Kitabı oxu: «Невеста полоза. Пленница ледяных чертогов»

Эпиграфы

Мой ласковый ветер

Дыханием ледяным согреет тебя

Сияй в лунном свете

Звездою погасшей не станет твоя душа

Мещера «В сумрачную даль»

По полю снежному Морена шла, я слышала шаги

То, что во мне хрупко и нежно, во льду бессмертном схорони

Green Apelsin «Мать Севера»

Над поляною хмарь – там змеиный ждет царь,

За него ты просватана

Мельница «Невеста полоза»

Пролог

Аркаим, государство Златославия

Сияй в лунном свете

Звездою погасшей не станет твоя душа.

Мещера «В сумрачную даль»

Подобные золотому облаку на вечернем небосводе, подсвеченному прощальными лучами солнца, промелькнули перед ним длинные девичьи волосы. И тьма беспроглядная на миг посветлела, рассеялась. Будто убоялась этого злата…

Откуда-то донесся заливистый девичий смех. Откуда он здесь на глубине? И снова золотое облако волос пред ним, да пряди, что водоросли по лицу мазнули.

Судорожный вдох… И вместо воздуха он вновь глотает ледяную воду. Чудится ему, что он кричит, что есть мочи, но на деле же лишь тщетно пытается совладать с течением реки, что сразу понесло его вдаль от полыньи.

Где-то там, наверху кричит и рыдает его матушка, суетятся слуги. А здесь, на глубине лишь холод острый, что сразу сковал его тело, да темнота чернильная. И сгущается она с каждым мигом, и чудится, что тьма эта проникает в его разум, заволакивает его такой же беспроглядной чернотой.

Дыхания не осталось боле. И страх притупился, словно льдом скованный. Тьма сгущается, поглощает разум. Стужа сковывает тело, да ко дну тащит. Он уже не сопротивляется ледяным объятиям воды. Остался молодец наедине с чернильной темнотой да холодом смертельным. Нет боле золотых волос, да смех не слышен девичий. Да и откуда девице взяться подо льдом? Морок это был. Или так выглядит тот самый жнец Мораны, что смерть предвещает? Только может разве жнец наружность милой девицы иметь?

Какой-то шепот неясный раздался где-то рядом. А потом… Снова девичий голос. Он позвал его по имени. Позвал с мольбой, уговаривая будто.

— Белояр!

Стремительно светлеет тьма. Из чернильной – в сумеречно-серый, а потом в кипенно-белый до рези в глазах.

— Белояр! Белояр!

Кто же зовет его? Да этой глубине?

Миг – и оцепенение отпустило разум.

«Попытаться выплыть! Нужно попытаться!»

Он отчаянно гребет руками, сражается с водой студеной, что уже заменяет ему воздух, лишает дыхания.

А потом… Словно вытолкнул кто-то его с недюжинной силой, да так, что вылетел он из полыньи огромной, да на лед упал. Закашлялся, исторгая воду, да на спину перевернулся. Глубокий вздох – судорожный и желанный.

— Вон он, смотрите, вон он на льдине! Белояр! Белояр! Сынок! – донесся матушкин голос.

Хотелось отозваться, да не вышло – из горла вырвался хрип жалкий, да сил подняться не было. Лежал молодец, чудом смерти избежавший, смотрел на пасмурное небо, да осмыслить пытался то, что с ним свершилось. Неужель обошлось, и смерть миновала его? Неужто Морана его отпустила?

Новый вздох обжигает легкие, топот лошадей становится все ближе. Значит, скоро его заберут. Туда, где тепло, сухо, да поленья весело трещат в печи.

Белояр закрыл глаза.

У каждого из нас свой срок, и никто его не избежит. К каждому придут жнецы Мораны, коль настал черед. Но, видимо насчет Белояра великая богиня передумала. Не сегодня.

Не заметил он пока, что волосы его, бывшие от рождения золотисто-русыми, отныне отливают снежной платиной. Не разумел пока, что стало с ним в той воде студеной.

«Буду жить», – подумал молодец про себя и слабо улыбнулся.

***

Минуло 14 лет

Земля. Южный Урал

Бежала девица, задыхалась от ужаса. Бежала она от смерти собственной, что за ней по пятам следовала. Понимала девица – ежели не убежит от своих мучителей, что пленили ее, да истязали безжалостно, то быть ей убитой ими. Наиграются с ней вдоволь, живодеры, насладятся ее мучениями, да жизни затем лишат без раздумий. После всего, что с ней сотворили, вряд ли они живой ее оставят. Побоятся, что молчать не станет… А значит, нужно собрать последние силы, да бежать, что есть мочи.

Кто бы мог помыслить, что за красивой наружностью да видом безобидным того, кого девица милым своим считала, жуткая личина чудовища затаилась? И ждало чудовище это, выжидало терпеливо да смиренно доверия девичьего, чтобы волю ее себе подчинить. Да не тот у девицы характер, чтобы так просто можно было сломить ее. И чудовище решило не подчинять. Чудовище возжелало девицу взять силой.

Бежать, бежать, бежать!

Чуяла она всем своим нутром, что в лес ей мчаться надобно, что там – ее спасение. Кто, ежели не лес защитит ведунью, что в беду угодила волей рока?

Лишь на миг оглянулась она, да застонала отчаянно, узрев крови капли багровые, что тянулись по ее следу. По ним он мог легко ее найти. А он не должен найти ее, не должен! Колкий воздух морозный щипал ее за щеки, да сугробы белые под ногами хрустели. С каждым страшным мигом лес приближался к ней темной громадой. Еще немного, совсем немного, и она схоронится среди деревьев, скроется от изувера.

— Стой! Стой, я тебе сказал! – прозвучало за ее спиной.

Это его голос! Он бежит за ней!

Взвыла девица от страха, и лишь быстрее побежала к лесу.

Если бы он кинулся за ней чуть позже, если бы…

— Далеко тебе не убежать, дура! – злобно крикнул он ей в спину, да не обернулась девица, так и бежала к лесу.

— Дура, стой! – рявкнул другой голос, и разумела девица в ужасе, что преследуют ее теперь уже двое.

Все дальше в чащу, во мрак чернильной ночи. Чутье кричало ей, что там спасенье. Каждый вздох отзывался колющей болью под ребрами, раны саднили.

— Тебе не убежать! Все равно сдохнешь от холода! – пригрозил он, а девица лишь прибавила ходу в надежде оторваться от преследования, да притаиться потом за широким деревом.

Авось повезет, да не отыщут ее мучители ночью посреди леса.

Надеялась девица, что убежит. Да только силы ее покидали, а изуверы бежали за ней так быстро… Обернулась она, да вскрикнула, разумев, что он ее догоняет. Да и друг его отставал ненадолго.

— Стой дур-ра! – вымолвил он, почти рыча, и девица почуяла, что мучитель прямо за спиной.

Внезапно поднялся ветер, отчего мороз будто бы окреп еще боле. Тучи рассеялись, обнажили луну ущербную. Снежная поземка закрутилась мерцающей воронкой близ ели раскидистой, да ветер завыл в кронах вековых деревьев. В той поземке почудились девице очертания огромного чего-то … Или кого-то?

Неясные очертания быстро обретали плоть, превращались в змея-исполина. Большой, размером с саму ель, а то и выше. В лунном свете его шкура чистым серебром казалась, и глаза змеиные, словно лед озерный.

Остановилась девица, застыла изумленно. И на миг запамятовала даже о мучителях своих. Змей диковинный возвышался над ней, горе подобный. И глаза его серебряные чуть светились в темноте, да взор скользил от нее к мучителю, и снова к ней.

Оглянулась девица на своих живодеров. Стояли они, как вкопанные, глаза полны ужаса, да рот раскрыт.

Змей тряхнул головой, подобрался, зашипел.

— Душ-ш-шегубы! - почудилось девице в его шипении.

Попятилась она. А змей вдруг бросился вперед, да схватил самого первого за шиворот. Закричал тот, завопил. А змей его с размаху об дерево бросил. Послышался хруст неприятный, девица вздрогнула, да на тело бездыханное воззрилась. Неужто мертв?

Дружок ее мучителя попятился в ужасе, глаза вытаращил. От страха даже слова не вымолвил, не закричал. Бросился змей на него, схватил так же за шиворот, да с недюжинной силой об кедр швырнул. Вскрикнул напоследок второй ее мучитель, да умолк, ударившись о мощный ствол.

Змей меж тем повернулся к девице, словно разглядывал ее от макушки до носков сапог. Ощутила она, как голова идет кругом, да ноги стремительно слабеют.

— Я знаю, кто ты, – еле вымолвила она. – Я знаю! Великий полоз!

Сознание девицы, истерзанное страхом пережитым, соскальзывало в темноту, точно сани в глубокую яругу¹. Покачнулась девица, да на снег без чувств упала.

***

Давно не хаживал Белояр в края земные. Да и великую княгиню, что родом с Земли, чаще всего приводил в этот мир сам государь. В этом мире остались ее брат с невесткой, и княгиня любила время от времени их навещать.

Но не дела позвали воеводу сегодня в лес уральский, а чутье. Он и сам не мог истолковать себе природу этого предчувствия, но словно манила его в мир Земли какая-то неведомая сила. Белояр доверял своему чутью, оно его еще никогда не подводило. Да и день как раз выдался такой, когда открыты переходы меж мирами Земли и Аркаима.

На Земле он в лесу оказался– густом, хвойном, окутанным белыми снегами и непроглядной мглой. Лес примостился на окраине деревни большой. Тишину этого места нарушал лишь шепот ветра с кронами елей, сосен да кедров.

Вдохнул Белояр морозный воздух, да нахмурился, когда почуял запах крови. И лес вокруг зашумел, заволновался, словно беду узрел.

— Тебе не убежать! Все равно сдохнешь от холода! – пробасил мужской голос, и воевода оглянулся.

Прямо к той маленькой поляне, где он нынче притаился, девица бежала. Острый взор великого полоза позволил воеводе даже в темноте рассмотреть беглянку. Испачканная в крови с головы до ног, и за нею следом молодца два таких же с виду лет, как и она. Один впереди, другой чуть опаздывал на несколько шагов.

— Пр-р-рибью тварь! – рыкнул злобно тот, что опаздывал, и девица всхлипнула, за бок схватилась, да бежать продолжила.

Тревожно завыл ветер, подхватил белоснежную крошку с сугробов, да понес ее поземкой. Лес шумел возмущенно, да ветви скрипели, и в скрипе этом слышал воевода проклятия тем, кто преследовал девицу. Бежит она, всхлипывает на ходу, взор испуганный. Молодец ее догоняет, бранится, чуть ли не рычит от злобы. Глаза его горят безумием.

Белояр сразу разумел, что в опасности великой девица, и ежели он не вмешается, то жизнь ее оборвется. Не сомневался он в намерениях молодцев.

Обернулся воевода змеем, да за шиворот схватил душегуба. Ударил его о ствол сосны, тот и упал бездыханный. Прислушался – сердце душегуба все еще бьется, значит, просто без сознания пока.

Оглянулся Белояр на беглянку – на ее лице разливалась бледность смертельная. Стоит, не шелохнется, да смотрит на него во все глаза.

— Я знаю, кто ты, – молвила она едва слышно. – Великий полоз! – и лишилась сознания.

Обернулся молодец снова в человека, да к девице подбежал. Взгляд его бегло скользнул по лицу девицы – синяк на скуле, разбитая губа.

«Живодеры! Как есть – живодеры!» – тихо молвил сам себе воевода, приподнял голову девицы осторожно, да по щекам похлопал.

Застонала девица, всхлипнула, да только глаз так и не открыла.

— Помогите, прошу! Они убьют меня, помогите! Убьют… – зашептала она, глаза приоткрыла, да снова провалилась в беспамятство.

Первый душегуб меж тем заворочался в снегу, промычал что-то неразборчиво. Белояр оставил девицу. Подошел он к лежащему парню, смерил его брезгливым взглядом, да недолго думая, свернул ему шею.

Хруст.

И глаза ее мучителя, теперь стеклянные будто, невидящим взором смотрят в никуда. Подтащил воевода за ноги к нему дружка. Тот не дышал. Приблизил воевода ладони к земле, укрытой снегом, забормотал. Говорил с землей он легко и свободно, как все великие полозы. Упросил ее скрыть тела душегубов.

И словно невидимой рукой снежный покров был убран в сторону, да земля размякла вмиг на этом месте. Корни дерева показались на поверхности, да змеям подобные опутали они мертвые тела мучителей девицы, да в землю потянули. На это место тут же возвращался снег убранный.

Но Белояр на него уже не смотрел. Он и так ведал, что далече случится – поглотит земля мучителей этих, да сгинут он на веки вечные. И поделом, живорезам.

Вернулся молодец к девице, да ферязь свой теплый на меху снял, обернул им тело хрупкое, да на руки поднял. Весила девица, что птичка. Лицо ее, руки, да ноги в крови. Жаль ее стало воеводе, юная ведь совсем.

— Да ты моей сестрицы едва старше, – тихо молвил Белояр. – Как же тебя угораздило так, девица… Что же мне с тобой делать? Тебе лекарь нужен сей же час…

Хмуро посмотрел он вдаль, где светились мягко окна деревенских изб.

«К людям ее надо нести. Там и помогут», – подумал про себя Белояр, да шагу прибавил.

Девица в его руках лежала тихо, чуть дыша. В себя она не приходила. Похлопал ее молодец по щеке, да без толку, лишь слабый стон издала незнакомка, а глаз так и не открыла. Выругался сквозь зубы воевода. Не желал он к людям выходить, на глаза показываться, но и девицу оставить израненную на морозе не мог. Погибнет ведь.

Так и шел он с ней на руках. Крепчал мороз, да громче снег хрустел под ногами. Снежный саван укрывал землю, схоронившую силу жизни до прихода весны. Лес теперь молчал, хранил свои тайны – прекрасные и жуткие, вечные как круговерть жизни и смерти, да кроны вековых деревьев баюкали ночное небо чернильное с хрустальной россыпью звезд. Колючий ветер месяца лютовея шептал что-то тихо – о судьбе, да о неотвратимости.

— Как же ты к этим живорезам попалась, милая девица? – рассуждал воевода вслух. – Но не страшись, красавица, твои мучители боле тебя не тронут. Никого не тронут теперь…

Вскоре Белояр подошел к домам, и наудачу ему сразу повстречалась женщина. Замерла она испуганно, воззрилась на них, да руками всплеснула. Подбежала к ним, в ужасе разглядывая израненную девицу.

— Яра! Что с тобой? Боже мой, она без сознания? Что случилось?

— В лесу я ее повстречал. Убегала она от кого-то. Молвила лишь, что истязали ее двое. А потом провалилась в беспамятство.

Покачала женщина головой, окинула девицу тревожным взором.

— Несите ее ко мне в дом, а то замерзнет еще. Идемте скорей. Я «скорую» вызову. Да и полицию, по ходу, тоже надо вызывать.

Не разумел воевода, о чем ему незнакомка молвила, но промолчал, кивнул только. Не стоит выдавать себя.

— А я не видела вас раньше, – заметила женщина, когда они приблизились к крыльцу деревянному. – Вы не местный?

— Я проездом здесь, – молвил уклончиво Белояр.

— И пошли в лес? – подивилась женщина.

— Я люблю прогулки по лесу, – молвил воевода. - Надеялся он, что ответ этот устроит незнакомку.

— Сразу видно, вы не местный, – покачала она головой. – У леса нашего слава дурная давно уже. И люди там пропадали… Местные лишний раз лес этот стороной обходят. Ночью так тем более.

Прислушался Белояр к говору женщины, да разумел, сколь отличается он от его родного славийского, хоть и схож. А значит, помалкивать надо, дабы не вызвать еще боле вопросов.

Они зашли в дом, прошли через крошечные сени, да в горнице оказались. А быть может, и не горница это, кто ж ведает, как в краях этих помещение звалось такое.

— На диван ее, – скомандовала женщина, и Белояр уложил девицу туда, куда хозяйка дома указала.

Засуетилась она, захлопотала.

— Телефон, где мой телефон? В комнате что ль оставила, – бормотала она, да оглядывалась, что-то ища. – У вас нет мобильного? – спросила она у Белояра.

«Ведать бы еще, что это такое», – помыслил воевода про себя. А вслух ответил: «Дома оставил».

— Ясно. Посидите с ней, я за телефоном, – молвила она, да в доме скрылась.

И Белояр осмыслил, что пора уходить. Помог он девице, чем смог, она не одна, в тепле, да женщина рядом с ней толковая, все сделает, как надо. А ему боле нельзя оставаться. И ферязь свой забрать бы. Уж больно приметный он, да на одежу земель этих совсем не похож.

— Алло, здравствуйте, – послышался голос женщины из другой комнаты. – Пришлите скорую, пожалуйста. Девушку избили, без сознания сейчас. А может, и изнасиловали, мы не успели выяснить…

Снял Белояр с шеи тонкий кожаный шнурок с оберегом-лунницей из белого золота, что был ему когда-то сестрой подарен. Заворочалась девица, всхлипнула, да глаза приоткрыла. Воевода торопился – чуял, что поджимает время. Надел осторожно на шею девице свой оберег.

