счастливым. Впрочем, если найти время и перечитать «Трех мушкетеров» и «Дочь Монтесумы», может выясниться, что не только детство.

Наименее авантюрной и весьма трагической выступает биография Клауса Манна. Мрачная история: сын великого человека не верит в свои силы и кончает с собой. Потом выясняется, что из-под его пера вышел великий роман, не оцененный современниками. Я написал об этом персонаже по преимуществу с терапевтическими целями: если вам вдруг покажется, что вы бездарь и всю жизнь делали какую-то ерунду, вспомните о Клаусе: человек просто не дождался своего часа. А ведь еще Лев Николаевич Толстой верно писал, что все приходит вовремя для того, кто умеет ждать.

Зачем нужны биографии? Кроме развлечения от сюжетных ходов, которые выписывает судьба, жизнеописания преподносят одну мораль, о которой хорошо бы помнить и в трудную, и в легкую минуту. Люди живут в истории, она вертит ими, как щепками, попавшими в смерч. И все же далеко не все оказываются покорны воле этого вихря. Некоторые умеют или, во всяком случае пытаются, действовать ему наперекор.

Именно их поступки в роковой час X меняют орнамент на историческом полотне.

Ученые

Месмертная душа. Франц Месмер
(1734–1815)

Вы не знаете Вены. Сказки местного леса дошли до вас в гламурной романтической редакции. Но сотрите первый слой, сдуйте пену, посмотрите, как выглядит айсберг ниже вод ной поверхности. Вена, которую вы увидите, ужаснет, заинтригует, захватит вас. Вот в этом доме доктор Фрейд запускает в человеческие души свои психоаналитические щупальца. В том – холодная Венера в мехах доводит плеткой до экстаза Леопольда фон Захер-Мазоха. А там, в особняке на Загородной улице, Франц Антон Месмер, медик с двойственной репутацией провидца и шарлатана, проводит первый сеанс гипноза. Идемте же туда и посмотрим, что это за тип.

Для тех, кто слышит имя Месмера впервые, стоит привести два факта из его посмертного портфолио. Во-первых, лучшую книгу о нем написал не кто-нибудь, а Стефан Цвейг – не последний писатель XX века. Во-вторых, режиссер Ричард Споттисвуд снял про Франца Антона хоть и клюквенно-паточное, а все же хорошее кино в главной роли с превосходным Аланом Рикманом (он же – трагический профессор Снегг из экранизации «Гарри Поттера»). То, что обстоятельства жизни давно покойного доктора вызвали творческую потенцию у грандов пера и кинокамеры, о многом говорит, не правда ли?

Магнитная буря

«Муза» Цвейга и Рикмана родилась в местечке Ицнанг 23 мая 1734 года. Первые тридцать лет жизни Месмера никак не предвещали его вступления в пантеон исторических фигур, скорее – судьбу добродушного, оплывшего жирком филистера. Франц Антон окончил медицинскую школу при Венском университете, но до поры был знаменит не как доктор, а скорее как светский щеголь. Высокий рост, правильные черты благородного лица, обходительность, безупречные манеры заставляли дам благоговеть перед ним, искать его расположения. Когда Месмеру исполнилось тридцать четыре, настойчивая богатая вдова Анна Мария фон Пош обставила соперниц и вышла за него замуж, попутно решив все материальные проблемы супруга. После чего Франц Антон, швыряя деньги жены на ветер, безоглядно погрузился в богемную жизнь. Он увлеченно музицировал, дружил с Гайдном и Глюком, под его патронажем состоялась премьера зингшпиля «Бастьен и Бастьена», автором которой был двенадцатилетний Моцарт… И никто не мог подумать, что у себя дома этот модный и, казалось бы, легкомысленный персонаж штудирует пожелтевшие труды средневекового врача, ученого и алхимика Теофрастуса Бомбастуса Гухенгеймского, более известного как Парацельс.

Согласно легендам, окружающим это имя, Парацельс нашел философский камень и открыл секрет вечной молодости. Но не это (во всяком случае, не только это) влекло Месмера к его наследию. Франца Антона интересовали старинные методы врачевания, которые официальная медицина XVIII века считала вздорными, – в частности использование для лечения магнитов. 28 июля 1774 года Месмер впервые решился применить в своей практике рекомендации Филиппа Ауреола Теофраста Бомбаста фон Гогенгейма. Его пациентка, 29-летняя девушка по имени Франциска Остерлайн, страдала от подагры. Врач отметил у нее сильные приливы крови к голове, которые сопровождались немыслимой болью в зубах и ушах, рвотой и потерей сознания. Когда стало ясно, что ни одно из традиционных лекарств несчастной не помогает, Франц Антон наложил ей на грудь и ступни несколько сильных магнитов. И тут свершилось: сначала тело больной сотрясли ужасные судороги, при виде которых доктора охватила паника, но затем… Остерлайн успокоилась! Боль ушла! Это было невероятно, так как раньше приступ продолжался несколько часов. Взволнованный Месмер почуял близость сенсационного открытия.

Случай с Марией Терезией

«Широко известно, что одна планета действует на другие планеты, а также что луна является причиной приливов и отливов водных масс… Я утверждаю, что космические тела оказывают также существенное влияние на живые организмы, преимущественно на их нервную систему, что достигается при помощи тонкого всепроникающего флюида. Это влияние космических тел выражается в изменении материи и органических тел». Такую декларацию опубликовал Месмер в 1776 году в Вене. В своих революционных взглядах он пошел дальше своего вдохновителя Парацельса. По мнению врача, существует два вида магнетической энергии – минеральная и животная, выделяемая живыми существами, в основном людьми. Неравномерное распределение животной энергии («магнетического флюида») в организме приводит к болезням. Но врач, воздействующий на пациента не столько природным магнитом, сколько собственным магнетизмом, способен восстановить гармоничный ток флюида и спасти таким образом больного.

Ортодоксальная наука дружно «похоронила» панацею XVIII века. Дилетант, проходимец и фантазер – такими научными титулами наградили Месмера убеленные сединами и умудренные опытом коллеги. Тем не менее публика, не читавшая толстенных медицинских монографий, к Францу Антону потянулась, привлеченная свежестью его мышления. В числе прочих на прием к доктору попала слепая красавица-аристократка Мария Терезия фон Парадис. Дальше произошла история, достойная трагического гения Шекспира (не случайно именно ее эксплуатировал режиссер Споттисвуд в своем блокбастере). Кажется, между популярным врачом-новатором и его юной пациенткой сверкнуло любовное чувство – короткое, как вспышка молнии. Удивительный факт: самой Марии Терезии стало казаться, что она прозревает и уже может различать очертания предметов. Но увы – длилось это недолго. Враги Месмера приписывали произошедшее самовнушению пациентки и прямо объявляли доктора проходимцем. Поскольку девушка была любимицей австрийской императрицы, в честь которой ее, к слову, и назвали, дело приняло неприятный для Франца Антона оборот.

