Kitabı oxu: «Аль Капоне. Порядок вне закона»

Name: Аль Капоне. Порядок вне закона
Author: Екатерина Глаголева
ISBN: 978-5-235-04717-4

Şrift:

Люди, которые ничего не уважают, боятся страха. А потому я построил свою организацию именно на страхе. Только поймите меня правильно, пожалуйста. Те, кто работает со мной, ничего не боятся. Те, кто работает на меня, хранят верность – не столько из-за денег, сколько потому, что они знают, чем кончится дело, если они нарушат верность.
Из интервью Аля Капоне Корнелиусу Вандербильту-младшему

Качества, которыми мы восхищаемся в человеке, – доброта, щедрость, открытость, прямодушие, понимание, чувствительность, – все они обеспечивают неуспех. Те же черты, которые мы считаем гнусными, – лукавство, алчность, жажда наживы, подлость, низость, эгоизм, своекорыстие, – всё это, напротив, гарантирует успех. Людей восхищает первый джентльменский набор, но пользоваться они любят плодами второго.
Джон Стейнбек. Консервный ряд

Предисловие

«Добрым словом и пистолетом можно добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом». Чьи это слова? Аля Капоне! – немедленно ответят все пользователи соцсетей, в которых тиражируются фото самого известного из гангстеров, сопровождаемые этой фразой. В самом деле?

В 1953 году журнал «Верайети» напечатал текст радиопередачи на канале Эн-би-си – «Юмор сквозь века». Это было выступление известного комика Ирвина Кори (1914–1917), который считается создателем жанра «стендап» – юмористических монологов с элементами импровизации. Кори придумал себе образ «профессора», с умным видом объясняющего самые разные явления так, что получается полная белиберда. В одном из эпизодов той передачи он произносил монолог под Гамлета: «У меня есть простая философия, бьющая прямо в точку. Попади в цель, прямой наводкой, грубо, просто, прямо в точку. Моя философия такая: добрым словом и пистолетом можно добиться большего, чем просто добрым словом».

Фраза оказалась удачной. В 1958 году её процитировала газета «Ивнинг стар», в 1962-м – «Сиэтл дейли таймс»; оба издания ссылались на Кори. В 1966 году эту реплику взял на вооружение актёр Тед Бесселл, снимавшийся в комическом телесериале «Та девушка», и это сразу же заметил журнал «Голливуд репортер». В июле 1969 года журнал «Парейд» напечатал подборку «Лучшие шутки профессора Ирвина Кори», и одна из них выглядела так: «Кажется, это Аль Капоне однажды сказал: добрым словом и пистолетом можно добиться большего, чем только добрым словом». В самом деле, пистолет больше подходил Алю Капоне, чем Гамлету.

Но стремление актёра к большей правдоподобности дало неожиданный результат. В августе того же года, то есть всего месяц спустя, одна бруклинская газета писала уже совершенно определённо: «Об Але Капоне говорили, что он всегда утверждал: лучший способ преуспеть – использовать доброе слово и пистолет, в особенности пистолет». Коллеги бруклинских газетчиков из Айовы не стали возводить это высказывание в ранг поговорки, сделав его однократным: «Это Аль Капоне однажды сказал: добрым словом и пистолетом…» Ну, дальше вы помните. Точно так же эту фразу преподнесли своим читателям журналисты из Висконсина в ноябре 1970-го.

Два года спустя известный американский экономист Уолтер Хеллер (1915–1987), бывший в своё время советником президента Джона Ф. Кеннеди, тоже «процитировал» Капоне в статье, напечатанной в журнале «Тайм», только чуть переиначив: «Можно дойти гораздо дальше, используя доброе слово и пистолет». А ещё через два года уже известный нам журнал «Парейд» опубликовал подборку лучших шуток комедийного дуэта Джима Гэннона и Уилфреда Герстенблатта, которая заканчивалась «мудрым изречением Капоне: всегда можно чего-нибудь добиться добрым словом и пистолетом». Об Ирвине Кори речь уже не шла. Зато одна бостонская газета в 1977 году сослалась уже на Хеллера, снова процитировав «высказывание Капоне», только заменив в нём «доброе слово» на «улыбку». Восстановить истину попытался Пол Диксон, издавший в 1980 году «Официальные объяснения известных цитат и изречений».

Но в 1987-м вышел фильм «Неприкасаемые» Брайана де Пальмы, в котором роль Аля Капоне сыграл Роберт Де Ниро. В самом начале картины он говорит журналистам: «Я вырос среди суровых людей, и мы обычно говорили: добрым словом и пистолетом можно добиться большего, чем просто добрым словом, и в том окружении это было похоже на правду». Этот фильм, хотя и основанный на реальных событиях, вобрал в себя столько мифов и малоправдоподобных ситуаций, что внимательные зрители усомнились в авторстве цитаты. В самом деле, ни в одной из книг о Капоне, написанных людьми, знавшими его лично или говорившими с теми, кто знал его лично, этой фразы нет. «Йельский цитатник» 2006 года в очередной раз восстановил справедливость, упомянув об авторстве Кори. Но кто станет рыться в университетском справочнике, когда под рукой Интернет?..

На примере этой истории можно себе представить, с чем сталкиваются исследователи, пытающиеся написать историю жизни Аля Капоне. Происхождение приписываемой ему фразы удалось установить, поскольку подтверждающие документы никто и не пытался прятать, уничтожать или фальсифицировать. Тем не менее стоило кому-то одному воспринять шутку всерьёз, как многократное повторение превратило её в «неоспоримый факт». С биографией самого знаменитого гангстера в мире всё гораздо сложнее, потому что правду о его жизни тщательно скрывали. Даже официальные документы – например свидетельство о рождении, полицейские протоколы, история болезни – составлены «со слов» главного заинтересованного лица или его родственников и соратников, которые были способны солгать и под присягой. Дневников эти люди не вели; личную переписку жена Капоне перед своей смертью уничтожила; счета в банке открывали на подставных лиц. Зато выдумок не счесть. Основным источником информации служат газетные репортажи, где зёрна фактов пересыпаны плевелами художественного вымысла для развлечения (и привлечения) читателей. Объективных данных практически нет: биографам приходилось опираться лишь на эти сведения, на мемуары участников событий (которые, разумеется, беспристрастностью не отличались), а также на воспоминания многочисленных родственников Капоне, сопоставляя различные версии семейных преданий.

Кстати, многие потомки Капоне узнали, что они родственники, только благодаря деятельности исследователей: их отцы брали другие фамилии, чтобы скрыть своё происхождение, отрывались от корней, и троюродные братья и сёстры даже не подозревали о существовании друг друга. Напротив, самозванцы и мифотворцы, всплывшие на волне возрождённого интереса к тому «героическому времени», сменили свои фамилии на Капоне, чтобы рассказать «настоящую правду», рассчитывая получить с неё неплохой доход.

И всё же речь идёт о реальном человеке из плоти и крови, незаурядном, многогранном, выходящем за рамки (во всех смыслах), но при этом являющемся порождением своей среды и своей эпохи. Поэтому из обрывков фактов и лоскутков красивых легенд постепенно складывается пёстрая, но яркая и красочная картина. Довольно неприглядная, надо сказать. Но вполне реалистичная.

Глава первая
Нью-Йорк

Хлеб по рецепту Терезы Капоне¹

Палочку дрожжей раскрошить и залить ¼ чашки кипятка. Еще 1¾ чашки кипятка вылить в миску, добавить туда 2 ст. ложки сливочного масла, 2 ст. ложки сахара, 1 ст. ложку соли. Когда остынет, добавить разведённые дрожжи, 3 чашки муки и перемешать. (Мука должна быть свежая: через пару недель в ней заводятся жучки.) Постепенно всыпать ещё три чашки муки, продолжая мешать, пока тесто не перестанет липнуть к краям миски. Посыпать стол мукой, выложить тесто и месить руками, пока оно не станет мягким и эластичным. Смазать миску оливковым маслом, положить туда тесто, закрыть сверху и поставить на солнце подниматься, пока оно вдвое не увеличится в объёме. После этого порезать его ножом, накрыть и снова оставить подниматься. Затем разделить тесто на две равные части, придав им продолговатую форму, и выложить на противень. Духовку предварительно разогреть до 200 °C. Выпекать 45 минут, пока буханки не подрумянятся. Для получения традиционной хрустящей корочки оставить хлеб остывать на решётке в вытяжке, чтобы его со всех сторон овевало воздухом.

Маленькая Италия

«Chi lascia la via vecchia per la nuova, sa quel che lascia, e non sa quel che trova» – «Покидая старую дорогу ради новой, знаешь, что оставляешь, но не знаешь, что найдёшь». Название этой комедии Джузеппе Джакозы, написанной в 1870 году, в Италии вошло в пословицу, потому что с тех пор очень много людей проверили справедливость этого изречения на собственном опыте.

Несмотря на свою древнюю историю, Италия была молодым государством на политической карте Европы. Долгая борьба за объединение и независимость завершилась в 1871 году, когда король Виктор Эммануил II присоединил к Италии Рим и сделал Вечный город её столицей.

Эйфория от политических и военных побед быстро сменилась обеспокоенностью из-за экономического кризиса: Франция закрыла свой рынок для итальянского вина, США засыпали Европу дешёвой пшеницей, а цитрусовые поразил гоммоз. Цены на хлеб, вино, растительное масло резко упали, в то время как промышленные товары так же стремительно вздорожали, вызвав волну банкротств. На севере Италии крестьяне ели мясо раз в месяц, на юге – раз в год. Малые дети умирали сотнями тысяч из-за недоедания, антисанитарии и отсутствия врачебной помощи. В довершение всех бед в Неаполе в 1884 году разразилась эпидемия холеры, которая за три года унесла 55 тысяч жизней – помимо сорока тысяч человек, умиравших в год по всей стране от малярии, и ещё ста тысяч – от пеллагры.

Кроме того, административная система погрязла в коррупции, всей экономической и политической жизнью Неаполя заправляла каморра, а проще говоря, организованная преступность. Ловкие, дерзкие и беспринципные буржуа (высшая каморра), опиравшиеся на безжалостную силу наёмных убийц (низшая каморра), подмяли под себя и государственную бюрократию, действуя по принципу «ты мне, я тебе», и запуганное население. Законы попирались, права и свободы не соблюдались. Буквально все – от рабочего, желающего получить место на фабрике, до промышленника, стремящегося сделать политическую карьеру, – должны были получить «одобрение» местного криминального авторитета. Вот что представляла собой «старая дорога».

Начиная с 1880-х годов количество итальянцев, покидающих родину в поисках лучшей доли, неуклонно росло. Чтобы как-то сдержать этот поток, в декабре 1888 года был принят закон, запрещавший замужним женщинам уезжать без согласия мужа и устанавливавший меры контроля, чтобы мужчины не могли эмигрировать, уклоняясь от воинской обязанности. И всё же за последнее десятилетие XIX века из страны уехали полмиллиона человек. Большинство направлялись в соседние Францию или Швейцарию, пересекали Средиземное море и оседали в Северной Африке. Но немало было и таких, кто решался на путешествие через океан – в Аргентину, Бразилию, Канаду и США. Одно время население бразильского Сан-Паулу наполовину состояло из итальянцев, но Южную Америку тоже сотрясали кризисы. Взгляды эмигрантов всё чаще обращались к «стране великих возможностей», где правил «всемогущий доллар». Если в 1885–1895 годах в США уезжали в среднем 35 тысяч итальянцев в год, в следующем десятилетии этот показатель вырос до 130 тысяч. Цель у всех была одна: разбогатеть. Некоторые пересылали большую часть заработка семье, оставшейся на родине, а потом, скопив долларов пятьсот, а лучше тысячу, возвращались. Другие уезжали целыми семьями, навсегда.

«Следует отметить, что подавляющее большинство итальянцев прибывают из Южной Италии, из-за крайней нищеты жителей, которые не могут там заработать больше одной лиры в день, тогда как Америка обеспечивает им минимальный заработок в полтора доллара², – писал в 1903 году французский журналист Л. Дельпон де Виссек в «Ревю блё». – Их иммиграция вызвана в гораздо большей мере экономическими причинами, чем желанием воспользоваться завоеваниями американской независимости и конституционными принципами, о которых эти крестьяне до приезда не имели ни малейшего представления. Покинуть родину их побуждают главным образом письма, которые они получают от родственников или друзей, преуспевших на новом месте. Кроме того, судоходные компании занимаются рекламой, посылают агентов в самые крохотные посёлки, разнося по ним слух, будто в некоторых американских штатах землю раздают даром. Плата за проезд составляет в среднем 112 франков (22,4 доллара по курсу того времени. – Е. Г.), и часто билеты заранее оплачены более состоятельными друзьями, желающими предоставить своим землякам возможность приехать». Тем не менее каждый эмигрант должен был иметь при себе сумму, равнозначную десяти долларам: голь перекатная в Америке была не нужна.

Что же ждало их там, на «новой дороге»?

«Я приехал в Америку, потому что мне рассказывали, что улицы там вымощены золотом, – признался один из итальянских иммигрантов конца XIX века. – По приезде я узнал три вещи. Во-первых, улицы золотом не вымощены. Во-вторых, улицы не мощёные вообще. И в-третьих, мостить их – мне».

Достигнув берегов США, итальянцы, как правило, не уезжали далеко, оставаясь в крупных портах и соседних с ними городах (Нью-Йорк, Бостон, Филадельфия, Новый Орлеан), а если там не находилось работы, пробирались в крупные промышленные центры – Чикаго, Сан-Франциско. Трудились на строительстве дорог, в шахтах; выполняли тяжёлую, низкооплачиваемую и грязную работу, от которой отказывались другие, или пытались найти свою нишу в сфере обслуживания: в «маленьких Италиях», возникавших в крупных американских городах, требовались пекари, повара, бакалейщики, цирюльники, башмачники и портные.

Путеводитель по Нью-Йорку 1898 года сообщал:

«Малберри-стрит, на южной оконечности [Нижнего Манхэттена], – узкая, тёмная и грязная. По обе стороны стенами стоят шестиэтажные многоквартирные дома, в немытые окна которых изредка пробивается свет ламп. Первые этажи заняты самыми разными лавками; ночью в них темно, но жёлтые и красные огни светятся на каждом углу, а то и в середине каждого квартала, указывая на допоздна открытые салуны. Вдоль бордюра, возле каждой второй или третьей входной двери, стоят повозки, а возчики и лошади скрываются где-то среди домов. Ещё только десять часов вечера, и на улицах полно людей; в какой-нибудь жаркий летний вечер туда вываливают все; половина спит в повозках, на ступенях крыльца, на дверях в погреб, куда матери приносят подушки или даже матрасы и укладывают детей; там они и спят всю ночь, – всё лучше, чем задыхаться внутри кошмарных ульев для отверженных людей.

Недавно здесь открылся Парк на месте, расчищенном от худших из этих убогих ночлежек, дав [кварталам] “Пойнтс” и “Бенд” доступ к свежему воздуху и зелёной траве. Там есть беседка, фонтаны и множество скамеек. Рядом – большое новое здание школы. Со всех сторон в летний вечер можно увидеть картинки, достойные мастерской художника. Вот вправо убегает улочка, и тусклые фонари фруктовой лавки отражаются в латунных пуговицах двух полицейских, наблюдающих за сценой, сильно смахивающей на ссору между несколькими низкорослыми, стройными и черноволосыми мужчинами, громко кричащими и бурно жестикулирующими. Не слышно ни слова по-английски – только грубый, гортанный итальянский. Возможно, всё обойдётся словами, а может быть, блеснёт нож, раздастся крик и убийца кошкой ускользнёт, хотя полицейские стоят совсем рядом, потому что земляки помогут ему скрыться, чтобы потом начать вендетту и самим отомстить за себя. Мы идём дальше. Толпа становится гуще, мы продираемся сквозь неё. Трудно поверить, что это не Неаполь. Улица слегка отклоняется влево. Темнолицые мужчины и простоволосые женщины (кто-нибудь когда-нибудь видел, чтобы эти синьорины носили шляпки?) топчутся на тротуаре и сидят на порогах лавок, лежат в повозках или снуют в дверях дансингов, где сейчас танцы.

Давайте зайдём в этот погребок, который держит человек, чьё имя, если верить вывеске, почитается в Риме, и выпьем кружку пива. Это тёмное, прокуренное помещение, где полно итальянцев. Выглядят они свирепо, но по мне, так в их взглядах – только некое грубое любопытство. Пиво подают в кружках, куда вместится целая кварта, а стоит оно всего три цента, и если бы его получали не из гущи со дна бочонков из других салунов, хозяин бы разорился. Просто пригубим из вежливости и снова выйдем наружу. Это Малберри Бенд – самый неуправляемый рассадник преступности в городе. Впрочем, обычно там довольно тихо, поэтому мы поворачиваем назад и прогуляемся в вонючей тени Баярд-стрит (наихудшей части очень плохой улицы, названной в честь рыцаря без страха и упрёка), не испытывая никакой тревоги, поскольку нам-то в Маленькой Италии вендетту не объявили».

Дельпон де Виссек дополняет это описание: «Во дворах домов сушится бельё на верёвках, протянутых от одного окна к другому, совсем как в Генуе или в Неаполе. На лавках итальянские вывески, и почти всё здесь из Италии. У них есть свои церкви, свои газеты, свой театр, свои банки, это город в городе; каждой провинции отведена определённая территория, и неаполитанцы не смешиваются с калабрийцами или сицилийцами. Юная итальянка почти никогда не выйдет замуж за американца и не покинет квартал своих земляков, которые всегда на страже и крайне ревниво относятся к чужаку, приблизившемуся к ней, – настолько развит в них кастовый дух».