— Что… Что происходит… — слабо шепнула она.

— Не бойся, все страшное позади осталось. Тебе сейчас помогут. А мне уходить надобно, я не могу оставаться боле.

— Кто ты?

— Тот, кого судьба подослала, чтобы жизнь твоя не оборвалась. Но мне пора идти. Прощай, девица. И пусть оберег мой хранит тебя от бед. Сильный он, заговоренный. Носи его всегда с собой.

Она тронула пальцами лунницу, что висела теперь на ее груди. Растерянно воззрилась на Белояра.

— Ничего не понимаю…

— Прощай. И пусть отныне в твоей жизни будут только светлые дни, а несчастья стороной обходят, – пожелал воевода девице.

Он тронул ее руку на прощание – едва касаясь, да вышел торопливо в сени. Не окликнула его девица. Так и осталась полулежа на диване – ослабленная, бледная, растерянная. Не хотел Белояр оглядываться, чуял, что нельзя, не нужно. Но что-то дрогнуло болезненно в груди, как будто струна натянулась, да лопнет сию же минуту. Сердце ускорило биение, и в душе шевельнулась тоска.

Он все же оглянулся напоследок. И тут же встретился глазами с ней, и время будто замерло на миг. Молча смотрели они друг на друга. Одинокая слеза скатилась по девичьей щеке. Ее пальцы – изящные, да нежные, испачканные кровью, сжали лунницу. Маятно стало на душе у воеводы, неспокойно.

— Прощай, – молвил он снова, и споро покинул дом.

На пороге заговор шепнул: «Как с глаз долой я сгинул ваших, так и из памяти бесследно пропаду!» Теперь эти две землянки даже не вспомнят о нем. Словно и не встречался он той девице на лесной завьюженной поляне.

Во дворе он сразу обратился в полоза, невидимым стал, да в лес направился, к месту перехода, что лежал промеж Земли и Аркаима, два мира соединяя.

«Пора возвращаться домой» – молвил тихо сам себе воевода.

***

— Потерпи немножечко, миленькая, скоро доктора приедут, – раздался над ней знакомый голос.

Яролика устало открыла глаза. Пусто было в голове, на душе тяжко. Болело все тело, саднило между ног, да тошнота подкатывала к горлу. Склонилась тетка над ней, вздохнула горько.

— Он ушел, теть Мила. Ушел. Навсегда ушел, – слабо промолвила девица.

— Кто? Ты про кого? – нахмурилась тетка.

— Про мужчину этого красивого с волосами белыми. Который принес меня сюда.

Изумилась тетка, да воззрилась на племянницу, выгнув бровь.

— Ты чего, милая? Какой еще мужчина? Не было никакого мужчины здесь!

— Как же не было? – удивилась Яра. – Он же из леса меня на руках вынес!

Окинула женщина Яролику взглядом тревожным, да головой качнула несогласно. Приложила ко лбу девицы ладонь, пробуя, нет ли жара у той.

— Не было с тобой никакого мужчины, Ярочка. Померещился он тебе от страха. Ты сама пришла из леса, слабая, да в крови. Я тебя под руку в дом завела. Как же ты не помнишь?

Яролика ощутила замешательство, да отголоски тревоги.

«Что происходит?»

Кто из них бредит – она иль тетка Мила?

Лесная поляна, укрытая снегом… Ее мучителей испуганные крики…

«Как же тебя угораздило так, девица» …

Огромный змей с инистой шкурой, словно отлитой из льда и серебра.

Разве могло это привидеться ей?

И откуда тогда лунница эта на шнурке?

***

Наверняка, эти две смертные женщины его уже запамятовали. Тоска разливалась в груди – тягучая, свинцовая, сердце сжимала хваткой железной. Силился разуметь Белояр, отчего так тревожно ему стало, да не смог.

«Зря я приходил на Землю, зря. И чего меня сюда потянуло?» — рассуждал он мысленно.

А потом снова вспомнил девицу, от смерти спасенную, ее серо-зеленые глаза, что летним водам реки подобны, и помыслил, что все же не зря его сюда потянуло.

«Как причудливы порой дорожки наших судеб, что нам выплетает матушка Макошь», – пробормотал воевода.

И не помыслил тогда добрый молодец, сколь пророческими слова его окажутся.

Глава 1. Слезы

Минуло 4 лета…

Земля. Южный Урал

Дыши со мной, вдыхай этот лес

Его кровь, его жизнь, его боль.

Мещера feat. Максим Самосват «Дыши со мной»

Весь день она ощущала себя хворой, разбитой. Головная боль, что утихла вчера, утром возвернулась вновь. Яролика выпила снадобье от боли, да только без толку – не помогло оно. Ее снова тянуло прочь из дома в лес, и точно ведомо ей было, что стоит по лесу походить, как легче становилось, утихала боль, да сознание становилось ясней. Все ж любой, в чьих жилах вместе с кровью течет и сила ведовская, чем к матушке-природе ближе, тем и для здоровья благостней. Давно уже ведала девица, что в городе ей жизни нет, и туда не стремилась. Слишком шумно, суетно, и далеко от сил природы.

Только вот в последнее время боли в голове стали донимать ее все чаще, и с каждым разом все сильней. Видимо, пора все же к лекарю сходить.

Разложила она травы, засушенные по мешочкам, прибрала их на полку в шкаф навесной, да к окну подошла. Посмотрела вдаль, на темно-зеленые верхушки леса, да на горы, что укрылись одеялом сизой дымки. И снова шевельнулось в груди беспокойство. Завтра ехать в дом к покойной тетке Миле… Вещи забрать, да попрощаться навеки с местом, что навсегда останется в ее памяти самыми светлыми воспоминаниями. Был лишь один день, который изменил ее необратимо — тот самый день, когда ведунью молодую чуть не сгубил тот, кому она доверилась…

И снова Яролика уносилась мыслями в тот страшный вечер – морозный, мглистый, да снегом присыпанный. Тронула подвеску-лунницу, с которой с тех пор не расставалась. Ей бы забыть надобно и глаза серебряные, что искрам снега в лунном свете подобны, да волосы такие же светлые, платиновые, летящие по ветру. Сильные руки, голос вкрадчивый, горячее дыхание, да запах мужской кожи - густой и терпкий …

Как же вышло так, что окромя нее никто не узрел его, не запомнил? Не мог же он ей померещиться? Откуда тогда эта лунница из золота белого? Кто он такой? Неужто и впрямь - великий полоз? Тот самый о котором дедушка когда-то сказывал…

«Или я в тот вечер повредилась рассудком и схожу с ума…» – вполголоса рассуждала сама с собой Яролика. – И посоветоваться не с кем… А лунница тогда откуда?

Никогда, ни с одной живой душой она и словом не обмолвилась о том, что в ту ночь в лесу свершилось. Даже тетке Миле, хоть и доверяла ей, как матери. Лишь раз она вернулась на поляну ту, спустя седьмицу, как только окрепла. Постояла, посмотрела, в надежде разуметь хоть что-то, да не вышло.

С той поры, приезжая к тетке в гости, Яролика избегала заходить вглубь леса, лишь по кромке хаживала. Слишком тяжкие воспоминания то место бередило. Ведовское нутро ее тянулось к тому лесу, к земле, нетронутой людьми, любопытство девичье словно подговаривало: «Сходи в лес, к тому месту, где змея узрела! А вдруг снова его узришь?». Но ведунья не шла. Страх, навеянный горькими воспоминаниями, с той ночи где-то под сердцем поселился, да не отпускал ее, держал на привязи короткой ее душу.

То, что случилось с ней тем вечером, ранило девицу в самое нутро, разворотило его на ошметки кровавые, да так сильно, что по сей день силилась она в себя прийти, собрать по кусочкам разбитую душу, да непросто это оказалось.

Стук в окно вырвал ведунью из череды горьких дум. На пороге дома стояла Богдана — давняя знакомая Яролики. Глаза блестят лихорадочно, руки подрагивают, да пальцы нервно теребят бахрому платка, что плечи покрывает.

— Яра, мне нужна твоя помощь! Помоги мне, пожалуйста!

— Что стряслось? – испросила девицу Яролика.

— Сердце мое не на месте. Спать не могу, есть не могу – кусок в горло не лезет! Плохо мне, очень плохо!

— А можно поточнее, что с тобой? – попросила Яролика.

— Влюбилась я! Влюбилась! Да так, что дышать без него не могу! А он… – дрожащим голосом молвила Богдана.

— Ого…

— Я умираю без него, понимаешь, Яра? А ему – хоть бы хны! Даже не смотрит в мою сторону! – причитала со слезами Богдана. – За что мне мучения такие, ну за что…

— Так, а от меня какая помощь надобна? – растерялась ведунья. – Могу только заговор на спокойствие душевное…

— Не надо заговор, – перебила ее Богдана. – Мне бы… Того… Приворот сделать, – молвила она, сойдя на шепот. – Все, что хочешь проси у меня. Деньги, золото, помощь какую по хозяйству серьезную. Только помоги!

Вздохнула Яролика, покачала головой.

— Не к той пришла ты, милая. Не умею я такое делать. Ни порчи, ни привороты, ни заговоры на дурное. Не умею и не могу! Только то, что вреда не приносит.

— Ну Яр, ну пожалуйста! – взмолилась Богдана.

— Сказала же – не умею, – повторила ведунья. – Как я это сделаю, коли не умения нет?

Нахмурилась Богдана, тряхнула кудрями раздраженно, да выпалила:

— Значит, найду того, кто умеет!

— Зря, – качнула головой Яролика. – Дурное это дело, не бери грех на душу. Пожалеешь потом.

— Я люблю его, – молвила Богдана. – Ты не поймешь меня, ты никогда не любила…

Неприятно стало Яролике от слов оброненных, но вида она не подала. И девицу, снедаемую страстью неразделенной, ведунья намерена была отговорить от приворота.

— Дань, откажись ты от этой затеи. Губительна она. И для него, и для тебя. Грех это великий. Во всякой вере. И в моей, языческой тоже осуждается, как и в твоей христианской. И бумеранг потом прилетит. Не тебе, так потомкам твоим. Подумай хорошенько – а оно точно того стоит? Не будет счастья вам. Да и что это за союз такой, где один свободно любит, а другой под воздействием на разум? Точно говорю – не видать вам счастья!

Закручинилась влюбленная девица, сникла.

— Ты… ты это видишь, да? Наше будущее? – вопросила она Яролику, да в глаза ей смотрит испуганно.

— Я это тебе по своему опыту и знаниям говорю. Приворот просто так не проходит без последствий. Это вмешательство в судьбу, порабощение разума. Нельзя играть с этим, Дань. Никак нельзя. Не советую.

Вздохнула девица, плечи ее поникли.

— Что мне делать тогда? – испросила она, да вздохнула тяжко. – Я уж и так намекала и эдак ему… То ли не понимает он намеков, то ли понимает, но вида не подает.

— Мужчины плохо намеки понимают. Они по природе прямолинейны. Скажи ему, как есть при случае, – дала совет Яролика.

Воззрилась Богдана изумленно на ведунью, да руками всплеснула.

— Ты серьезно?

— Конечно, – усмехнулась Яра. – Почему нет? Я бы так и поступила.

— А если он ко мне равнодушен?

— Значит, не твой это человек. Зато будешь знать, что ничего тебе с ним не светит, и надо отпустить его и дальше идти.

— Отчаянная ты, Яролика. Я б так не смогла, – молвила с беззлобной усмешкой Богдана. – Побоялась бы отвергнутой быть.

— Быть отвергнутым тем, к кому сердце тянется, многим боязно. Но я думаю, что неведение страшней, – рассудила ведунья.

Девица на это лишь вздохнула.

— Ладно. Пойду я тогда. Извини что потревожила.

— Ничего страшного, – махнула рукой ведунья. – Надеюсь, я тебя отговорила от этой гиблой затеи.

Кивнула Богдана, попрощалась, да ушла. То ли восвояси, прислушавшись к совету ведуньи, то ли другую искать, согласную приворот сделать. Яролика о том уже не тревожилась, потому как считала, что поступила верно – отказала в помощи в деле нечистом, да растолковала, чем оно обернуться может. А уж какое решение Богдана приняла, то уже ее бремя. «Свой ум в чужую голову не вложишь» - так любил говаривать дед Яролики, и девица эту поговорку нынче вспомнила.

День клонился к закату. Солнце, что тот клубок заветный из сказок, прокатилось по небу, как по лесной тропинке, и теперь тонуло в зеленом озере леса. Засмотрелась Яролика на закат, залюбовалась. Прошла на задний двор, толкнула калитку, да со двора вышла. Присела девица на крепкую дубовую скамейку, что еще дед ее когда-то сколотил, да в воспоминания окунулась, как в омут. Вспомнились ей вечера, когда была она еще дитя, как сидела на этой самой скамейке вместе с бабушкой да матерью, слушала их разговоры, да песни старинные.

Многое отдала бы Яролика, чтоб возвернуть те времена, ту беззаботность. А лучше – тех людей, что сердцу дороги. Да только не возвращаются люди, ушедшие за черту смерти, и Яра точно ведала, что когда уходит из жизни родной человек, то навек заканчивается целая эпоха, что с ним связана была.

Горько стало ведунье, да на душе тоскливо от осмысления, что той самой жизни не будет боле. Все, что у нее осталось – память, что еще кровоточит да саднит. Трудно оказалось девице с потерями мириться, да еще труднее – жить далече, да радость находить в этой жизни.

Острая боль пронзила ей висок, голова пошла кругом. Охнула девица, сжала виски. «В лес надо», – молвила она самой себе, разулась, да отправилась в сторону опушки, что зеленела неподалеку.

Налетел теплый ветер, мазнул девицу по плечам, взметнул подол длинного платья из светлого льна, да над травами промчался, качнув бутоны полевых цветов.

— Скоро, скоро! Совсем скоро! Не обойти судьбы, не избежать доли! – донесся до ведуньи шепот трав.

— Лишь бы не что-то плохое это было, – тихо молвила ведунья со вздохом печальным. – Хватит бед с меня…

От рождения она ведала боле, чем простые люди. И слышала, и видела то, что неведомо другим. И настолько к своим годам привыкла к этому, что уже и представить не смогла бы, каково это – не слышать голос матери-природы, не чуять сил земли, не ведать старинных заговоров да обрядов. Все это стало ее долей от рождения, все это получила Яролика, едва сделав первый свой вдох.

Весть об умениях девицы давно уж разошлась по округе, и приезжали к ней за помощью даже из соседних деревень – кому порчу снять, кому испуг на воске вылить, а кому и посложней обряд провести. Всех принимала Яролика, никому не отказывала в помощи. Диву давались многие, видя пред собой молодую ведунью. Все ж привычней людям было, что делом таким промышляет пожилая дева, но никак не молодая девица. Не так давно Яролике исполнилось двадцать второе лето…

Был у молодой ведуньи с детства несводимый недуг - страдала Яролика от сильных болей головных, и давно уж разумела, что не спасет ее от этой напасти ни одно снадобье. Но стоило ей ступить на земли леса, побродить среди деревьев, да воздух этот вдохнуть, как боль ее отпускала.

Охнула девица от нового прилива боли. Ей чудилось, что он раскалывает голову, сжимает ее в тисках железных. И так она кругом идет, что тошнота подкатывает к горлу, да ноги еле держат.

Добрела Яролика до опушки, да выбилась из сил. Присела она у можжевельника, спиной к коре привалилась.

— Не скрыться тебе, не скрыться, – шепнул ей ветер в кроне.

— Не скрыться, не скрыться, не скрыться, – повторили травы под ее ногами.

— Сама придешь, сама прибежишь, – снова молвил ветер.

Слушала ведунья слова эти, да не могла разуметь, о чем ее предупреждают.

— И от кого это я скрываюсь, а? – еле вымолвила она, превозмогая боль. – И куда прибежать должна?

Но ветер лишь усмехнулся, да боле не молвил ничего.

Коротко звякнуло в кармане юбки платья земное приспособление связи. Достала его ведунья, да пальцем по яркому экрану провела. Увидела послание от лечебницы, и сердце ее оборвалось. Пальцы дрогнули, когда читала ведунья послание. И с каждой строчкой чудилось ей, что внутри нее разливается мертвенный холод.

«Нет, нет, пожалуйста, этого не может быть!»

«Злокачественное… новообразование», – повторила ведунья вслух, да запнулась.

Вдох и выдох. Осмысление страшной вести и дрожь внутри.

«Господи, ну за что?!» - вопросила саму себя девица с отчаянием, голос ее дрогнул и сорвался.

Посмотрела Яролика в небо, привалилась снова к дереву, да заплакала – горько и исступленно.

Только что узнала ведунья, что смертельно больна. И как ей дальше с этим жить, она не ведала.

Глава 2. Горькие воспоминания

Беги, милая, за тобой Зверь идет!

У него зубы длинные

Сердце не бьется, не бьется

Green Apelsin «Зверь»

Он стоит посреди леса – темного, глухого, окутанного мглой, подобной густым чернилам. На небе – ни звездочки, ни проблеска светлого, ни луны. Да и лес неживой будто – ни зверей не слышно, ни птиц, ни шума крон от ветра. Лишь сизая хмарь устилает землю, да выше поднимается, словно тянется ввысь.