Парижская одиссея

В 1778 году скандальный эскулап эмигрировал в веселый Париж, не замечающий приближения Молоха Великой революции. Галлы, не без гримасы в адрес «немца-перца-колбасы», не потерпевшего «пророка в своем отечестве», встретили Месмера как триумфатора, начав запись к нему на прием еще до его приезда. Парижский дом Франца Антона на Вандомской площади трудно было перепутать с каким-то иным: рядом с громадным особняком постоянно дежурили швейцарские гвардейцы, регулировавшие уличное движение. «Животный магнетизм» продавался здесь хорошо, тем более что доктор значительно разнообразил практику. В центре большой залы в его клинике был установлен гигантский дубовый чан, заполненный металлическими опилками, битым стеклом и бутылями с загодя намагниченной Месмером водой. Из крышки «кастрюли» торчали специальные ручки, за которые хватались пациенты, выстроившись вокруг нее. Доктор подходил к каждому и касался очага болезни своим металлическим прутом (намагниченной палочкой), а его ассистенты тем временем нажимали больным на живот. У больных, по свидетельствам очевидцев, начинали наблюдаться конвульсии, судороги, плач и прочие неадекватные действия. После этих процедур Месмер силой убеждения погружал пациентов в лечебный трансо вый сон, то есть по сути гипнотизировал их. Надо сказать, что случаев какого-либо поразительного исцеления тут не было, но, пожалуй, никто не ушел из клиники австрийского «легионера» от медицины обозленным. Большая часть пациентов сдержанно говорила об улучшении своего здоровья. Деятельностью Месмера заинтересовались даже Людовик XVI и королева Мария-Антуанетта (кстати, соотечественница врача). А доктор-магнетизер тем временем продолжал множить разговоры вокруг своего имени. Дошло до того, что Франц Антон объявил: специально для бедняков, не способных оплатить его услуги, он намагнетизирует дерево на бульваре. Для начала. А потом, быть может, проделает то же самое с одним из парижских садов или парков.

В ответ на такую мощнейшую пиар-кампанию академическая наука вновь продемонстрировала, что у нее длинные руки и всякие выскочки-зазнайки должны знать свое место. Представительная делегация из Парижской медицинской академии с похоронным видом отстояла сеанс магнетического лечения на дому у Месмера и выдала недвусмысленную резолюцию: «Сие есть шарлатанство». С этого началась новая, уже французская, кампания против Месмера и его методов, которая закончилась в 1784 году образованием двух государственных комиссий. Им надлежало объективно оценить работы доктора и вынести окончательный вердикт.

Приговор

Комиссии были не комиссии, а просто «лиги выдающихся джентльменов». Изучить новомодную теорию призвали изобретателя громоотвода (одного из отцов-основателей США) Бенджамина Франклина, первооткрывателя кислорода Анри Лавуазье, анатома, подарившего свое имя одному занятному механизму, – Жоржа Гильотена и прочих светлых умов человечества. Все эксперты пришли к единому мнению, что магнетический флюид – это химера и теория животного магнетизма в корне неверна. Правда, один ученый все же выступил в защиту Месмера, это был директор Парижского ботанического сада Антуан Лоран де Жюсье. Он призвал коллег более глубоко проанализировать практику австрийского врача: ведь, несмотря на ложный посыл, случаи выздоровления его пациентов все же случались… Но в тот момент его голос потонул в общем хоре. Все позитивные результаты магнетического лечения «комиссары» приписали человеческому воображению: «Воображение без магнетизма вызывает конвульсии… Магнетизм без воображения не вызывает ничего».

Особые споры в стане «ревизоров» вызвала способность Месмера вводить больных в транс (термина «гипноз» тогда еще не существовало, его ввел позже английский врач Джеймс Брэйд). Ученые опасались, что поскольку этот метод полностью отдает пациента во власть доктора, то последствия его применения могут быть самые ужасные. «Всегда мужчины магнетизируют женщин: устанавливающиеся в этих целях отношения – несомненно, только отношения больной к своему врачу, но этот врач мужчина, – писал в секретном отчете королю все тот же Жюсье. – Какова бы ни была болезнь, она не лишает нас нашего пола и не избавляет нас целиком от власти другого пола». Справедливо ли это замечание? По всей вероятности, да, и хотя известный русский физиолог Иван Тарханов по этому поводу заметил, что «в данное время не существует ни одной судебно-медицинской экспертизы, в которой факт, к примеру, убийства, как последствие внушения был бы доказан с положительностью», полностью исключать такой вариант было нельзя. Потребовались годы, чтобы вернуть гипноз на службу медицине. В тот же момент практика месмеризма была в Париже запрещена, а сам доктор Месмер посрамлен.

Покинув Францию, Франц Антон возвратился в родные пенаты. Но Австрия не оказала ему гостеприимства – правда, на этот раз не из-за его научных убеждений. Теперь высшему свету пришлись не по вкусу его якобинские взгляды, особенно на фоне кровавой вакханалии Французской революции. Месмера выслали из страны, и последние двадцать лет жизни он незаметно прожил в Швейцарии, под Цюрихом. Его поклонники и последователи, которых тем не менее было немало, зачастую даже не знали, что их гуру еще жив. Для общества автор «теории животного магнетизма» умер намного раньше своей физической смерти.

Так кем же был Месмер на самом деле: шарлатаном или все-таки революционером от медицины? Скорее всего, ни то ни другое. С точки зрения современной науки его теория была неверна, но тем не менее ограниченное использование магнитов в лечебном процессе именно благодаря ему было признано уместным. Через десятки лет в число медицинских методов вернулся трансовый сон, впервые примененный именно Францем Антоном. Скорее всего, он был орудием истории, которое, через ошибки и заблуждения, продвигало человечество вперед.

Все это открытая часть биографии Месмера. Но яркая личность, обставлявшая свою деятельность театральными эффектами, которым позавидовал бы Споттисвуд, нанизала на свое имя массу туманных мифов и легенд. В салонах шептались, что он вовсе не врач, а маг. Что Месмер был послан тайными обществами для того, чтобы приоткрыть завесу сакральных знаний для народов Европы. Что первый мистик века граф Калиостро – его секретный друг и сподвижник. Но тем ощутимей атмосфера тайны, витающей на Загородной улице Вены, где начинал свой блистательный путь ученик Парацельса, холеный бонвиван и пытливый интеллектуал Франц Антон Месмер.

Генрих Троянский. Генрих Шлиман
(1822–1890)

Нас было трое студентов-первокурсников, устремивших очарованные взгляды в прошлое. В семнадцать лет академическое величие Ключевского кажется скучным, и маяками для нас служили биографии совсем других ученых: авантюристов, фантазеров, самоучек. Поэтому мы любили Генриха Шлимана, и каждый мечтал откопать свою Трою.

Да и как не любить, не чужой ведь человек. Двадцать лет бродил он по тем же улицам, что и мы, в первом браке был женат на купеческой дочке Кате Лыжиной, прекрасно говорил по-русски – даже не верится, что первыми учебниками «великого и могучего» для него послужили архаичная «Телемахида» Василия Тредиаковского и фривольные стихи Ивана Баркова. Здесь, в Петербурге, герр Шлиман успешно занимался бизнесом. Его деловая биография может стать украшением любого экономического журнала. Но вот что удивительно: богатство не было конечной целью коммерсанта, деньги он воспринимал как инструмент. Все гениальные комбинации ему пришлось изобрести, чтобы исполнить мечту – оживить легендарный Илион.