Габриэле Капоне, вздумавший попытать счастья за океаном и стать американцем, вероятно, уже кое-что слышал о «Маленькой Италии», поэтому решил держаться подальше от Малберри-стрит. Его соотечественники привезли туда с собой и то, что любили – кухню, песни, манеру общаться, и то, от чего бежали – нищету, грязь, невежество, привычку жить не по законам, а «по понятиям».

Габриэле родился в посёлке Ангри, в провинции Салерно области Кампания, на юге Италии, в семье Винченцо Капоне и Марии Калабрезе, и был крещён 12 декабря 1865 года в церкви Святого Иоанна Крестителя. В той же церкви 27 декабря 1870-го крестили Терезу Райола, дочь Рафаэле Райола, которая 25 мая 1891 года стала его женой. У Терезы были три старших сестры-монахини и брат-священник; сама она тоже поступила послушницей в монастырь, однако быстро поняла, что такая жизнь не для неё, и не стала приносить обеты. Скорее всего, жениха ей подыскали родители. Сведения о его профессии разнятся: так, Дейдре Бэр в своей книге об Але Капоне пишет, что Габриэле изготавливал тесто для макаронных изделий, а внучатая племянница Аля, Дейдре Мария Капоне, ссылаясь на рассказы своей прабабушки Терезы, утверждает, что Габриэле был брадобреем, Тереза же выпекала хлеб на продажу. Как бы то ни было, они принадлежали, скорее, к среднему классу и были грамотными. 28 марта 1892 года у супругов Капоне родился первенец, которого назвали Винченцо в честь деда со стороны отца. Вскоре после его рождения семья перебралась в Кастелламаре ди Стабия – посёлок к югу от Неаполя, откуда открывался вид на Везувий. Там родился второй сын, Рафаэле, получивший имя деда со стороны матери.

Вероятно, дела у молодой семьи тогда шли уже не слишком хорошо, раз возникла мысль об отъезде. Тем не менее, когда в июне 1895 года Капоне в последний раз бросили взгляд на родные берега с палубы парохода «Верра» немецкой судоходной компании «Норддойчер Ллойд», отправлявшегося из Неаполя в Нью-Йорк, Тереза снова была беременна.

К тому времени уже немало земляков Габриэле и Терезы переселилось на берега Гудзона; некоторые тоже носили фамилию Капоне, но близких родственников среди них не было. Молодую семью (Габриэле было 29 лет, Терезе 24, Винченцо – три года, Рафаэле – год) в Америке никто не ждал, у них не было поручителя, не было угла, где можно гарантированно приткнуться, что, в общем, свидетельствовало о некоторой самоуверенности её главы. Денег у Капоне было в обрез: Терезе купили билет во второй класс, чтобы она с малыми детьми могла совершить шестнадцатидневное путешествие, с заходом в Мессину и Палермо, в мало-мальски комфортных условиях; Габриэле, скорее всего, плыл третьим классом, на нижней палубе. Вот как американский фотограф Альфред Штиглиц вспоминал о поездке на «элегантном и просторном» пароходе «Кайзер Вильгельм II» той же самой компании в 1907 году:

«900 пассажиров третьего класса… скучены практически как скот, из-за чего гулять по палубе в хорошую погоду абсолютно невозможно, как невозможно и дышать чистым воздухом под ней в плохую погоду, когда люки задраены. Зловоние становится непереносимым, и многие эмигранты… предпочитают опасности шторма вони внизу. Разделение на мужчин и женщин строго не соблюдается, и молодые женщины, помещённые вместе с семейными пассажирами, не могут уединиться и совершенно беззащитны.

Отвратительную еду разливают из огромных чайников в обеденные баки, предоставляемые пароходной компанией. Когда её раздают, начинаются страшная толкотня и давка… В целом перевозку людей на нижней палубе на современных кораблях следует запретить… Возьмите, например, каюту второго класса, которая стóит примерно вдвое дороже места на нижней палубе, а иногда и не так дорого, однако пассажир второго класса… получает каюту вшестеро просторнее, гораздо лучше расположенную и хорошо защищённую от ненастной погоды. В одной каюте спят два-четыре человека, там удобная мебель, тогда как на нижней палубе в одном отделении 200–400 человек спят на койках, подвешенных одна над другой, там темно и никаких удобств. В каюте второго класса еда превосходна, её подают в роскошно обставленной столовой, она хорошо приготовлена и стол хорошо сервирован, тогда как на нижней палубе безвкусную пайку выдают ещё менее учтиво, чем бесплатный суп.

Третий класс следует запретить законом… На многих судах даже воды для питья не получить, на пароходе “Стаатендам” четыре года назад мы в буквальном смысле слова воровали воду для нижней палубы из каюты второго класса – конечно же, по ночам. Хлеб был часто абсолютно несъедобным, в особенности на “Бисмарке” компании “Гамбург америкэн лайн”, пять лет назад, и разъярённые эмигранты швыряли его в воду».

Надо полагать, что двенадцатью годами ранее условия были ничуть не лучше.

С 1892 года всех эмигрантов направляли для прохождения контроля и осмотра на остров Эллис, где 1 января торжественно открыли трёхэтажное деревянное здание с пристройками, в которых размещались необходимые службы. В тот день у причалов пришвартовались три больших парохода и по сходням спустились семь сотен эмигрантов. Самой первой из них, семнадцатилетней ирландке из Корка Энни Мур, приехавшей с братьями к родителям, вручили золотую монету в десять долларов – это была самая крупная сумма денег, какую ей когда-либо доведётся держать в руках. За первый год через пропускной пункт на острове Эллис прошло почти 450 тысяч эмигрантов, за пять лет – около полутора миллионов, а 15 июня 1897 года он сгорел. Жертв не было, но в огне погибли записи о прибывших аж с 1855 года. Поэтому документальных сведений о прибытии Габриэле Капоне в американскую «землю обетованную» нет, а есть лишь упоминание о Терезе с детьми. Это можно объяснить тем, что иммиграционные службы работали со списками пассажиров, предоставляемыми пароходными компаниями, и пассажиры первого и второго класса в них были указаны точно, а с пассажирами третьего класса могли возникнуть недоразумения. В нескольких биографиях Аля Капоне говорится, что его отец приехал в США первым, через Канаду, а Тереза с детьми – потом, сразу в Нью-Йорк. Но это утверждение кажется неправдоподобным. Если причиной разделения семьи было отсутствие средств, то какой смысл тратиться на более долгую и дорогую дорогу через Канаду? И если Габриэле уехал на полгода раньше, как могла Тереза к моменту прибытия в США быть на третьем месяце беременности?

Вновь прибывшие отвечали на простые вопросы и проходили медицинский осмотр. Больных и увечных могли сразу отправить обратно. К тому же врачи той поры, например хирург из Чикаго Юджин Соломон Тэлбот, полагали, что преступные наклонности передаются по наследству и в большинстве случаев связаны с телесными дефектами; профессор криминальной антропологии Джордж Лидстон видел в таких дефектах главное доказательство предрасположенности к совершению преступлений. Итальянцев, возможно, проверяли особенно тщательно: «В тюрьмы в основном попадают итальянцы; ирландцы, русские и чехи – в богадельни; меньше всего там шведов и датчан», – пишет Дельпон де Виссек в той же статье об эмиграции. Под «русскими», скорее всего, понимаются евреи из России. Журналист уточняет, что добрая треть иммигрантов, не преуспев в Америке, через год обращается с просьбой о репатриации; чаще всего это касается евреев, которые либо обогащаются, либо умирают с голоду.

Габриэле Капоне, естественно, надеялся на первый исход. Благополучно пройдя контроль, семья направилась не на Манхэттен, в «Маленькую Италию», а в Бруклин, в район военно-морской верфи, – по слухам, жизнь там была дешевле. Там и появился на свет маленький Сальваторе – первый Капоне, родившийся на американской земле.

Бруклин

В 1895 году Бруклин ещё был отдельным городом, четвёртым по величине в США; его население составляло около 840 тысяч человек. Тогда уже шёл процесс его включения в Большой Нью-Йорк, которому активно противилась главная местная газета «Бруклин дейли игл»; в 1898-м Бруклин всё же станет одним из «боро» – административно-территориальной единицей наряду с Манхэттеном, Бронксом, Квинсом и Статен-Айлендом. Это был маленький Вавилон: здесь жили ирландцы, немцы, «даго» (так называли всех смуглых и черноволосых, исказив испанское имя Диего; по большей части это были итальянцы), словаки, хорваты. Ирландская беднота, которая раньше стояла на низшей ступени социальной лестницы, понемногу ассимилировалась благодаря владению английским языком и поднялась на ступеньку выше; теперь ирландцы уже не соглашались выполнять за гроши тяжёлую и грязную работу (строить подземку, прокладывать дороги, чистить канализацию), и за неё брались итальянцы. Многих уже в порту вербовали на шахты, каменные карьеры или фермы. Оставались ещё мелкая торговля, швейные мастерские, где работали женщины и девушки³, табачные фабрики по производству сигар; но там итальянцам сильную конкуренцию составляли евреи из России, Австро-Венгрии и Румынии. Китайцев же в Америку перестали пускать после принятия соответствующего закона 1882 года.

Чтобы открыть свою лавку, требовались деньги, которых у Капоне не было. На первом этапе жизни в Америке итальянские эмигранты старались устроиться на работу к «падроне» – как правило, тоже итальянцам, которым уже удалось встать на ноги. «Падроне» были либо мелкими ремесленниками, либо посредниками между крупными подрядчиками и рабочими. Обычно «падроне» сдавали своим работникам жильё и, по их желанию, открывали для них счёт в банке или пересылали деньги семье в Италию. «Падроне, – сообщает Дельпон де Виссек, – оказывает им множество услуг, но обычно это нечестный человек. Он взимает большие комиссионные с их жалованья, точной суммы которого они порой и не знают. Контора его самая примитивная, бухгалтерия там порой ведётся мелом на стене. Несмотря на эти злоупотребления, итальянцы обращаются к нему из-за своего невежества. Они чувствуют себя неловко с американскими хозяевами и не любят иметь с ними дела. Когда падроне слишком уж зарывается, вендетта делает то, что положено, и боязнь удара ножом – единственное, что его сдерживает».

Габриэле Капоне повезло: он смог устроиться приказчиком в бакалейную лавку, потому что умел читать, писать и немного говорил по-английски. Чтобы сводить концы с концами, Тереза брала на дом сдельную работу для галантерейных фабрик. Она английским не овладела и жила в крохотном семейном мирке; выйти за пределы квартала для неё называлось «сходить в Америку». Нейви-стрит, где они поселились в съёмной квартирке, была гиблым местом: притоны, кабаки, бордели, воровство, грабежи, драки с матросами… Однако терпение, упорный труд и самоограничения принесли свои плоды: к 1899 году Габриэле смог открыть собственную цирюльню, перебравшись в куда более пристойный район – на Парк-авеню, в дом 69. Первый этаж занимала лавка, а на втором жила семья. Именно в этом доме 17 января 1899 года родился Альфонсо – первый Капоне, зачатый на американской земле. Три старших мальчика спали в одной постели, а младенец – в спальне родителей.

К тому времени социологи уже вывели непреложный закон: рост населения обратно пропорционален его плотности. Нью-Йоркские аристократы, обитавшие в просторных особняках и наслаждавшиеся жизнью, как правило, имели мало детей, а вот иммигранты в своих трущобах плодились, как кролики. В 1890 году, согласно переписи, средний показатель рождаемости среди белого англосаксонского населения составлял 2635 детей на сто тысяч человек, а среди итальянских эмигрантов – 3829. Теодор Рузвельт, ставший в 1901 году 25-м президентом США, вскоре забьёт тревогу по поводу грядущего «самоубийства расы», призывая англосаксов отказаться от контроля над рождаемостью и поддерживать воспроизводство «коренного» белого населения. В том же 1901 году у Капоне родился ещё один сын, Эрминио, а Тереза всё не сбавляла обороты: она хотела дочь. Но с этим ей не везло: после, возможно, нескольких выкидышей или неудачно закончившихся родов, в 1906 году на свет появился Умберто, названный в честь сына итальянского короля Виктора Эммануила III.

По данным Статистического бюро США, в 1895 году пекарь в штате Нью-Йорк, работая больше шестидесяти часов в неделю, получал два-три доллара в день. В 1897-м цирюльники в штате Колорадо зарабатывали в среднем 15,65 доллара в неделю, при этом домашние расходы семейных брадобреев составляли (опять же в среднем, для семьи из четырёх-пяти человек) 53,71 доллара в месяц. По Нью-Йорку данных нет, но Дейдре Мария Капоне пишет, что Габриэле зарабатывал десять долларов в неделю – меньше, чем в Италии, а за квартиру на Парк-авеню надо было платить четыре доллара в месяц, да и уголь был очень дорог. Как прокормить на такие деньги быстро растущую семью? Капоне теперь уже сам стал «падроне»: в его цирюльне работал ассистент, а с одного-двух жильцов брали арендную плату. Тереза по-прежнему подрабатывала шитьём, а старшие мальчики, которые весь день проводили на улице, не гнушались мелкими кражами с лотков зеленщиков и прочих торговцев; мать не спрашивала, где они раздобыли «приварок» к семейному обеду. Отец был более строгих правил, он хотел, чтобы его дети выросли порядочными людьми и зарабатывали на хлеб честным трудом. А для этого надо получить образование.

Начальное образование в США было обязательным; все дети старше шести лет отправлялись в школу, главной задачей которой было американизировать юную поросль иммигрантов. Намерение прекрасное: дать всем равные возможности на заре жизни. Никакой дискриминации: последние «школы для цветных» закрылись в 1900 году; девочек обучали наравне с мальчиками. Дельпон де Виссек продолжает свой рассказ:

«Нью-Йорку пришлось вооружиться надёжной системой начального образования, чтобы противостоять потоку невежества и нравственных изъянов, который изливает на него Европа, поскольку добрая часть эмигрантов, сходящих на берег в его порту, там и остаётся. В некоторых школах Ист-Сайда учатся по большей части дети иностранцев. Для них установлена строгая, почти военная дисциплина. Принципы гражданственности, дух американской Конституции преподаются им с особенным тщанием. Каждое утро, по прибытии, проводится торжественная церемония – подъём американского флага под сопровождение патриотических песен; держать звёздно-полосатый флаг – большая честь, которой стремятся удостоиться маленькие итальянцы. Дети, которых так воспитывают, впоследствии станут добрыми гражданами США; школа навсегда отделила их от страны их родителей, и к третьему поколению они даже не будут знать её язык».

Но эти великие замыслы пока ускользали от понимания многодетных матерей, относившихся к школам более утилитарно. Как писала одна нью-йоркская газета того времени, «значительное число матерей заявляют без колебаний, что детям не старше четырёх лет – более шести. Многие матери иностранного происхождения, слабо представляя себе цели государственных школ, каждый год пытаются заставить школы играть роль дневных яслей». Иными словами, школы им были нужны для того, чтобы дети находились под присмотром, не путались под ногами и не хулиганили на улице.

В 1902 году типичную нью-йоркскую школу посещали три тысячи детей, в классах было по сорок человек и более. Помимо патриотического воспитания их учили читать, писать, считать – и всё. Единственным языком обучения был английский. Учебников, тетрадей и прочих школьных принадлежностей часто не хватало, зато учеников регулярно обследовали врачи, а заболевших сразу изолировали. Дети постарше могли изучать другие предметы (естественные науки, историю), посещать кружки по интересам, заниматься рукоделием – если в школе находились учителя-энтузиасты. В целом же в государственных школах обычно преподавали молодые неопытные учителя, изнемогавшие под бременем свалившихся на них забот и отнюдь не горевшие желанием посвятить свою жизнь педагогике. Возиться с итальянцами, которые родились на дне и там же останутся, не имело смысла. Иммигранты не особо стремились перенять американский жизненный принцип: стань лучше, чтобы сделать лучше свою страну. Их целью было извлечь максимальную выгоду из системы, созданной другими, не меняясь при этом самим. Школа вовсе не отделяла их от семьи и от землячества, где по-прежнему говорили на итальянском.

Главным недостатком школ, который подмечают современники, было отсутствие при них игровых площадок. Загнав юных американцев в рамки строжайшей дисциплины, для них не предусмотрели никакой отдушины. Маленький сорванец не мог поиграть в мяч – а вдруг разобьёт стекло? Нельзя было бегать, чтобы не сшибить кого-нибудь с ног. Кричать тоже нельзя – шум мешает другим. На перемене оставалось стоять у стенки, засунув руки в карманы, и предаваться мрачным мыслям. Стоит ли удивляться, что юные непоседы из Бруклина охотно прогуливали школу?

В 1903 году открылся Вильямсбургский мост, соединив Гранд-стрит в Бруклине с Бродвеем на Манхэттене. 16 мая того же года в Бруклине, на Кони-Айленде, состоялось торжественное открытие Луна-парка: семидесятиметровая Электрическая башня, окружённая фонтанами, здания аттракционов в восточном стиле и два цирка засияли на закате тысячами огней, и 60 тысяч посетителей устремились внутрь: входной билет стоил 10 центов, билеты на аттракционы – 10–25 центов. Год спустя рядом заработал парк развлечений «Дримленд»⁴, в четыре раза больше по размеру, где, наряду с «шоу уродов» и «человеческим зоопарком» (деревней лилипутов), можно было посетить спектакли на нравственные темы, покататься по каналам на венецианской гондоле и посмотреть выступление укротителя с дикими зверями. А ещё в городе был кинематограф. Столько соблазнов… Винченцо обожал фильмы про ковбоев и часто ошивался на Кони-Айленде у загонов с пони – на то, чтобы покататься, у него не было денег. Он вообще был артистической натурой. Один из постояльцев Капоне обучил его игре на скрипке. Однажды отец зашел днём домой и застал там старшего сына, который музицировал, вместо того чтобы находиться в школе! Габриэле Капоне разгневался и переломил скрипку о колено.