Белояр оглянулся по сторонам – место ему неведомое, странное. Не может быть в лесу так тихо. Не к добру это.

И точно его думы подтверждая, громко хрустнула ветка, и еще одна, да шаги послышались – торопливые, бегом спешащие. И дыхание чье-то сбивчивое, хриплое. Обернулся молодец на звуки, чтобы беглеца узреть. Бежала девица прямо на него – простоволосая, босая, испуганная. Длинные пряди светлых волос разлетались по ветру, а в глазах, широко открытых страх слезится. Бежит ли от кого-то? Иль спешит куда-то, да опоздать страшится?

Все-таки бежит. Он разумел это сразу почти, как только узрел, что за девицей промеж деревьев вьется нечто страшное – высокое, да тощее. И рычит оно утробно, гулко, так что нет сомнений – догонит беглянку, да растерзает сразу же.

Шагнул Белояр навстречу девице, протянул к ней руки. Она же зацепилась ногой за корягу, вскрикнула тоненько, да так и упала перед ним. Нагнулся к ней воевода, желая помочь подняться, снова руку протянул. Она воззрилась на него во все глаза, во всю их зелень речную, манящую. Белояр задохнулся, да застыл. Девица ему знакома!

Вздрогнул молодец, и пробудился ото сна. Странный сон рассеялся, что дым по ветру, оставил лишь воспоминания и думы – к чему бы это? Снова вспомнилась девица из сна. Он ведал, кто она такая. Когда-то он видел глаза эти, и слезы в них были так же кристальны, как и в этом сне. Та самая незнакомка, которую он спас, оказавшись в лесу уральском несколько лет назад.

С того дня он не видел ее боле, но в памяти его она осталась. Вспоминал иногда ее молодец, задумывался – смогла ли оправиться юная девица от пережитого худа? Нашла ли силы жить дальше? Как жизнь ее сложилась за минувшие лета? Трижды Белояр являлся в те края. Ходил по лесу тому, да по той поляне. Даже к дому той женщины хаживал невидимым, мысля, что узреет ту девицу, убедится, что все в ее жизни ладно идет, да окончательно и успокоится, запамятует о ней. Да только не встретилась ему девица ни разу, да и дом тот спустя два лета опустел, и Белояр уж не хаживал туда боле.

Задумался молодец над тем, что во сне ему явилось. Издавна в Златославии верили в знаки особые, что во сне узреть можно. Неужто снова беда случилась с той девицей? «Снова с тот лес наведаться что ль?» — помыслил воевода, да вздохнул протяжно. – «Сегодня проход на Землю закрыт, да и хлопот полно. А завтра наведаюсь».

Медленно разгорался новый день. Солнце неспешно карабкалось на небосвод, что светлел с каждой минутой.

Забыть бы воеводе о девице той – своих забот в жизни хватает, да только отчего-то не мог он окончательно в своей памяти ее образ отринуть, да чувство жалости к ней. Белояр был уверен – стоит лишь ему убедиться, что спустя лета девица эта в добром здравии живет, и ему спокойней станет, и быть может, в тот лес он уже никогда не возвернется.

Гладь реки, что виднелась из почивальни воеводы, отразила первые утренние лучи. Воевода засмотрелся на воду, и снова в его памяти возникли девичьи глаза – влажные от слез, серо-зеленые, что неспешные воды этой реки. «Странное наваждение. Ничего, пройдет», – тихо молвил сам себе воевода, да от окна отвернулся.

Белояр убедился на собственном опыте, горьком порой и болезненном, что в этой жизни все проходит – и любовь, и печаль и радость…

*** внимание! Следующая сцена содержит описание сексуального и физического насилия!

Тот самый день, что остался выжженным клеймом на ее сердце выдался особо морозным, да снежным. Метель с утра сменилась к обеду вьюгой, ветер подвывал так жалобно, протяжно, словно стенал и плакал об ушедшем тепле.

Яролика выбежала навстречу своему милому, со смехом он подхватил ее на руки, закружил.

— Первое место! Я так счастлива! – поделилась с ним девица. – Жаль, что ты не видел меня.

Поставил он ее на землю, да по носу щелкнул шутливо.

— Ну прости, так вышло. Матери плохо стало, не смог я оставить ее. Хрупкая она у меня, болезненная.

— С ней все хорошо? – вопросила Яролика.

— Сейчас да.

— Что ж, надеюсь, ты обязательно еще придешь на концерт, чтобы меня услышать.

— Конечно, приду. Только не проси приходить на каждый, – хохотнул молодец.

— Почему? – вопросила девица.

— Не обижайся, но я не люблю концерты. И уж тем более старые песни слушать.

Задело девицу это признание, сникла она в ответ, нахмурилась.

— А я люблю старинные песни. Это наше наследие, в нем опыт предков, наша история и мудрость веков. Такое беречь надо. Мне обидно, Руслан, такое слышать от тебя.

— Ну, зайчонок, не обижайся. Ты умница, что взяла первое место и большая молодец. Просто у всех разные вкусы, понимаешь? Я обязательно приду на следующий концерт, не расстраивайся.

Обнял он ее, прижал к себе, да в щеку, разрумяненную от мороза, поцеловал, и девица оттаяла.

— Поехали скорей. Отметим твою победу.

— Давай сегодня недолго, хорошо? Я устала, – попросила Яролика.

— Конечно, я понимаю, – молвил он в ответ.

И девица ему поверила. Ведь он молвил ей, что любит, да в обиду никому не даст. Ведь она знала его уж не первое лето, да и в паре они несколько месяцев уже. Спокойно было на душе у девицы, и сердечко нежное не екнуло. Промолчало оно и когда по пути вдруг им встретились друзья ее милого. Не почуяла она от них опасности. Лишь на миг тревога встрепенулась, когда сообща порешили парни поехать домой к кому-то из них, а не к Руслану, как задумали сначала.

— Не беспокойся, все хорошо! Я же рядом, – успокоил ее Руслан.

И девица снова поверила. И как тут не поверить, когда смотрел молодец на нее с нежностью, да касался ласково, невинно?

До сих пор они так и не разделили ложе. Яролика чуяла, что не готова еще к плотской любви, а Руслан обещался ждать столько, сколько потребуется любимой девице. И ни разу не дал ей милый повода усомниться в своих намерениях и словах. Доверяла ему Яролика. Как тут не довериться? Разве могут лгать глаза? Разве могут лгать слова? Могут, видимо…

Дома у того самого друга оказалось хорошо, да спокойно. Пришли еще две девицы, и Яролика больше не тревожилась. Когда стало ей слишком шумно, не найдя Руслана, девица ушла в комнату, где нашлось много книг на полках. Домой захотелось девице, вот милый придет, и они уедут…

Руслан нашел ее через полчаса, да принес с собою два бокала с вином игристым.

— Пойдем, потанцуем, – предложил он девице, и девица согласилась.

— А потом давай домой, – попросила она.

Еще ничего она не чуяла, не ведала, как близко к пропасти подошла…

— Конечно, – ответил он.

Если бы она ведала, что ее ждет…

Медленная музыка звучала в полутемном зале, да друг Руслана стоял у окна.

— А где все? — подивилась девица.

— Разбились по парам и разъехались, – шепнул ей милый, да закружил ее в танце.

Разве может от пары иль тройки глотков игристого вина кругом голова пойти, да сознание затуманиться? Тошнота подкатила к горлу, все поплыло перед глазами.

— Что-то дурно мне… Ой, — еле вымолвила Яролика.

Как заплетается язык! И ноги еле держат.

И сознание будто пеленой подернулось, беспокойство стеснило грудь. Силы словно за один выдох в землю утекли, и ни шагу не сделать!

Словно сквозь пелену тумана Яролика ощутила, как взяли ее на руки, да понесли куда-то, уложили на койку.

— Руслан… — насилу вымолвила девица.

Страх затрепетал в груди, когда почуяла она, как его руки обшаривают ее тело, сминают грудь, да бедра стискивают. Ей бы закричать, да сил совсем не осталось, и лишь тихий хриплый шепот срывался с губ девичьих.

— Руслан, что ты… Делаешь…

Горячие шершавые руки стаскивают с нее колготы теплые, дергают за исподнее.

— Н-не надо Руслан… Не надо!

— Ш-ш-ш, тише, тише, милая, не бойся, все хорошо! Тебе понравится, поверь мне, - горячо шепнул ей тот в ответ.

— Не-ет, не надо, я не хочу! Мне плохо… Мне уже не нравится!

Вновь тошнота подступила к горлу, Яролика тяжело сглотнула. Голова кружилась так, что и глаза открывать было тошно. Но всего страшнее стало, когда почуяла она, как его пальцы грубо в лоно ее проникли, и вскрикнула.

Если бы только были силы, если бы! Она бы тогда яростно вырывалась из его удушающих объятий, молотила бы кулаками по нему, что есть мочи, царапалась, что кошка дикая! Но тело девицу не слушалось. Тело стало словно вата, и в тот страшный миг Яролика оказалась будто кукла тряпичная. Безвольная, да слабая.

— Не надо, не-ет! – хрипло молвила она с мольбой. – Пожалуйста, Руслан!

Он вздернул руки ее над головой, да крепко к ложу прижал за запястья, развел ее бедра пошире. Яролика вздрогнула, трепыхнулась слабо, да заплакала.

— Все хорошо, Ярусь, ты чего! – подивился он. – Перестань.

И резко вошел в ее тело. Закричала хрипло Яролика, закашлялась, слезы покатились градом из глаз.

— Больно! – молвила сквозь всхлипы.

— Ты расслабься, и больно не будет, – повелел Руслан.

Он что же, не видит, как плохо ей? Не разумеет, что насилие творит?

— Больно! Не надо, больно! – закричала Яролика, трепыхнулась слабо под тяжелым молодецким телом.

И тот, кто когда-то был с ней ласков, вмиг осерчал. Навалился на нее всем телом, закрыл ей рот ладонью и двигался в ней, двигался остервенело, так, словно желал ее тело в простыню вбить.

Укусила его Яролика, да в ответ получила звонкую пощечину, отчего все вокруг в ее глазах померкло.

— Яра, перестань, - молвил он нетерпеливо. Так, словно она глупость какую свершила. — Хорошо, – прошептал затем.

А Яролике казалось с каждым резким толчком, будто нож вонзают в ее женскую плоть, да проворачивают там внутри, разрывают ее нещадно.

Время потеряло счет. Яролика обессилела и могла лишь глотать свои слезы. Молила девица небеса, чтоб скорее эта мука кончилась. Ноющая боль не проходила, лишь нарастала, растекалась от лона выше по животу.

Заволокло сознание девицы черным туманом, веки сомкнулись, и провалилась Яролика в спасительный обморок. Не почуяла она уже, как тот, кого она считала любимым, достиг пика удовольствия, утерся от крови, улегся рядом, да забылся сном хмельным.

Очнулась девица в тот миг, когда через пелену дурмана вновь почуяла в своем теле толчки сквозь боль мучительную, что сводила низ живота и лоно.

— Нет, нет, не надо, больно, ну пожалуйста! – запричитала Яролика, да глаза открыла.

И узрела она над собой уже не Руслана, а друга его. Взвыла девица от ужаса, вырваться попыталась, да куда там!

— Заткнись уже, хватит орать, – грубо бросил он ей, да по лицу ударил.

Вскрикнула ведунья, и новый грубый шлепок получила по груди.

— Аппетитная, – молвил сквозь зубы изувер. – У Русика губа не дура…

Вскоре Яролика разумела — каждая ее попытка вырваться, каждый вскрик влекут за собой новые удары крепкой мужской ладони. Сильные да звонкие шлепки – еще боле заводят насильника, а девице мучений добавляют.

Молча глотала слезы девица. Отвернулась она к окну. В него украдкой заглянула ущербная луна. С крупной сосновой лапы сорвалась птица, да хлопья снега осыпались от взмаха крыльев.

Яролика любила снег, да зиму морозную, и всегда ждала новогоднюю пору.

Крупная мужская ладонь с силой сжала ее горло. Дышать стало нечем.

Яролика попрощалась с жизнью…

***

«Тьфу ты, и зачем только вспомнила!» — молвила тихо девица, да мотнула головой, силясь прогнать горькие воспоминания.

По сей день они нет-нет, да врывались в ее память непрошенно, да раны бередили ее душевные. И чаяла Яролика, что однажды все ж отпустит ее тот самый вечер зимний, да перестанет маячить из прошлого, вгоняя в тоску и уныние.

Исцелили девичье тело лекари, что на Земле зовутся докторами. Зажили разрывы, царапины, синяки, да ссадины. А девица с той поры сторонилась гуляний шумных да людей незнакомых. И знакомых тоже сторониться стала. А уж с молодцами и вовсе боязно ей было связываться. Стала она недоверчивой да осторожной. Ушла Яролика с головой в учение, в познания ведовские, да дело любимое. Тем и жила.

В деревню к тетке приезжала. Ведь дом, как-никак еще дед Яролики построил из сруба. Здесь ее детство прошли да юность, а память сохранила вечера, когда собирались все родные.

Приезжала Яролика сюда и после той беды. А вот леса с той поры сторонилась, хаживала только на опушку, да обратно ко двору. И сама девица не могла разуметь, чего страшится – воспоминаний о том, что там творилось, иль новой встречи со змеем огромным? И надо ли его бояться?

Чем дальше лета уносили ее от рокового вечера, тем боле девица затруднялась разуметь, да осмыслить – кто же это был на той поляне и что потом свершилось в самом деле, а что привиделось?

Вздохнула девица, да воззрилась на зеленую громаду леса. Солнце высоко в зените, льет на лес свои медовые лучи. Острые верхушки крон пронзают лазоревую высь, цепляют тонкий хлопок облаков.

— Наверное, глупо было бояться все эти годы ходить туда, – рассуждала сама с собой девица вполголоса. – Все ж, если б не побежала в лес, кто знает, осталась ли живой?

И девица решилась – сходит! Вот прям сейчас, возьмет и сходит! Тем более, что вряд ли она еще когда-то окажется здесь. Так хоть с поляной той, что стала ей спасением, попрощается.

Кликнула девица отца, молвила, что в лес ненадолго сходит, да отправилась тропинкой, знакомой ей с детства.

Первые шаги ступала она робко. В душе ее, шрамами исполосованной, еще дышала холодком тревога, да лес, знакомый каждой тропкой с самого детства, куда она еще с дедом за грибами-ягодами хаживала, после той ночи казался неизведанным, пугающим, таящим нечто, о чем ведунья и не догадывалась. С каждым ее шагом лес приближался потихоньку, утихала тревога. Супротив нее в груди разливалось блаженное предвкушение радости, будто ожидание отрады.

— Иди, иди! Не боись! – шепнули ей травы.

— Иди, иди! Не робей! – послышалось ей в скрипе ветвей старой сосны.

И девица отринула крохи последние страха, да ступала по тропке уже смелее.

Вот и опушка, до боли знакомая. Но девица ступает далече, удаляется в чащу. Туда, где памятует земля, как кровь девицы на снега сочилась. Туда, где одним вечером разделилась жизнь Яролики на «до» и «после».

Глава 3. Нечаянная встреча

Над поляною хмарь – там змеиный ждет царь

Мельница «Невеста полоза»

— Не хаживай ты, девица в лес в день Змейника! Не тревожь мать сырую землю, не буди колдовства древнего, да свадеб змеиных сторонись! Змейник Вешний, да Змейник Осенний – запомни дни эти, когда девице безмужней лучше дома сидеть, да со двора лишний раз не показываться. А в лес – так и вовсе ни ногой!

— Деда, а что в дни Змейника случается? – испросила маленькая Яролика, сидя в лодке, что легко скользила по реке.

— Колдовство древнее случается, и не спрятаться от него, не скрыться. Неумолимо оно, потому как, поговаривали еще наши пращуры, что колдовство это учинили сами боги во времена далекие. К чему и зачем – никто уж и не ведает.

— А змеи здесь при чем? – испросила девица.

— Пращуры наши во времена древние верили, что змея мудрость собой олицетворяет, да связь с землей. А еще считали, что змеи как гонцы промеж людьми и богом Велесом, что покровительствует домашнему скоту, да лесам. Все видят мудрые змеи, зорко следят за людьми, а по осени перед холодами уходят под землю, да Велесу докладывают о делах людских – худых и добрых.

Как с весной потеплеет воздух, да земля лучами солнца прогреется, выползают змеи на поверхность. Радуются они теплу да солнцу, пару себе ищут, да свадьбы змеиные играют. И на каждой такой свадьбе великий полоз – гость почетный. А в день Вешнего Змейника свадеб таких по лесам да полям особливо много, а потому негоже девицам незамужним со двора в этот день отлучаться – незачем беды искать на свою долюшку. Нельзя девице свадьбу змеиную смотреть, не то заприметит ее великий полоз, а он до красы девичьей, ох, как охоч! А ежели увидела девица свадьбу змеиную, да царя их внимание на себя обратила, так считай – пропала девка.

— А что ж случится то? – замерла от любопытства Яролика.