Родителей не выбирают

По Шлиману сходили с ума американцы: он воплотил пресловутую american dream – из грязи поднялся в князи. Его отец, пастор из маленького немецкого городка Анкерсхаген, был еще тот прохвост. Каждое воскресенье он провозглашал с амвона городской церкви слово Божье, а потом отправлялся веселиться с разбитными красотками в ближайший кабак. Моральные качества святого отца были настолько сомнительны, что после скоропостижной смерти его супруги пол-Анкерсхагена принялось строчить кляузы «куда следует» – мол, дело со смертью фрау нечисто. Кого боги хотят погубить, того они лишают разума: уже немолодой Эрнст Шлиман нарочито скоро женился на шестнадцатилетней любовнице, чем подкинул следствию очевидный мотив преступления. Стражи закона копали глубоко: факт женоубийства не доказали, зато выяснили, что в течение многих лет уважаемый пастор слишком вольно обращался с церковными финансами. Эрнста отрешили от должности, но тот был калач тертый: он ограбил собственных детей, забрав деньги, завещанные им матерью. Чтобы отпрыски, не дай бог, не взбунтовались, их отправили восвояси: маленький Генрих уехал в Фюрстенберг учеником одного из тамошних купцов. Разговор об Эрнсте Шлимане нужно закончить одной маленькой деталью: за всю жизнь этот ничтожный тип высек единственную искру, но ей было суждено разгореться в пожар великого открытия – именно он прочел сыну «Илиаду» Гомера.

Лучшими управляющими становятся те, кто прошел все ступени карьерной лестницы. Шлиман был таковым. Сначала заворачивал рыбу, потом стал рассыльным, далее – приказчиком, представителем компании в иностранной державе и, наконец, главой собственной фирмы. Люди его не жаловали, но фортуна преподнесла ему два невиданных подарка.

Во-первых, она сохранила ему жизнь. В восемнадцать лет Генрих решил попытать счастья в Новом Свете и нанялся юнгой на бриг, отплывающий в Венесуэлу. Темная ночь, шквальный ветер, сильнейший шторм, судно терпит крушение, и корабельного салагу смывает волной за борт. Захлебывающегося Шлимана за волосы вытащили из пучины матросы, успевшие спустить шлюпку до того, как корабль затонул.

Во-вторых, фортуна дала старт карьере Генриха. После кораблекрушения неудачливый моряк оказался в Амстердаме, где жил впроголодь в убогой клетушке, снятой на последние деньги. Но тут молодому человеку помогла мать, точнее, память о ней. Бедная, измученная черствостью мужа Луиза Шлиман вряд ли могла предполагать в день своей смерти, что в мире живет бесконечно преданный ей человек. Былой поклонник, добившийся в жизни успеха, отыскал ее сына, снабдил деньгами и рекомендовал на работу в солидный торговый дом.

Ну а дальше Генрих подтвердил истину: везет тому, кто «сам везет». Парень открыл у себя исключительные способности к языкам и превратился в подлинного полиглота: за смехотворно короткий срок он овладел семью европейскими языками. Оказавшись на службе в компании Шредеров, которая начинала торговлю с Петербургом, дальновидный Шлиман принялся за изучение русского. Он покупал в лавках переводные книги, рядом с ними располагал оригиналы и, сличая тексты, пытался проникнуть в смысл русских слов. Он выучил наизусть тяжелейшую «Телемахиду» Василия Тредиаковского и за четыре франка нанял старого еврея, чтобы тот слушал его декламации. Увы, произведения, купленные Шлиманом, отличались архаичной лексикой. Купцы из России поднимали его на смех. Он хохотал вместе с ними, просил поправить и учился, учился, учился… Однажды его вызвали хозяева компании и сообщили: «Генрих, мы полагаем, что ты более всего подходишь на роль представителя нашего торгового дома в столице Российской империи». Какая это была победа!

Сапоги на картонной подошве

Россия стала для Генриха полем финансовых чудес. Спустя год он уже владелец собственной компании. В своей педантичности и деловитости этот удивительный немец предвосхитил образ гончаровского Штольца: ни одно его предприятие не потерпело фиаско. В Амстердаме покупали русский хлеб, привезенный Шлиманом, в России у коммерсанта охотно брали индиго и селитру. Параллельно бизнесмен вновь устремил свой взгляд к Новому Свету, где разгоралась золотая лихорадка. Созданный им Калифорнийский банк позволил увеличить и без того немалое состояние почти вдвое. Но рисовать образ Шлимана исключительно белой краской было бы ошибкой. Нам стоит помнить, что в годы Крымской войны русские солдаты сражались в сапогах от Шлимана… на картонной подошве. Желание дельца сэкономить дорого обошлось нашим предкам, защищавшим подступы к Севастополю. Окажись в тот момент Генрих тет-а-тет с адмиралом Нахимовым или хирургом Пироговым, ему, думается, трудно было бы сохранить свою персону в неприкосновенности. Спустя много лет Шлиман, уже известный археолог, попросил въезда в Россию. Император Александр II, для которого поражение в Крыму было постоянным кошмаром, в сердцах сказал приближенным: «Пусть приезжает, повесим». К разоблачениям, раздутым стараниями конкурентов, добавились неприятности в личной жизни. Тридцатилетний Шлиман женился на русской девушке Екатерине Лыжиной, принадлежавшей к богатейшей купеческой семье. Но Катя оказалась далека от немецкого идеала жены. Ее своенравие и суровый характер приводили Генриха в ужас. У Шлиманов родилось трое детей, но назвать счастливым их брак язык вряд ли повернется. И вот захваченный врасплох кризисом среднего возраста Генрих решает все изменить и покидает Петербург.

Археолог-неофит

Шлиман с детства верил в реальность мифа. Недалеко от родительского дома находилась могила зловещего разбойника Хеннинга по прозвищу Брандеркирль. Рассказывали, что злодей заживо сжег одну из своих жертв, а после топтал пепел ногами. За это на него было наложено заклятье: каждый год из захоронения вылезала его нога в шелковом чулке. Маленький Генрих часами просиживал у могильного холмика в ожидании разбойничьей пятки и, отчаявшись, попросил отца сделать раскоп, чтобы посмотреть, куда она запропастилась.

А после у Генриха появилась тайна. С тех пор как отец прочел ему гомеровские строки, Шлиман уверовал в существование Трои. Все говорили «легенда», а он знал: было яблоко раздора. Парис украл Елену, погиб Патрокл, Ахиллес сражался с Гектором, а Одиссей придумал троянского коня. Найти, доказать, оживить древнее предание… По достижении материального благополучия это стало почти манией. Если бы тогда существовал кинематограф, создателям фильма «Троя» не пришлось бы долго искать баснословно щедрого спонсора.

Но, чтобы отыскать легендарный город, одного энтузиазма недостаточно, нужны знания. Генрих – ему уже исполнилось сорок шесть – отправляется за первым в жизни образованием и слушает лекции по археологии в Сорбонне. Получив минимум информации, он тут же организует экспедицию на средиземноморское побережье Турции и начинает раскопки – раскопки Трои. Ему не верят даже те, кто соглашается признать реальность древнего Илиона: считают, что город располагался совсем в другом месте – у поселка Пынарбаши. Но Шлиман был там, сверял местность с описаниями Гомера, которым верил безоговорочно, и убедился: здесь Трои нет. Пынарбаши в трех часах от моря, а осаждавшие подступали к нему по нескольку раз в день, возвращаясь на корабли. Поэт говорит об одном горячем источнике, находящемся во владениях царя Приама, а тут их целых сорок. И разве мог разместиться величественный город с шестьюдесятью двумя зданиями на таком кусочке земли?! Нет, искать Трою надо у холма Хисарлык.