В 1906 году отец семейства принёс клятву верности Соединённым Штатам Америки, сдал тест на знание английского языка, истории и законов США и получил американское гражданство. Теперь он убрал одну букву из своего имени (Gabriel вместо Gabriele) и добавил одну букву к имени жены (Theresa вместо Teresa), чтобы они выглядели более американскими, а свою фамилию стал произносить на английский манер – Капоун (что не мешало всем прочим читать её как «Капони»). Год спустя семья снова переехала – в квартал Гарфилд-плейс, на недавно застроенную улицу на окраине парка. Двух-трёхэтажные дома в новомодном стиле ар-деко, с эркерами и закруглёнными вверху оконными проёмами, находившиеся ближе к центру, выглядели элегантно и даже роскошно, но Капоне поселились в доме 38 – простой кирпичной коробке. К окну спальни на втором этаже вела внешняя пожарная лестница – это было новое требование безопасности, предъявляемое к строителям. Тот же закон предписывал наличие в каждом доме ватерклозетов, так что уже не надо было бегать в отхожее место во дворе. Жизнь налаживалась.

Чтобы в полной мере осознать перемену в уровне жизни Капоне, приведём отрывки из доклада Бюро иммиграции конгрессу США, представленного в 1912 году. Об итальянцах там говорилось следующее:

«Они обычно небольшого роста, смуглые. Не любят воду; от многих из них воняет, потому что они неделями не меняют одежду. Они строят себе бараки из дерева и алюминия на окраинах городов, где живут, и держатся друг друга. Когда им удаётся перебраться поближе к центру города, они снимают за большие деньги аварийное жильё. Сначала они приходят вдвоём и арендуют комнату с кухней. Через несколько дней их становится четверо, шестеро, десятеро. Они говорят на непонятных языках. <…> Множество детей посылают просить милостыню, и часто возле церквей женщины, одетые в чёрное, и пожилые мужчины взывают к состраданию жалобными голосами. Они рожают много детей, которых им трудно прокормить, и очень дружны между собой. <…> Говорят, что они регулярно занимаются воровством, а рассердившись, прибегают к насилию. Наши женщины их обычно избегают – не только потому, что они дикие и непривлекательные, но и потому, что они обычно насилуют женщин, которые возвращаются с работы по пустынным улицам. Наши политики слишком широко раскрыли двери на границе, а главное – не сумели отделить тех, кто приезжает в нашу страну работать, от тех, кто хочет перебиваться, чем придётся, или заниматься преступной деятельностью».

В заключение Бюро рекомендовало принимать невежественных и «умственно отсталых», но работящих и неприхотливых выходцев с севера Италии, а уроженцев юга из соображений безопасности массово отправлять восвояси.

На Гарфилд-плейс жило много итальянцев, однако новая улица граничила с владениями ирландцев, и дом, где поселились Капоне, был населён в основном ирландскими иммигрантами и даже коренными ньюйоркцами. По вечерам дон Габриэле читал итальянские газеты или ходил в «клуб» по соседству, где играл в карты или на бильярде. Донна Тереза каждый день отправлялась к мессе, а по вечерам женщины из её прихода часто устраивали собрания. Мальчики же забывали дорогу в церковь сразу после первого причастия.

В Бруклине только сицилийцы держались особняком; «даго» смешивались с «американцами» – ирландцами, немцами, выходцами из Восточной Европы, – общаясь на особом жаргоне, слепленном из усвоенного в школе английского и вкраплений самых разных языков или диалектов. Дома мальчиков Капоне звали по именам, данным им при крещении, но на улице Винченцо превращался в Джима, Рафаэле звали Ральфом, Сальваторе – Фрэнком, Альфонсо был Аль, Эрминио – Джон (иногда Мими), Умберто – Альберт.

Лидером среди братьев был Фрэнк – красивый, умный и очень заботившийся о своей внешности. Если Ральф добивался желаемого кулаками, то Фрэнк чаще пускал в ход обаяние. Но выжить на улице, не умея драться, было невозможно: там царил закон силы.

Ирландские мальчишки часто дразнили итальянских женщин, когда те шли за покупками или в церковь: задирали им юбки, выставляя на всеобщее обозрение скрытые под ними панталоны. Не встречая отпора, они совсем обнаглели: проникали вглубь «итальянской территории», брали, что плохо лежит, а то и просто били стёкла. Требовалось показать им, кто в доме хозяин. Франческо Нитто, которому было почти восемнадцать, собрал отряд из маленьких драчунов – «ребят с Нейви-стрит». Восьмилетнему Алю Капоне повесили на шею таз и дали в руки две палочки: он будет барабанщиком, и под выбиваемый им ритм приятели пойдут на врага. Пока вокруг бушевала драка, Аль продолжал стучать в «барабан» и петь: «Мы ребята с Нейви-стрит, попробуй только тронь!» После схватки таз вернули владелице – синьоре Адамо, а Аль заслужил себе репутацию надёжного парня.

В 1908 году произошла история, коренным образом изменившая жизнь старшего сына Капоне. Во время очередной драки итальянцев с ирландцами Джим (Винченцо) увидел, как один из «реднеков»⁵ приставил нож к горлу девятилетнего Альфонсо. Бросившись на помощь к брату, Джим сильно толкнул противника; тот, падая, разбил стекло витрины. Парень остался лежать, а Джим, испугавшись, убежал домой. Вскоре Ральф, Фрэнк и Аль тоже вернулись. «Ты убил того ирландца», – сообщил брату Аль. Что скажут родители? Им не нужны проблемы. Выхода не оставалось: Джим сбежал из дома, пристроился к бродячему цирку на Кони-Айленде, а потом вместе с ним покинул Нью-Йорк. Много лет спустя он выяснит, что Аль тогда пошутил, желая попугать старшего брата. (Такую яркую историю приводит Дейдре Мария Капоне. Другие авторы, например Дейдре Бэр, утверждают, что Джим ещё в 1905 году сбежал в Голливуд, чтобы стать актёром.)

Тереза любила всех своих детей и многое им прощала, но похоже, что Джима-Винченцо никто и не пробовал искать, чтобы вернуть домой. Ему шёл семнадцатый год – вполне взрослый парень, способный позаботиться о себе. К тому же в 1908 году в семье Капоне снова появилось пополнение: родился Амадо. Скорее всего, родители планировали назвать сына Амадео (Amаdeo), но в свидетельство о рождении его имя записали с ошибкой – Amadoe, и мальчик так и носил его до совершеннолетия, пока не сменил на Мэтью. Два года спустя на свет появилась долгожданная Эрминия, но умерла в младенчестве. Наконец, в 1912 году родилась Мафальда: ей дали имя в честь итальянской принцессы Мафальды Савойской (1902–1944). На этом Тереза сочла свою задачу выполненной. Мафальда станет гордиться своим королевским именем и сердиться, если её будут называть Маффи.

Отныне старшим сыном в семье был Ральф. Он бросил школу и поступил работать в типографию разнорабочим. Фрэнк тоже решил, что полученного образования ему достаточно. Отец купил ему ящик со щётками и ваксой и отправил на улицу – зарабатывать чисткой обуви; красавчик Фрэнк продал этот ящик другому мальчику с большой наценкой и после удачной сделки отправился в игорный дом. На выигрыш он приобрёл себе модную одежду ярких расцветок. Габриэле махнул на старших детей рукой; теперь вся его надежда была на Альфонсо.

Аль схватывал всё на лету и хорошо учился – на «четвёрки» (если удостаивал школу своим посещением). Он бегло говорил по-английски и ловко управлялся с цифрами. Но основное своё «образование» он получал на улице – в школе жизни. К двенадцати годам он так вымахал, что выглядел на все шестнадцать. (Вопреки тому, что написано в докладе Бюро иммиграции, старшие мальчики Капоне были рослыми – около 1 метра 85 сантиметров.) Крупный, мускулистый, подвижный, он мог бы стать профессиональным боксёром или танцором, если бы не задиристый и вспыльчивый характер. Глядя на обаятельную улыбку на круглом лице и слыша мягкий и негромкий голос, было трудно поверить, что у Аля быстро менялось настроение и он в одну секунду переходил от дружбы к драке. Говорили, что десяти лет от роду Аль любил слоняться у верфей и задирать моряков, направлявшихся в бары и бордели. Тут уже начинаются легенды: то он дрался на кулачках с матросами вдвое старше себя и побеждал, то вместе с компанией такого же хулиганья швырял в них камнями и бутылками, а потом бросался наутёк, так что ни разъярённым матросам, ни полицейским никогда не удавалось его поймать. Вскоре он окончательно бросил школу.

Аль Капоне сам заявил как минимум однажды, что ушёл из школы после шестого класса, когда ему было четырнадцать. По некоторым сведениям, он даже не доучился до конца учебного года: ушёл, хлопнув дверью, когда учительница решила его наказать за драку в классе (кто-то украл завтрак Аля, и тот потребовал его вернуть). По одной из версий, молодая учительница велела ему встать в угол в раздевалке – такого унижения «парень с Нейви-стрит» вынести не мог, по другой – пожилой учитель неосторожно встал между Алем и мальчиком, укравшим его завтрак, и удары достались ему. Вызов к директору оказался последней каплей. И только Дейдре Мария Капоне утверждает, что Аль всё же получил среднее образование, окончив старшую школу.

С 1910 года в США начали открывать больше школ старшей ступени. Свидетельство об окончании старшей школы становилось необходимым условием для получения работы во многих отраслях, поэтому в неё поступали уже не с прицелом на колледж, как раньше, а «для жизни». В старших классах можно было оставаться на второй год. И всё же для Капоне, обременённых малыми детьми, обучение сына в старшей школе было непозволительной роскошью. По разным свидетельствам, Аль помогал семье, зарабатывая всеми возможными способами: стоял за прилавком в магазине сладостей, расставлял кегли в боулинге.

Отец, прекрасно знавший о потасовках, мелких кражах и о тире в подвале клуба «Адонис», где Аль впервые взял в руки оружие, всеми силами старался направить сына на честный пусть. Попытка номер два: Габриэле выдал ему ящик с ваксой и щётками и отправил на перекрёсток Юнион-стрит и Коламбия-стрит, велев устроиться под часами, на самом бойком месте. Разве мог он предположить, что с этого поста наблюдательный Аль приметит людей дона Батиста Бальзамо – «мэра» Юнион-стрит, «крёстного отца» Бруклина? Они обходили многочисленные лавки и магазинчики, собирая дань с их владельцев – плату за спокойную жизнь. Зачем чистить ботинки, когда можно обложить данью других чистильщиков? Увидев, какие деньги Аль зарабатывает под часами, на Коламбия-стрит стали подтягиваться другие мальчишки, создавая конкуренцию. Но Аль сумел сохранить свой заработок, став рэкетиром. Беря пример с брата Фрэнка, он уже знал, что грязную работу никогда не надо делать самому, желающие – постарше, но поглупее – найдутся всегда. Поэтому «точки» обходил не он, а два его кузена, Чарли Фискетти и Сильвестр Аголья, с двумя своими друзьями – Джимми де Амато и Тони Скрапизетти. Потом к ним примкнули и другие охотники до лёгких денег. Свою банду они назвали «Саут Бруклин рипперс» – «Потрошители из Южного Бруклина». Правда, просуществовала она недолго: ребята дона Бальзамо попросту вышибли их со своей улицы пинком под зад, – но на всякий случай запомнили смышлёного и дерзкого парня, быстро усвоившего их приёмы.

Аль стал работать вместе с Ральфом в типографии. Документально подтверждено, что в 1914–1916 годах Аль Капоне резал там картон для коробок, принося домой три доллара в неделю. (Сам он впоследствии утверждал, что проработал в картонажном цехе семь лет.) Это было большое подспорье, потому что 21-летний Ральф теперь должен был содержать жену: 24 сентября 1915 года он женился на семнадцатилетней Филумене Мускато, уроженке Салерно, называвшей себя Флоренс. Родители увезли её в Америку совсем маленькой. В семейном архиве Капоне сохранилась фотография, датируемая 1915 годом, на которой Ральф в твидовом костюме, белой рубашке и галстуке, с зачёсанными назад напомаженными волосами сидит перед трюмо с картами в руках и отрабатывает «выражение лица для покера». Понятно, что не зарплата, которую он получал в типографии, была главным источником его доходов. Иногда он давал кое-какие поручения Алю: сходи туда, передай то, – а потом отстёгивал ему пару баксов. Ко времени свадьбы Ральф успел переболеть гонореей, подцепив её от проститутки (два доллара за визит). Для шестнадцатилетнего Аля женщины тоже больше не были загадкой. Чему он мог научиться в школе?

В Бруклине и Нижнем Манхэттене было множество «клубов», носивших названия итальянских провинций, городов или героев, где мужчины собирались по вечерам, чтобы почитать газеты, сыграть на бильярде и просто пообщаться. Законопослушные граждане обходили стороной эти места, служившие пунктом сбора для недоброго вида здоровяков, торчавших там целый день и далеко за полночь, всегда готовых отправиться «на дело» по первому слову своего босса. В хорошую погоду они высыпали на тротуары, и тут уж их было невозможно не заметить. Аль знал, кто они такие, ещё когда учился в школе, а в 16 лет набрался храбрости и поднялся на второй этаж «клуба» Джона Торрио, где размещалась контора. Ему устроили собеседование и взяли на работу: он, наряду со множеством других подростков, собирал деньги по букмекерским конторам, находившимся под «крышей» банды из «Пяти углов», и приносил их боссу.

«Пять углов»

Энтони-стрит (ныне Уэрт-стрит), Кросс-стрит (ныне Моско), Оранж-стрит (ныне Бакстер) и несуществующая сегодня улочка Литл-Уотер образовывали пятиугольник, к которому с севера примыкала «Маленькая Италия» (на месте обоих этих кварталов ныне находится Чайна-таун). C востока – Бауэри, с запада – Бродвей. Это был трущобный район, где испокон веков селилась беднота – англичане, шотландцы, ирландцы… Бывшие склады и лавки, построенные из дерева и кирпича, переделывали под жилые помещения. Чарлз Диккенс, бытописатель лондонского дна, находясь в 1842 году в Нью-Йорке, не преминул посетить этот квартал (в сопровождении двух полицейских) и потом оставил его пространное описание в «Американских записках» – даже он, выросший в нищете, был поражён. С годами ситуация менялась к лучшему, но ненамного: Авраам Линкольн, побывавший в «Пяти углах» («Файв-Пойнтс») в 1860 году в рамках своей предвыборной кампании, открыл здесь воскресную школу. Миллионер Джон Д. Рокфеллер, перевёзший в 1883 году свою семью из Кливленда в Нью-Йорк, привёл её сюда в День благодарения и сделал пожертвование на приют для бездомных, хотя и не одобрял бесплатной раздачи еды для бродяг. «У меня такое впечатление, что они это делают только раз в год. Я бы предоставил им работу, чтобы они сами заработали себе на еду», – сказал он. Но слова словами, а жизнь жизнью. В последней трети XIX века коренное население «Пяти углов» было разбавлено волной новых иммигрантов – итальянцев и евреев из Восточной Европы. Найти постоянную и хорошо оплачиваемую работу было практически невозможно, оставалось кое-как перебиваться – не самыми достойными способами. На каждом шагу тут встречались игорные притоны и бордели, а по ночам прохожий рисковал наткнуться на грабителей.

На протяжении всей истории «Пяти углов» там шли гангстерские войны за контроль над территорией. В 1890-х годах итальянец Паоло Антонио Ваккарелли (он же Пол Келли) объединил остатки разгромленных «Дохлых кроликов» и прочих банд и командовал армией из полутора тысяч головорезов, устроив свою штаб-квартиру в дансинге «Нью-Брайтон». Они занимались грабежом, рэкетом и организованной проституцией, используя в качестве прикрытия легальные предприятия и оказывая «силовую поддержку» политической структуре Демократической партии – Таммани-Холлу, у которой были свои «клубы» в каждом районе Нью-Йорка. (Руководителей клубов Таммани называли боссами.) «Белое рабство» (проституция) было хорошо организованным бизнесом с годовым оборотом семь миллионов долларов. При этом банда «файвпойнтеров» сражалась не на жизнь, а на смерть с бандой Эдварда («Монка») Истмана, состоявшей преимущественно из евреев и насчитывавшей около 1200 человек. «Истманцы» тоже заправляли борделями, торговали наркотиками, крышевали предпринимателей и совершали заказные убийства. Городские власти закрывали на это глаза, поскольку бандиты оказывали политикам поддержку на выборах, силовыми методами добиваясь избрания нужных кандидатов. Однажды потасовки между соперничающими бандами переросли в крупную перестрелку под эстакадой железной дороги на Второй авеню. Однако в 1904 году Монк Истман, охотно пускавший в ход кулаки, угодил за решётку после обычного уличного ограбления. Его банда распалась на части, и «файвпойнтеры» стали хозяевами положения. Келли требовался помощник, и он обратил внимание на 22-летнего Джона Торрио по прозвищу Лис.