— Беда случится, внученька. С того дня станет царь змеиный девицу эту невестой своей считать, и девица та покоя лишится. Будет звать ее великий полоз, да к себе манить, бередить ее душу, разум туманить, во снах приходить, да наяву мерещиться. И так он сильно околдовать способен, что невеста и противиться его чарам не в силах, и пойдет за ним, куда бы он ни позвал ее. Но даже ежели найдет девица силы в себе колдовству полоза противиться, то в день Осеннего Змейника уже не сможет.

Собираются в этот день змеи, прощаются с теплом да солнцем, а потом под землю уходят до весны. И в этот день позовет великий полоз невесту свою, дабы с собой ее забрать в свой мир подземный, и уйдет девица, чарами его околдованная. Ни замки, ни засовы не удержат невесту полоза от его зова. Уйдет она вслед за женихом своим в царство змей, и больше никогда и никто ее не увидит.

Яролика вздохнула. Уж как она лес любила с детства! И зимой туда хаживала и летом. С матерью иль бабкой собирала травы целебные, с дедом по грибы да по ягоды хаживала. И как ей странно и чудно представить было, что может лес таить опасность.

— Запомни, Ярочка. Как войдешь ты в пору девичьей зрелости, так в дни обоих Змейников лишний раз и носа со двора не кажи, поняла? Не береди колдовства, да от беды себя храни, - наказывал ей дедушка.

— Поняла, деда, – ответила девица, да снова вздохнула.

Дивно было слышать это юной непоседе, да разуметь непросто. В камышах поблизости перекликивались лягушки, да дикие утки украдкой подавали голоса. Золотилось солнце, проливало летний зной на землю прогретую, отражалось яркими бликами от речной воды с мелкой рябью от ветра. Вот села большая стрекоза на рукоять весла, да взлетела почти сразу. Спокойно было на душе у юной ведуньи, отрадно и тихо в этот солнечный миг. Ничто не тревожило ее и не угнетало, а дедовы байки о змеевом царе казались ей всего лишь глупой сказкой, дабы отвадить Яру в лес без спросу хаживать.

Однако же, чем старше Яра становилась, да знания ведовские ее пополнялись, тем боле сказы да байки обретали для нее смысл сокровенный, переставали чудиться всего лишь небылицами жуткими. Истины, что скрыты от тех, в ком нет ведовства, становились спутниками жизни. А потому - сторонилась девица леса иль поля в дни Змейников, памятуя дедов наказ...

Не было только в дедовых сказах ничего о том, что же станется, ежели встретится тебе великий полоз в лесу зимнем, да спасет тебя от погибели…

***

Вот она поляна та самая, где когда-то явился ей царь змей. И стояла Яролика, воззрившись на то место, где роковой ночью возник будто из воздуха и снега сам великий полоз. В рассказах деда был он своенравным, но справедливым – мог помочь, коли человек добрый, да худого ничего не замышляет. А ежели случится узреть в человеке помыслы дурные, то не жди ничего хорошего. Проучит за дурное великий полоз, да так, что навек его урок запомнишь, ежели жив останешься.

Не ведала девица, какая судьба постигла ее мучителей. Те словно сгинули в никуда, да с той поры считались без вести пропавшими. Уж их искали упорно, да так и не нашли. Голосила мать Руслана, тосковала о сыне, да косилась злобно на Яролику, будто чуяла, что ей известно что-то. Девица молвила всегда одно, ложь, что придумана ею заранее была, до всех вопросов – что сбежала из того проклятого дома, оставив там спящих Руслана и друзей, да в лес направилась. А там сознание потеряла и придя в себя, прибежала к тетке.

Последнее, что памятовала о своих мучителях Яролика – как раскидал их великий полоз, так легко, словно мелкие щепки от дерева, а куда потом они делись – ведомо одним богам.

Огляделась девица по сторонам, разулась. Улыбнулась, почуяв под босыми ступнями прохладную да мягкую траву. Раскинула в стороны руки, запрокинула голову, в бездонное небо глядя. Ласковый ветер блуждал в длинных прядях волос ее светло-пшеничных. На душе царили легкость и умиротворение несмотря на то, что печалила девицу причина приезда в дом ныне покойной тетки. О своей тяжко хвори думать не хотелось. «Зря я боялась возвращаться в это место», – помыслила девица, да улыбнулась думам своим.

Вдохнула Яролика воздух леса полной грудью. Ладонями повела по потокам силы первозданной матери-земли. Невидимы они люду простому, что не имеет искры колдовства в своей крови. Яролика же с малых лет памятовала это дивное чувство единения с матерью-природой, да причастности к тайному и сокровенному, что далеко не каждой живой душе ведомо. Способности к ведовству родились вместе с ней, и девица помыслить даже не могла, каково это – жить без этой силы, без веданий тайных.

Подошла ведунья к молодому кедру, да ствол обняла. Почуяла ток силы, что бежит по нему, будто кровь по венам. И не просила она у дерева ничего, да только кедр сам с ней поделился частью своей силы. Боль в голове утихла. Вздохнула ведунья облегченно, да с любовью кору погладила.

— Спасибо тебе! – молвила благодарно кедру.

С верхних веток спустилась проворно белка рыжая, замерла, разглядывая девицу, да принюхалась осторожно. А затем, осмелев спустилась еще ниже, к плечу ведуньи. Любит всякий зверь ведуний, что дикий, что домашний, чует в них добро да свет, и худа не ждет.

— Ну, здравствуй, пушистое лесное дитя, – весело усмехнулась Яролика. – Орешек хочешь? Есть тут у меня в кармане парочка орехов фундука.

Протянула ведунья фундук на ладони, и белка его тут же забрала. Юркнула на ветку чуть повыше, да на ведунью внимательно смотрит.

- Ешь, ешь, – молвила Яролика белке. – Плохим орехом я б тебя не угостила.

Вдруг в груди девицы шевельнулось смятение. Стало беспокойно ей. И чувство такое, будто наблюдает кто украдкой. Прислушалась она к чутью своему ведовскому, потянулась к лесу нутром. И вздрогнула. Лес шептал, молвил о чем-то едва слышно, да больно взволнованно. Не почуяла девица в лесной молве ничего худого, скорее даже отголоски радости уловила. Только ей самой отчего-то было маятно на душе, даже сердце ход свой ускорило.

Оглянулась девица по сторонам – медленно да зорко. Чем же лес так взволнован? Отчего же сердце девичье рвется из груди?

Где-то рядом ветка хрустнула. Развернулась Яролика, да вскрикнула. А потом застыла, с недоумением разглядывая ель раскидистую, у которой ей на краткий миг молодец привиделся. Присмотрелась к нему девица, да замерла от изумления. «Великий полоз! Тот самый! Неужели он?», – шепнула она самой себе.

Молодец, как будто ей знакомый, вдруг исчез бесследно.

- Эй, это что еще за игры в прятки? – возмутилась Яролика.

Боязно ей не было. Решительно направилась девица к той ели. Обошла ее по кругу, да темную кору погладила. «Неужто померещилось просто?» — задумалась она, постояла на месте, спиной опираясь о еловый ствол.

А потом вздрогнула Яролика, и в сердце будто что-то оборвалось. Достала девица дрожащими руками из кармана длинной юбки приспособление для связи, пальцем провела по экрану, замерла…

«Ой, мамочки, да как же я могла забыть!» — воскликнула Яролика, почуяв, как от испуга подкосились ноги.

Недолго думала ведунья, да бросилась из леса прочь…

***

Смотрел воевода вслед убегающей девице, да чуял, как в его груди сплетаются два чувства, такие разные, как свет и тьма. Ощущал он облегчение и смятение разом. Облегчение оттого, что все-таки, спустя лета, он снова встретил ту самую девицу, которую спас в этом лесу, и девица имела вид здоровый, да справный. Да что там таить от самого себя эти думы, девица была, ох, как хороша! Загляденье! В Златославии такую ладную красавицу в жены забрали бы в первое же лето, как только семья ее объявила бы девицу на выданье.

Но было то, что смутило молодца, тревогу вызвало, да задуматься заставило – то, как вела себя девица в лесу. Будто ощущала она токи жизни, ведала о природе-матери поболе, нежели люд простой. И белка дикая ее не убоялась, спокойно ела с девичьих рук. И этот миг, когда она воззрилась именно туда, где стоял он, ее созерцая. Девица взглянула прямо на него, и Белояр мог поклясться всеми богатствами своего рода, что девица его узрела! Но как? Ведь не должна была! Как смогла она пусть даже на краткий миг одолеть его морок, что скрывал его от глаз людских? Неужто девица эта – ведунья? Нет, не простая у нее была прогулка по лесу… То, видать, ведунья с лесом толковала, да силой его заряжалась.

Он помыслил, что девица сразу сбежит, раз уж испугалась. Да только ошибся воевода. Она быстро одернула себя, выдохнула, сжала руки в кулаки, да зашагала твердо прямо к той ели, у которой он стоял. Не ожидал Белояр, что она его увидит, а потому растерялся. Подивился смелости девицы. И просто отступил на сажень², все так же оставаясь невидимым. И девица его больше не узрела. Зато Белояр смог разглядеть красну девицу поближе. Свой оберег он приметил сразу – он качался на серебряной цепочке у пышной девичьей груди. Когда на ее волосы попадало солнце, отливали они ярким золотом, словно его свет путался в ее прядях – длинных да волнистых. Дуновение ветра принесло ему тонкий нежный запах цветов – то ли фиалок, то ли жимолости. Еще один вздох ветра, уже сильнее, развивая ее светлые волосы. И запах цветов теперь ощущается еще боле. «Вкусно же пахнет от тебя», – подумав, усмехнулся воевода.

Остановилась красавица, задумалась. Нахмурилась да вздрогнула, будто припомнила что-то. Достала из кармана платья вещь странную, посмотрела в нее. «Ой, мамочки, да как же я могла забыть!» — воскликнула она, и бросилась из леса в сторону домов.

Наблюдал Белояр, как отдаляется девица, и тревога теснила его грудь. В траве блеснуло что-то алое. Присмотрелся воевода, подошел, да взял. Покрутил перед глазами. Булавка с украшеньем из атласа да с каменьями. Но кажется, простыми. От булавки едва ощущался все тот же запах фиалок. Человек, возможно, не учуял бы его, но чутье полоза похлеще звериного. Видимо, обронила красавица вещь свою. Недолго думая, убрал Белояр ее в мешочек-калиту, что висел у него на поясе.

Теперь, имея вещь, что принадлежала красавице этой, он с легкостью мог ее найти.

Глава 4. Я знаю кто ты

В его венах-корнях скрыта истины суть

Правду древнюю сжимает из ветви ладонь.

Мещера feat. Максим Самосват «Дыши со мной»

— Ты же не мыслишь, дорогой брат, что встреча эта ваша случайной была?

Белояр задумчиво пожал плечами.

— Я уж и не ведаю, что мне мыслить, Драгомир. Да только сдается мне, что девица, и в самом деле, непростая. Полозов морок на какой-то миг смогла одолеть, да меня узрела. Где это видано? И ладно бы просто узрела, что уже небывалое диво. Она меня еще и узнала! Я точно услышал, как шепнула девица сама себе: «Великий полоз! Тот самый». А потом еще к дереву направилась меня искать. Возмущалась, что в прятки с ней играю.

Драгомир изумленно вскинул брови.

— Да ну! Не из робких девица, видимо. Дивное дело, дивное…

— Это еще не все! Я заговор промолвил на забвение, покинув ее в тот день, когда спас. Она должна была меня навек запамятовать. А выходит, что она по сей день меня памятует так, что смогла узнать даже спустя все эти лета…

Великий князь заглянул воеводе в глаза.

— Устоять перед заговором, что произнес великий полоз никто из людей не в силах. Ежели только Ведающая…

— Вдруг и правда Ведающая… - задумчиво молвил Белояр. – Когда-то я бы усомнился в этом. Да только случай твоей супружницы нам показал, что и на Земле возможно рождение особливо сильной ведуньи.

Великий князь кивнул согласно.

—Но тогда девица эта уже обречена. Давно известно, что нынче на Земле нет жизни Ведающим. Ты можешь еще раз на нее взглянуть? Понаблюдать за ней чуток.

— Я собирался это сделать, - поделился с братом Белояр. - Уж больно занятная оказалась девица. Мало ли, вдруг и правда Ведающая.

— Вот и проведай, и мне сразу доложи потом, – промолвил князь, и Белояр кивнул.

— Так, постой, – князь лукаво да с улыбкой хитрой воззрился на брата. – Ведь сегодня Змейник… А ежели девица эта ведунья…

— Думаешь, что с нами могло случиться колдовское притяжение? – испросил Белояр, да тут же мотнул головой. – Ничего не свершилось особого меж нами. Я бы почуял.

— Я не почуял в свое время. И даже не заподозрил ничего, а потом… Думаю, ты памятуешь, как я с ума сходил, - и князь улыбнулся особой улыбкой, что навеяли ему воспоминания.

— Брось, Драгомир, – отмахнулся воевода. – Не было никакого колдовства! Никто с ума сходить не собирается.

— Тебя и спрашивать не станут, собираешься ты или нет. Я тоже не собирался, а вышло… Как вышло. И я за то безмерно судьбе благодарен. Моя Радосвета – лучшее, что могло с моей жизнью свершиться, – при упоминании супруги взор великого князя смягчился, да глаза золотые блеснули нежностью. – Кто ж ведает, а вдруг и тебе судьба преподнесла с Урала щедрый дар?

— Когда это ты брат стать успел таким любителем погрезить? – усмехнулся Белояр, на что князь шутливо пожал плечами. – Не желаю думать об этом. И не по нраву мне мыслить о том, как оно было бы, ежели этого не случилось.

К ним подошли остальные дружинники, и братья прервали свои пересуды, чему Белояр в тайне обрадовался. Не желал он толковать о делах сердечных. Пользы от этих пересудов никаких, все только душу себе царапать, да напоминать лишний раз о несбывшихся надеждах. Когда-то он позволил себе грезить о той жизни, что ждала его, представлял, каким будет его супружеское счастье, но судьба решила иначе. Теперь же там, где когда-то пылало пламя до небес, ныне ледяная поземка хоронила под собой давно остывший пепел.

Тряхнул Белояр головой белокурой, да поправил обруч-очелье, что держал его платиновые пряди. Погладил верного коня Бурана по шее его светло-серой, да резво в седло вскочил. Великий князь Златославии отправлялся с приближенными на охоту, и воевода предвкушал славные деньки в погоне за дичью. Запах леса да влажной земли, прелой листвы, грибов да диких ягод, ржание коней топот копыт, тихий звук тетивы отпущенной, залихватский свист друзей, выкрики, да хохот, ветер в волосах да хмельное чувство свободы. Лучшее средство для молодца, чтоб развеять грусть-печаль!

Натянул Белояр поводья коня, да в путь тронулся неспешно. Мельком узрел, с какой нежностью великий князь обнял на прощание супругу, склонил к ней голову, да тихо хохотнул, когда Радосвета о чем-то шепнула ему с улыбкой. Воевода отвернулся. Ему было ведомо, что князь вернет ей обязательно эту улыбку теплую, да взор влюбленный. Семь лет уж прошло с небольшим, как эти двое стали супругами, а трепетного отношения друг к другу не растеряли, а скорее, наоборот, с каждым пролетевшим летом ценили друг друга еще пуще прежнего. Конечно, Белояр им втайне завидовал. Без злобы и подлости, зависть его была белой. Он всем сердцем был рад за великого князя, искренне считал, что тот заслужил свое счастье, выстрадал его сквозь лета, овеянные чувством скорби, тоски, да одиночества. А потом воевода вспоминал свою жизнь, да разумел, что видимо, счастья судьба не всем отсыпает. Видимо, ему не положено. Злата, конечно же, проводить его не вышла. А Белояр этого уже и не ждал. Они давно уже друг другу все вымолвили, а нынче часто обоюдно избегали встреч.

Вперед, вслед за ветром шальным, прочь из города, туда, где ждет их сумрак леса, да охота славная! Вдыхать этот лес полной грудью, вдыхать его жизнь, его смерть, его мудрость и силу. Принимать его щедрые дары, да Велеса славить, что лесами повелевает. И чуять, как целительная сила древней земли, по капле изгоняет из сердца тягучую кручину. Белояр точно ведал, что вернется еще к нему кручина эта, да снова обуяет душу. Но то потом будет, а сейчас… Ждут его лесные тропы, да зверье дикое.

В поясной сумке лежит та самая булавка девичья, ждет своего часа. Белояр обязательно разведает, что скрывает девица с Урала. Только вот, что ему делать потом с этим веданием, воевода терялся…

***

Оглядела ведунья двор просторный, где с детства был ей ведом каждый уголок, да вздохнула тяжко. Вновь по щекам скатились слезы, убежав за воротник. Но прятать их она не станет, нет. Сейчас же Яролика, что обычно скрывала свои слезы, не желала прятать чувства. Пусть видит и ведает отец, как ей тяжко мириться с его решением продать это подворье, что многие-многие лета собирало под своею крышей несколько поколений их семьи. Уже завтра этот двор заполнят голоса иных людей – его хозяев новых, а сегодня – их последняя, прощальная ночь в этом просторном доме из сруба. Все нужные вещи собраны, ненужные выброшены иль отданы соседям. Опустели комнаты, голоса в них нынче звучали с гулким эхом, сиротливо зрели в темноту окна широкие, да сам двор притих как будто – сверчки умолкли, сов не слышно. Словно сам дом закручинился, провожая прежних хозяев.