Слон в посудной лавке

Эксцентричный миллионер с киркой и лопатой походил на слона в посудной лавке. Он и вправду находил массу удивительных артефактов, в чутье ему не откажешь, но не обращал на них внимания, выбрасывал, уничтожал. Постройки, которые не отвечали его представлениям о том, какой была Троя, безжалостно сносились. Возможно, не наткнись Генрих на так называемый «клад Приама», его экспедиция вообще не оставила бы от древнего поселения даже камня. Но вот в одном из домов были найдены полтора килограмма золота – диадемы, перстни, кольца, броши, шестисотграммовая золотая бутыль!!! Все это могло принадлежать только троянскому царю Приаму, безапелляционно заявил Шлиман. Следующая его находка в Микенах, названная «кладом Агамемнона», оказалась еще более внушительной. Археолог-дилетант, вызывавший насмешки профессионалов, начал теперь смотреть на них свысока. Он охотно давал интервью газетчикам и распускал про себя удивительные слухи, а впоследствии даже завел имиджмейкера для создания образа непризнанного гения. Широко освещался, например, тот факт, что детей от второго брака с гречанкой Софьей Энгастроменос Генрих назвал древнегреческими именами – Андромахой и Агамемноном. В итоге в Европе началась мода на Шлимана, и то, что он откопал именно Трою, перестало подвергаться сомнению. Деморализованный научный мир находился в замешательстве и поначалу ничего не мог противопоставить еще вчера неизвестному романтику.

Единственной страной, где Шлиманом восхищаться не спешили, была Турция. Генрих обещал передать часть находок стране, на территории которой вел раскопки. Но когда клады оказались у него в руках, он предпочел позабыть про свои обязательства. Вывоз сокровищ из Османской империи происходил в глубокой тайне, и турки раскусили обман слишком поздно. Впрочем, позже Генрих вернул долг сторицей – перечислил сумму во много раз большую.

Падение с высоты

Судьба отпустила Шлиману несколько лет безоговорочной всемирной славы. Монархи гордились своим знакомством с ним. Светские львицы пытались заполучить его в свои салоны. Рядом с Генрихом – быстро постаревшим, полысевшим, подслеповатым – находилась пышущая молодостью и здоровьем жена, в которую Шлиман был безумно влюблен. Поговаривали, что она вышла замуж за деньги мужа и откровенно в этом признавалась, но внешне это не проявлялось никак. Софья выказывала себя верной соратницей супруга и тем была полной противоположностью Кате. Но райское житье прекратилось в одночасье. Профессиональные археологи, отошедшие от шока, ревизовали многие «открытия» Шлимана. Найденные им ценности оказались много старше Приама и Агамемнона. В науке возобладало мнение, что подлинную Трою – ее существование было признано – уничтожили фанатичные археологические старания самого Генриха. Это подкосило Шлимана: на склоне лет он начал впадать в депрессию, терять веру в себя, утратил взаимопонимание с подругой жизни. Объективно его находки все равно были бесценны для науки, но престарелому мечтателю стало казаться, что жизнь прожита зря.

Силы Генриха иссякали – он перестал уделять внимание даже своему внешнему виду. В Неаполе на Рождество 1890 года Шлиман рухнул посреди площади Св. Кариты. В больнице одного из знаменитейших людей Европы приняли за простолюдина, но в кармане бедняги нашли адрес его личного врача и перевезли в отель, где для больного освободили половину этажа. Папа римский по телеграфу запросил о состоянии здоровья Шлимана и предложил услуги своего лейб-медика. Послы и посланники каждый час справлялись о здоровье больного. Утром 26 декабря 1890 года им сообщили, что Генрих Шлиман скончался.

Фрейд с человеческим лицом. Зигмунд Фрейд
(1856–1939)

Все, что написано ниже, написано проклятым человеком. Ибо Фрейд проклял всех своих биографов. Стефан Цвейг, Жан-Поль Сартр, Эрнест Джонс, я и еще полмиллиона авторов добровольно составили компанию, которую отец психоанализа априори заклеймил за то, что она «обязуется лгать, утаивать, лицемерить, приукрашивать и скрывать свое собственное недопонимание». Неужели сам старик Зигмунд «недопонимал», что эта фраза равноценна крику: «Забудьте Герострата». Человеку, протестующему против биографий, очевидно, есть что скрывать. А это так интригует…

Понятно, чего Фрейд боялся в действительности. На его биографии можно построить каноническую статью для желтой прессы со смакованием интимных подробностей: тут были бы и секс, и drugs, а вместо рок-н-ролла – музыка гениального Густава Малера, которого харизматичный врач, по слухам, лечил от импотенции. Научные открытия психоаналитика оказались столь же щекотливы, сколь велики, и легко поддавались опошлению. Иные современники с жестоким восторгом делали проекцию идей Фрейда на его же жизнь. Фрейд без скабрезностей, Фрейд без домыслов, умный и временами забавный, несчастный и великий доктор Фрейд не так уж часто появлялся на страницах книг и журналов. Фрейда-человека мы и не знаем.

Фрейд амбициозный

В 1856 году в многодетной семье пражского торговца сукном появился сын Зигмунд. Отец его был человеком авторитарным: через много лет Фрейд вспоминал, что в детстве он любил родителя и вместе с тем очень его боялся. Часто от отцовского гнева мальчика спасала мать – мягкая и заботливая женщина, которая была на двадцать лет младше своего мужа. Именно это – страх по отношению к отцу и влечение к матери – Фрейд впоследствии назовет эдиповым комплексом. В зрелости доктор сам признавал, что многие аспекты его учения корнями уходили в переживания детства.

Будущий всемирно известный ученый очень рано решил, что ему необходимо сделать блестящую карьеру, и убедил в этом родителей. Те создали сыну все возможности для самореализации: у него – единственного в семье – в комнате стояла дорогая масляная лампа, в то время как все остальные довольствовались свечами. В семнадцать лет, окончив с отличием школу, Фрейд избрал для себя стезю медика. При этом он не собирался заниматься медицинской практикой, а лишь хотел получить ученую степень врача. В Венском университете Зигмунд проучился больше положенного срока – восемь лет, любознательно посещая даже те лекции, которых не было в программе его факультета.

В 1884 году Фрейд публикует свой первый научный труд, который посвящен… кокаину. Это, утверждает он, блестящее обезболивающее, способное помочь при любой болезни, а также лекарство от депрессии, несварения желудка, астмы, венерических заболеваний, алкоголизма и… наркомании. Алкающий славы доктор так уверен в справедливости этой идеи, что прописывает это «чудесное средство» своему другу Эрнсту Флейшлю фон Марксову, который пристрастился к морфию при лечении хронических болей. В итоге Флейшль перестает быть морфинистом, но становится рабом кокаина.

Ошибка Фрейда не только не принесла ему желанной славы, но, естественно, испортила его репутацию. Вскоре, когда Европу и Америку захлестнула эпидемия увлечения кокаином, на доктора обрушились разом все противники с обвинением, что он выпустил «джинна из бутылки». Сам Фрейд старался никогда не упоминать о своих «успехах» на «кокаиновом фронте» и даже не публиковал работы на эту тему. По свидетельствам современников, он и сам стал наркоманом. Это произошло от праздности? От испорченности? Нет, исключительно от фанатичной уверенности в своей правоте и жажды быть первым. Такой вот он был, Фрейд амбициозный.

Фрейд влюбленный

Финансовые затруднения вынудили Зигмунда все же заняться частной медицинской практикой, и он стал врачом-неврологом. Дожидаться ученой степени, которая принесла бы и финансовое благополучие, у него не было возможности. Тем более что молодой доктор решил жениться.

До встречи с Мартой Бернейс врач был весьма стеснителен в общении с женщинами, а между тем ему было уже за тридцать. Правда, однажды Фрейд влюбился в одну актрису и послал ей цветы, сопроводив их робким признанием, но этой артисткой была гениальная Сара Бернар, получавшая такие письма ежедневно, – она швырнула послание в мусорную корзину. Под впечатлением от этого эпизода была написана работа Фрейда и появился термин «сублимация».

