Kitabı oxu: «"Так совпало". Особенная Настя»

Глава первая. В которой выясняется, что Гана находится в Москве

Сразу хочу предупредить: я ничего не выдумываю. То есть выдумываю, конечно, я же пишу рассказ, но всё, что тут выдумано, гораздо правдоподобнее того, что было на самом деле. С правдой вообще так бывает — она совершенно не заботится о том, чтобы ей верили.

Гимназия номер две тысячи сто восемь с углублённым изучением всего на свете считалась в своём округе образцовой. Это означало следующее: турникеты на входе пищали так, будто в каждого ученика вшит контрабандный чип; электронный журнал присылал родителям сообщение о двойке раньше, чем учитель успевал её поставить; а директор, Эльвира Станиславовна Пестрякова, ходила по коридорам бесшумно, как рысь в тапочках, и возникала ровно там, где кто-то собирался съесть чипсы. Опоздание на пять минут здесь расценивалось как мелкое хулиганство, на пятнадцать — как вызов обществу, а прогул... О прогуле в гимназии говорили шёпотом, как о холере.

И вот в этой цитадели порядка училась Настя Воробьёва.

Настя была длинная, как баскетбольная стойка, с русым хвостом, который при ходьбе мотался из стороны в сторону, как метроном, и с ногами, которые физрук Степан Ильич называл «государственным достоянием». Она бегала третий этап в эстафете, прыгала в длину так, что рулетки не хватало, и играла в баскетбол в школьной сборной, где её боялись даже мальчики из одиннадцатого. Училась она, что самое возмутительное, хорошо. Не блестяще, но хорошо — четвёрки, пятёрки, иногда, для разнообразия, тройка по химии, на которую она смотрела с лёгким удивлением, как на розового хомячка.

У Насти был только один недостаток: она прогуливала. Систематически, вдохновенно и с такими объяснениями, от которых у классной руководительницы, математички Марины Аркадьевны Шпак, дёргался левый глаз. Правый держался — Марина Аркадьевна была женщина закалённая.

Жила Настя с мамой. Мама, Елена Викторовна Воробьёва, служила начальником отдела в департаменте благоустройства мэрии, то есть отвечала за плитку, бордюры, асфальт, лавочки и прочие поверхности, по которым ходит, сидит и спотыкается московское население. Женщина она была стремительная, в костюме цвета скороспелой вишни и с телефоном, который звонил даже во сне. Отца не было. Про отца мама говорила коротко: «Человек-ветер. Сел на мотоцикл и уехал искать себя. Видимо, до сих пор ищет». На этом тема закрывалась, как люк — плотно и с лязгом.

Ещё одну деталь я упомяну сейчас, хотя к сюжету она вроде бы не относится. Весной, на диспансеризации, школьная медсестра Олеся Денисовна долго смотрела в Настину карточку, потом поверх очков на Настю, потом опять в карточку.

— Четвёртая отрицательная, — сказала она с уважением. — Ты, Воробьёва, у нас одна такая на всю гимназию. Редкость. Береги себя.

— А я чего, я берегу, — удивилась Настя.

— Вот и береги, — строго сказала Олеся Денисовна и записала что-то в журнал с таким видом, будто Настя была редким жуком, которого надо хранить в футляре из пулнепробиваемого стекла.

Запомните это. Я бы на вашем месте запомнила.

⁂

Первая история, которая вошла в школьные анналы, случилась в октябре. Настя явилась к четвёртому уроку, слегка запыхавшаяся, с румянцем во всю щёку и почему-то с маленьким деревянным слоником в руке.

— Воробьёва, — сказала Марина Аркадьевна тем голосом, которым обычно объявляла контрольную. — Где три урока?

— Марина Аркадьевна, я не виновата, — честно сказала Настя. — Я шла в школу, а на Китай-городе стоят студенты из Ганы. Человек двенадцать. Первый курс, медицинский, неделю как в Москве. У них была экскурсия, и куратор потерялся. Ну, то есть он не совсем потерялся, он в метро сел не в тот вагон, а они остались. По-русски они знают «здравствуйте», «спасибо» и «сколько стоит». А телефоны у них ещё с ганскими симками, денег на роуминге нет.

— И?

— И я спросила по-английски, что случилось. А они так обрадовались! Один, Кваме, меня даже обнял. И я подумала: ну нельзя же их бросать. Они же в чужой стране. Они же будущие врачи, может, они потом кого-нибудь вылечат.

— И ты, — медленно произнесла Марина Аркадьевна, — провела им экскурсию.

— Ну а что было делать? Они спрашивали: «What is this?» Я рассказывала. Про Китай-город, что там никакого Китая нет, а это от слова «кита», плетёные такие укрепления. Про Варварку. Про Зарядье. На парящий мост сходили, их там чуть ветром не сдуло, они кричали «Wow!» и снимали видео. Потом на Красную площадь. Я им про Василия Блаженного рассказала, что его зодчих якобы ослепили, они очень расстроились, пришлось сказать, что это, скорее всего, легенда. А потом я их до общежития проводила. На Миклухо-Маклая. Это ж у чёрта на рогах, Марин Аркадьевна, мы час ехали!