Почти в такой же тишине Яролика с отцом допивали чай под навесом беседки. Девице не хотелось особо толковать о чем-то, беззаботная легкость, что царила днем в ее душе, постепенно истаяла, стоило ей из лесу возвернуться. Собственная радость поутру, когда она в лес шла, казалась теперь ведунье странной. А уж та смелость без оглядки на той самой поляне сейчас удивила и саму Яролику.

Новый прилив тоски затушил остатки утренней радости. Завтра девица навек попрощается с домом, который помнит, как саму себя. Оставит здесь несметное число воспоминаний – теплых, что объятия матери, уютных, что мягкая шаль. Впереди ее ждет тяжкий путь – непростой да тернистый. Путь борьбы со страшной хворью, от которой можно умереть. Да только Яролика умирать не желала, девица приготовилась бороться. А вот отцу о недуге своем она так и не обмолвилась.

— Яра, ты к врачу ходила? С головными болями своими.

Вздрогнула девица, на кружку почти остывшую в руках сжала неосмысленно. Не готова она к разговору этому, совсем не готова! Пока она подбирала слова нужные, да миг подходящий искала, отец и сам испросил. Значит, сейчас самое время признаться…

— Ходила, пап. Обследовали меня. МРТ сделали, анализы взяли. Ну что тебе сказать? У меня… у меня рак, пап. Вот такие дела невеселые.

Замер Ярослав, да воззрился на дочь свою с ужасом. Выпала со звоном вилка из вмиг ослабевших пальцев. Три лета назад схоронил он супружницу, что от этой же напасти сгинула, а теперь и дочь захворала… Никак не ожидал Ярослав такого удара судьбы. Не мыслил он, что беда эта вновь постучит в его семью. И слова эти, вымолвленные дочерью, и во сне страшном ему не привиделись бы. Он и лютому врагу не пожелал бы услышать их. Хотелось ему запричитать, взвыть диким зверем хотелось, кричать сквозь слезы во весь голос, чтоб докричаться до небес. Испросить тех, кто свыше - за что?

Сдержался Ярослав, призвав все душевные силы. Не стоит дочери выказывать свое отчаяние, лучше ободрить ее. Придвинулся отец поближе к Яролике, да сгреб ее в охапку.

— Мы будем бороться, Яра! Нельзя сдаваться, никак нельзя! Все, чем помочь нужно, я тебе помогу. Ты главное, не сдавайся! Рук не опускай, прошу тебя!

Яролика всхлипнула.

— Доктор сказал, что химия даст хорошие шансы на ремиссию, – молвила девица дрогнувшим голосом.

— Значит, будет ремиссия, – заверил девицу отец. – Обязательно будет!

— Мне волос только жалко своих… Столько лет отращивала косу… — с грустью молвила Яролика. – Придется теперь все состригать…

Тяжко вздохнул Ярослав, да дочь по спине погладил.

— Отрастут потом вскоре. Еще гуще и длиннее. Еще красивей, чем прежде у меня будешь.

— Только бы все получилось, – едва слышно молвила ведунья.

— Получится, еще как получится! Ты у меня настоящий борец! – ответил ей Ярослав.

Ему так хотелось верить собственным словам! Ведь не может беда стучаться дважды в одни окна?

***

Яролике казалось, что слишком много чувств пережила она за один день, и ночью сна ей не будет. Думы теснились в ее голове – о том, кто или что в лесу ей привиделось, или не привиделось вовсе, о хвори своей тяжкой, да борьбе с ней, о дорогом ее сердцу доме, в котором почивает последнюю ночь, а уж завтра к полудню ключи перейдут к его новым хозяевам. И для этого дома начнется новая страница его летописи…

В глазах девицы вновь собрались слезы, да горькая тоска в душе засвербила. Жаль было Яролике с домом этим прощаться, да что поделать, в своем решении продать его после смерти тетки Милы отец оставался тверд. Втайне ото всех Яролика обижалась на отца за этот шаг, но обиду свою не выказывала и впредь молчать собиралась. Все равно уже ничего не изменить. Да и слова ее супротив слов новой супруги отца вес имели меньший, и девица это давно разумела, да смирилась уж.

Так и не заметила Яролика, как сон окутал ее мягким покрывалом, да понес на волнах вдаль от яви в мир грез, что сегодня оказались тревожны. То вновь оживал перед ней зимний лес уральский, и бежала девица, как в ту ночь, в самую его темную чащу, чуя там спасение, то меркли отблески сугробов, все темнело, и Яролика будто проваливалась во мрак, и вот она уже в ледяной воде, темной и непроглядной. Ее длинные волосы в чернильной глубине подобны золотым водорослям. И чудится девице, что рядом с ней в этой толще воды кто-то тоже барахтается, но едва она осмыслила это, как уже вокруг нее не река ледяная, а поле ковыля на ветру колышется. Оглянулась девица, провела по сухой сорочице³ руками. Порывом ветра развевает ее волосы светлые, разлетаются они вокруг ее стана, что тот ковыль, распростертый здесь до неба. Солнце клонится к закату, расплескивает по небу золотые мазки.

Накрыла тень Яролику – огромная, крылатая, да рык громоподобный раздался в вышине. Вскрикнула девица, да голову задрала посмотреть – кто ж там такой? И обмерла от изумления. Над полем парил серебристо-белый дракон! Раскинул он крылья могучие, да солнце заслонил собой.

А потом… За один миг поглотил Яролику беспроглядный сумрак, а когда он рассеялся, девица уже стояла на крыльце деревянном у избы ей неведомой. Недалече за пеленой тумана виднелось капище с идолом странным и жутким, неведомым ей. Болотные огни мерцают над ним. Миг… и снова все вокруг нее померкло. Рассеялась тьма, и девица уже стоит на берегу у озера, что спряталось в лесу уральском недалече от ее избы. Воззрилась Яролика на гладь озерную, что отражала лес да небо, подобно зерцалу. Узрела девица и свое отражение, и человека рядом с ней. Вздрогнула, попятилась, да наткнулась на острый взгляд хищных глаз. Молодец стоял пред ней – высокий, статный, да плечистый. Супротив него Яролика стояла, что синица напротив орла. Разглядывал он ее внимательно, будто выискивая что-то.

Она его узнала.

— Это же ты! Ты был в том лесу! – воскликнула Яра, да к молодцу шагнула.

Яркий свет ослепил ее вмиг, глаза закрыть заставил. Проснулась девица от того, что луч утренний ей прямо на лицо упал. За окном занимался день. Яролика зевнула, да вспомнила ту череду из снов, что ей привиделись сегодня. Подивилась тому, сколько ей всего за одну ночь пригрезилось. Только ли просто сны это были иль что-то большее?

Ее снова неистово тянуло в лес. И сейчас казался глупым страх, что держал ее от той поляны на протяжении нескольких лет. Встала девица, натянула длинное платье через голову, наскоро умылась, да косу заплела.

Ярослав еще лежал на койке, не желая пока подниматься.

— Яролика, ты куда собралась в такую рань? Семи часов еще не пробило, – подивился мужчина, узрев сборы дочери.

— В лес сходить хочу еще раз. Попрощаться. Вряд ли я когда-то в нем снова окажусь, – ответила девица на ходу.

— Ну сходи, коль захотелось. Осторожно только, хорошо? – молвил ей отец, и Яролика кивнула молча.

«Осторожничать в день Змейника надобно было. А теперь уж бояться нечего», – рассуждала девица про себя, покуда шла в сторону леса. Торопилась ведунья, желала поскорей на той поляне оказаться. И сама не в силах была разуметь – ей просто хочется прощанья с этим местом, иль тянет ее сюда иная сила?

Вот и поляна та самая. Огляделась девица по сторонам, разулась, да прошлась босоногая по росе. Дум в ее голове не осталось, окромя той, что возможно, в это место, она боле не вернется. Тот самый дом, что стоит у леса этого через несколько часов обретет иных хозяев, и отныне ничего уже не будет держать ее в этой деревне. Кроме воспоминаний…

Заприметила девица багульник, да руки потерла довольная. Это ей дар от леса щедрый на прощанье, не иначе! Ядовит кусточек этот, да запах его дурманит, а ежели ведать, как из него снадобье сготовить, так и пользу немалую может принести. Все эти ведания Яролика переняла от матери да бабки с дедом, и хранила бережно каждую крупицу. Отломила осторожно несколько веточек, да в карман передника сложила кружевного. «И от ран. И от ожогов. И от паразитов», – бормотала ведунья, пока складывала веточки в карман. Покрутила последнюю веточку с цветком сиреневым, взглянула на него глазами ведуньи, да улыбнулась радостно – хорош багульник ей попался, чудо, как хорош! Силой напитан, снадобье будет добрым.

В душу снова постучалась тягучая тоска, а вместе с ней – беспокойство. Будто кто-то за ней наблюдает. За каждым шагом ее, да каждым движением.

Обернулась девица, осмотрела поляну. Ожидала узреть того молодца, что здесь ей вчера померещился. Но поляна была пуста. Повернулась Яролика к багульнику, да вскрик не удержала – рядом с ней, словно бы из-под земли явился в тот же миг, стоял молодец этот, возвышался над ней, будто исполин. И смотрит на нее коршуном. А глаза-то какие, глаза! Словно у птицы хищной иль змеи - черные узкие зрачки, и пересекают они серебристо-серые омуты.

— Я знаю! Знаю кто ты! Ты великий полоз! – воскликнула Яролика.

Лицо молодца будто бы застыло. Он шагнул и оказался еще ближе.

Глава 5. Тень

Угаснет, сгинет боль моя

Тоску и скорбь мою затмят

Корнями в ветви жизнь расцветет.

Мещера feat. Максим Самосват «Дыши со мной»

— Занимательная девица мне в лесу той зимой попалась, – молвил он, взор от нее не отрывая.

Девица в свою очередь так же прямо воззрилась на Белояра, глаз не отводила, и даже подбородок повыше подняла. Взор открытый, смелый. То ли воистину не робеет пред ним, то ли хорохорится. С виду так и не разумеешь сразу. Невольно восхитила она этим молодца.

«Отважная. Да благолепная ж какая!»

— Твои глаза, – выдохнула Яролика изумленно.

Белояру было ведомо, как подивится она от вида его глаз, что даже для его родных земель диковинным считался, но ее изумление, нет-нет, да и задело что-то в самой глубине его нутра. Сам не разумел воевода, что там всколыхнулось… Но девица не дала ему времени разуметь да обдумать, и вопросы от нее посыпались, что зерно в прореху у мешка прохудившегося.

— Почему ты спас меня тогда? Это ведь был ты, верно? Почему? И куда ты дел тех парней, что меня преследовали? Куда они сгинули?

— Много вопросов, девица, – усмехнулся Белояр.

Озадачила его смелость белокурой красавицы. Не ожидал он от нее напора. Многого воевода от нее не ждал. Не девица, а кот в мешке! Точно не из робких!

— А что, у меня нет права знать правду? – вновь молвила красавица, и в глазах ее тревога промелькнула.

— Ведать истину ты вправе, – согласился с ней воевода. – И я обо всем тебе растолкую, девица. Но для начала, молви мне, да правды не скрывай – как удалось тебе не запамятовать обо мне за эти лета?

— Запамятовать лицо того, кто меня от смерти спас? – пораженно воскликнула она. – Я, по-твоему, столь неблагодарна?

— Ты должна была запамятовать обо мне, как только я тебя покинул, – пояснил ей Белояр. – Потому, что я так пожелал. Так было нужно. И уходя из того дома, я произнес полозов заговор. Никто из людей не в силах ему воспротивиться…

— Ах, вот оно что! — воскликнула девица. – Заговор значит… Колдовство. Тетя Мила, в самом деле запамятовала о тебе. Будто и не было тебя. Уверяла меня, что сама я из лесу вышла, но я-то помню, что это не так! Ты нес меня на руках! И оберег потом мне свой оставил. Теперь-то ясно, почему так вышло…

Споро расстегнула она ворот платья, да пальцем зацепила знакомую Белояру лунницу.

Девица подалась вперед, в лицо ему заглядывая.

— Твое ведь?

— Мое, – не стал отпираться молодец.

Силился лишь не смотреть на груди девичьей ложбинку, хоть взор так и тянуло туда обратить.

— Тебя Ярой звать?

Стушевалась девица на краткий миг. Будто не ждала, что имя ее спросит.

— Яролика, – ответила она. – А как тебя зовут?

— Белояр, – молвил воевода.

— Белояр, – повторила девица.

Вздрогнул невольно молодец от звука имени своего, что слетело птицей с губ Яролики. Но тут же эту мысль он отбросил, не желая в нее углубляться.

— Значит, ты не человек? – уточнила девица, да воззрилась на него внимательно, остро.

— Верно. Не человек. Я великий полоз, – подтвердил Белояр выводы девицы.

Она задумчиво воззрилась куда-то в пустоту.

— Великий полоз, – молвила едва слышно. — Значит, я не ошиблась…

Взгляд воеводы невольно опустился на девичьи губы. От ее шепота снова будто дрогнуло что-то внутри. Что-то неизведанное, странное. Мотнул воевода головой, желая наваждение сбросить.

— В землях твоих давно уже предали забвению все тайны, что остались в летах далеких. Удивительно, откуда тебе ведомо, кто же я такой на самом деле. Кто-то поведал тебе о нас, не так ли?

Яролика кивнула. И снова воззрилась ему прямо в глаза. И не смог Белояр удержаться, чтоб не разглядеть крапинки дождливо-серые в зелени прозрачно-светлой ее глаз.

— Мне дедушка поведал давно когда-то. Он много знал о богах и духах древних, легенды наших земель. А бабушка с мамой ворожить научили. Уж кого, а наставников у меня хватало.

— Ты ведунья. Теперь я точно в этом уверен… - молвил Белояр.

— И потому я тебя не запамятовала?

Воевода кивнул согласно. Яролика выглядела растерянной.

— Смею полагать, ты очень сильная ведунья, раз полозов заговор не взял тебя совсем, – молвил Белояр.

— Нет, это вряд ли, – качнула она головой. – Я так не думаю.

— Зря, – возразил ей воевода. – Я б на твоем месте не противился тому, что ясно, как день белый.

— Ох, я уже не знаю, что и думать, - вздохнула с тоской Яролика.

Плечи девицы поникли, пальцы беспокойно теребят кончик ленты голубой, что держит ее длинную, толстую косу.

— Скажи, будь добр, куда подевались те парни? – она вновь на него воззрилась, а Белояру возжелалось отвести глаза.

Когда она вот так прямо на него смотрела… Не по себе становилось воеводе. Вновь ворочалось что-то в груди, привычную стужу тревожа. И молодцу это оказалось не по нраву. Его это… беспокоило.

Белояр вдруг вспомнил тот вечер. Мороз и ночь, снег и кровь, девичьи слезы и окрики грубые …

— Да сгинули они, в самую землю, где им и место, – ответил со злостью.

Округлила девица в ужасе глаза, да рот рукой прикрыла.

— Ты их… убил?

— Да, – ответил Белояр спокойно. Он и впрямь был спокоен. – Что тебя так поразило? Что твоих душегубов постигла участь заслуженная?

— Значит, мертвы… — молвила она себе под нос, на Белояра не глядя. – Мертвы. Я столько лет гадала – куда ж они сгинули? Их искали! Долго искали, упорно, но так и не нашли! Мать Руслана все пытала меня, считала, что я знаю о его пропаже больше, нежели рассказывала. Но я и вправду не ведала, куда подевался он. И дружки его…

— В земле они. Червей кормят, – молвил мрачно воевода, улыбнулся хищно. – В моем государстве их ждала бы медленная смерть. Потому как у нас испокон веку памятуют, что сами боги на заре мира даровали женщине право и чудо великое – жизнь давать. И осквернять насилием колыбель зарождения жизни никто не вправе, будь то хоть крестьянин полуграмотный, хоть сам великий князь иль каган. А кто дерзнет свершить такое непотребство, значит тот выступает супротив воли божественной, да гнев богов на земли наши рискует обратить. А этим супостатам считай, что свезло. Быстро издохли. Испугаться только лишь успели.

— Вот, значит, как, – промолвила Яролика голосом бесцветным.

Поди, подумай, о чем эта девица мыслит сейчас. Белояр, пожалуй, все ж хотел бы прознать, что ж там творится в мыслях этой ведуньи.

— Подожди-ка, – встрепенулась она. – А куда ты тела подевал? Тоже какие-то… змеиные секреты?

— Что такое секрет? – не понял Белояр.

— Тайна, – пояснила ведунья.

— А-а, – протянул воевода простодушно. — Что есть, то есть. Землица-матерь помогла мне, схоронила душегубов этих, деревца корнями заплели. Не отыщут их вовек теперь, поверь мне, девица. Матушка-земля умеет тайны беречь, коли попросить ее об этом. Во-он то местечко у кряжистой сосны.