Марта попалась на жизненном пути Фрейда почти случайно, как в романтическом романе: ее коляска чуть не сбила мечтательного врача. Так будущие супруги познакомились и начали встречаться. Марта быстро почувствовала, насколько тяжелый характер у ее избранника. Фрейд дико ревновал девушку, претендовал полностью на ее внимание, не желал отпускать ее в семью даже до брака, когда она еще не была его женой. «Отныне Вы в своей семье не более чем гость… Если же Вы не в состоянии отречься ради меня от семьи, то потеряете меня, погубите всю свою жизнь и никогда не будете иметь счастья в семейной жизни…» – писал он возлюбленной. Свадьба состоялась только через четыре года – когда удалось скопить деньги. Однако оказалось, что теперь сам супруг не может уделять жене время – он много работал, и ее потребность во внимании и ласке раздражала его. «Было более чем очевидно, что отношения между Фрейдом и его женой носят весьма поверхностный характер», – полагал Карл-Густав Юнг. Позже даже возникнут домыслы о связи Фрейда с сестрой жены Минни, которая переживет мнимую беременность и воображаемые роды.

Тем не менее Зигмунд прожил с Мартой почти полвека и воспитал шестерых детей. Такой он был, Фрейд влюбленный.

Фрейд-ученый

Следующим после кокаина научным увлечением Фрейда стал гипноз. Сначала он с увлечением последовал за своими учителями в этой области, Брейером и Шарко, однако позже разочаровался в успешности их метода. Наступило время уже собственных открытий и теорий.

Научное портфолио Фрейда можно разложить по полочкам. Первое – «метод свободных ассоциаций» как средство лечения нервных расстройств. Пациент лежит на кушетке и говорит психоаналитику все, что приходит ему в голову. По мнению Фрейда, таким образом на «поверхность» из бессознательного выходит причина невроза. Появление этой формы общения врача с пациентом отчасти было подсказано желанием максимально расслабить больного, отчасти – курьезом: «Я не могу, когда меня рассматривают по восемь часов в день», – ворчливо жаловался Фрейд жене по вечерам.

Второе – идея о сексуальной природе нервных расстройств как основа для всей его теории. Фрейд утверждал, что дети рождаются с сексуальными побуждениями, а в роли первых объектов сексуального влечения выступают их родители. Высокомерная Вена спорила с ним, клеймила позором, обвиняла в извращенности и безнравственности, отношение к его теориям было отрицательным, проникнутым чувством презрения, сострадания или превосходства. При этом сам Фрейд к сексу относился весьма странно: «Сексуальное возбуждение совершенно безразлично для такого человека, как я», – писал он в возрасте 41 года.

Кстати, самым известным пациентом доктора считается русский «человек-волк» – Сергей Панкеев, которого привез на прием к Фрейду молодой одесский психиатр Леонид Дрознес. Свое необычное прозвище Сергей получил благодаря детскому сну, в котором он видел, как окно его дома распахивается, а за ним сидят шесть или семь белых волков. Фрейд придал этому большое значение, так как считал, что именно в снах находится ключ к пониманию причин многих болезней. Сны, по его мнению, не просто безосновательные фантазии, а прекрасный источник информации об эмоциональной жизни пациента. Доктор разработал целую теорию и выпустил книгу «Толкование сновидений», которая и сейчас считается одной из его главных работ.

Многочисленные беседы психоаналитика с Панкеевым позволили предположить, что источник его невроза – подсознательная боязнь кастрации, вызванная массой детских сексуальных переживаний. Лечение длилось четыре года. Наконец, «человек-волк» возвратился на родину, и его мать в честь излечения сына заказала в православной церкви молебен с упоминанием знаменитого венского врача. Правда, в 1918 году у Панкеева случился рецидив, и он вновь вынужден был прибегнуть к услугам Фрейда. В то время семья Сергея эмигрировала из России в Австрию, где влачила жалкое существование. Психоаналитик не только помог Панкееву как врач, но и оказал поддержку как друг. «Нам просто нечем было платить за жилье, – вспоминал Сергей, – если бы не профессор Фрейд, которому время от времени удавалось доставать для нас с помощью пациентов-англичан английские книги для перевода».

Ну и конечно, к знаменитейшим открытиям венского доктора принадлежит «оговорка (описка, очитка) по Фрейду». Ученый утверждал, что в нашей обычной жизни бессознательные идеи очень сильно влияют на наши мысли, поступки и слова. Отрывки из его работ по психоанализу, посвященных этой проблеме, можно читать как юморески: «Самой обычной и в то же время самой поразительной оговоркой является та, когда произносится как раз противоположное тому, что собирался сказать, – писал Фрейд. – Можно привести исторические примеры такого рода: президент нашей палаты депутатов открыл как-то заседание следующими словами: “Господа, я признаю число присутствующих достаточным и объявляю заседание закрытым”».

Долгие годы упорства и роковые ошибки не сломили Фрейда. Наконец он открыл нечто такое, чего не было раньше. Он добился своего, невзирая на общественный остракизм. И его теория надолго пережила его самого. Такой вот он был, Фрейд-ученый.

Фрейд великий

В первом десятилетии XX века Фрейд был уже весьма известным человеком. Он получил докторскую степень по психологии – то, о чем мечтал в годы не очень сытой молодости. В 1909 году его пригласили на цикл публичных лекций в Америку. А это была уже мировая известность. Американцы безоговорочно приняли концепции Фрейда, его лекции, книги и статьи были очень там популярны. К слову сказать, сам психолог хоть и рад был такому признанию, но не пришел в восторг от Америки и американского общества. Его, чопорного европейца, возмутила американская простота манер. Современники писали, что он долго не мог успокоиться, когда гид назвал его «старина». Больше Фрейд в Америку не приезжал.

В 20-х годах у Фрейда обнаружили неизлечимую болезнь – рак полости рта. Привычка выкуривать по 20 сигар в день сделала свое дело. Фрейда лечили, оперировали, однако все это не вело к выздоровлению. Общение с коллегами стало в основном письменным – он так искажал слова, что невозможно было понять.

С приходом Гитлера к власти жизнь Фрейда еще более осложнилась. Во-первых, он был евреем, а во-вторых, сам фашистский лидер и его окружение отрицательно отнеслись к психоанализу и к «копанию в разлагающих душу вопросах секса». В 1933 году книги Фрейда были сожжены в Берлине публично, о чем сам он не преминул сказать: «Прогресс налицо. В Средние века они сожгли бы меня, а сейчас они жгут книги». В конце концов ученый вынужден был эмигрировать в Англию. Выпустили его с трудом. На подвластных Германии территориях его работы были с тех пор строжайше запрещены. Некоторые из родственников, оставшихся в Австрии, погибли в концлагерях. Пути назад у Фрейда не было.

Последние годы жизни в Англии прошли в постоянных муках от болезни. 21 сентября 1939 года Зигмунд Фрейд умер. Существует легенда, что он уговорил своего врача дать ему яд, чтобы прекратить страдания. Так ли это, доподлинно неизвестно, но почему-то нам в это вполне верится. Он верил, что сделал все, к чему был предназначен, и обеспечил себе бессмертие. Жить дальше не имело никакого смысла. Такой вот он был, Фрейд великий, Фрейд с человеческим лицом.