— А куратор?

— А куратор там ждал. Белый как мел. Он думал, его уволят.

Марина Аркадьевна посмотрела на слоника.

— А это что?

— Это Кваме подарил. На память. Он говорит, у них слон — символ мудрости и силы. И чтобы я обязательно приехала в Аккру. — Настя помолчала и добавила со вздохом: — Ну вот так совпало, что именно я там оказалась.

Это «так совпало» Марина Аркадьевна потом слышала столько раз, что однажды оно ей приснилось. Причём во сне его произносил министр просвещения, и это было ещё страшнее.

Глава вторая. Об асфальте, который проваливается, и о Кармен, которая не стареет

В учительской гимназии стоял электрочайник, который закипал с таким рёвом, будто собирался взлететь. Под этот рёв и обсуждались все важные педагогические вопросы.

— Гана! — говорила Марина Аркадьевна, размешивая сахар с такой силой, что ложка звенела, как колокол. — Двенадцать человек! Медицинский факультет! Парящий мост! У неё фантазия, как у Жюль Верна.

— А слоник? — спросила англичанка Ольга Дмитриевна, женщина мягкая и склонная верить людям, за что постоянно страдала.

— А что слоник? Такой слоник продаётся в любом сувенирном на Арбате за триста рублей!

— Английский у неё хороший, — заметила Ольга Дмитриевна задумчиво. — Последнее время прямо очень хороший. Разговорный. Она вчера сказала «you're welcome» с такой интонацией, что я чуть не прослезилась.

— Ольга Дмитриевна!

— Я просто констатирую.

Завуч Тамара Павловна Гвоздева, сухая, прямая и неумолимая, как линейка, сняла очки и протёрла их платочком.

— Коллеги, — сказала она. — Давайте трезво. Мама у Воробьёвой кто?

Наступила тишина. Чайник, как будто почувствовав момент, тут же отключился и затих.

— Начальник отдела в мэрии, — сказала Марина Аркадьевна уже тише.

— Вот, — сказала завуч и надела очки обратно. — А у нас, напомню, в следующем году капитальный ремонт спортзала. И асфальт во дворе, на котором в прошлом марте сломал ногу учитель труда. Я ни на что не намекаю.

— Вы намекаете, — сказала Марина Аркадьевна.

— Я констатирую, — сказала завуч, позаимствовав глагол у Ольги Дмитриевны. — Учится хорошо? Хорошо. За сборную играет? Играет. Ну и пусть.

⁂

Вторая история случилась в ноябре, в мокрый серый вторник, когда вся Москва выглядела так, будто её постирали и забыли отжать.

Настя пришла к пятому уроку. Куртка у неё была в грязи до самого капюшона, на рукаве — дыра, а на лице — выражение человека, который видел многое.

— Тамара Павловна, — сказала она в кабинете завуча, куда её доставили, как пленного, — вы только не волнуйтесь. Тут такое было. Я иду по Покровке, а впереди бабушка. С палочкой, в шляпке такой с вуалькой, очень элегантная. И вдруг — бах! Асфальт проваливается. Прямо перед ней. Яма вот такая, — Настя развела руки, сколько позволял кабинет, — а внизу вода шумит, трубу прорвало. И бабушка туда начинает съезжать. Медленно, вместе с куском тротуара. Как на санках.

— Воробьёва.

— Честное слово! Я её за руку схватила, а сама за фонарный столб держусь. А тянуть не могу, она хоть и худенькая, но там же грязь, всё скользит. И тут мужчина бежит, из кофейни, с бородой и в фартуке. Бариста. Он меня за куртку, я её за руку — и вытащили. Как репку. Только куртка порвалась.

Тамара Павловна молчала. Это было её фирменное молчание, после которого обычно признавались даже в том, чего не делали.

— А потом скорая приехала, у бабушки нога подвернулась, давление скачет, а с ней никого нет. Врач говорит: кто-нибудь родственник? А бариста не может, у него же кофейня открыта. И я говорю: я поеду. Ну нельзя же её одну. Мы в Склифосовского ехали, она мне всю дорогу рассказывала. Её зовут Ариадна Генриховна Лихачёва. Она балерина! В Большом театре танцевала. В «Кармен-сюите», с самой Плисецкой на одной сцене, правда во втором ряду, но всё равно. Она говорит, Плисецкая однажды ей сказала: «Деточка, вы держите спину, как королева, а ноги — как прачка». Ариадна Генриховна сорок лет над этим думала и решила, что это был комплимент.

— Воробьёва, — сказала завуч с некоторым усилием. — Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю, — вздохнула Настя. — Плохо звучит. Но так совпало, что именно я там оказалась. Шла бы на пять минут раньше — всё, бабушки бы не было. То есть была бы, но в яме.