Повернулась девица к сосне той, да воззрилась на нее задумчиво. Воевода неотрывно наблюдал за девицей, и вновь ловил себя на мысли, что совершенно не ведает - какие думы в этой светлой голове? Вот бы хоть на миг да заглянуть в них, как в оконце…

Девица вдруг на бег сорвалась, да к той сосне приблизилась стремглав. Остановилась, в землю глядя. Дышит сбивчиво, кулаки сжимает. Присела на землю, да ладонями по траве провела.

— Прям здесь? – испросила Белояра, обернувшись, а в глазах тех – пламень. То ли отчаяние, то ли злое торжество.

Смотрит на него пытливо.

— Да, прям здесь, – ответил воевода. – Повторюсь – я ни о чем не жалею. Свою участь они заслужили.

Девица кивнула рассеянно, да вздохнула тяжко. Погладила себя за плечи, словно озябла. Ведать бы, какие чувства ее теперь обуревают. Легче ли стало ей? Иль корит себя в чем-то?

Все ж не сдержался, испросил Белояр. Рядом с ней присел.

— Что ты чувствуешь нынче, Яролика?

— Что я чувствую? – повторила девица, да на миг задумалась. – Пустоту… Теперь уже пустоту. Все это время я думала, куда они сгинули. Сначала боязно было, что просто сбежали, скрываются где-то, боятся правосудия. Мне все казалось – вот они найдут меня, найдут! И сделают все, чтоб я больше никогда и никому не обмолвилась о том, что они совершили надо мной! Я боялась каждой тени, шороха каждого, если я одна. Потом, когда чувства улеглись, я осмыслила, что они, в самом деле исчезли. Их больше нет…

Замолчала девица, с тоской на небо воззрилась. А потом на воеводу.

— Скажи… Ну в смысле… Молви мне. Почему ты мне помог, Белояр?

— А как иначе? – изумился молодец. - Я пришел на поляну эту, в аккурат перед тем, как ты сюда прибежала. И сразу разумел, что ты в беду попала великую. В моих силах было уберечь тебя от этих живорезов. Вот я и уберег. Не стоять же мне было в стороне, когда рядом совсем девица беспомощная.

Улыбнулась Яролика – едва заметно, робко, да в глаза воеводе воззрилась. От взора этого ему вновь беспокойно стало.

— Спасибо тебе, Белояр. Спасибо! Ты мне жизнь спас. Мне даже думать страшно о том, что случилось бы, если б ты тогда не появился.

— А ты не думай, девица, не терзайся понапрасну. Их настигла справедливая кара. А ты живи дальше, да счастливой будь.

Девица поникла вдруг, да взор ее тоской наполнился. Миг – и в глазах уже блестят озера. Подивился Белояр такой резкой перемене. Разве слова его обидны?

Вдруг раздался странный звук. Выудила девица из кармана приспособление диковинное, да к уху приложила. Оттуда послышался голос мужской.

— Да, пап, я иду уже, иду – молвила ведунья, да в карман вернула диковинку.

— Занятная вещь, – молвил Белояр. – Что это?

— Смартфон. Средство для связи на расстоянии, – пояснила девица.

— Верно, удобно такую иметь, – молвил воевода.

— Еще как удобно, – согласилась ведунья, да с травы поднялась.

Белояр поднялся вместе с ней. Обуяло молодца странное чувство, необъяснимое. Такое, что он сам не в силах был разгадать его. Сожаление? Тревога?

— Мне пора идти, – сообщила девица понуро.

— Я могу еще прийти.

— В этот лес? Но я не вернусь сюда больше. Не смогу. Мы уезжаем из этого дома. Навсегда.

— Почему?

— После смерти тети Милы, которой ты меня тогда оставил, отец его продал. Сегодня приезжают новые владельцы, – пояснила Яролика. – Но около моего дома, где я живу, тоже лес имеется. Сможешь прийти туда?

Улыбнулся воевода и кивнул. Где-то в глубине души успела мысль вспыхнуть, что девица желает избежать следующей встречи. Но потом ее вопрос разом погасил ту мысль.

— Я приду. Непременно.

— Тогда до встречи, Белояр. Увидимся, – молвила девица.

— Я проведу тебя до границы леса… — предложил воевода.

— Не нужно, отец вышел мне навстречу. Он ничего не ведает, и не должен. Я пойду.

— До скорой встречи, – промолвил Белояр.

Улыбнулась девица несмело, развернулась, да восвояси отправилась.

Так и стоял воевода в сени раскидистого можжевельника, подпирал плечом его шершавый темный ствол, да провожал ведунью взором. Можно было в свой мир возвращаться, да не желал Белояр пока уходить. На границе леса замедлила девица шаг, да на него обернулась робко. Встретились два взора – великого полоза и ведуньи. Нутро молодца словно раскаленным мечом полоснуло, сердце оступилось на миг. Отвернулась девица, ускорила свой шаг. От двора избы навстречу ей шел ее отец. Как только они поравнялись, Белояр направился в переход, что сотни лет соединял Аркаим и Землю.

Маятно было у молодца на душе, неспокойно, и все ныла под сердцем немая кручина. Уж лучше привычное за последние лета холодное равнодушие. Так жить спокойней, нежели сейчас, когда внутри творится невесть что. Ведал Белояр, как жить, когда внутри тебя тишина, да холод. Да не ведал, что же делать, коль тишину внутри вдруг нарушил ветра порыв.

Что происходит с ним?

***

Бесконечное поле ковыльное, да Яролика посреди стоит одна-одинехонька. Небо сверху темно-сизое бранится, нависает низко, вот-вот уронит первые капли дождя. Ветер волнует ковыль, играет с нежными стеблями. Осмотрела себя девица – стояла она босая, простоволосая, да рубаха на ней длинная, белая, без единого украса. Длинным алым росчерком растеклась пониже груди капля крови. А за ней еще. Муторно стало Яролике, голова пошла кругом. Вот уж и вся грудь в кровавых отметинах, да привкус соли и металла на языке. Тронула девица дрожащими пальцами под носом, да руку отняла. Воззрилась с ужасом на окровавленные пальцы. В один миг заалело ковыльное море, будто стебли ковыля кровью налились. Девица вскрикнула. Будто и впрямь посреди алого моря стоит теперь.

Ой ты, милая, девица красная

Смело ступай ты змеиной тропой

Слышишь ли голос мой шепотом, девица?

Очи полоза зрят за тобой!

— Кто здесь? Кто это поет? – крикнула девица, сама не ведая кому.

Блеснула молния, да тень метнулась где-то за спиной. Девица узрела ее лишь мельком, да испугалась.

Судорожный вздох, и ведунья проснулась в своей почивальне. И закричала, узрев ту же тень над собой. Включила ночник, что стоял у изголовья ее койки на маленьком столе. Сердце в груди безумно колотилось, тело сотрясал озноб.

Непростая то была тень. Такие являются лишь тем, кто стоит на пороге смерти. Кровавое пятно алело на белоснежной наволочке. Провела ведунья, как во сне, под носом пальцами, да кровь на них узрела. Дрожь прошла по ее телу, плечи мелко затряслись. Всхлипнула девица, да лицом в подушку упала, дав волю слезам.

Ей было ведомо многое на этом свете, да такого, чего не каждая знахарка опытная ведала. А как помочь самой себе, да жизнь свою спасти, ведунье ведомо не было.

Черная тень давно истаяла в свете ущербной луны, но Яролика теперь не сомневалась, что тень еще возвернется.

Видела такие Яролика, да не раз. У других. Поначалу пугалась, а потом и привыкла – что поделать, всякому свой срок отмерян великой Мораной. Ко всякому ведуньям привыкать приходится. Вестник смерти, ежели явился раз, уже никогда тебя не оставит, покуда ты жив. Но дело одно – узреть эту тень за кем-то, и совсем иное – узреть над собой.

«Уж лучше б я не видела. Лучше бы не ведать ничего» …

Глава 6. Полозово колдовство

Мой взор затянут пеленой

Но хворь не скроет образ твой

Мещера «В безмолвной печали»

Дивный голос девичий песнь выводит красы небывалой. Он чудно вплетается в говор листвы зеленой, в прерывистый ветра шепот, да воды ласковое журчание. Он будто рожден вместе с лесом, неизбывно существует вместе с ним сквозь лета, манит за собою тропами звериными, сердцу мятежному покой обещая…

Ступал Белояр за голосом дивным да нежным, наслаждался его переливами. А потом голос прекрасный вдруг запнулся, кашлем прерванный, да умолк. Ускорил шаг молодец по тропинке, что промеж деревьев ужом вилась, да к озеру вышел. Место незнакомое, берег каменистый, да фигурка девичья недалече от берега стоит. Светлые волосы стекают водопадом вдоль спины, прикрывают бедра. Девица спиной стоит, не поворачиваясь, но чутье Белояра так и кричит – Яролика это, она самая. Вода озерная отражает небо, да звезды – редкие, тусклые в этот миг.

— Яролика! – позвал он девицу, и та вздрогнула, имя услышав.

Медленно развернулась к нему, и молодец застыл, пораженный тем, что узрел. Стояла Яролика в саван посмертный облаченная, да саван этот кровью обагрен, что у девицы из носа сочилась. Взор у ведуньи беспомощный, обреченный, и словно темный туман над ее головой сгущается. Вмиг Белояр разумел, что не туман это, а жнец Мораны, что черной тенью появляется незадолго до смерти.

— Нет, нет, нет, – забормотал отчаянно воевода.

— Поздно. Поздно, Белояр! – молвила едва слышно ведунья.

Резкий стук, и молодец проснулся. Нахмурился, воззрившись бездумно в потолок. Перед глазами так и стоял этот сон, и видят боги, знаки он давал худые. Неужели девице и в самом деле вскоре смерть грозит? И почему она молвила, что поздно?

Временеметр на стене показывал раннее утро. Еще даже рассвет не занялся, и можно было бы еще предаться сну, да только сна теперь у Белояра не было ни в одном глазу. Да и как уснуть опосля увиденного?

Сегодня предстояло ему с дружиной и самим великим князем отправиться в Междуреченскую волость, в деревню Ясенка. Тревожные вести пришли оттуда накануне, что люди стали пропадать бесследно, да вурдалаков развелось откуда-то столько, что своими силами жители Ясенки уже не управлялись. Великий князь решил, что с дружиной сам туда явиться должен, чтоб на месте самому разобраться, что происходит в маленькой деревеньке.

Белояру бы лежать еще перед походом, почивать до рассвета, но сон теперь не шел, да сердце покоя не ведало. А ежели случилось что-то с Яроликой? Или должно случиться вскоре? Воевода уже не сомневался, что девица эта ведунья, а это значит, что родной мир ей смертельно опасен. Он столько всего еще не растолковал ей, столько утаил, боясь спугнуть. Мыслил молодец, что есть еще время, что успеется. Но что, ежели времени у них уже нет?

Не чувствовал Белояр сердечного томления к Яролике, хоть и видел, что девица, прелесть, как хороша. Жалел он девицу, жалел ее милую так, как жалел бы сестру иль подругу детства, и не желал, чтоб с ней беда приключилась.

«Предупредить ее надобно. Потолковать…» — решил про себя воевода, резво с ложа поднялся, да принялся натягивать верхние порты. Потянулся за рубахой, да тут же вспомнил, что нынче переход промеж Землей и Аркаимом закрыт, и откроется только через седьмицу. Плюнул в сердцах воевода, сквозь зубы выругался. Покуда закрыт переход, нет у него связи с Яроликой, и даже булавка здесь не поможет.

«Придется ждать, пока снова переход откроется. А там, хоть и в походе буду, смогу ненадолго отлучиться на Урал, да проведать ведунью. И растолковать ей осторожно о том, как опасна Земля для нее. А ежели девица не просто ведунья, а Ведающая?»

За думами тревожными не заметил воевода, как снова сон его сморил. Так и остался молодец на ложе в портах, да рубахе, разметались по подушке белой волосы длинные цвета платины, да скрылись под веками холодные, как сталь, глаза. Когда-то Белояр наружность имел, как и все полозы, золоту подобную. Отливали золотом пряди его, за в глазах золотой огонь искрился. А потом один день все изменил, разделил судьбу его на до и после, да вопросы оставил такие, что ответов на них Белояр и вовеки не сыщет. Сын стужи, повелитель метели, воевода зимы, княжич Мораны – как только молва не называла его за глаза. Люди и впрямь верили, что великий полоз Белояр в силах повелевать снегами, на что молодец только сокрушенно головой качал. Ему же самому не по нраву было лишний раз вспоминать об отличии своем от всех великих полозов, и молва людская о масти его серебряной по сей день вызывала раздражение.

Улыбался молодец во сне. Так улыбался, как наяву давно уж не случалось. Да и как не улыбаться, когда во сне виделся ему ковыль, что на ветру подобен морю пшеничному, а по телу молодецкому медленно блуждали руки девичьи – мягкие, да нежные. Со спины обнимает его девица, прижимается к нему манящим телом. Пахнет девица свежестью летнего вечера, да соблазном неистовым, пахнет запретным желанием, что уже разгорается в теле Белояра.

Дыхание ее прошлось волнующей щекоткой по спине воеводы. Белояр глубоко вдохнул, смакуя про себя сладкий запах от кожи девичьей. Будто фиалка с жимолостью, что цветут под окном его почивальни…

Какой-то запах знакомый…

— По нраву тебе касания мои, добрый молодец? – испросила девица.

— Еще как по нраву, – честно ответил Белояр.

— Наслаждайся, сокол мой, наслаждайся. Да запоминай, как нам двоим отрадно. Не станет меня, останутся одни воспоминания. Душу греть будут…

— Что? – воскликнул воевода, оторопел от слов.

И пробудился в своей почивальне.

***

Очередной поход к лекарю расстроил еще боле Яролику. Стало ясно, что недуг ее еще опасней оказался, чем девица полагала. Быть может, и не спасет ее лечение трудное, а может, и спасет. Тут никто наверняка не смолвит, даже лекарь. Хворь эта слишком опасна и непредсказуема. Сникла ведунья, загрустила пуще прежнего, осмысливая тот нелегкий путь борьбы за жизнь, что ей впереди предстоит. Пройдет ли она его иль сгинет во цвете лет младых? Боязно было девице. Так боязно, что страх порой стискивал ей горло, да грудину, будто железной проволокой, давил на плечи хрупкие тяжестью каменной.

Отрадой в ее жизни оставались музыка да песни. Собрала Яролика несколько лет назад круг единомышленников, что горели, как и она, сохранять дивное наследие пращуров. Вместе колесили они по деревням, да городкам маленьким, находили старожилов, собирали старинные народные песни, да обычаи, желая сохранить наследие родное. Уж как любила Яролика это дело! Отрадно ей становилось от мысли, что ее стараниями тянется ниточка народной мудрости, да памяти, тянется из глубины веков, несет с собою для потомков целую историю, глаголет истину, сеет любовь, и тянется сквозь многие лета, да не обрывается.

Какие бы беды на долю девицы ни выпадали, ведунья пела, да так дивно и прекрасно, что заслушаться! Не просто голосом по нотам, а душой да сердцем, с чувством, с надрывом, с огнем, да неистовостью. Страшилась только девица теперь, что тяжкий недуг и голос у нее отнимет. Как же ей без голоса то, когда она пела с самых малых лет, сколько памятовала себя?

Встрепенулась девица, отринула думы тоскливые, да песню затянула протяжную. Ее она запомнила еще совсем ребенком, слушая как пели ее ладно да заливисто бабка с матерью.

С того дня, как вновь ей повстречался великий полоз, Яролика то и дело о нем вспоминала, и все поверить не могла – неужто и впрямь они вместе толковали, иль это морок искусный, духами леса навеянный? Хотя, не возьмет ее морок никакой, ведунья ж все же. Да и духи с ней играть не станут. А потому выходит, что и впрямь к ней великий полоз вышел, да еще и словом обмолвиться изволил.

Вопросов у ведуньи после этой встречи лишь прибавилось – откуда этот молодец приходит в мир людей и что это за мир? Как там люди живут, да по каким традициям? Вот бы задать их ему! Ох, и любопытно было девице разведать все у полоза, да только вряд ли он ей откроется. Сомневалась Яролика, что придет Белояр, хоть и обещался. «В самом деле, зачем ему ко мне ходить, да время свое на меня тратить? Поди, человек он непростой, и дела у него поважнее имеются, нежели с чужачкой болтать», – убеждала себя девица, и все ж, в самой глубине своей души чаяла она еще хоть раз встретить Белояра.

А меж тем с каждым днем хворь ведуньи стремительно набирала силу. Послезавтра ей вновь предстоит идти в лечебницу. Никогда еще она не бывала там столь часто. Походы эти угнетали ее, вгоняли в дрожь и отчаяние. И как бы ни хорохорилась Яролика, как бы ни храбрилась, а все ж чуяла, как ее тело сдается под напором недуга, как одолевает слабость, да страх волнами накатывает. Как ей вынести это?

Ее голос, подобный мягкому журчанию ручья, выводит песнь, полную отчаянной тоски. И летит эта песнь, стремится в отворенное широкое окно. А за окном – самое начало лета, шумное, суетное, галдящее. Теплое, буйно-зеленое, цветущее. Ведунья любила это время, и всегда его ждала. И отчаянно, до щемящей боли в груди страшилась следующее лето уже не застать.