Снежный король. Фритьоф Нансен
(1861–1930)

Издевались над ним с фантазией. Например, давали в газету объявление, что «комедиант Нансен в скором времени даст представление на гренландском льду. Места для зрителей будут в ледовых трещинах, и обратные билеты брать не рекомендуется». Он не обижался, не смущался – терпел, а может, попросту не замечал шумихи вокруг своего имени. Как будто предвидел, что рано или поздно различит легкомысленных насмешников в толпе своих почитателей. В том, что так и произошло, сомнений быть не может. После того как команда Фритьофа Нансена впервые в истории пересекла на лыжах неизведанную Гренландию, родная Норвегия безоговорочно пала к его ногам.

Ученый

В норвежской истории были и другие гиганты: Григ, Гамсун, Ибсен. Но ни один из них не вызывал такого уважения, как Нансен, герой неоспоримый и безупречный, словно персонаж пьес эпохи классицизма. Соотечественникам Фритьоф казался (и кажется по сей день) полубогом – настолько его взгляды опережали представления современников. В норвежских школах без конца пересказывают хрестоматийную историю о постройке легендарного «Фрама» – судна, на котором исследователь мечтал достичь Северного полюса. За пару лет до него такую же экспедицию безуспешно предпринимали американцы: их корабль «Жанетта» раздавили льды, а команда почти вся погибла. Пытаясь избежать этой участи, Нансен придумал уникальную корабельную конструкцию, которую воплотил в жизнь судостроитель Колин Арчер: борта судна он сделал яйцевидной формы, благодаря чему лед не ломал их, а выдавливал корабль вверх. Профессионалы изрядно потрепали норвежца за его «бредовые новации», но когда «Фрам» вернулся из полярных морей, каждый член экипажа готов был благословить ученого за его дальновидность.

Правда, «Фрам» (это слово на норвежском языке означает «вперед») полюса так и не достиг, но открытия, сделанные Нансеном во время путешествия, были бесценны. Человек, от которого три года (с 1893-го по 1896-й) не было ни слуху ни духу, вернулся из полярной ночи триумфатором. Европа заболела Фритьофом так же, как незадолго до этого болела первооткрывателем Трои Генрихом Шлиманом. Монархи и аристократы, светские дамы и банкиры, философы и поэты стремились в Христианию (Осло) с одной целью – пообщаться с этим «сверхчеловеком». И совершенно неудивительно, что народная слава и доверие вовлекли Нансена в большую политику.

Дипломат

Со времен Венского конгресса, на котором европейские державы поделили «наследство» поверженного Наполеона, Норвегия находилась в унии со Швецией: верховная власть в стране принадлежала шведскому королю. Но к началу XX века национальное чувство норвежцев перестало с этим мириться. Сепаратистские планы подданных раздражали Оскара II, который, опираясь на поддержку Германии, бряцал оружием (изрядно, впрочем, заржавевшим с былых времен). Опасаясь войны, норвежские власти обратились к Нансену с просьбой отправиться в Лондон и заручиться поддержкой Британии. Визит ученого с мировым именем на берега Темзы оказался сильным дипломатическим ходом: английское общественное мнение склонилось в пользу Норвегии. Лондонский кабинет настойчиво предлагал шведам посредничество в решении «скандинавского» вопроса. После этого вооруженное столкновение стало невозможным. Конечно, британские политики преследовали собственные цели, боясь усиления своих континентальных противников, и все-таки роль Нансена в том, что вмешательство англичан состоялось, была велика.

Когда в 1905 году на карте Европы появилось новое независимое государство – Норвегия, многие мечтали, что его премьером или одним из министров станет «великий Фритьоф Нансен». Но сама по себе политика ученого не интересовала, и лишь после долгих уговоров, сдобренных восклицаниями о служении Отечеству, он согласился занять пост норвежского посла в Англии. Однако даже сугубо дипломатическая служба тяготила его. «Я мечтаю о том, чтобы разорвать эти оковы, я стосковался по лесу и моим вольным горам», – написал он вскоре, устав от политических интриг и страстно скучая по своим детям, оставшимся в Норвегии с матерью. Скучал ли Нансен по жене – сказать сложнее. Отношения Фритьофа с известной камерной певицей Евой Хеленой Нансен, урожденной Сарс, были замысловаты. Их брак, несомненно, заключался по взаимной любви, однако с течением времени дал трещину. Нансен не скрывал от жены возобновления связи с былой возлюбленной Дагмар Энгельгардт; в 1905 же году полярный исследователь вступил в отношения со светской красавицей Сигрун Мунте. Несмотря на это, скоропостижная смерть Евы от осложнений пневмонии, незадолго до его отставки с дипломатической службы в 1908 году, вызвала у Нансена сильные переживания. Он стал нелюдим и раздражителен. Еще более эти качества усилились спустя пять лет, когда его настиг новый удар судьбы: от менингита скончался младший сын Фритьофа Осмунд. «Я знаю, что такое печаль, знаю, что такое, когда все вокруг гаснет, когда жизнь становится лишь мучением… Печаль не могут унести другие, в душевной подавленности днем и ночью приходится бороться с ней самому».

Гуманист

В борьбе с апатией Нансен проявил не меньше мужества, чем в схватке с полярными льдами. И для русских должно быть в какой-то мере лестно, что вернуться к активной жизни исследователю помогла Россия. В 1913 году ученый спонтанно отправляется к устью Енисея и оттуда начинает путешествие по необъятной стране, которая со временем захватывает все его мысли. «Я полюбил эту землю, раскинувшуюся вширь и вдаль, как море, от Урала до Тихого океана, с ее обширными равнинами и горами, с замерзшими берегами Ледовитого океана, пустынным привольем тундры и таинственными дебрями тайги, волнистыми степями, синеющими лесистыми горами». За такую «психотерапию» Нансен отплатил России сторицей. Портреты этого норвежского исполина в 20-х годах прошлого века можно было встретить в избах простых крестьян наряду с изображениями вождей революции. И вот почему.

После «бесполезной бойни», каковой Фритьоф считал Первую мировую войну, он стал энергичным сторонником идеалов Лиги Наций, в которой долгое время представлял интересы Норвегии. Документально зафиксировано, что его усилиями смогли вновь обрести кров 437 тысяч человек, обездоленных военным катаклизмом. Но особенно яркой заслугой Нансена-миротворца была поддержка Советской России, в которой от лютого голода тысячами умирали мирные жители. Как известно, в начале 1920-х годов Антанта решила задушить большевистский режим экономической блокадой, которая в первую очередь отразилась на простом населении. Нансен, два года проживший в Поволжье, демонстрировал с трибуны Лиги Наций фотоснимки исхудавших полумертвых детей и требовал у могущественных держав Запада прекратить массовое убийство. «Я буду продолжать призывать европейские страны к борьбе с этим величайшим ужасом в истории. Зима уже близко. Скоро реки в России встанут, а сухопутный транспорт будет затруднен снежными заносами. Допустим ли мы, чтобы зима навсегда остановила сердца миллионов людей? Время еще есть. Но его осталось немного. Если вы знаете, что это значит – бороться с голодом и морозом, тогда положение в России будет вам ясно. Я убежден, вы не останетесь в стороне и не скажете равнодушно: нам жаль, но помочь мы не можем. Именем человечности, именем всего благородного я призываю вас – вас, которые сами имеют жен и детей, – подумать о том, какой это ужас – видеть, как жена и дети идут навстречу голодной смерти. Я призываю правительства, народы Европы, весь мир оказать помощь. Спешите, действуйте, пока еще не поздно!» Нансен сумел выстоять перед градом упреков в «красном окрасе» со стороны коллег, уничижающей критикой от русской эмиграции. Несгибаемость ученого привела к созданию Комитета помощи голодающим, так называемой нансеновской миссии, где первую скрипку сыграла его родина Норвегия, внеся начальный и очень крупный взнос для поддержки страдающей России. В 1922 году Нансен получил Нобелевскую премию мира и в значительной степени потратил ее… на строительство сельскохозяйственных станций в Саратовской области и на Украине. По самым малым подсчетам, ему довелось спасти от голодной смерти полтора миллиона жителей Советской России. Именно поэтому на склоне жизни (а умер ученый в 1930 году) Фритьоф Нансен стал национальным героем не только в Норвегии, но и в России.