Донато Торрио родился 20 января 1882 года в Южной Италии. Ему не исполнилось и двух лет, когда его отец, работавший на железной дороге, погиб в результате несчастного случая. В декабре 1884-го мать уехала вместе с ним в Нью-Йорк и там снова вышла замуж – за калабрийца Сальваторе Капуто, владельца бакалейной лавки, которому родила троих детей: Николаса, Изабеллу и Грейс. Донато, которого теперь звали Джоном, работал грузчиком в лавке отчима, якшался с мелкими воришками, потом какое-то время был вышибалой на Манхэттене, хотя и не отличался богатырским телосложением. Подростком он примкнул к уличной банде с Джеймс-стрит и быстро её возглавил; накопил денег, открыл бильярдную и превратил её в игорный клуб и ростовщическую контору. Пол Келли занялся его воспитанием: научил прилично одеваться, запретил материться – для всех он был бизнесменом. Торрио руководил законным бизнесом, а под его прикрытием – букмекерскими и ростовщическими конторами, борделями, угоном автомобилей и торговлей опиумом (по соседству с Леви – кварталом «красных фонарей» – находился Чайна-таун). В 1909 году Торрио значился менеджером боксёрского клуба «Саратога» из Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк (именно в этом качестве он упоминался в газетах); ставки на важных боксёрских поединках доходили до тысячи долларов. По спортивным делам он выезжал и в Чикаго.

В том же году в журнале «Макклюр» вышла статья Джорджа Кибба Тёрнера «Дщери бедноты: история развития Нью-Йорка как ведущего мирового центра белого рабства под властью Таммани-Холла». Статья имела большой общественный резонанс, и судья Томас О’Салливан учредил специальное Большое жюри для расследования ситуации под руководством Джона Д. Рокфеллера-младшего (судья надеялся, что тому не удастся добиться успеха, поскольку сам поддерживал Таммани-Холл). Члены Большого жюри подошли к делу очень ответственно; после опроса множества свидетелей и двух успешных операций по внедрению были произведены аресты нескольких «белых работорговцев». В общей сложности Большое жюри составило обвинительное заключение из 44 пунктов, но все труды пошли прахом: мэр Уильям Гейнор, хотя и был на ножах с Таммани-Холлом, спустил всё на тормозах, большинство обвиняемых были оправданы. В их числе был и Джон Торрио: главный свидетель по его делу отказался свидетельствовать против него в суде, хотя в газетных статьях прямо говорилось, что Торрио управляет тремя борделями.

Секс-индустрия получила ещё больший размах в Чикаго: некоторые из местных заведений имели международную известность. Например, когда прусский принц Генрих, брат кайзера Вильгельма, совершал в 1902 году поездку по США, в Чикаго его ожидали руководители крупных промышленных предприятий, устроившие бал в его честь. Однако принц с бала быстро ушёл, чтобы успеть побывать в клубе сестёр Эверли и насладиться обществом куртизанок, наряженных (на первом этапе) в костюмы фавнов. Джон Торрио считался племянником Виктории Мореско, хозяйки двух чикагских борделей, которая в 1902 году вышла замуж за Винченцо Колозимо, со временем превратившего её «мелкий бизнес» в целую «империю греха».

Винченцо Колозимо родился в 1878 году в поселке Колозими, в «носке» итальянского сапога. Ему было 13 лет, когда он приехал в Чикаго. Итальянцев в «Городе ветров» тогда проживало немного – 4,8 процента населения. Винченцо, принявший в Америке имя Джим, работал дворником. Метельщики носили белую униформу, и Колозимо объединил их в клуб «Белые крылья». Потом они создали свой профсоюз, а поскольку профсоюзы в Чикаго контролировала мафия, работников метлы взял под своё крыло местный авторитет из ирландцев – Большой Тим Мёрфи. Таким образом Большой Джим Колозимо оказался связан с мафиозной средой, а через неё – и с политической: олдермены (члены районного муниципального совета) Джон Коглин и Майкл Кенна (ирландцы) назначили его инспектором улиц и аллей. Женившись на Виктории, Колозимо собирал с борделей дань для Коглина и Кенны, получая от них свою долю. В пяти борделях, которые он контролировал, Большой Джим устроил игорные залы и установил игровые автоматы для привлечения клиентов.

В 1910 году около пяти тысяч женщин в Чикаго занимались проституцией, в городе было как минимум 29 публичных домов. Девушки отдавали половину заработанных денег хозяину (чаще хозяйке), но всё равно торговать своим телом было выгоднее, чем работать продавщицей, официанткой или горничной: у тех зарплата составляла чуть больше пяти долларов в неделю, тогда как в самом дешёвом борделе, где брали доллар за визит, проститутка зарабатывала не меньше 25 долларов в неделю, причём работать приходилось не каждый день: обычно наплыв клиентов отмечался в субботу и воскресенье. В элитных же заведениях заработки были много выше – от 50 до 400 долларов в неделю. Завершив карьеру в таких «клубах», бывшие «девушки» порой открывали собственные заведения.

Кормились с этого бизнеса не только сутенёры и торговцы наркотиками (многие проститутки подсаживались на кокаин и морфий), но и политики. Минна Эверли, чьё чересчур популярное заведение было закрыто в октябре 1911 года по приказу мэра Картера Гаррисона-младшего, утверждала, что в целом квартал «красных фонарей» на 22-й улице Леви выплатил политикам за покровительство более 15 миллионов долларов за десять лет, а лично она с сёстрами – более ста тысяч. Каждую неделю владельцы борделей, игорных домов и подпольных салунов приезжали в назначенный день к Колозимо и платили ему, чтобы их не трогали. Еженедельная дань составляла от 10 до 200 долларов; часть Колозимо оставлял себе, а остальное распределяли между собой олдермены и полиция. Олдермены могли заставить подконтрольные заведения приобретать (по их ценам) виски, провизию, страховые полисы, одежду, а также пользоваться такси. Чтобы увеличить сборы, Коглин и Кенна устраивали Рождественский бал в чикагском Колизее («ежегодную оргию преступного мира», как было написано в одном правительственном докладе), который приносил им каждый раз не меньше 25 тысяч долларов.

В 1910 году Колозимо открыл прославившийся на всю страну «самый лучший итальянский ресторан в Чикаго», где гостям предлагалось поужинать за табльдотом (с шести до девяти вечера) всего за 1,25 доллара (к услугам более состоятельных клиентов было разнообразное меню) и потанцевать под живую музыку. Там можно было встретить миллионеров, оперных певцов, бандерш, местных политиков, а также самого радушного хозяина, который любил шумные компании, обильные застолья и, в отличие от остальных боссов мафии, не скрывал своего богатства, а, напротив, выставлял его напоказ. Теперь Большой Джим командовал крупнейшей в Чикаго бандой рэкетиров, в которую входили итальянцы, евреи, ирландцы и представители других национальностей. Но в 1911 году на него самого наехали вымогатели из «Чёрной руки». Эта преступная ассоциация действовала с начала века в городах, где проживали итальянские общины: в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго, Новом Орлеане, Детройте, Сан-Франциско, и в основном её жертвами становились именно преуспевшие соотечественники. Им присылали письмо с угрозой физической расправы, требованием выкупа и чёрным оттиском ладони вместо подписи. Получив такое письмо, Колозимо решил обратиться к нью-йоркскому родственнику (а скорее всего, просто земляку). Джон Торрио приехал и всё уладил: когда 22 ноября 1911 года вымогатель Феличе Данелло с братом Стефано и Паскуале Дамико приехали к железнодорожному переезду на Арчер-авеню, близ Кларк-стрит, чтобы забрать дань, их изрешетили пулями. В рапорте капитана чикагской полиции Патрика Хардинга эта троица значилась как «самая отчаянная банда Чёрной руки». Феличе и Паскуале погибли сразу, а Стефано протянул в больнице до 19 декабря. Он вызвал туда Колозимо, намереваясь что-то ему сказать, однако Большой Джим явился в сопровождении полицейских, и Данелло промолчал.

В Чикаго Торрио женился на еврейке из Ковингтона, штат Кентукки, Анне Теодосии Джейкоб, на семь лет его моложе. Жена даже не подозревала тогда, чем он занимается, для неё и общих знакомых он был мистером Фрэнком Лэнгли, бизнесменом. Каковы бы ни были его дела, каждый вечер Торрио ужинал дома с женой, ходил с ней в театр и в оперу. Итальянцы ещё больше уважали его за это: для них семья всегда стояла на первом месте.

С 1914 года Торрио был опорой Колозимо, обеспечивая защиту его бизнеса, и жил теперь на два города. Ему требовались способные помощники, чтобы не беспокоиться за дела в Нью-Йорке. «Кузницей кадров» для «файвпойнтеров» была группа «Младшие сорок разбойников», в которую входил и Аль Капоне. Он выделялся тем, что очень быстро и правильно складывал числа в уме и порой, сдав принесённый мешок с деньгами, помогал ребятам в конторе справиться с подсчётами. Этим он привлёк внимание «папы Джонни». Торрио же стал для Капоне настоящим кумиром: всегда элегантный, учтивый, с внешностью эстрадного конферансье, но при этом умный, проницательный, хороший психолог. Аль понемногу знакомился с другими видами «бизнеса» Торрио, помимо букмекерских контор, и с радостью брался выполнять его поручения, которые с каждым разом становились всё ответственнее. От сбора ставок и передачи сообщений, за что Торрио неплохо платил, он перешёл к сбору дани с борделей (при этом можно было попользоваться услугами тамошних девочек), баров и лавок, даже перевозил оружие – в коричневых бумажных пакетах. Насилие – самый крайний способ убеждения, ведь под небом места хватит всем, учил его Торрио, который вообще был сторонником мирного решения проблем. Аль подолгу отрабатывал перед зеркалом суровый взгляд, который действовал на неплательщиков не хуже дула пистолета. Если же не действовал – у него были железные кулаки. При этом он всё ещё работал в типографии и каждый вечер должен был являться домой не позже половины одиннадцатого.

Среди криминальной молодёжи встречалось много талантов, например Лаки Лучано. При рождении он получил имя Сальваторе Лучана; его родители приехали в Нью-Йорк с Сицилии в 1907 году, когда их сыну, ставшему в Америке Чарлзом, было десять лет. Прозвище Лаки (Счастливчик) он получил, потому что выжил после неоднократных избиений до полусмерти в Нижнем Ист-Сайде. В 14 лет он бросил школу, несколько раз был арестован, а к 1916 году, когда ему шёл девятнадцатый год, зарабатывал тем, что защищал своих друзей-евреев от ирландцев и итальянцев, взимая с них за это по пять – десять центов в неделю. Возможно, именно тогда он и его приятель Мейер Ланский познакомились с Алем Капоне. Однако истинным наставником Аля – и непосредственным начальником в отсутствие Лиса – стал Фрэнки Йель. Разница в возрасте между ним и Алем составляла всего шесть лет.

Настоящее имя Фрэнки было Франческо Иоэле, но американцам такого в жизни не выговорить. Родители привезли Франческо в США в 1900-м, когда ему было семь лет. Новое написание фамилии, совпадавшее с названием знаменитого университета, всех позабавило. Кстати, эту идею подал Джон Торрио, под крыло которого прибился Фрэнк. Работу же ему поручали совсем не интеллектуальную.

В 1910 году семнадцатилетний Фрэнки и его друг Бобби Нельсон, занимавшийся борьбой, сильно избили несколько человек в бильярдной на Кони-Айленде; Йеля оштрафовали на 70 долларов за нарушение общественного порядка. Через два года его арестовали по подозрению в убийстве, но отпустили. Фрэнки тогда принимал заказы на убийства, его гонорар доходил до десяти тысяч долларов, но это было невозможно доказать. Год спустя очередная драка на год привела его в тюрьму. В 1916-м против него выдвинули обвинения в грабеже и краже, но опять ничего не смогли доказать. Постепенно поднимаясь по карьерной лестнице в криминальной среде, Йель начал крышевать доставку льда в Бруклине (холодильников тогда не было), а накопив денег, купил в 1917 году двухэтажное здание на Кони-Айленде, на Сисайд-уолк, между Бауэри и Пляжем, и открыл там бар, назвав его «Гарвард Инн»⁶. Тонкий юмор: Йель – Гарвард. Аль Капоне работал там вышибалой, барменом, а также выполнял разнообразные поручения Фрэнки. Теперь и у него завелись деньги на добротные костюмы, дансинги, бега и прочие развлечения, хотя зарплатный чек он каждую неделю приносил матери. Она не задавала лишних вопросов.

Самая ранняя фотография, на которой запечатлён Аль, относится как раз к этому периоду: он, в костюме и при галстуке, выглядящий гораздо старше своих восемнадцати лет, сидит рядом с отцом, одетым по-летнему, у витрины бильярдной напротив их дома; рядом стоит родственник из Италии Винченцо Райола. В витрине отражается окно дома Капоне, в которое выглядывает Тереза, держа на руках младенца. Это сын Ральфа – Ральф Габриэль, родившийся 17 апреля 1917 года.

В семейной жизни итальянские иммигранты строго следовали традициям: дети почитали и беспрекословно слушались мать, муж оберегал честь своей жены; жена подчинялась мужу, её мир ограничивался кухней, детской и церковью. Девушки из «Маленькой Италии» стремились поскорее выйти замуж – за своих, итальянцев – и не представляли себе иного существования, чем у их родителей. Флоренс же успела стать «американкой»: ей нравилось ходить по барам и дансингам, она собиралась, пока молода, как следует насладиться жизнью, вместо того чтобы превратиться в наседку. Мужу она могла дать отпор и на словах, и на кулаках, так что порой оба ходили в синяках. Так продолжалось почти два года, а вскоре после рождения Ральфи Флоренс сбежала, бросив и мужа, и сына. (Развод будет оформлен только пять лет спустя.) Заботу о младенце приняла на себя бабушка Тереза (растившая пятилетнюю дочь и ещё двух сыновей-подростков), а Ральф в поисках заработка хватался за любую работу: обслуживал клиентов в типографии, ходил по домам, продавая грошовые страховые полисы, наконец, устроился на фабрику, где разливали безалкогольные напитки, и к нему прицепилась кличка Боттлз – Бутылки. Теперь, когда его семья распалась, он переселился на Манхэттен, чтобы больше не отчитываться перед матерью, где он был и с кем. Ночи он проводил с проститутками и девушками из дансингов, а также с дружками из «файвпойнтеров», которые угоняли автомобили и продавали их целиком или на запчасти. Ральф был у них на подхвате и не гнушался ничем в погоне за лёгкими деньгами. Опорой семьи стал Аль.

Кони-Айленд

Фрэнки Йель сильно отличался от Джона Торрио. Вместо строгих деловых костюмов он носил яркие пиджаки, дорогие украшения и фетровые шляпы-федоры; один репортёр как-то назвал Фрэнки «бруклинским Красавчиком Браммеллом⁷», то есть законодателем мод. Алю нравился этот стиль. В зубах у Фрэнки была зажата толстая вонючая сигара – у него была собственная марка сигар, и на упаковке красовалась его улыбающаяся физиономия. Но главное – Фрэнки не стремился решать дело миром, ведь гораздо быстрее уладить все проблемы кулаком или пистолетом. Он был способен на добрые поступки, например помогал землякам-итальянцам, подкидывая самым бедным еды, угля или деньжат. Однажды он возместил ущерб владельцу ресторанчика, которого ограбили; когда один торговец рыбой потерял свою тележку, дал ему 200 долларов и посоветовал: «Купи себе лошадь, стар ты уже пешком ходить». Но в гневе он был страшен: один раз так отлупил своего младшего брата Анджело, который чем-то его рассердил, что тот попал в больницу. А когда два вымогателя прицепились к гардеробщику из ресторана по соседству, Фрэнки избил их до полусмерти.

В жизни, которую вёл Фрэнки, а теперь и Аль, было трудно предсказать, что произойдёт в следующую минуту. Однажды в «Гарварде», в 1917 году, Аль, желая сделать комплимент официантке – молодой итальянской девушке, – сказал, что у нее красивая попка; её брат, бывший тут же, воспринял это как оскорбление, разбил бутылку о край стола и этой «розочкой» полоснул Аля по левой щеке. (По другим версиям, он выхватил нож; но знатоки утверждают, что тройную рану можно было нанести только «розочкой», а ударить три раза ножом Аля, который был в полтора раза крупнее, нападавший не смог бы.) Братом оказался «файвпойнтер» Фрэнк Галуччо, поэтому Аль принёс ему свои извинения и (по совету старших товарищей) не стал требовать никакого возмещения ущерба. Шрам останется на всю жизнь, став особой приметой Аля Капоне.

Вскоре после открытия «Гарварда» Фрэнки Йель женился на Марии Делапия, которая со временем родит ему дочерей Розу и Изабеллу. Аль тоже встретил девушку своей мечты, совершенно не похожую на тех, с кем он общался раньше⁸.

Табельщицей в картонажном цехе работала ирландка Мэри Джозефина Коглин, которую близкие звали Мэй, – зеленоглазая, светлокожая шатенка с заливистым мелодичным смехом. У неё был неправильный прикус с выступающими вперёд верхними зубами, что придавало ей забавное выражение, особенно когда она улыбалась. Мэй родилась 11 апреля 1897 года и была второй из пяти дочерей: старшая, Мюриел Энн, стала её лучшей подругой, младшие – Вероника, Клэр и Агнес – тоже были очень дружны. Сразу после Мэй родился Уолтер, а самым младшим в семье был Дэнни. В 16 лет Мэй лишилась отца, Майкла Коглина, работавшего конторским служащим на железной дороге: он скоропостижно скончался от сердечного приступа, однако оставил после себя достаточно денег, чтобы вдове, Бриджет Горман Коглин, не было необходимости работать; правда, этим пришлось заниматься старшим детям. (Бриджет, приехавшую в Нью-Йорк с родителями из Ирландии, миновала доля служанки: вылетев из родного гнезда, она сразу вышла замуж и занялась обустройством собственного дома.) К шестнадцати годам обязательное образование завершалось, поэтому Мэй устроилась в картонажный цех на «чистую» работу и приносила домой неплохие деньги – около тысячи долларов в год. Сёстры Коглин получили хорошее воспитание: музицировали, читали, обладали хорошим вкусом и умели элегантно одеваться в условиях небольшого бюджета. Мэй была весёлая, жизнерадостная, умная, ценила хороший юмор и любила танцевать. В общем, понятно, почему восемнадцатилетний Аль в неё влюбился; но почему двадцатилетняя Мэй ответила ему взаимностью?