Настало время расходиться. Вздохнула Яролика, узрев машину отца, да мачеху рядом с ним. Не питала она нелюбви к этой женщине, никогда не вздорила с ней, старалась быть приветливой. Видела девица, что мачеха ее человек недурной, к хитрости не склонна. Понимала, что отец еще не стар, да счастья может еще попытать, и мачеха перед ней ни в чем не виновна. Все то девица понимала, да чувств своих отринуть не могла. Избегала Яролика подолгу находиться с ними. Все потому, что эти встречи по сей день обостряли в ней чувство утраты. Смотрела девица на мачеху с отцом, и каждый раз невольно вспоминала свою матерь. Вспоминала ту жизнь, что отныне в прошлое канула, то безоблачное счастье, в котором она росла. Оживали в ее памяти в тот миг воспоминания светлые, дорогие сердцу, бередили они душу, да раны старые царапали. Может быть, когда-нибудь, она все-таки свыкнется с этим…

— У нас дела в городе, так что мы тебя до дома подбросим и дальше поедем, – сообщил отец.

— Хорошо, – ответила девица с улыбкой, да мысленно выдохнула.

Привечать гостей ей нынче не желалось. А отца с мачехой тем паче. Не держала ведунья обиды, но лицезреть отца с другой женщиной ей все еще было тяжко.

Не заметила ведунья, как в дороге задремала. И ехать им было не так далеко, а все ж коварный недуг Яролики силы отбирал, и девица быстро утомлялась. Нырнул ее разум, истерзанный тревогами, да думами печальными в омут сна спасительный.

Не было здесь страха и боли. Лишь спокойствие и тишина. Темный лес обступил ее мглистой громадой, да тумана обрывки змеились меж стволов. Прислушалась Яролика, потянулась к лесу ведовским нутром, да подивилась, не почуяв ни зверя, ни птицы, ни нечисти лесной. Едва слышно вздохнул ветер, тронул зеленые кроны, что пронзают небосвод. И ведунье почудился вдалеке чей-то голос. Иль не почудился? Прислушалась Яролика. Голос дивный то какой…

Ой ты, милая, девица красная

Смело ступай ты змеиной тропой

Слышишь ли голос мой шепотом, девица?

Очи полоза зрят за тобой!

Ой, не робей, моя ясноглазая

Слышишь мой голос? Ступай же за мной!

Сердце твое соберу из осколков льда

Сквозь туман уведу за собой!

Пробудилось древнее колдовство

Очи твои полонили навек

Так ступай же вслед ты за полозом

Здесь тебя не отыщут вовек…

Голос молодецкий. Пробирает до самого нутра. Да такой приятный слуху, такой дивный да ласкающий! Манит за собой, разум вмиг опьяняет. И зовет, зовет, зовет… Ноги, кажется, сами собой готовы уже ступать на голос этот…

«Вслед за полозом… Полозом?» - подумала Яролика, да ужаснулась от догадки.

— Яра, мы приехали! – голос отца рассеял бесследно видение сна.

Вздрогнула девица, моргнула удивленно, осмысливая, где находится.

— Утомилась, наверное? – испросил отец, и Яролика согласно кивнула.

— Отдохни сейчас, позволь себе ничего не делать, – посоветовала мачеха, на что ведунья кивнула, да улыбку выдавила из себя.

Попрощалась Яролика с отцом да мачехой, махнула вслед, да во двор зашла, как только машина скрылась из вида. Увиденный сон, таинственный голос, да песнь диковинная так поразили ведунью, что она не могла об этом не мыслить. Голова после сна все еще шла кругом, думы были неясны, беспорядочны.

«Неужто я жертвой стала полозова колдовства, о котором дед рассказывал?»

Слабость стремительно растеклась по ее телу, разум заволокла чернота. Покачнулась Яролика, тяжело сглотнула горечь. Горячая кровь потекла из носа на губы и подбородок. Сил совсем не осталось, темнота обступила девицу, и в этой темноте, прежде чем упасть без чувств, узрела ведунья черную тень, что нависла над ней, подобная облаку.

— Белояр! – шепнула напоследок и провалилась в забытье.

Глава 7. Ясенки

Лиха не ведала, глаз от беды не прятала

Быть тебе, девица, нашей – сама виноватая!

Мельница «Невеста полоза»

— Белояр! – позвал его девичий голос.

Слабый, дрожащий, беспомощный… И знакомый больно.

Открыл глаза воевода, да в потолок уставился. Кто-то звал его во сне… Иль наяву? Кто-то… Нет, не просто кто-то! То был голос Яролики! Его воевода сразу запомнил, и ни за что, ни с кем другим не спутал бы.

Вздохнул Белояр и тут же почуял, что в почивальне он не один. Резво вскочил он с ложа, да с князем столкнулся, сидевшим на сундуке у окна.

Драгомир усмехнулся, глянул на воеводу хитро.

— И давно ты, братец, песнь полоза зовущую поешь?

«Значит, песнь мне не только снилась», – подумал молодец про себя.

— Не так уж и давно, – молвил он вслух. – После дня Змейника и началось…

— Вот оно как, – кивнул Драгомир. – Ежели не изменяет мне память, в тот день ты встречался на Земле с той ведуньей, которую спас. Это ее ты зовешь теперь?

Тяжко вздохнул воевода, да кивнул молча. Не хватало еще ему забот, как попасть под действие колдовства древнего, что по словам пращуров еще богами задумано было. И ведь мысли даже не возникло, что девица земная может оказаться сильной ведуньей! Все ж на Земле такая колдовская сила – это редкость. Кто бы мог помыслить, чем обернется его желание зайти в тот лес…

— Ты ведь разумеешь, что все это значит? – испросил его князь. – Ты памятуешь, каких девиц избирает полозово колдовство?

— Предания предков мне ведомы так же, как и тебе, дорогой мой брат, – ответил воевода.

— Значит, тогда, четыре лета назад ты спас от смерти Ведающую, – молвил задумчиво князь.

— Угу. А спустя четыре лета умудрился с ней же попасть под колдовство дня Змейника, – хмуро заключил Белояр. – Потеха богов, не иначе…

— Потеха не потеха, а посему выходит, что отныне у тебя имеется невеста. Твоя невеста полоза, – молвил Драгомир и слабо улыбнулся.

От слов этих, что вымолвил великий князь, воевода вздрогнул, будто от пощечины, нахмурился, да головой качнул несогласно. Глаза цвета серебра, казалось, еще миг, и озарят почивальню вспышкой молний.

— Я ни на ком не намерен жениться! Не нужна мне никакая невеста!

Усмехнулся князь, головой покачал.

— Ежели ты запамятовал, брат, то я напомню, что связь промеж великим полозом и его невестой, что случается в день Змейника, века назад задумана богами. И связь эта священна. Сплетает она воедино родственные души, да так крепко, что позже осмыслишь – нет жизни тебе без этой женщины. Разумей уже, что ежели не сложился у вас со Златой ладный союз супружеский, то это не причина лишать теперь себя счастья.

— Повторюсь, я боле жениться не желаю. Попробовал сходить на женатое поле, и хватит с меня, – отмахнулся Белояр.

— А зачем же тогда ходишь на Урал по ее душу?

— Из жалости. Жаль мне девицу эту по-человечески. Хожу убедиться, что с ней все ладно.

— Ежели девица эта Ведающая, то не все у нее ладно со здравием. Земля медленно убивает тех, в чьей крови горят искры колдовства, – напомнил Драгомир. – Тебе б потолковать с девицей этой, объяснить, кто она такая, да чем опасен для нее родной мир. А там глядишь, вдруг удастся тебе убедить ведунью Землю покинуть. Еще одна Ведающая не помешает Златославии.

— Я потолкую с ней, Драгомир. Объясню, что к чему, успокою. Но женитьбы никакой не будет.

— Воля твоя, Белояр, – молвил князь, да покинул почивальню брата.

Шел великий князь, да улыбку силился сдержать. Уж он-то все изведал о силе полозова колдовства, ему было ведомо, как неотвратимо притяжение промеж девицы и молодца, кого Змейник связал. Благодарен был Драгомир судьбе своей за ту встречу, да любил безбрежно свою ведунью. Но он не станет спорить с Белояром. Не будет его убеждать. Пусть рассудит время. Оно всегда расставляет все по своим местам.

***

В Ясенки конным ходом великий князь с дружиной попали на четвертый день похода. Встретил их староста – широкоплечий, кряжистый мужчина, разменявший шестой десяток лет. Звали его Тихомир. Не стал князь тянуть, да позвал к себе Тихомира, пока в длинном амбаре споро накрывали стол для Драгомира с дружиной. Позвал их староста в горницу, где поведал о том, что творилось ныне в когда-то тихих да спокойных Ясенках.

— В деревне нашей никто и не припомнит, чтоб нечисть так шалила. А тут… Будто медом тут для них намазали! Да разъярили напоследок. Только тьма ночная опустится на улицы, как твари эти лезут со стороны погоста. Мужи деревенские сдерживают вурдалаков, не подпускают к избам. Да только непросто это оказалось. Уходят они на рассвете, чтоб потом по тьме ночной опять прийти. И каждый раз сильнее будто, и словно их число растет. А меж тем, борьба с вурдалаками не без потерь обходится. Вон, три семьи уже без кормильцев остались. Мы-то, конечно, не бросим вдовиц на произвол судьбы, а все ж это уже иная жизнь, после потери такой-то…

Мы чаяли самим управиться, да не выходит. Не серчай, великий князь, что тебя мы кликнули. Никак не можем мы своими силами справиться…

— Я не серчаю. Вы верно поступили, что сообщили мне о вурдалаках. Сдается мне, нечисто что-то в Ясенках, - молвил Драгомир.

Староста в ответ пожал плечами.

— Уж не ведаем нынче, о чем и думать, князь-батюшка. Уповаем на помощь твою, да силу дружины недюжинную. А то Стрибожье на носу, и требы хочется поднести Стрибогу, да гуляния с игрищами в его честь устроить. А какие празднества, коли жители напуганы?

В канун Стрибожья, да и день опосля него проход промеж Землей и Аркаимом открыт будет – а значит, можно попасть на Урал, да с Яроликой увидеться, потолковать о важном. Вот о чем мыслил воевода после беседы со старостой. Тревожился Белояр, вспоминая сны жуткие, да надеялся, что ничего дурного с девицей не случилось.

А день меж тем, согретый щедрым летним солнцем, песнями птиц да насекомых стрекотом обуянный, споро шел теперь к закату. Медленно, и будто нехотя, остывал знойный воздух, погружался во тьму небосвод, на котором, подобные первым цветам весенним, звезды загорались.

Великий князь с дружиной путь держал к погосту деревенскому. Чуяли все, что ночь предстоит неспокойной. По пути на погост к дружине князя присоединялись деревенские мужи — были среди них и молодые и постарше. Женщины загоняли шумную детвору в избы, да ставни плотно закрывали. Затворялись двери на замки да засовы, зажигались лучины, чадили терпким дымом пучки трав обережных. Ясенки погружались во мрак тревожной ночи. В Ясенках никто не спал…

Глава 8. По заповедям Златославии

Ой, ты реченька, река,

Мой венок неси туда,

Где за чащей, за лесной

Душенька найдет покой.

Мещера «Заклятье»

Они оказались страшней людской молвы о них. Упыри – заложные покойники, что по ночам из могил восстают, да рыщут по округе в поисках крови. Бледные до синевы, да пятна трупные по телам хладным, пустые глаза, затянутые пеленой белесой зрят в никуда, но чудится, что все могут узреть, длинные когти, острые, что лезвия клинков. Жуткий смрад разложения чуется за версту.

Появлялись они из-под земли – внезапно и споро. Мужчины, женщины, дети. Были они разного возраста, да разных лет захоронения. Когда-то чьи-то матери, отцы, братья да сестры, жены да мужья, а ныне – мертвецы ожившие, кто-то — плоть, кишащая червями, кто-то – почти истлевшие останки. Однако ж, хоть и мертвецы то были, а прыти в них оказалось поболе, чем у живых. А когда узрели молодцы, что злобы в них да кровожадности хватило бы на свору собак одичалых, каждому ясно стало – легкой эта битва не будет.

Ощутил Белояр шевеление земли под ногами, отскочил он резво в сторону. Разлетелась комьями земля, да упырь споро выбрался на свет, огласил округу жутким хриплым воем.

Подобрались мужчины, оголили сталь мечей.

— Упыри не чуют боли, им не страшно лишиться конечностей, – громогласно молвил великий князь.

— На мечах мы долго будем с ними биться, нам нужен полозов огонь, – продолжил воевода. – Нам нужно окружить их, да в кольцо взять, чтобы полозы могли атаковать огнем их сверху.

И битва с мертвецами грянула, что гром. Упыри с визжанием и рыком бросились на воинов, пытаясь задеть их клыками иль когтями острыми. Нельзя позволить упырю задеть себя, трудно залечивать раны, что нежить оставляет. И Белояр ловко уворачивался, метко орудуя мечом, рубил нежити руки, да ноги, головы сносил он с плеч. Упыри не умирали от стали мечей. Становились лишь не так опасны, и все ж даже лежа на земле, зарубленные, клацали зубами, шипели, рычали, силились ползти, ежели руки остались целы.

Главное – не позволить упырям продвинуться дальше этой земли, не пустить их к улице, где начинаются ряды изб.

Теснили воины нежить, окружали ее кольцом.

— Пора взлетать, – громко объявил великий князь и обратился полозом небесным, поднялся от земли на несколько саженей казенных⁴, да выпустил огонь из пасти прямо в гущу упырей.

Взвыла нежить от огня, завизжала. Полыхнули мертвые восставшие тела, задымились. Недобитые упыри, огонь учуяв, бросились прочь. Тут и настигла их стена огня, выпущенная обратившимся в небесную ипостась Белояром. Обратились и другие полозы из княжеской дружины – Светозар с Изяславом. Полыхал огонь полозов, пожирал мертвую плоть упырей, и воздух полнился мерзким смрадом горящей мертвечины.

Радостно присвистнули молодцы, загомонили. Оглядывались все по сторонам, друг на друга смотрели. Никто не погиб в битве с мертвецами, никто серьезно не покалечился.

— Это благо, что удалось нам задуманное, – молвил великий князь, да головой указал на пепел упырей. – Только неведомо, что на следующую ночь случится. Неспроста здесь мертвецы восстают, неспроста. Что-то заставляет их покидать могилы…

— Или кто-то, – вполголоса бросил Светозар.

— Или кто-то, – повторил великий князь, кивая согласно.

— Быть может, я даже ведаю, кто, – послышался девичий голос.

«Княгиня, великая княгиня явилась», – пронеслось по рядам воинов.

— Радосвета?! – удивленно произнес великий князь, будто не верил, что его супруга ныне стоит пред ним, и тут же бросился к ней. – Как ты оказалась здесь?

— Тропками тайными пришла. Спасибо лешему, подсобил мне, надоумил, да другим лешим клич дал. Так и привели меня к тебе по тропкам этим. Споро привели, и часу не прошло.

Хотел князь супругу обнять, да вспомнил, что с головы до ног весь в крови, да пепле. Остановился подле нее, окинул взором, да таким, что на миг у воеводы сердце замерло, а затем заныло тоскливо. Как же эти двое утопают друг в друге! Даже спустя лета Драгомир так смотрит на свою ведунью, словно наглядеться не в силах на нее. О такой любви когда-то грезил Белояр. Но, у судьбы, видимо, не на всех любви хватает.

Встала на цыпочки Радосвета, потянулась к супругу, да поцелуй короткий оставила около губ его. Белояр заметил, как полыхнул огонь во взоре Драгомира. Отвернулся воевода. Нет уж сил лицезреть эти их обоюдные чувства!

— Что случилось, Радосвета? Почему ты пришла? Случилось что? – испросил князь свою зазнобу.

— Дома все благостно и ладно. О том не беспокойся. Я по твоему делу пришла. Не станут просто так, на ровном месте упырей полчища являться. Их пробуждает кто-то. И этот кто-то живет с этой же деревне. Быть может, мой вещий сон подсобит вам отыскать виновника…

— Ты что-то узрела? – взволновался князь, а Радосвета кивнула.

— Девица молодая, лет двадцати. Коса темно-русая, глаза серые. Коль живьем узрела бы ее, так сразу узнала б. Я портрет ее по памяти грифелем споро набросала. Не со зла она свершила это. Вернуть желала кого-то близкого. Супруга может быть иль жениха.

— Со зла иль нет, а наказание одно – с плеч голова. Ворожба эта супротив заповедей златославских, еще и смертями людскими отягощена, - князь был непреклонен.

Вздохнула Радосвета печально, да слабо головой кивнула. Что поделать – супротив заповедей не пойдешь.

— Ворожба эта сил отнимает прилично. Думается мне, мы отыщем ее поутру крепко спящей. Как найдем ее, я домой возвернусь. Не желаю видеть казнь, – призналась Радосвета.

— Как пожелаешь, медовая, – молвил Драгомир с улыбкой светлой. – Тебе ведь ведомо, что я не стал бы тебя ни к чему принуждать.