Научный наследник Фритьофа путешественник и геофизик Харальд Свердруп сказал, что его предшественник был велик как полярный исследователь, более велик как ученый и еще более велик как человек. Для России эта реплика наполнена особым личным смыслом. Поезда с зерном, которые прибыли в Россию по настоянию Нансена в 1920-х годах, спасли от неминуемой гибели наших бабушек и дедушек. А значит, и нас.

В поисках Гипербореи. Александр Барченко
(1881–1938)

Мистик Александр Барченко – непременный герой любой книги о поисках древней северной цивилизации – Гипербореи. Рассказ о том, что в 1922 году этот ученый по заданию Феликса Дзержинского проник в труднодоступный район Кольского полуострова и обнаружил там следы высокоразвитой культуры древности, кочует из статьи в статью. Отчет об этой экспедиции был якобы засекречен и сгинул где-то в архивах спецслужб, а сам исследователь унес тайну своего путешествия в могилу, так как был расстрелян в годы сталинских репрессий. Но при ближайшем рассмотрении эта красивая история оказывается не более чем мифом. Какова же правда?

Доктор Барченко, профессор Барченко, академик Барченко… Какими только научными титулами не награждают этого человека поклонники, зачарованные его авантюрной биографией! На самом деле отпрыск провинциального юриста из Ельца, появившийся на свет в 1881 году, не только не имел ученых званий, но и высшее образование завершил лишь к сорока годам. В юности он несколько лет проучился на медицинском факультете Казанского, а затем Юрьевского университета, но из-за недостатка средств был вынужден оставить учебу. И лишь после революции Барченко получил диплом, окончив годичные (!) Высшие курсы по естественно-географическому отделению при 2-м педагогическом институте.

Впечатлительный, художественно одаренный Александр долго не мог найти себя в жизни. Его основным увлечением со студенческих времен стали разнообразные эзотерические теории в духе модной тогда Елены Блаватской. Под влиянием ее идей, а также трактатов другого мистика – Иосифа Сент-Ива де Альвейдера юноша уверовал в древние цивилизации, знания которых существенно превосходили знания его современников. Одной из таких цивилизаций, по версии Блаватской, была гиперборейская, созданная второй расой живых существ на Земле. Они, в отличие от бесплотной первой расы, обладали материальными телами, состоявшими из эфира, и обитали на северном континенте, затонувшем вследствие мирового катаклизма.

В интересе к такого рода теориям не было ничего удивительного: ими в начале XX века увлекались даже члены правительства и царской семьи. Но для Барченко оккультизм и парапсихология стали навязчивой идеей фикс. Так, однажды он вообразил, что может безошибочно предсказывать будущее по линиям рук и, когда безденежье стало столь острым, что семья Александра перебралась из «дорогой» Москвы в провинциальные Барановичи, открыл там… салон хиромантии. Предприятие это потерпело сокрушительное фиаско. Некоторые авторы утверждают, что в 1900-х годах Барченко проводил «уникальные опыты по передаче мыслей на расстоянии». Опыты действительно были, а вот результаты… Нет, никаких мало-мальски серьезных открытий Барченко не совершил. Академик Владимир Бехтерев, с которым нашего мистика свела судьба несколько позже, одобрил интерес нового знакомца к феномену телекинеза, но не более того…

Единственное, что действительно удавалось Барченко и за что ему платили немалые гонорары, так это литературное творчество. Его приключенческие книги «Доктор Черный» и «Из мрака» обладают всеми достоинствами авантюрного романа и забыты незаслуженно. Их герой, приват-доцент Петербургского университета, в юности прошел посвящение в тайное общество, участники которого хранят знания древнейшей земной цивилизации, погибшей в результате вселенской катастрофы. Чтобы удостоиться чести стать «братом», доктор Черный одиннадцать лет провел замурованным в келье таинственного тибетского монастыря. Но по возвращении в мир он познал истину о том, что человеческая история – это история семи рас, последовательно сменяющих друг друга. Сейчас на Земле господствует пятая раса, но кое-где встречаются и выродившиеся потомки предыдущих: они, по мнению махатм, подлежат смерти, ибо лишь тормозят развитие истории. Но когда на глазах героя должно произойти смертоубийство девочки, принадлежащей к «вырожденцам», доктор отказывается подчиниться гуру, спасает ребенка и увозит с собой в Европу… Спустя много лет Черный и его воспитанница Джемма возвращаются на Восток, где члены секты начинают за ними охоту… Лучшие страницы этих романов, пожалуй, не уступают произведениям Конан Дойла, Стивенсона, Майн Рида, Хаггарда и других классиков жанра: здесь есть и пересказанная Барченко на свой лад история гибели «Титаника», в которой чудеса героизма проявляет русский вольнодумец Вася Беляев, и интриги финансистов, грозящие привести к разорению отца возлюбленной доктора, и сочное описание колониальной британской Индии и Гималаев…

Кстати, талантливость книг уверила некоторых авторов, что Барченко сам посетил далекие страны. Так, искатель Гипербореи Василий Демин отмечает, что в романах «описано все так, будто автор видел все своими глазами». На самом деле Александр Васильевич вряд ли вообще покидал пределы Российской империи, о его вояжах нет никаких достоверных данных. Да и на какие средства этот вечно нуждающийся прожектер мог совершить столь дорогостоящие путешествия? Судя по всему, индийско-тибетские мотивы книг Барченко – плод его недюжинной фантазии и книжного образования (читал он, надо отдать должное, немало). Случай отнюдь не уникальный: в конце концов, Жюль Верн никогда не бывал ни в Кордильерах, ни на берегах ангольской Кванзы, но мы не задумываемся об этом, когда читаем «Детей капитана Гранта» и «Пятнадцатилетнего капитана». Удивительно другое: даже дело, где ему, казалось бы, сопутствовал явный успех, Барченко довершить до конца не сумел. Роман «Из мрака» явно не задумывался как последний в истории доктора Черного и его друзей. Читатели с нетерпением ждали продолжения, но так и не дождались. Революция поставила жирную точку в литературной карьере этого человека. А жаль, ей-богу.

После того как грянул Октябрь, Барченко поначалу подвизался в качестве преподавателя революционным матросам Балтийского флота (денег в семье по-прежнему не было). Темой лекций недоучившегося медика были отнюдь не правила оказания первой помощи при огнестрельном ранении, а все та же эзотерическая историософия, но, так сказать, с поправкой на конъюнктуру. Звучало это так: «Золотой век, то есть Великая Всемирная Федерация народов, построенная на основе чистого идейного коммунизма, господствовала некогда на всей Земле. И господство ее насчитывало около 144 тысяч лет. Около 9 тысяч лет тому назад… в Азии была попытка восстановить эту федерацию в полном объеме. Это та эпоха, что известна в истории под именем похода Рамы». Далее Барченко вещал про то, что в Тибете до сих пор сохраняются знания, позволяющие восстановить великую коммунистическую федерацию, и разгоряченные от таких истин балтийцы выражали готовность с боями прорываться в Гималаи. И строчили об этом письма в соответствующие инстанции, но ответа не получали.