Ирландцы обычно женились на соотечественницах, как и итальянцы, но в отличие от них, рано обзаводившихся семьёй, с этим не спешили, считая, что прежде нужно как следует встать на ноги. Если девушки уставали ждать, они выходили замуж за англосаксов или за немцев, но уж никак не за нищих малограмотных итальянцев, от которых разило чесноком. Мэй насмотрелась на них на работе. Однако Аль резко выделялся среди своих земляков. И не только ростом, хотя для молодой жизнелюбки высокая мускулистая фигура тоже имела значение. Торрио как воспитатель успел достаточно много: Аль, наделённый природным обаянием, знал, как вести себя с женщинами, следил за гигиеной – после душа посыпался тальком, чтобы перебить запах пота, одевался хоть и ярко, отдавая предпочтение жёлтому и светло-зелёному цветам, но не аляповато, изящно двигался и хорошо танцевал. Кроме того, Мэй смогла разглядеть в нём роднившие их черты: ум, целеустремлённость, желание добиться в жизни чего-то большего. Даже шрам на щеке не портил его в её глазах: в конце концов, синяки и шрамы – украшение мужчины. А его серо-зелёные глаза под чёрными дугами бровей казались неотразимыми не только ей. Жизнь «бунтарей» во все времена была окутана романтическим флёром, и в отношениях «девушки и хулигана» была своя прелесть. Возможно, Мэй инстинктивно тянуло к Алю – есть вещи, которых не объяснить рационально. Во всяком случае сопротивлялась она недолго, и к лету 1918 года выяснилось, что она беременна.

Как честный человек Аль был готов жениться, но мать Мэй восстала против этого. Вот ещё – породниться с итальянской голытьбой! И потом, первая беременность может завершиться чем угодно; будет просто глупо связывать свою жизнь с отцом неродившегося или мертворождённого ребёнка. Пусть сначала дитя появится на свет, а там посмотрим.

В Ирландии согрешившую девушку услали бы куда-нибудь в глушь до родов, а ребёнка потом отдали в приёмную семью. Но здесь не Ирландия, и Мэй безапелляционно заявила, что этого не будет. Она по-прежнему жила в родном доме в Бруклине (Площадь 3, дом 117), а Аль – со своей семьёй, надеясь, что миссис Коглин изменит своё решение.

И Мэй, и Аль воспитывались в почтении к старшим, поэтому вели себя, как застенчивые подростки: встречались у Мэй, когда миссис Коглин не было дома, но не наедине – сёстры и Дэнни были в восторге от приятеля Мэй, расширившего рамки их привычного мирка. Уолтер тоже держался дружески, хотя и норовил уйти куда-нибудь по делам. Домашние посиделки проходили под музыку, а у Аля обнаружился красивый голос – как-никак итальянец. Но миссис Коглин, догадываясь, с кем связалась её дочь, боялась этого Капоне, хотя и не подавала виду. Поэтому, когда она скрепя сердце всё же смирилась с его визитами в свой дом, она держала себя сдержанно и учтиво, стараясь его не рассердить, – это могло кончиться бог знает чем.

В апреле 1917 года США вступили в Первую мировую войну, а в мае начал действовать закон о призыве на воинскую службу. Пуэрториканцам предоставили американское гражданство, чтобы они могли записываться в армию. Первый призыв, объявленный 5 июня, распространялся на всех мужчин в возрасте 21–30 лет. Таким образом удалось набрать в армию четыре миллиона человек. Летом следующего года два миллиона солдат отправились во Францию, и половина сразу попала на передовую. С этого момента подкрепления прибывали по десять тысяч человек в день; чтобы поддерживать такой ритм, 5 июня 1918 года прошла вторая волна призыва, распространявшаяся на мужчин, которым исполнился 21 год за последние двенадцать месяцев, а 24 августа третья – для тех, у кого призывной возраст наступил после 5 июня 1918-го. В сентябре 1918 года Аль зарегистрировался как призывник, хотя ему было только 19 полных лет. На его счастье, война скоро закончилась – 11 ноября.

Кстати, Монк Истман сражался в окопах Первой мировой, снискал себе славу и вернулся в Нью-Йорк героем. Он был не единственным гангстером, поставившим свои боевые навыки на службу отечеству. Впрочем, когда солдаты-победители стали возвращаться на родину, начался обратный процесс: юноши, научившиеся стрелять на войне, пополняли ряды бандитов. А криминальное прошлое нельзя было сдать в архив: Истмана пристрелят в 1920 году среди бела дня, прямо на тротуаре…

Когда признаки беременности Мэй стали очевидны, она ушла с работы. Аль, хотя официально и не был её мужем, теперь вносил свою лепту в семейный бюджет Коглинов. Это несколько смягчило непреклонную мать. Возможно, из него выйдет не такой уж плохой зять… Словно стараясь помочь своим родителям соединиться, маленький Альберт Фрэнсис Капоне появился на свет за два месяца до срока – 4 декабря 1918 года. (Его свидетельство о рождении составлено с ошибками: отцом значится Альберт Габриэль Капоне, а не Альфонс Габриэль, даты рождения отца и матери тоже указаны неверно.) Худенькая Мэй тяжело перенесла роды, да и младенец оказался слабеньким и болезненным. Поэтому венчание состоялось почти месяц спустя – 30 декабря, на территории невесты – в церкви Пресвятой Девы Марии Морской Звезды, прихожанами которой были одни ирландцы. Все присутствовавшие чувствовали себя неловко, и после совершения обряда Коглины попросту вернулись домой, и не подумав пригласить новую родню отметить это событие. Крещение Альберта, которого в семье прозвали Сонни (Сынок)⁹, состоялось в той же церкви и тоже без всяких торжеств: крестины детей, зачатых вне брака, католики никогда не праздновали – не помещали объявлений в газетах и не приглашали гостей.

Даже после свадьбы Аль не сразу поселился в комнате Мэй на втором этаже дома Коглинов. Где он был? Много лет спустя некий Майк Айелло заявил биографу Капоне Лоренсу Бергрину, что его отец Питер Айелло в 1918 году нанял Аля бухгалтером в свою строительную фирму в Балтиморе. До Балтимора от Нью-Йорка 312 километров – путь неблизкий. Но и получает бухгалтер неплохо – не меньше 1300 долларов в год, не сравнить с жалкими грошами в картонажном цехе. Если бы Аль получил такую работу, он наверняка перевёз бы жену и сына в Балтимор, чтобы зажить своим домом и не ставить себя в унизительное положение. Но как такое могло произойти? Кто бы позвал юношу с образованием шесть классов на место бухгалтера да ещё в другой город, где у него не было знакомых? Хотя внучатая племянница Аля, Дейдре Мария Капоне, поддерживает балтиморскую версию, снабжая её красочными деталями, его внучки не припоминают, чтобы бабушка Мэй рассказывала им о подобном эпизоде. Джон Байндер, ещё один биограф Капоне, тоже считает, что в Балтиморе тот не был. Доказательство – в 1919 году Аля арестовали в Нью-Йорке за драку и нарушение общественного порядка.

Покупая жене подарки и обеспечивая семью, Аль говорил, что перебивается случайными заработками. На самом же деле он продолжал работать на Фрэнки Йеля, а это было сопряжено с определённой опасностью. В один не самый прекрасный день Капоне перешёл дорогу ирландским головорезам.

В начале ХХ века различные банды ирландцев из Нью-Йорка, Бруклина и портового района Ред-Хук объединились в организацию «Белая рука», чтобы противостоять нараставшему влиянию итальянских гангстеров. Даже название её было антиподом итальянской «Чёрной руки». Они боролись за сферы влияния – рыбные рынки и рыболовный бизнес, – и итальянцы понемногу брали верх, потому что ирландцы часто ссорились между собой и убивали друг друга.

Динни Мигана полиция считала «самым отчаянным главарём банды в Бруклине». В 1912 году, когда ему было 23 года, его арестовали за убийство Криса Марони, возглавлявшего «белоручников» из района бруклинской верфи. На суде его оправдали, и Динни похвалялся, что в тюрьму его никому не упечь. В отличие от итальянских мафиозных боссов, он не руководил преступными операциями издали, а сам вёл своих людей «в бой»: лично ограбил одного джентльмена на Пятой авеню, возглавил группу, угнавшую грузовик с обувью на десять тысяч долларов, участвовал в краже шёлка со склада в Ред-Хуке. Ему предъявили обвинения по всем трём пунктам, однако выпустили под залог в пять тысяч долларов. Соперником Мигана был Уильям Ловетт по прозвищу Дикий Билл, родившийся в 1894 году. В тот самый день, когда США вступили в Первую мировую войну, он записался в армию и был зачислен в 13-й пулемётный батальон 3-й роты 77-го пехотного полка. Ловетт сражался на Западном фронте и за храбрость был награждён крестом «За выдающиеся заслуги». Вернувшись в Бруклин, он снова возглавил банду с Джеймс-стрит, враждовавшую с бандой Мигана. Дикий Билл не зря получил своё прозвище: его боялись даже свои. Однажды Ловетт застрелил члена своей банды за то, что тот дёрнул кошку за хвост, – он любил животных. Он был алкоголиком, действовал непредсказуемо, но тоже выходил сухим из воды.

Как-то раз Фрэнки Йель послал Аля собрать дань с подконтрольной территории, и тот случайно встретил Артура Финнегана – мелкую сошку из «белоручников», который сделал оскорбительное замечание по поводу ирландских девушек, выскакивающих замуж за итальяшек. Капоне так избил Финнегана, что тот чуть не умер в больнице. Биллу Ловетту сообщили, что у нападавшего был шрам на левой щеке; он поклялся найти этого макаронника и прикончить. Фрэнки знал, что это не пустые угрозы, и попросил Джона Торрио до поры до времени спрятать Капоне в Чикаго – парень ещё пригодится. Аль уехал в «Город ветров» и стал там работать в «танц-холле» (вернее, борделе) «Четыре двойки» (название соответствовало адресу: Южная Уобаш-авеню, дом 2222) – сначала зазывалой, потом вышибалой. Однако в ноябре ему пришлось вернуться: скоропостижно скончался его отец.

Дела в цирюльне шли настолько успешно, что Габриэле Капоне нанял двух помощников и теперь больше не вставал спозаранку и не работал допоздна. Пока клиентов обслуживали, хозяин развлекал их разговорами, а в середине дня уходил в клуб по соседству. Там он и рухнул без сознания 14 ноября: обширный инфаркт. В свидетельстве о смерти, выданном на имя «Габриэля Капони», причиной указали «хронический миокардит»; приступы случались и раньше, но пациент, как часто бывает, не придавал им большого значения. Его похоронили на католическом кладбище «Голгофа» в Квинсе.

Тринадцатилетний Альберт (Умберто) воспользовался этим предлогом, чтобы бросить школу и искать работу; Джон (Мими) это уже сделал и зарабатывал чем придётся. Амадо и Мафальда были ещё слишком малы, Ральфи – младенец. Его беспутный отец тратил кучу денег на женщин и игру и в родном доме почти не появлялся. Фрэнк иногда приходил поесть или переночевать, но в целом вёл такой же образ жизни. Оба не могли обойтись без своих дружков-гангстеров, но работа, которая им перепадала, не приносила больших барышей. Получалось, что содержать семью должен был Аль. Вернее, две семьи. Мэй отказалась переехать к свекрови, да и та её не жаловала. Аль был вынужден возобновить работу в «Гарварде». Теперь он жил у Коглинов, но порой пропадал на целую неделю. Каждый вечер ужинать с женой, как Торрио, не получалось; хорошо, если на ночь оставался. Зато он каждый день звонил – сначала матери, потом жене, – чтобы узнать новости и подтвердить, что жив-здоров.

Между тем в Америке наступала новая эра: покончив с войной в Европе, власти объявили войну внутреннему врагу – алкоголю. Одни восприняли эту новость скептически, другие – с воодушевлением, хотя и по разным причинам.

У американского движения за трезвость была богатая история: оно зародилось в 1826 году, и в основном его активистами были женщины. Священники, в особенности служители методистской церкви, связывали существование салунов, где спаивали мужчин, с продажностью политиков, и не без основания. В 1851 году закон о запрете производства и продажи спиртного уже был принят в штате Мэн, и за пять лет, пока он действовал, примеру этого штата последовали ещё двенадцать. В 1869 году на конвенте в Чикаго была учреждена общенациональная Прогибиционистская партия¹⁰; её усилия поддержал созданный в 1873 году Женский христианский союз трезвости, боровшийся с пьянством через воспитание молодёжи. Женщины-активистки приходили в салуны, становились на колени и начинали петь церковные гимны и молиться, призывая посетителей отказаться от выпивки, а хозяев – прекратить её продавать. Решительная Кэрри Нейшн применяла более жёсткие методы борьбы – крушила топором полки с бутылками, за что её арестовывали больше тридцати раз, штрафовали и сажали в тюрьму. В 1881 году запрет на алкоголь впервые был внесён в конституцию штата – это произошло в Канзасе. Несколько других штатов на Юге тоже стали «сухими»; иногда подобное решение принимали отдельные округа в составе штатов. «Мы не можем закрывать глаза на общеизвестный факт: здоровье нации, нравственность и общественная безопасность могут быть поставлены под угрозу повсеместным употреблением горячительных напитков, а также на факт, установленный общедоступными статистическими данными: праздность, беспорядки, нищенство и преступность, которые существуют в нашей стране, в определённой мере… объясняются этим злом», – заявил в 1887 году судья Гарлан из Канзаса.

В 1913 году была принята 16-я поправка к Конституции США, заменившая пошлины на алкоголь, финансировавшие федеральный бюджет, подоходным налогом. Таким образом из рук противников «сухого закона» выбили экономический аргумент. К марту 1917 года подавляющее число членов конгресса (и демократов, и республиканцев) были сторонниками «сухого закона», а когда США вступили в войну, протесты против него пивоваров немецкого происхождения стали выглядеть как пособничество врагу. Появился и новый довод в пользу трезвости: зерно, из которого изготавливали пиво и виски, можно использовать для поддержания военных усилий, ведь войскам США и стран-союзников необходимо продовольствие.

Сенат США предложил 18 декабря 1917 года принять 18-ю поправку к Конституции, налагавшую запрет на спиртные напитки. Пока шёл процесс ратификации, на автомобильном заводе Форда в Мичигане уже подсчитали, что после введения запрета количество прогулов всего за один месяц – с апреля по май 1918-го – сократилось на 38,5 процента. Чем не аргумент! К тому же в марте 1918 года производство и импорт спиртного были запрещены в Канаде («сухой закон» продержится там 21 месяц). 18 ноября, через неделю после заключения Компьенского перемирия, конгресс США принял «сухой закон» военного времени, запрещавший продажу спиртных напитков крепостью свыше 1,28 градуса. Закон вступил в силу 30 июня 1919 года. К тому моменту 18-я поправка была уже полгода как ратифицирована (за неё проголосовали 36 штатов из 48). 28 октября конгресс в обход вето, наложенного президентом Вудро Вильсоном, принял закон, предложенный конгрессменом из Миннесоты Эндрю Волстедом, где давалось определение горячительных напитков и устанавливалось наказание за их незаконное производство, продажу, перевозку и экспорт. Под запрет подпадали все напитки крепостью более 0,5 градуса, включая вино и пиво, что удивило даже прогибиционистов. Разрешалось производить спиртосодержащие жидкости только для использования в научных целях, в качестве топлива, в парфюмерной и фармацевтической промышленности, а также для религиозных ритуалов. Следить за исполнением закона должны были три федеральных агентства: Береговая охрана, Прогибиционное бюро, подчинявшееся налоговой службе Министерства финансов, и Прогибиционное бюро при Министерстве юстиции.

Прогибиционисты ликовали. Один из ярых борцов за трезвость сенатор Моррис Шеппард в шутку заявил, что «шансов на отмену 18-й поправки столько же, сколько у колибри долететь до Марса с Монументом Вашингтона, привязанным к хвосту». Конечно, не всё было так однозначно. В 1919 году принц Уэльский Эдуард посетил Канаду и по возвращении повеселил своего отца Георга V песенкой, услышанной им в одном приграничном городке:

Four and twenty Yankees, feeling very dry,
Went across the border to get a drink of rye.
When the rye was opened, the Yanks began to sing,
«God bless America, but God save the King!
(Двадцать четыре янки с пересохшим ртом
Пошли через границу за свеженьким пивком.
Как жажду утолили, запели с ноты «соль»:
«Боже, храни Америку! Да здравствует король!»)

Как бы то ни было, «сухой закон» вступил в силу 17 января 1920 года. По иронии судьбы в этот самый день Алю Капоне исполнился 21 год – возраст, с которого в современных США дозволяется употребление спиртных напитков.