Ведунья улыбнулась князю в ответ. Он же наклонился к ней, да губами лба ее коснулся.

***

Деву, что накликала беду на Ясенки, отыскали споро – едва рассвет зарозовел на горизонте. Радосвета описала старосте наружность девицы, да портрет ее показала. Узрев портрет, тяжело вздохнул Тихомир, языком поцокал, да головой покачал сокрушенно.

— Эх, Осеня, Осеня, что ж ты так-то… Совсем девка ополоумела с горя! Супружник ейный утоп ранней весной. Уж как они жили ладно, да в любви! На руках он носил ее, пылинки сдувал! Поженились прошлой осенью, в месяц вересень. Такие счастливые были! Светомир избу еще перед свадьбой новую поставил, крепкую, добротную. В мире да ладу жили молодые, а оно вона как, повернула судьбинушка! Уж как Осеня выла на похоронах, как стенала! Под руки ее держали, сил у нее не было от горя самой идти к погосту. Одна оставалась отрада – понести успела дева. Хоть дитятко народилось бы от любимого, да только и тут несчастье свершилось. Скинула Осеня плод сильно прежде времени, живота еще даже не видать было. И с той поры совсем дева поникла. Схудала, осунулась, высохла, аки степная трава под солнцем. Двор свой редко покидает, к себе на посиделки никого не кличет. Неужто и взаправду подалась в ведьмовство?

— Найдем ее и разведаем об этом, – твердо молвил князь. – Веди, Тихомир, к ее двору. Нам должно правду ведать.

— Ох, Осеня… Душа заблудшая, – бормотал Тихомир по пути к избе вдовицы.

Осеня и впрямь спала, как и полагала супружница великого князя. Отпираться вдовица не стала, созналась сразу, да повинилась.

— Я не желала никому зла! Я лишь возвернуть любимого желала, Светомира моего!

— А вышло так, что пробудила добрую половину деревенского погоста, – молвила с упреком Радосвета. – Темная ворожба непростая, ошибок не прощает. Ты хотела любимого вернуть, а вышло так, что твоими стараниями другие женщины вдовами остались. Что ж ты натворила, Осеня! Ты же судьбы людские наломала как прутья!

Всхлипнула вдовица, лицо дрожащими ладонями закрыла.

— Я не желала, не желала смертей! Не желала-а! – взвыла дева, да зашлась в рыданиях.

— Заповеди златославские для всех едины, – отрезал князь. – Своей ворожбой ты загубила жизни, несколько семей остались без кормильцев. В чем эти люди перед тобой повинны?

Стеная, дрожа всем телом, кинулась Осеня князю в ноги.

— Великий князь, батюшка земель, не руби головы, смилуйся! Пусть меня повесят на суку, но только не обезглавят! Не со зла я, не со зла!

Нахмурился князь, задумался лишь на миг.

— Так и быть. Я внемлю просьбе твоей, потому как ведома мне беда твоя. Горька твоя утрата, но ты сама стала той, по чьей вине пострадали другие. Ты понесешь свое наказание за то, что содеяла. Так и быть, через повешение.

Вдовица лишилась чувств.

***

Во дворе избы, где жила Осеня, стояла старая сосна – высокая, широкостволая, да ветви раскидисты. На одной из этих веток и привязали веревку крепкую, для казни оступившейся Осени.

— Я пойду, Драгомир, мне пора. Леший здешний уже тропинку для меня сготовил, – услышал Белояр голос княгини.

— Ступай, радость моя, скоро свидимся. Да детей от меня обними покрепче, – молвил ей в ответ великий князь, да голос понизил. – Я буду о тебе кручиниться. Как и всегда, ежели мы далеко друг от друга.

Белояр сидел на лавке позади избы, не глядя на Драгомира с супругой. Прощались они неподалеку, за частоколом заднего двора, и воевода поневоле каждое их слово слышал. А потом они замолкли, и острого звериного слуха Белояра достигли два шумных дыхания, да поцелуя звук.

«Опять целуются!» — мелькнула мысль у воеводы.

Поднялся молодец с лавки, да побрел в избу, где в горнице под стражей ожидала Осеня своей смерти. Деревня, на то и деревня, что весть любая здесь разносится быстрее ветра. А потому приказал воевода выставить надзор вокруг двора невольной убийцы, дабы не пришли к Осене люди с самосудом. Перед тем, как Ясенки покинуть, дала Радосвета стенающей вдовице пожевать травы какой-то, уж какой – одной ведунье ведомо, мужчины сюда встревать не стали. Немного времени минуло, как прекратила вдовица выть, да стенать, успокоилась, да воззрилась глазами покрасневшими куда-то в пустоту. Из открытого оконца выкрики слышались, да гомон деревенской толпы, что собралась недалече от двора Осени.

— Убийца! Убийца!

— Позор, как ты могла, Осеня!

— И поделом ей, баламошке⁵ этой пустоголовой!

— Так ей и надо, колдовке бессовестной!

Вывели вдовицу из избы Белояр с Изяславом, повели к сосне. Толпа загудела громче. Деревенские, что еще вчера жалели вдовицу, теперь ей смерти желали, ведая, что по вине Осени в Ясенки пришла беда. Она же шла покорно, под ноги себе смотрела, не поднимала головы. Лишь дернулась раз, когда петлю повязали ей вокруг шеи.

— Ты можешь молвить последнее слово, коли пожелаешь, – молвил ей Драгомир, но дева в ответ качнула головой, да плечи понуро опустила. – Что ж… Ждет тебя совсем уж скоро Лес Заповедный, да суд богов великих. А человеческий суд, по заповедям златославским над тобой сейчас свершится.

Подошел к ней староста, табурет споро выдернул из-под девичьих ног. Захрипела Осеня, забилась, кровью налились глаза. И обмякла бездыханная.

А воевода воззрился на ветви сосны, да вспомнил Яролику. И думы эти вновь всколыхнули в душе его кручину.

Глава 9. Нелегкая правда

Кто грядет за пургой из обители молний,

Тот единственный мог бы проникнуть за край.

Так гряди из-за гор, из-за гневного моря,

И у этого мира ее забирай, и навеки ее забирай.

Мельница «Обряд»

Никто из деревенских не отважился бы в ночную пору в лес соваться. И такое бывало, что люди пропадали там, кто-то бесследно, а кто-то находился через время, да ничего не памятовал – где был, да что происходило. О лесе этом молва ходила не то, чтобы дурная, но все ж местный люд опасался хаживать туда ночами, возвращаясь дотемна домой, да и днем в самую чащу по одному никто не осмеливался зайти. Побаивались местные жители леса таинственного, да только не Яролика. Чего страшиться молодой ведунье, что с малых лет с любым лесом родня?

Здравие девицы за короткое время сильно сдало, земные снадобья слабо помогали справляться с болями, что каждый день становились мучительней. Тошнота донимала ведунью, да слабость сковывала тело. И все же к ночи ей немного полегчало, и девица теперь ступала по тропинке в лес, прямо к озеру, в котором дрожало отражение луны полноликой. Ее сюда тянуло неумолимо, чуяла она ведовским нутром, что здесь ее место силы, что так необходима ей сейчас.

Так и ступала девица в ночи к озеру лесному. Босоногая, простоволосая, с улыбкой почти незаметной. Теплый ветер играл ее светлыми прядями, что свободно развевались вдоль гибкого стана, дергал за подол сорочицы цвета молока – полупрозрачной, тонкой. Перешептывались травы, что-то ласковое тихо молвил ветер, мох пружинил мягко под босыми ступнями. Вокруг – ни души человеческой, лишь одна Яролика ступала – уверенно и храбро. Сам лес зазывал ее, манил своей силой и мощью. Мать-земля дышала природным колдовством первозданным, да с ведуньей щедро им делилась.

Вот и озера гладь, с детства знакомого, лунные зайчики пляшут по воде. Капли росы сверкают на травах, да шляпках грибов, светляки роятся над водой.

Вдохнула Яролика полной грудью этот воздух, что благоухал в тот час землей влажной, да цветами ночными. Подошла девица ближе к воде, тронула ее ногой – теплая, что молоко парное. Улыбнулась ведунья, распустила споро на сорочице завязки, да сложила ее на ближайший пень. Так и стояла она теперь нагая, одетая лишь в лунный свет да ветер. Дышала полночь полнолуния колдовскою силой, перешептывались духи леса, да озеро делилось с хворой ведуньей своим волшебством, простым смертным неведомым.

Не желала Яролика сдаваться недугу страшному, а на борьбу с ним ей силы требовались великие. Просила ведунья эти силы у природы-матери, и та делилась щедро с ней – и цветы, и травы, и вода, и мхи, и деревья, и сама земля.

Колдовство витает в воздухе. Колдовство в этот час повсюду. И боль отступает, и печаль забывается, да сердце девичье надеждой полнится.

Улыбнулась Яролика, да в воду вошла.

***

Едва луна свой лик показала, да проход меж мирами открылся, устремился Белояр на Урал, в ладони сжимая булавку Яролики. Теперь эта вещь стала для него путеводителем, тем самым, что прямо к девице да выведет. И вывела булавка прямо в лес, на берег озера. Да удачно вывела, к такому диву красы изумительной, что молодец опешил в первый миг, застыл, не ведая, что делать. Притаился он за широким стволом дубовым, да воззрился на зрелище, что пред ним сейчас открылось.

В нагой, простоволосой девице без труда он узнал Яролику. Стояла ведунья у кромки воды, трогала ее ногой, улыбалась довольно. Вздохом ветра прогнало облако, что луну прикрывало, и холодный свет щедро озарил озерный берег. Стало жарко молодцу, да почудилось, что тесна рубаха, греет нещадно. Отвернуться бы, не смотреть на молодое тело девичье, да мочи нет взор отвести от прелестницы-ведуньи. Да и как тут не смотреть, когда девица так дивно, так ослепительно прекрасна? Щедро одарила Яролику мать-природа, так слепила девицу, что глаз не отвести!

В холодном лунном свете, что сегодня оказался на диво ярким, разглядывал Белояр каждый соблазнительный изгиб на теле девичьем, каждый бугорок и впадинку. Жадно разглядывал, бесстыдно. Статной девица была, ладной, да справной. Поступь горделивая, да легкая, едва слышные шаги, тело гибкое. Не была она ни худой, ни полной, а скорее, на той самой «золотой середине», что всегда привлекала воеводу в женщинах. Выглядывал он украдкой из-за дуба, чуя как сердце его разгоняет стремительно свой ход, да кровь в висках стучит набатом. Медленно скользил взор воеводы от шеи лебединой, вниз к полной, налитой девичьей груди. Ее венчали темно-розовые навершия – острые, тугие. Захотелось Белояру завязки на рубахе распустить – уж больно жарко сделалось. Взор воеводы опустился ниже, скользнул по стану ее точеному, бедрах – округлых, пышных, по милому женственному животу, еще ниже, где полоса тонкая светлых волос спускалась по женскому холму.

Глаза ведуньи, подобные водам реки, мягко светились в полумраке ночи. Лунный свет причудливо играл на волнистых волосах цвета пшеницы спелой. Отвести бы взор воеводе, не смотреть на красну девицу, да только как тут не смотреть, когда такая дивная краса предстала перед ним? Вспыхнула искра вожделения в теле, да растеклась вниз живота сладкой болью. Сжал воевода кулаки, медленно выдыхая, да силясь подавить желание тела непрошенное. «Нельзя желать ее, нельзя!» — убеждал себя Белояр, не в силах оторваться от прекрасного колдовского зрелища, затеянного ведуньей.

Яролика двигалась – медленно и плавно, и движения ее походили на неспешный танец. Чуть коснулись воды изящные пальцы, и вскинула ведунья руки, будто потянулась, и огляделась вокруг себя с улыбкой светлой, да поводила в воздухе руками, словно трогая что-то, что могла узреть лишь она. «Это же колдовская сила матери-земли! Вот, что видит эта девица! И ее же она сейчас принимает в дар», – догадался воевода. Нити этой силы засветились, обвили руки девицы, зазмеились от щиколоток к бедрам, оплели плавные изгибы ее тела, рассыпаясь серебряными искрами на коже.

В лунном свете кожа ведуньи мерцает, мягко светятся капли росы на травах, искры силы, что светляки парят вокруг нагой девицы, и сама она в этот миг божеству подобна – неземному и прекрасному.

Колдовской танец манит, завораживает, бередит запретные думы. Взмах тонкой руки, плавный поворот… Белояр, разгоряченный зрелищем, на миг все же отвернулся – уж больно порочные думы этот танец бередил. Да почти сразу же вновь и повернулся, вперил взор на ладные округлые ягодицы ведуньи, что через миг прикрыты оказались светлым водопадом волос.

Зашла девица в воду по пояс, да поплыла вдоль берега. Дуновением ветра подернуло поверхность озера, задрожало отражение луны. Зашептал ветер, дрогнули кувшинки, да трава у берега отозвалась на шепот ветра. Остановилась Яролика, замерла, да усмехнулась чему-то, голову набок наклонив. Разумел Белояр запоздало, что доложил ветер о нем ведунье, перестало быть тайным укрытие его.

— Великий полоз, говоришь? Какие любопытные полозы нынче… Хм… И как, интересно тебе наблюдать за мной, а, Белояр? – едко молвила она, да развернулась прямо к тому дереву, за которым воевода прятался.

— Диво, как интересно! – молвил с хищной улыбкой воевода, вышел из-за дерева, да усмехнулся. – Не каждому суждено узреть, как Ведающая силу матери-земли принимает. Мне чудо, как повезло…

— А-а, ну конечно! – протянула ведунья с самым невинным видом. – Именно за обрядом принятия силы ты и следил, да. Я сразу так и разумела!

Так и сочится насмешкой притворно-медовый голосок ведуньи, так и смотрят глаза ее с укором! Промелькнула мысль у воеводы, что девица, быть может, и не так уж проста, как ему казалось. Очертания ее тела – молодого, ладного, манящего были размыты чуть мутной озерной водой, и все ж увиденное ранее так и стояла пред глазами Белояра, бередило душевный покой. И все ж одернул себя молодец – чай не за этим шел.

— Потолковать мне с тобой, ведунья, надобно. О важном. Для тебя, – молвил воевода, стараясь не глядеть на темнеющие под водой навершия девичьей груди.

— Вот оно как, – задумчиво отозвалась Яролика. – Что ж, давай потолкуем. Только мне одеться прежде надобно. Отвернись!

— Мыслишь, что я еще чего-то не узрел? – насмешливо выгнул бровь воевода.

— Мыслю, что ты узрел достаточно. Хватит с тебя, – отрезала Яролика, да к берегу направилась вплавь. – Отвернись, я же попросила! – возмутилась девица у берега.

— Да не смотрю я, – проворчал молодец в ответ, повернувшись к ведунье спиной. Смотри, не смотри, а воевода теперь уже вряд ли запамятует дивные прелести этой ведуньи, горящие колдовским огнем глаза, молочную кожу, подсвеченную луной, да тело молодое, с плавными изгибами. Такое не запамятуешь!

— Я думала, что ты больше не явишься, – призналась ведунья Белояру, удивив его.

— Почему же? Я ведь обещал тебе прийти, я всегда держу свое слово. Хлопоты внезапные меня задержали, а так бы я еще раньше пришел. Обещал ведь.

— Ну-у, – протянула девица задумчиво. – Обещать – не значит жениться. Так дед мой говорить любил. Люди с легкостью нарушают данное слово. Я в этом не раз убедилась, а потому впредь обещаниям не верю. Они для меня – пустой звук.

Повисло молчание. Ведунья надевала рубаху на мокрое тело, Белояр обдумывал ее слова. Горечью веяло от них. Так толкует тот человек, что уже разочаровался в чем-то бесповоротно настолько, что утратил веру.

— Я не даю обещаний, ежели не уверен, что их сдержу. Так что моим словам ты можешь верить, – ответил он ведунье, обернувшись, на что Яролика лишь равнодушно пожала плечами, да направилась к нему.

Подошла девица к Белояру, присела на ствол поваленного дерева. Ее близость принесла с собою запах жимолости, да фиалок, и был он таким приятным, таким манящим, что молодцу невольно возжелалось вдохнуть его полной грудью. Сел молодец рядом с Яроликой, она же с любопытством воззрилась на него. Блеснули любопытством девичьи глаза в лунном свете, и воевода не сдержался от улыбки слабой.

— Почему ты называешь меня Ведающей? Это потому, что я ведунья? Так всех ведуний зовут в твоем мире? – вопросила девица.

— Не всех, а только самых сильных, коих, на самом деле, мало, – пояснил воевода. – Родиться Ведающей – редкость. Это бремя и дар, которыми одаривают сами боги. Какое-то время в златославских землях Ведающих не было совсем. Но с той поры, как в наши земли пришла Радосвета, ставшая невестой, а потом супругой великого князя, сильные ведуньи вновь стали рождаться. Да и сама великая княгиня рождена Ведающей, хоть и родилась здесь на Земле. И дочь ее Ведающая.

— Постой! Супруга вашего князя родом с Земли? – удивилась Яролика.

— Да, – кивнул Белояр. – Семь лет назад Радосвета жила здесь на Урале, пока не встретила в день Вешнего Змейника нашего великого князя Драгомира.