В 1920 году просветителю крестьян и пролетариев наконец повезло. Его опыты в области телекинеза заинтересовали Владимира Михайловича Бехтерева, искавшего в те годы научные объяснения этого феномена. Но тесное сотрудничество знаменитого академика и товарища Барченко – еще один миф. Их знакомство состоялось в начале января на конференции в Петроградском институте мозга, а уже в конце этого месяца Александр Васильевич был назначен главой экспедиции на Кольский полуостров и отбыл из столицы… По возвращении Барченко несколько раз встречался с Бехтеревым (отчитывался), состоял с ним в переписке, но вскоре и с ученым, и с возглавляемым им Институтом мозга все сношения прекратил. Кажется, это не сильно похоже на «тесное сотрудничество». Между прочим, целью научной экспедиции было изучение «меряченья» – странной болезни, наблюдавшейся в Русской Лапландии. Подверженные загадочному недугу люди впадали в транс, начинали копировать действия находившихся рядом, говорить на непонятном языке и беспрекословно подчиняться приказам. Так вот: о выполнении основной задачи поездки Барченко известно лишь то, что секрет «меряченья» разгадан не был, и глубокие работы по этой теме появились лишь спустя десять – пятнадцать лет в Германии. Возникает вопрос: что делал Барченко со товарищи два года в глухом уголке Русского Севера? Ждал, пока закончится Гражданская?

Поклонники этого героя хором ответят: как можно так говорить, ведь он открыл Гиперборею! Нашел уникальные памятники древности! И вообще, мандат Института мозга был лишь прикрытием! Ведь экспедицию финансировала ЧК! Лично Дзержинский! Давайте же разберемся, что именно нашел Барченко и зачем НКВД нужно было за это платить. История находок «ученого», по его словам, такова. Однажды участники экспедиции попросили ловозерских лопарей (саамов) отвезти их на Роговый остров, куда в течение многих лет шаманы, задабривая духов, свозили оленьи рога. Аборигены тревожить священное место не пожелали, и лишь сын православного священника согласился перевезти гостей на заповедный клочок земли посреди Ловозера. Но при приближении к острову поднялся такой сильный ветер, что на лодке переломилась мачта, в чем путешественники суеверно усмотрели гнев потусторонних сил. Ученые вынужденно высадились на южном болотистом берегу озера и неожиданно обнаружили посреди глухой тундры дорогу (кажется, даже мощеную). Просека, что вела к соседнему Сейдозеру, заканчивалась открытой площадкой, с которой Барченко и его соратникам открылся воистину мистический вид: с противоположного берега на них смотрела распластанная на скале гигантская фигура с раскинутыми руками. Позже лопари рассказали им предание о том, что это предводитель воинственных иноземцев Куйва, который проиграл бой саамскому шаману-нойду и превратился в тень. Находка эффектная, что и говорить. Но есть пара оговорок.

«Куйва на Сейдозере пользуется особым почетом со стороны сейдозерских лопарей (зимой они живут в Ловозерском погосте). Проезжая на карбасах мимо Куйвчорра, лопари опасаются громко кричать и ругаться из-за боязни, что Старик разгневается. К нам они обращались с просьбой, чтобы и мы соблюдали бы возможную тишину вблизи Куйвы. Лопари избегают грязнить воду в Сейдозере, так как Старик этого не любит и в противном случае не даст рыбы».

Это не текст древнего манускрипта, который Барченко передали хранители древнего знания. Это отрывок из статьи известного этнографа Вильгельма Визе, опубликованной в Известиях Архангельского общества изучения Русского Севера в 1912 году, за девять лет до экспедиции Института мозга. Научное сообщество уже давно было осведомлено о Куйве, и открытие идола над Сейдозером было открытием для Барченко и его товарищей, но никак не для науки. В Петрограде ученые резонно предложили Александру Васильевичу воздержаться от далеко идущих выводов до тех пор, пока не будет доказано искусственное происхождение Куйвы.

А в 1923 году советский геолог академик Ферсман установил, что загадочная «тень» образовалась естественным образом: ручейки талой воды, стекая с вершины, в течение веков вытемнили часть скалы в форме человеческого силуэта.

Куйва был главным «козырем» Барченко. Все прочие его находки – надо сказать, немногочисленные – явно рангом пониже. «В одном из ущелий мы увидели загадочные вещи. Рядом со снегом, там и сям пятнами лежавшим по склонам ущелья, виднелась желтовато-белая колонна вроде гигантской свечи, а рядом с ней кубический камень», – вспоминал товарищ Барченко астрофизик Александр Кондиайн. По возвращении домой глава экспедиции рассказывал также о ритуальных камнях-сейдах, о виденной им небольшой «пирамиде» из камней и о странном лазе под землю, у которого всех исследователей охватило чувство панического страха… Вот, собственно, и все. Разве это тянет на открытие древней цивилизации?

Теперь о роли спецслужб в кольской одиссее Барченко. Хочу заострить внимание на том, что в экспедиции, состоявшей из самого Александра Васильевича, его супруги, четы Кондиайнов и завхоза Пилипенко, не было не только ни одного чекиста, но даже ни одного большевика. Возможно ли, что исследования стратегического значения, да еще и в условиях очень тяжелой международной обстановки, могли вестись без комиссара? И это при том, что в 1918 году в органы на Барченко поступил донос, рассказывающий о его антисоветских настроениях. А если бы он, найдя «тайные знания», рванул бы в буржуазную Норвегию? Или Финляндию?

Разрешить эту загадку позволяет рассказ самого «профессора» о начале сотрудничества с ЧК. Однажды на его петроградскую квартиру явились четверо чекистов: Федор Лейсмер-Шварц, Александр Рикс, Эдуард Отто и Яков Блюмкин. Все они были старыми знакомцами Барченко, так как интересовались оккультизмом и посещали лекции Александра Васильевича об империи Рамы. Исследователь поведал им, что в данный момент изучает возможности чтения мыслей на расстоянии. Прорыв в этой отрасли науки, по его мнению, мог бы быть достигнут в случае установления контактов с хранителями древних «допотопных» знаний. «Товарищи заявили мне, что моя работа имеет настолько большое значение, что я должен доложить о ней правительству, председателю ВСНХ товарищу Дзержинскому. По их совету я написал Дзержинскому о своей работе». Можно предположить, что именно после этого «железный Феликс» приказал снарядить экспедицию в район Ловозера… Но это не так. Ведь судьбоносный разговор Барченко с красными контрразведчиками происходил в конце 1924 года – а с Кольского полуострова он вернулся еще в 1923-м. Речь шла о поисках Шамбалы – страны в Гималаях, где, по убеждению Александра Васильевича, и сохранился осколок высокоразвитой цивилизации далекого прошлого. До 1924 года о сотрудничестве оккультиста со спецслужбой и речи нет. Да, сотрудники петроградской ЧК за ним наблюдали, проявляли интерес к его идеям, Блюмкин даже ходатайствовал за Барченко перед Луначарским, но это – все. Финансирование Дзержинским исследований в Русской Лапландии и некие засекреченные отчеты, запрятанные в архивах, – лишь миф, в который были транслированы позднейшие перипетии судьбы Александра Васильевича.