Глава вторая
Чикаго

Говядина по-итальянски

На шесть человек:
3–4 фунта ростбифа из костреца; 6 (или больше) долек чеснока; ½ ч. л. орегано; ½ ч. л. соли; ½ ч. л. измельчённого сухого лука; ¼ чашки порубленной петрушки; ¼ чашки измельчённого красного перца; ½ ч. л. паприки; ¼ ч. л. мускатного ореха; ¼ ч. л. тимьяна; 3 красных или зелёных перца; ¼ чашки оливкового масла; буханка итальянского хлеба; горячая приправа из маринованных овощей (giardiniera).
Разогреть духовку до 110 °C. Перемешать сухие ингредиенты. Измельчить чеснок. Выложить мясо на противень и посыпать сухими ингредиентами. Сверху положить чеснок. Накрыть противень крышкой или фольгой и запекать мясо в духовке 6–8 часов. Порезать перцы и тушить в оливковом масле, пока не станут мягкими. Готовое мясо поделить на ломти, положить на хлеб и полить сверху тушёным перцем и горячей приправой.

Уобаш-авеню

Было 31 марта 1920 года. Динни Миган и его жена Сейди спали после обеда у себя на Уоррен-стрит, дом 452, в квартале Ред-Хук. Их четырёхлетний сын играл в гостиной, а мать Сейди, Роуз Лейтон, дремала в кресле. В квартиру бесшумно проникли пятеро мужчин. Когда они направились к спальне, мальчик велел им не шуметь, а то разбудят папу с мамой. Один из дядей погладил его по голове и сказал: не волнуйся, мы только посмотрим и уйдём. Они и ушли, но прежде выпустили в Динни пять пуль, одна из которых пробила его голову и попала в плечо жене. Убийцы скрылись на грузовике, поджидавшем их у подъезда.

Банда Мигана поставляла штрейкбрехеров компании «Юнайтед фрут», импортировавшей тропические фрукты: её грузчики, работавшие на пирсах Гудзона и Ист-Ривер, недавно устроили забастовку, требуя повышения зарплаты. По версии полиции, именно это и послужило причиной убийства Динни. Ходили также слухи, что это внутренние разборки в «Белой руке». Незадолго до смерти Миган был оправдан по делу о грабеже, а одного из его подручных, Эдварда Гилкрайста, осудили. Поговаривали, что Динни подставил Гилкрайста, и гангстерам это не понравилось. В ноябре 1923 года Сейди Миган заявила полиции, что убийцей её мужа был Дикий Билл, который таким образом стал новым главарём банды. Это признание она отважилась сделать после того, как 1 ноября Билла Ловетта тоже пристрелили¹¹. Со временем наибольшее распространение получила версия, по которой убийство Мигана было спланировано Фрэнки Йелем, а выполнено его помощником Ауги Пизано и двумя наёмниками из Кливленда. Возможно, так и было. А может быть, этот слух распустил Ловетт. Во всяком случае, для Аля Капоне, работавшего на Фрэнки, оставаться в Нью-Йорке было по-прежнему небезопасно.

Большинство убийств мафиозных главарей оставались нераскрытыми: свидетелей либо не было, либо они вдруг становились глухи, слепы и страдали амнезией. Полиция от них добиться ничего не могла. А между собой все и так прекрасно знали, чьих это рук дело и кого лучше не злить. Помимо закона молчания, действовал ещё один закон, который практически нельзя было обойти: однажды вступив в банду, ты останешься в ней навсегда. Это как контракт с дьяволом, подписанный кровью, или как закон всемирного тяготения.

А Джим Колозимо как раз попытался его преодолеть. Общаясь в своём ресторане с избранным обществом, он решил, что сможет остаться в высших сферах, сбросив оковы, тянувшие его на дно. К тому же он влюбился – в певицу Дейл Винтер, выступавшую в его ресторане. В то время как Джон Торрио, понявший, что «сухой закон» – ключ к Эльдорадо, уговаривал Большого Джима расширить и реструктурировать свой бизнес, тот грезил только об одном: хороший дом, хорошая жена – что ещё нужно человеку, чтобы встретить старость? В течение двух месяцев он развёлся с Викторией Мореско и 17 апреля 1920 года женился в Индиане на Дейл, мечтая о жизни добропорядочного буржуа: доходов от ресторана и борделей вполне достаточно, зачем ему проблемы с федеральными властями из-за нарушения закона? Покупать выпивку для ресторана он будет, так и быть, но перепродавать её – нет. 11 мая 1920 года, только-только вернувшись из свадебного путешествия, Колозимо приехал на Уобаш-авеню, где у него была назначена встреча в четыре часа пополудни: кто-то позвонил ему и попросил приехать для разговора о поставках спиртного для ресторана. Через четверть часа его застрелили в вестибюле у главного входа. Полиция заключила, что убийца, прятавшийся в гардеробе, дважды выстрелил в жертву сзади. Одна пуля попала в голову, другая разбила стекло в телефонной будке.

Свидетели рассказали, что возле ресторана два дня появлялся мужчина лет 25–30, ростом 1,7–1,8 метра, темноволосый, щекастый, в чёрном котелке, чёрном плаще, с белым стоячим воротничком и в лакированных туфлях. Этот портрет походил на описание Фрэнки Йеля. Его задержали в поезде, но отпустили – никто из свидетелей его не узнал. Допросили бывшую жену жертвы Викторию – и тоже отпустили. Преступление осталось нераскрытым.

Состояние Колозимо оценивалось в полмиллиона долларов, но официального имущества нашлось лишь на 80 тысяч. Его пышные похороны стали первыми в длинной череде гангстерских погребальных церемоний в эру «сухого закона». За гробом шли восемь олдерменов и один конгрессмен, три судьи, оперный певец и, конечно же, Джон Торрио вместе с коллегами: Майком Потсоном, Майком Мерло (совладельцем ресторана Колозимо), Бриллиантовым Джо – Джузеппе Эспозито¹²… Один из содержателей притонов Айк Блум произнёс надгробную речь: «Большой Джим был не робкого десятка. В какую бы игру он ни играл, он шёл ва-банк. Он не был жадным. Всем хватит. Чем нас больше, тем лучше. У него было то, чего многим из нас недостаёт, – шик. Он привёл высшее общество и миллионеров в квартал красных фонарей. От этого пофартило всем, и со стола Колозимо перепало многим, дав удержаться на плаву. Большой Джим ни разу никого не кинул, ни разу не выставил за дверь хорошего парня и всегда держал свой рот на замке». Вот такой идеал.

Джон Торрио, сменивший Колозимо, во многом был его антиподом, но соответствовал всем критериям «хорошего парня». Его девизом было: «Нам не нужны неприятности». В июне он созвал «бандитскую конференцию», чтобы выработать принципы мирного сосуществования в условиях «сухого закона». Джонни предложил заключить «пакт о ненападении»: определить границы подконтрольных территорий и принять обязательство не лезть «в чужой огород». При этом члены картеля могли бы покупать друг у друга пиво и продавать его в своих районах.

План был хорош, но оставлял без ответа один важный вопрос: что будет с нарушителями соглашения? Никаких единых методов их наказания выработано не было, а значит – каждый сам за себя.

Чикаго 1920-х годов был городом контрастов. Небоскрёбы в деловом центре, где миллионеры с дамами в мехах и бриллиантах разъезжали на «роллс-ройсах», отправляясь в оперу, на шикарные вечеринки в особняках или в рестораны при роскошных отелях – и двухэтажные домики на окраинах, где селились иммигранты из разных европейских стран. В 1920 году, согласно проведённой переписи, население «Города ветров» насчитывало 2 701 705 человек; 5,4 процента составляли ирландцы и 4,8 процента – итальянцы. Доля иммигрантов из Восточной Европы, преимущественно евреев, была сопоставимой с ними. Во время войны Чикаго пережил промышленный бум, привлёкший сюда афроамериканцев с Юга; чёрное население выросло на порядок, достигнув нескольких сотен тысяч. Этот процесс проходил не гладко: с 27 июля по 3 августа 1919 года во время столкновений на расовой почве погибли 38 человек, из них 23 чёрных, а ещё около пятисот пострадали. (Справедливости ради отметим, что в этом смысле Иллинойс не был исключением: прилив чернокожего населения вызвал недовольство, например, в Небраске, где беспорядки начались двумя месяцами позже; в Омахе толпа линчевала негра и даже пыталась повесить мэра.) И всё же период «сухого закона» в Чикаго называли «чёрным ренессансом»: чернокожие не только работали на заводах и фабриках, но и открывали музыкальные кафе и клубы, оказав большое влияние на культуру и искусство эпохи джаза.

Город условно делился на четыре части: центральный район Луп – «Петля» (своё название он получил из-за железнодорожной эстакады, огибавшей его петлёй), ограниченный с севера и запада рекой Чикаго, с востока – озером Мичиган и с юга – Рузвельт-роуд; к северу от него – Норд-Сайд, к западу – Вест-Сайд, к югу – самый большой, Саут-Сайд. Южный Чикаго вобрал в себя несколько пригородов, в том числе Гайд-Парк, Джефферсон и часть Сисеро; там находились фабрики, сталелитейные заводы и мясокомбинаты, а потому его население состояло преимущественно из ирландских, итальянских, польских, литовских и славянских эмигрантов, которых потеснила расширившаяся афроамериканская община. Усилиями Торрио большая часть Саут-Сайда, расположенная близ озера Мичиган, от Мэдисон-стрит до 75-й улицы, включая Диринг и Брайтон-парк, через которые открывался выход на западные пригороды и Сисеро, находилась в руках бывшей банды Колозимо, контролировавшей восемь из сорока двух полицейских частей и большую часть района Луп. А Луп – это отели, бары, ночные клубы, казино и публичные дома, куда ходят богатые местные уроженцы и приезжие, желающие хорошо повеселиться, иными словами – рай для бутлегера.

Чикаго всегда был сильно пьющим городом. В 1906 году там действовали 7300 официально зарегистрированных салунов и ещё не менее тысячи подпольных; потребление пива в 3,5 раза превышало среднее по США, крепких напитков – в три раза. Когда 18-я поправка к Конституции была ратифицирована большинством штатов, жители Чикаго проголосовали против местного распоряжения о закрытии салунов (голоса «за» и «против» распределились в соотношении один к трём). Всем было ясно, что чикагцы пить не перестанут; «сухой закон» критиковали даже представители местных властей, которым предстояло проводить его в жизнь. (Да что там местные власти! Вудро Вильсон по истечении срока своего президентства в январе 1921 года вывез из Белого дома собственные запасы спиртных напитков, а его преемник Уоррен Гардинг въехал в президентскую резиденцию вместе с обширной коллекцией горячительного.) В самом начале фильма «Враг общества» (1931) показано, как накануне введения запрета на алкоголь винные магазины, распродающие свой товар со скидкой, берут штурмом, приходя целыми семьями; бутылки везут в детских колясках, набивают ими багажники автомобилей, несут под мышками… Что интересно, первое задокументированное нарушение «закона Волстеда», вступившего в силу в полночь 17 января 1920 года, произошло в тот же день в 12.59 – разумеется, в Чикаго: шесть вооружённых людей похитили ящики с «лекарственным» виски из двух железнодорожных вагонов, на общую сумму 100 тысяч долларов. Впрочем, некоторые дальновидные лидеры банд начали запасаться спиртным заранее.

Когда законопослушные виноторговцы прикрыли свои лавочки, спешно распродав все имевшиеся запасы, образовавшийся вакуум заполнили гангстеры, которые сначала занимались поставками горячительного, а со временем перешли и к его изготовлению – разумеется, не собственноручно: они были «организующей и направляющей силой». Например, закон разрешал производить на дому 200 галлонов¹³ (примерно тысячу бутылок по 750 миллилитров) сидра и фруктового сока в год. Крепость напитков не должна была превышать 0,5 градуса. Поступавший в продажу концентрат («плиточный сок») сопровождали предупреждением: «Разведя плитку концентрата в галлоне воды, не ставьте полученную жидкость, налитую в кувшин, в шкаф на 20 дней, иначе она превратится в вино». Благодаря этой поблажке уцелели виноградники в Калифорнии, поставлявшие на Восточное побережье чёрный виноград для производства домашнего красного вина; в первые годы после введения «сухого закона» местные виноградари даже увеличили площадь обрабатываемой земли на 700 процентов. Сорт зинфандель считался более изысканным, но этот виноград быстро портился и плохо переносил транспортировку, поэтому предпочтение отдавали более толстокожему аликанте буше. (Знатоки позже утверждали, что качество винограда снизилось, да и многие технологии были утрачены, поскольку виноделы эмигрировали или выходили из бизнеса.) Под прикрытием этого разрешённого занятия можно было развивать и незаконное производство. Кроме того, продолжали работать некоторые пивоварни.

Правда, себестоимость спиртного теперь резко возросла: нужно было отстёгивать политикам и полиции, чтобы те преследовали только индивидуальных производителей и поставщиков, а бандам не мешали, и это не могло не сказаться на розничных ценах: если до «сухого закона» пиво среднего качества стоило для салунов от трёх с половиной до семи долларов за бочку, то теперь приходилось выкладывать аж 55 долларов за бочку ячменного пойла. Но покупали и это. Попробуй не купи, когда эту бочку тебе привозят крутые ребята с дробовиками да ещё и в сопровождении полиции!

«Человек в полицейской форме получает массу возможностей работать бутлегером под прикрытием своего мундира, – писала 27 сентября 1921 года газета «Чикаго трибюн». – Эти возможности не так велики, как у агента налоговой инспекции или Прогибиционного бюро, но всё же значительны». Для надзора за исполнением «сухого закона» в трёх штатах – Иллинойсе, Айове и Висконсине – были выделены всего 134 агента. Даже если бы все они честно исполняли свои обязанности, они всё равно бы не справлялись: закрыть все подпольные распивочные (для которых, как выразился один из владельцев, «нужна только бутылка и два стула») или изъять все самогонные аппараты было просто невозможно, а бороться приходилось не только с нарушителями, но и с соблазнами, которые часто брали верх. «60 процентов полицейских занимались бутлегерским бизнесом», – признавался глава чикагских копов Чарлз Фицморрис.

Среди правоохранителей были и особо выдающиеся «оборотни». Так, сержант Эдвард Смейл по прозвищу Крутой Эдди, в 1917 году возглавлявший отдел по борьбе с азартными играми в Саут-Сайде и при этом державший несколько букмекерских контор и игорных домов, в 1920-м переключился на борьбу с бутлегерством. Его бригада арестовала грузовик, перевозивший сотню ящиков виски. (К сведению: ящик виски можно было купить в Квебеке за 15 долларов, а продать в Чикаго или Нью-Йорке за 120. Розничные цены доходили до четырёх-пяти долларов за бутылку; ушлые владельцы подпольных баров норовили впарить клиентам дешёвое пойло втридорога, выдавая его за алкоголь известных марок.) Этот грузовик уже один раз конфисковали, когда он только-только прибыл в Чикаго, и несколько полицейских уже получили в общей сложности тысячу долларов за то, что отпустили его. Невзирая на это, Смейл забрал себе все ящики, да ещё и деньги и драгоценности сопровождающих. В 1921 году Смейл с отрядом полицейских, выдав себя за агента Федерального бюро расследований, изъял 215 ящиков виски. Владелец груза отказался выкупить его за 12 тысяч долларов, и «вещдоки» достались Смейлу. Забегая вперёд скажем, что он всё-таки доиграется до тюрьмы. Конечно, в полиции служили и честные блюстители закона: напомним, что взятки брала только часть полицейских, пусть и бóльшая. Но у гангстеров были связи в среде политиков: те давили на руководство полиции, и несговорчивых копов переводили в дальние закоулки.

Банда Торрио была одной из двенадцати, деливших между собой Чикаго. Территорию между рекой Чикаго и Кинзи-стрит, включая местную «маленькую Италию», держали шестеро братьев Дженна: Джеймс (Винченцо), Майк (Микеле, по кличке Дьявол), Тони (Антонио), Сэм (Сальваторе), Пит и Анджело. Каждую неделю возле склада на Западной Тейлор-стрит, у её пересечения с Морган-стрит, выстраивались в очередь полицейские, пришедшие за «зарплатой». Потом они сопровождали груз, доверенный им Дженна, в разные уголки города, охраняя его и от тех, кто призван блюсти закон, и от тех, кто его нарушает. Анджело Дженна женился на Люсиль Спингола; его шурин, адвокат Генри Спингола, подал блестящую идею: превратить итальянских эмигрантов в самогонщиков-надомников под общим руководством Сицилийского союза¹⁴. Один перегонный аппарат выдавал до тысячи галлонов спирта в день, то есть 30 тысяч за месяц бесперебойной работы, после чего к самогонщику вваливалась полиция и пресекала незаконную деятельность. Стоимость оборудования составляла примерно 25 тысяч долларов, производственные издержки и выкуп арестованного самогонщика – ещё столько же, взятка за возможность спокойно работать в течение месяца – около пятидесяти тысяч, а доход от продажи конечного продукта – 150 тысяч. Спирт добавляли в пиво, повышая его крепость, или бодяжили им вино, изготавливая суррогатный «виски»¹⁵. Совокупный доход братьев Дженна от производства спирта составлял 4,2 миллиона долларов в год, а чистая прибыль – 1,8 миллиона.

В нескольких кварталах к югу от штаба Дженна находился район Вэлли, зажатый между 14-й и 16-й улицами, Канал-стрит на востоке и Расин-стрит на западе. Раньше там жили преимущественно ирландцы, а потом их сильно разбавили еврейские эмигранты из Восточной Европы. До «сухого закона» банда Вэлли занималась воровством и грабежами, но после того как её главарь Пэдди Райан был убит в июне 1920 года другим бандитом, возглавившие её Терри Драгган и его приятель Фрэнки Лейк переключились на бутлегерство. Драгган был на три четверти ирландец, а Лейк – на три четверти немец. Они понимали толк в хорошем пиве, а потому сделали ставку на профессионалов, купив у семьи Стенсон мажоритарные доли в пяти пивоварнях (одна из них называлась «Гамбринус»). Их совладельцами стали олдермены и законодатели штата от обеих партий, а также один член конгресса США. Одна лишь пивоварня «Стандарт» производила пять тысяч бочек пива в день, а поскольку работала без выходных, то выдавала примерно 1,8 миллиона бочек в год. Пиво текло по трубам в гараж, находившийся через улицу; бочки наполняли прямо там и сразу же отправляли на грузовике. В общей же сложности банда получала в свое распоряжение более 3,5 миллиона бочек в год. Некоторые пивоварни находились на территории Дженна, поэтому приходилось продавать им часть пива со скидкой; банда Торрио тоже была в числе оптовых покупателей. Если салуны приобретали пиво по цене 55 долларов за бочку, то оптовики-бандиты – по 30 долларов. Поскольку производственный процесс был уже как следует налажен, себестоимость пива составляла 2 доллара за бочку; властям шли «откаты» – 7,5 доллара с бочки. Даже с учётом других расходов (зарплаты членов банды, компенсаций за время, проведённое в тюрьме, непредвиденных трат, связанных с превратностями бандитской жизни) прибыль всё же получалась колоссальная – примерно два миллиона долларов в год.

Здесь надо сделать небольшое отступление, чтобы пояснить, почему пиво ещё какое-то время производили открыто.

В начале 1921 года инициативная группа из пивоваров и врачей убедила конгресс США провести слушания об употреблении пива в лекарственных целях. Американская медицинская ассоциация не могла прийти к единодушному мнению. Страсти накалились, потому что речь шла не столько о пиве и о медицине, сколько о более глубоких политических и культурных вопросах: поборники трезвости видели в защите «лекарственного пива» попрание закона, попытку посеять хаос и большевизм; их оппоненты уверяли, что это вопрос жизни и смерти, и апеллировали к многолетним традициям.

Американцы с XVIII века использовали виски, ром и прочие спиртные напитки для лечения самых разных заболеваний, от простуды, змеиных укусов и депрессии до обморожений и переломов. «Я всегда утверждал, что в каждом доме всегда должен быть под рукой алкогольный стимулятор, нет ничего лучше в чрезвычайных обстоятельствах», – заявил один из врачей корреспонденту «Нью-Йорк таймс», признавшись, что сам в конце дня всегда опрокидывает стаканчик вина «для бодрости» и предписывает делать то же нервным больным, при пневмонии же рекомендует одну-две стопки виски. В первые полгода после введения «сухого закона» около пятнадцати тысяч врачей и 57 тысяч аптекарей получили лицензию, дающую право прописывать алкоголь в лечебных целях. Но хотя польза крепких напитков ни у кого сомнений не вызывала, насчёт пива мнения эскулапов разошлись. Одни указывали на его питательную ценность и седативный эффект; в длинной оде британскому элю даже утверждалось, что пиво, богатое витаминами, спасло «британскую расу» от вымирания во время чумных эпидемий, когда было мало еды. Другие считали это бабушкиными сказками. «Использование пива в лечебных целях, в качестве тонизирующего или стимулирующего, а также питательного средства, не имеет под собой научной основы», – говорилось в резолюции Американской медицинской ассоциации, вынесенной ещё в 1916 году.

Теперь же окончательно решить этот вопрос предстояло министру юстиции Александру Митчеллу Палмеру по прозвищу Воинственный квакер, которое он получил за массовые облавы на коммунистов и анархистов из числа иммигрантов с их последующей депортацией. Срок полномочий Палмера, как и всей администрации Вудро Вильсона, подходил к концу (в ноябре 1920 года новым президентом США был избран Уоррен Гардинг), и напоследок он сделал прощальный подарок любителям пенного напитка, заявив 3 марта 1921 года, что 18-я поправка позволяет докторам назначать своим пациентам пиво в лечебных целях при любых обстоятельствах и в любом количестве, какое они сочтут необходимым; аптекари и киоскёры имеют право продавать пиво наряду с содовой, но в барах и ресторанах при отелях его быть не должно.

Пивовары ликовали, медики вели себя более сдержанно. «Не думаю, – пояснил адвокат Нью-йоркского медицинского общества, – что врачи жизненно заинтересованы тем или иным образом в разрешении прописывать лекарственное пиво, но как группа они удовлетворены утверждением своего авторитета со стороны Палмера, видя в этом победу науки над предрассудками». Напротив, сторонники «сухого закона» были возмущены отступничеством Палмера: если так пойдёт и дальше, вообще никакие законы соблюдаться не будут! И потом, только представьте себе: дети, пьющие газировку у киоска, будут смотреть на то, как взрослые тут же покупают и потребляют пиво!

Вместо того чтобы закрыть тему, мнение, высказанное Палмером, вызвало новую волну исковых заявлений, опровержений и вопросов. «Не превратятся ли аптекари в барменов, а аптеки – в салуны? – писала «Нью-Йорк таймс» в ноябре. – Не станут ли доктора пивными диктаторами, осаждаемыми людьми, которых мучает жажда, потому что они больны, или больными от жажды?» Конгресс спешно принял «закон Кэмпбелла – Уиллиса», по которому врачи могли выписывать рецепты не более чем на полпинты¹⁶ вина или виски в десять дней, а «лекарственное пиво» запрещалось. Несмотря на протесты пивоваров и врачей, в конце ноября закон вступил в силу. Бутлегеров это, конечно же, не остановило.

От банды Вэлли отпочковалась банда Эрни Кука (Мясника) и Джорджа Фогеля (Голландца), действовавшая на юге Вест-Сайда; её пивной склад находился прямо через дорогу от полицейского участка. В юности Фогель был карманником, грабителем и налётчиком, известным полиции с 1901 года, а в феврале 1919-го убил полицейского в салуне, принадлежавшем Пэдди Райану. Газеты называли его «неуязвимым Фогелем», поскольку он всегда выходил сухим из воды.

Не будем перечислять здесь все остальные банды, поскольку об отношениях между ними придётся говорить ещё не раз. Складывались они по-разному. Например, в начале 1920-х Джон Торрио владел пивоварней Зибена в Чикаго совместно с Дином О’Бэнионом, лидером одной из банд Норд-Сайда. Да и не пивом единым жив гангстер: были ещё поставки виски из Канады – грузовиками и автомобилями через Детройт или Новый Орлеан и напрямую из Монреаля – самолётом¹⁷; сложные комбинации с церковным вином: Нат Голдберг из Чикаго, действуя через Мориса Каминского из Бруклина, приобретал у нью-йоркских раввинов разрешение на использование вина и закупал его в Калифорнии; вино потом доставляли морем в Нью-Йорк, а оттуда по железной дороге в Чикаго, Милуоки, Миннеаполис и Сент-Луис; за 17 месяцев группа из пяти человек продала в Чикаго, где евреев проживало вполовину меньше, чем в Нью-Йорке, 400 тысяч галлонов вина по цене четыре доллара за галлон. С Багамских островов поставляли ром; когда правительство США пожаловалось британским властям, что из-за попустительства чиновников из Нассау в Америке нарушается закон, Уинстон Черчилль, назначенный в 1921 году министром по делам колоний, отказался что-либо предпринимать, поскольку считал «сухой закон» «оскорблением, нанесённым всей истории человечества». Ну и никто не отменял организованной проституции и игорного бизнеса, по-прежнему приносивших стабильный доход (некоторые банды занимались исключительно этим). Иными словами, работы много, конкуренция велика, законы не писаны, а потому побеждать нужно не только умением, но и числом.

Торрио сохранил костяк банды Колозимо. Например, силовыми операциями, связанными с бутлегерством, заведовал Джек Хейнан – профессиональный боксёр, выступавший на ринге до 1921 года и бывший даже спарринг-партнёром Джесса Уилларда, чемпиона мира в тяжёлом весе. Бухгалтерию поручили мягкому и добродушному еврею из Польши Джейку Гузику – человеку-арифмометру. В банде Торрио он заправлял легальным бизнесом, служившим ширмой, и при этом держал в своей незаурядной голове все хитросплетения бизнеса нелегального. Но банде требовались люди. «Папа Джонни» вызвал к себе Аля Капоне. Тот приехал с женой и сыном, поселившись в небольшой квартирке на Уобаш-авеню, близ клуба «Четыре двойки».

Капоне получил новое имя Аль Браун, под которым он занимался бутафорской законной деятельностью. На его визитной карточке было написано, что он – торговец подержанной мебелью; в доме по соседству действительно была лавка, куда свезли какую-то рухлядь. Когда 21 января 1921 года Аля арестовали как владельца публичного дома и притона с игровыми автоматами, он назвался Брауном и заявил, что он честный бизнесмен (этот случай попал в газеты; Капоне всё же оштрафовали на 150 долларов). Но, конечно же, главными его занятиями были, как и раньше, сбор денег с борделей Торрио и ведение их бухгалтерии. Кроме того, в 1921 году «Аль Браун» для перевозки пивных бочек купил два грузовика у «Уорлд мотор сервис компани», которую создал Ник Джуфра (за первые четыре года «сухого закона» он будет арестован за бутлегерство 24 раза, установив своеобразный рекорд). А ещё Капоне помогал Лису в кадровых вопросах. Так, в 1921 году именно он принял на работу Большого Боба Маккаллоу, уроженца Чикаго, дважды арестованного за кражу со взломом, чтобы охранять подпольную пивоварню. Аль также повстречал в Чикаго старого знакомого – Фрэнка Нитти (в бруклинском прошлом – Франческо Нитто, именно в его «армии» Аль был тазобарабанщиком), который теперь занимался оптовой бакалейной торговлей и через владельца салуна Алекса Луиса Гринберга приторговывал краденым и спиртным. Его навыки бизнесмена пришлись очень кстати: в скором времени Нитти стал казначеем банды Торрио.

Конечно, Аль мог бы заниматься тем же самым и в Бруклине: Фрэнки Йель очень быстро включился в бутлегерский бизнес. Местные власти хватали нарушителей за шкирку и тотчас отпускали: из первых четырёх тысяч арестованных по «закону Волстеда» виновными признали только шестерых, а в тюрьму не посадили никого. Но в Нью-Йорке было небезопасно. 6 февраля 1921 года Фрэнки угодил в ловушку, подстроенную конкурентами: когда он с двумя телохранителями выходил из машины, направляясь в ресторан, по ним открыли огонь. Один телохранитель был убит, другой ранен; самому Йелю пулей пробило лёгкое, но могучее здоровье помогло ему выкарабкаться. Покушение не отвадило его от прежних занятий. Поздно вечером 5 июня в «Гарвард Инн» наведался Эрнесто Мельхиоре, гангстер с Манхэттена, а ночью его убили. Его брат Сильвио был просто обязан отомстить. 15 июля Фрэнки с братом Анджело и ещё четырьмя своими людьми катил по Кропси-авеню, когда им наперерез выехала машина, полная вооружённых людей. В перестрелке пострадали Анджело и один из телохранителей. Через неделю люди Йеля пристрелили Сильвио Мельхиоре у входа в его кафе в «Маленькой Италии». Точка? Нет, многоточие…

Аль Капоне никогда не забывал о своей семье и беспокоился о её безопасности. Едва устроившись в Чикаго, он вызвал к себе Ральфа и Фрэнка; первый приехал в 1921 году и вскоре был арестован, второй подтянулся чуть позже. Какое-то время они жили в тесноте, но не в обиде, хотя Мэй и не нравились деверья, а потом Ральф нашёл себе отдельное жильё. Теперь Ральф собирал дань с борделей. Аля же повысили до управляющего клубом «Четыре двойки» (фактически он был зазывалой, вышибалой и сутенёром в одном лице). Там он уже действовал под собственным именем.

Тридцать первого августа 1922 года Аля снова замели в участок после небольшого дорожно-транспортного происшествия: он был явно пьян и размахивал пистолетом; в протоколе проставлено имя «Альфред Капони». В конце того же года нагрянувшая в «Четыре двойки» полиция застукала на втором этаже полтора десятка девушек от восемнадцати до двадцати одного года в прозрачных сорочках. Ничем серьёзным это не кончилось: из 6222 полицейских Чикаго борьбой с проституцией занимались только… пятеро! В городе было около пятисот борделей – по большей части дешёвых домов свиданий, где две с половиной тысячи женщин обслуживали клиентов, беря в среднем три доллара за визит; при этом ежегодная прибыль от них составляла 13,5 миллиона долларов. Немалая часть этой суммы оседала в карманах мэра Чикаго – Большого Билла Томпсона, заключившего договор с бордельным картелем, действовавшим в основном в Норд-Сайде и Вест-Сайде. Картель платил олдерменам и полиции за невмешательство, а за это владельцы публичных домов отдавали ему половину прибыли. За порядком следили «смотрящие» картеля; в Саут-Сайде ими были Дюк Куни (ему принадлежали отель «Рекс» и кафе «Фроликс») и Барнс. По традиции в борделях можно было разжиться и наркотиками – кокаином и героином, которые теперь вместе с виски поставляли из Канады.

Несмотря на эти обстоятельства, для Мэй наступил самый счастливый период её жизни: они были втроём – Аль, она и Сонни. Умная женщина, Мэй догадывалась, что семья живёт за счёт незаконных доходов, но в данный момент это отступало на второй план: к Сонни липла всякая хворь, а на врача требовались деньги. И потом, Аль никого не грабит и не убивает, а трудом праведным не наживёшь палат каменных. Он нежный муж и заботливый отец – чего ещё желать? Но счастье уединения продлилось недолго. Вслед за Фрэнком подъехали два из трёх кузенов Фискетти – Рокко и Чарли, ставшие телохранителями Капоне и киллерами в банде Торрио. Все они жили в одной квартире при борделе. Аль начал подыскивать большой дом для всей семьи: он решил перевезти к себе мать, сестру и младших братьев. А в Чикаго обнаружились ещё и дальние родственники – Рафаэле и Клотильда Капоне, проживавшие в собственном доме на Морган-стрит, 727.

Рафаэле Капоне, родом из посёлка Ачерра в Кампании, трудолюбивый и упорный сын батрака, влюбился в красавицу из обеспеченной семьи Аделину Клотильду Туфано, которая уже была сосватана за другого. Отец-юрист дал ей образование и оплатил уроки фортепиано и вокала. У Клотильды было красивое сопрано, с ней занимался учитель самого Энрико Карузо; и он, и его знаменитый ученик считали, что ей надо петь в опере. И эта недостижимая прекрасная девушка ответила на чувства бедняка Рафаэле! Как рассказывали потом их внуки, склонные к романтике, жених Клотильды вызвал соперника на дуэль, и Рафаэле не то избил его, не то вообще убил и был вынужден, скрываясь от полиции, бежать из страны. Но, скорее всего, на самом деле обошлось без кровопролития: Рафаэле прекрасно понимал, что должен обеспечить любимой достойную жизнь, а потому 8 мая 1905 года отплыл на заработки в Америку на пароходе «Италия». Клотильда обещала его дождаться.

Годом раньше, 4 марта 1904-го, старший брат Рафаэле, Дженнаро Капоне, прибыл в Нью-Йорк и сразу же уехал поездом в Чикаго – там жил их кузен Винченцо Пикколо, приехавший вместе с Винченцо Туфано – братом Клотильды. Земляки должны держаться вместе, так? Проходя контроль на острове Эллис, в графе «профессия» они указали «разнорабочий», а поручителем назвали кузена, живущего «в Чикаго на Тейлор-стрит». (У потомков эмигрантов будет в ходу шутка, что у каждого итальянца, приезжающего в Чикаго, один и тот же кузен на Тейлор-стрит.) Началась тяжёлая монотонная жизнь, состоящая из изнурительного труда и отупляющего «отдыха» в салунах.

А Клотильда заперлась в своей комнате – она даже видеть не хотела жениха, которого ей подыскали родители. Наконец она не выдержала – пробралась на пароход «Принц Оскар», на котором и прибыла в Нью-Йорк 18 апреля 1906 года. Восемь месяцев спустя она вышла замуж за Рафаэле Капоне в Чикаго.

После свадьбы прошло не так уж много времени, а они уже жили в собственном доме. Рафаэле считался «бакалейщиком». Его лавка представляла собой несколько полок в гостиной, на которых стояли запылившиеся банки с оливковым маслом. Иногда в «лавку» случайно заглядывали покупатели, но приобрести там было нечего. Тем не менее это был законный бизнес, на который Рафаэле Капоне получил лицензию и платил с него налоги, умудряясь при этом содержать стремительно растущую семью. Дейдре Бэр, лично общавшаяся с внуками Рафаэле, не уточняет, чем он по-настоящему зарабатывал на жизнь, но и так понятно, что без мафии тут не обошлось. После встречи с Алем у Рафаэле появилась целая «торговая сеть». В его лавки приходили мужчины с тяжёлыми чемоданами и оставляли их там; потом появлялись другие мужчины и забирали чемоданы. Покупательницами же были по большей части женщины-итальянки, приходившие якобы за импортными товарами – оливковым маслом и уксусом; на самом же деле в бутылках и свёртках были ингредиенты для изготовления самогона.

Капоне переехали в дом 1507 на Флорной-стрит. К 1920 году у них было пятеро сыновей и две дочери: Дженнаро, Энтони (Табби), Филумена, Джон, Аннунциата (Нэнси), Джозеф (Пип) и Джеймс. Кроме того, они взяли к себе ещё одну Филумену (Фанни) и ещё одного Джеймса – старших детей кузена Рафаэле, Винченцо Капоне. Тот колотил жену смертным боем, так что она схватила в охапку новорождённую дочь и сбежала к другому мужчине, который увёз её в Нью-Йорк. Детям тоже доставалось. Уходя на работу или в бар, где он напивался до беспамятства, Винченцо запирал их в погребе с крысами, и Рафаэле однажды услышал доносившийся оттуда плач. Когда отец явился забрать детей, ему было сказано, чтобы он не подходил к ним и на пушечный выстрел. А многодетная семья снова переехала – на Лафлин-стрит, дом 700.

Теперь Рафаэле Капоне был по документам коммерсантом-импортёром, уважаемым человеком, и получил довольно привлекательное деловое предложение. Фирма «Балабан и Кац» (Б&K) с 1916 года строила по всему Чикаго затейливо украшенные кинотеатры. Им требовался человек, владеющий итальянским, чтобы надзирать над стройками в южной части города, и эту должность они предложили Рафаэле. Посвящённым было прекрасно известно, что банда Торрио получает с каждого кинотеатра «Б&K» минимум тысячу долларов в неделю. Аль кивнул; Рафаэле был готов согласиться, но тут получил письмо от «Чёрной руки». Помимо обычного вымогательства денег за покровительство его торговле, в письме содержалось требование: он не должен работать на евреев и нанимать их на работу. Рафаэле ничего против евреев не имел, как и Аль, но… «нам не нужны неприятности». Пришлось отказаться. Аль быстро организовал ему другое предложение: стать президентом нового банка, созданного на деньги местного объединения процветающих италоамериканцев. Но Рафаэле его не принял, и всё закрутилось по-старому – к нарастающему неудовольствию Клотильды. Её тяготила такая жизнь, чуяло сердце, что добром всё это не кончится.

В конце августа 1922 года близ посёлка Элк-Гроув к северо-западу от Чикаго произошёл первый вооружённый «производственный» конфликт между бутлегерами со смертельным исходом: членов банды Шульца – Горана, возвращавшихся из Элджина с тремя грузовиками пива, подстерегли угонщики из банды Вэлли. По словам свидетелей, в перестрелке участвовали два десятка человек. Когда развеялся дым от выстрелов, Альберт Шульц был мёртв, Джон Горан и сержант полиции Эдвард Макивой, состоявший на жалованье у этой банды, ранены; потери с другой стороны – один убитый и один раненый. После этого грузы, предназначенные для банды Торрио, стала неизменно сопровождать вооружённая охрана; для этого Аль Капоне привлёк безбашенного Фрэнка Маритоте (он же Фрэнк Романо и Фрэнк Даймонд), который ранее арестовывался за укрывательство краденого, воровство, убийство, содержание игорного дома и кражу со взломом. Сам Аль тоже больше нигде не появлялся без охраны. Как ни крути, а ему был нужен большой отдельный дом.

Прери-авеню

Двухэтажный кирпичный дом 7244 на углу 72-й улицы и Южной Прери-авеню, неподалёку от озера Мичиган, обошёлся в солидную сумму – 5500 долларов (в пересчёте на сегодняшние цены – около 80 тысяч долларов). Документы оформили в августе 1923 года; подписали их Тереза и Мэй Капоне. Позже Аль Капоне будет рассказывать, что приехал в Чикаго с сорока долларами в кармане и сменой белья, чтобы «заработать там на жизнь». Что ж, ему это удалось. Прери-авеню – довольно престижный район в самом центре Саут-Сайда. Капоне оказались единственными итальянцами на всей улице: у их соседей, принадлежавших к среднему классу, в жилах текла ирландская или немецкая кровь; ещё был один шотландец – пресвитерианский священник и даже несколько полицейских. Аль оформил дом на себя, записав в совладельцы жену (в телефонном справочнике Чикаго за ноябрь 1923 года живущим по этому адресу указан «Капоне Аль», номер телефона – 6149), и исправно платил налог на недвижимость. (В округе Кук, где находится Чикаго, этот налог был достаточно высоким; собранные таким образом деньги шли на финансирование государственных школ.)

Дом был рассчитан на две семьи: на каждом этаже – три спальни, ванная, кухня, гостиная и столовая. Подвал тоже поделили на жилые помещения с кроватями – для родственников, гостей и охраны. Аль пристроил к дому гараж. Водопровод, камин на каждом этаже, задний двор, где росли яблоня и вишня – просто рай на земле! Американская мечта сбылась. Правда, пришлось принять кое-какие меры безопасности: на всех окнах установили решётки, в комнатах первого этажа шторы были постоянно задёрнуты и всегда царил полумрак, у входа стояла наготове чёрная машина – на случай внезапного бегства или вызова по делам.

Тереза приехала в Чикаго с младшими сыновьями и Мафальдой, но без Ральфи. Флоренс, ставшая актрисой на Бродвее, не хотела, чтобы её сын жил в другом городе, а главное – воспитывался в семье Капоне. Бабушка, прикипевшая душой к внуку, очень о нём сокрушалась и даже подбивала Ральфа, совсем недавно оформившего развод, поехать в Нью-Йорк и выкрасть сына, но грех на душу брать не пришлось: позвонил сосед, сказал, что Флоренс куда-то ушла два дня назад, бросив мальчишку одного, а он не нанимался смотреть за чужими детьми. Ральф помчался на вокзал, и на следующий день Тереза уже душила внука в объятиях. Но жить мальчик стал с Алем, Мэй и Сонни: дети – погодки, им интересно вместе играть. (Когда Ральфи вырастет и станет отцом, он будет учить свою дочь Дейдре, как должна вести себя «настоящая леди». Понятно, что сам он получил эти познания от тёти Мэй, а не от бабушки Терезы.)

Мать Аля, чтобы избавить себя от хождения по лестницам, заняла первый этаж. И Тереза, и Мафальда однозначно дали понять Мэй, что она, хотя и миссис Капоне, не главная в семье. (Мафальде тогда было всего одиннадцать, но она росла избалованной принцессой и считала, что ей всё дозволено.) Когда Ральф привёл в дом свою постоянную любовницу Велму Фезант, в скором времени ставшую его второй женой, а Альберт – свою жену, те оказались на таком же положении. Велма была родом из Айовы, ей ещё не исполнился 21 год, но она уже успела выйти замуж и развестись. Опять не итальянка! Зато восемнадцатилетний Альберт (у него было прозвище Байтс) женился на соотечественнице, но их брак долго не продержался – возможно, сыграло свою роль отношение к невестке со стороны свекрови и юной золовки. Только Тереза и Мафальда могли готовить традиционные воскресные обеды – обильные, разнообразные и состоящие исключительно из итальянских блюд. Разумеется, с вином.

Дейдре Мария Капоне, с детства запомнившая этот семейный ритуал, описывает его в своей книге «Дядя Аль Капоне». Обедали в час дня. Все одевались празднично; играло радио или граммофон – Аль любил итальянскую оперу, и в его доме, как и у большинства итальянцев, были пластинки с записями Карузо. Мужчины и женщины собирались отдельно, одни говорили о делах, другие обменивались сплетнями. Потом все, включая детей, рассаживались за большим столом; место во главе его занимал Аль, хотя и не был старшим сыном. Он поднимал бокал и произносил тост: «Salute per cento anni!» («Здоровья на сто лет!»), и все отвечали: «Salute!» В семье обычно говорили по-итальянски или на смеси двух языков. Подавали закуску – например ветчину. Первыми еду себе на тарелки накладывали мужчины. Ухаживать за дамами было не принято – не ресторан. Наступала очередь первого блюда, и по кругу пускали корзинку с бутылкой вина. (Дети пили шипучку.) Если в меню был суп с макаронами и бобами, на стол ставили отдельно миску с бульоном и отдельно заправку. Потом – спагетти с фирменным соусом Терезы, мясное блюдо с картофелем и овощами и лишь под конец салат: считалось, что он способствует пищеварению.

Обед продолжался часа три. За едой запрещалось ссориться, говорить друг другу неприятные вещи, обсуждать проблемы, иначе ниспосланный Господом хлеб насущный превратится в яд. Все улыбались, были дружелюбны и приветливы. После обеда мужчины, ослабив галстуки и закатав рукава рубашек, закуривали сигары и садились играть в карты – в покер или итальянскую разновидность «очка» – «семь с половиной», а женщины убирали со стола и уходили на кухню мыть посуду. Телохранители оставались в прихожей – к столу их не приглашали, но Тереза обязательно выносила им какую-нибудь еду.

Однажды, когда Аль пришёл домой на воскресный обед, его ждал сюрприз: Мэй перекрасилась в платиновую блондинку. До неё дошли слухи, что у Аля завелась фаворитка среди проституток, пятнадцатилетняя гречанка, которую он заставил осветлить волосы пергидролем, потому что предпочитал блондинок. Долг жены – угождать мужу, разве нет? Мэй дала ему понять, что всё знает; Аль намёк понял. Тогда, в присутствии родственников, он лишь сказал, что новый цвет волос ей очень идёт, а в дальнейшем старался вести себя осторожнее, хотя и не отказался от плотских утех с проститутками. Жена – это святое, унижать её публичной связью с другой женщиной недопустимо, но и никаких «особых услуг» от матери своего ребенка требовать немыслимо. Впрочем, он действительно её любил. Как и она его.

Жизнь Мэй ограничивалась семейным кругом. От язвительных замечаний свекрови она спасалась на втором этаже, окутывая своей любовью сына (вмешиваться в его воспитание она Терезе не позволяла), а от забот, связанных с его частыми болезнями, отвлекалась, читая романы. Из дома она почти не выходила – только в церковь по воскресеньям (Тереза посещала раннюю обедню, Мэй и Сонни – позднюю) и изредка в магазин. Ни с кем из соседей подружиться не получилось, поэтому единственной связью с внешним миром были дорогостоящие разговоры по телефону с сёстрами, оставшимися в Бруклине. Одевалась миссис Капоне в лучшем магазине города – «Маршал Филдс». Платья и костюмы, обычно сшитые в единственном экземпляре, ей присылали на дом, но иногда она сама приезжала в магазин посмотреть новую коллекцию. В этом случае она надевала шляпку с вуалью, скрывавшую лицо, а в холодную погоду – пальто с высоким меховым воротником. Всё, что она носила, было изысканно-элегантным, но при этом имело целью спрятать её от нескромных глаз, а не привлекать внимание. (Если вслед леди оборачиваются, значит, она одета не как леди.)

Её муж, напротив, одевался броско и ярко, заслужив себе новое прозвище – Снорки (Шикарный). Он мог заказать портному сразу дюжину костюмов, отдавая предпочтение светло-зелёному, ярко-жёлтому и лавандовому цветам (влияние Фрэнки Йеля). Пиджаки носил двубортные, полагая, что в них он выглядит стройнее. (Понятно, что при таком режиме питания тощих в семье Капоне не было.) Зато пальто обычно были из кашемира тёмных оттенков или из верблюжьей шерсти, а его любимые шляпы-федоры – жемчужно-серого цвета. Аль носил на мизинце перстень с бриллиантом размером не меньше четырёх с половиной карат и любил украшенные бриллиантами галстучные булавки, запонки и ременные пряжки, позаимствовав эту «фишку» у Джо Эспозито. Теперь он мог себе это позволить.

Однако Аль не хотел втягивать в свой бизнес всю семью. На него работали только Ральф и Фрэнк; лоботряс Джон изредка выполнял не слишком важные поручения, которые не привлекли бы к нему ненужного внимания. Упорный тугодум Альберт подыскивал себе работу на стороне, хотя и та была легальной лишь наполовину. Лишняя осторожность не помешает, мелкие сошки часто идут в расход. Так, враги Фрэнки Йеля, устроившие ему засаду возле дома, приняли шофёра за самого хозяина и продырявили его пулями на глазах у миссис Йель и двух её дочерей. В тот день, 9 июля 1923 года, вся семья ездила на крестины, а на обратном пути Фрэнки решил прогуляться пешком, отправив жену с детьми домой на машине…

Мэтью и Мафальду Аль определил в школу и наказал им вести себя хорошо. Девочке, понятное дело, образование нужно постольку-поскольку, всё равно её замуж выдавать, а вот Мэтти непременно должен стать первым Капоне, который поступит в колледж и получит диплом о высшем образовании.

Так что братья Капоне не были «бандообразующей» семьёй, в отличие от Дженна или О’Доннеллов, действовавших в Саут-Сайде. Во главе второй банды стоял Джеймс Эдвард О’Доннелл по прозвищу Спайк (чтобы представить себе его внешность, вспомните Коломбо Белые Гетры из фильма «В джазе только девушки»). Ему помогали братья Стив, Уолтер и Томми. (Пока Спайк полгода сидел в тюрьме за былые прегрешения, Стив привозил в Чикаго пиво.) Как писала газета «Чикаго дейли ньюс» от 12 сентября 1923 года, Спайк был «главой пивного синдиката», а его банда «получила негласную монополию на пивной бизнес в юго-восточной части города, пользуясь покровительством полиции». Пиво О’Доннеллы покупали на заводе «Молт мейд продактс» – совместной собственности Джона Торрио и Дина О’Бэниона.

В феврале 1923 года грузовик с пивом, принадлежащий О’Доннеллам, был перехвачен на пути из Джолиета в Чикаго; в перестрелке погиб один человек. Газета «Чикаго экзаминер» написала, что это дело рук банды Солтиса.

Джо Солтис родился в Будапеште, хотя его часто по ошибке называли Джо-поляк. Отец, служивший офицером в австро-венгерской армии, привёз его в США двенадцатилетним, в 1906 году; пять лет спустя Джо арестовали за кражу со взломом. Он работал на скотобойне, потом механиком в железоделательной компании, одно время занимался боксом. Компания «Винчестер» платила ему, меткому стрелку, за испытание винтовок и участие в соревнованиях. Солтис подыскал себе дружка – Фрэнка Макэрлейна, сына владельца салуна из Саут-Сайда, с довольно длинным криминальным «послужным списком» (кражи, разбои, похищение, убийство); Фрэнк убивал ради удовольствия. Третьим в их банде стал Пит Кузанский по прозвищу Трёхпалый Пит: два пальца на руке он потерял во время перестрелки с полицией в 1920 году. Его ближайшим помощником был поляк Джон Обырташ, взявший себе в Америке фамилию О’Берта, а телохранителем Солтиса – бывший офицер чикагской полиции Пэдди Салливан. Братья Солтиса Стив и Джон, а также брат Макэрлейна Винсент тоже состояли в банде, но на низших позициях. Банда правила бал в районе Нью-Сити (между 39-й и 55-й улицами), где находились три сотни салунов. Её партнёром был Джо Поллак, поставлявший в город спиртное ещё до «сухого закона».

Банда Солтиса всё нахальнее вторгалась во владения О’Доннеллов, продавая пиво по менее высокой цене. Тогда капитан полиции Томас Вульф из округа Нью-Сити лично обошёл в июне 1923 года все салуны на подведомственной ему территории и приказал покупать пиво у О’Доннеллов. Это убедило не всех, и в сентябре банда О’Доннеллов разгромила салуны, владельцы которых всё ещё артачились, включая бар Джейкоба Гейса на 55-й улице, а ведь это заведение, впоследствии получившее красноречивое название «Дом смерти», было штаб-квартирой Солтиса. Но не на тех нарвались: 7 сентября, когда шли эти погромы, ребята Солтиса убили Джерри О’Коннора и ранили Уолтера О’Доннелла, а десять дней спустя пристрелили ещё двух членов их банды в Саут-Сайде. Случайно встретившись после этого в баре, Спайк и Уолтер Стивенс, ещё один человек Солтиса, тотчас выстрелили друг в друга, но не попали. В декабре был перехвачен ещё один груз пива из Джолиета, погибли ещё два человека О’Доннеллов. После этого между двумя бандами наступило вынужденное перемирие из-за нехватки бойцов, а Лис воспользовался ситуацией, прибрав к рукам округ Брайтон-Парк, который держали О’Доннеллы, к северу от Нью-Сити. Используя свои связи в полиции, Торрио устроил так, что полицейских, благоволивших О’Доннеллам, перевели в другой район, заменив теми, кому платил он сам.

На юге тоже становилось неспокойно. Промышленный пригород Чикаго-Хайтс (в 48 километрах к югу от Луп), где жило множество итальянских иммигрантов, превратился в криминальный район. Банда Энтони Санфилиппо, занимавшая там главенствующее положение, входила в Сицилийский союз и поддерживала связи с бандой Торрио. Санфилиппо держал аптеку и несколько лет служил местным олдерменом; его главный помощник Джим Ламберта был владельцем ночного клуба; у Джо Мартино, также входившего в руководство бандой, была бильярдная.

Ещё одна сицилийская банда, действовавшая в том же районе, состояла из братьев Костелло – Чарлза, Джо, Ника, Сэма и Тони; у них было семейное предприятие по оптовой торговле конфетами, а с объявлением «сухого закона» они обзавелись сетью самогонных заводиков. С ними соперничали братья Церанти – Кёрли, Джордж и Пит, тоже сицилийцы. Единственными бутлегерами-несицилийцами были ребята Доменико (Доминик) Роберто и Джимми Эмери (Винченцо Аммирати), уроженцы Калабрии; официально они считались малярами, но главный доход получали от рэкета и ночного клуба, а чтобы власти их не трогали, платили Санфилиппо. Но 19 апреля 1924 года Санфилиппо, ехавший в автомобиле, неожиданно получил четыре пули в затылок. Его смерть расчистила дорогу для Фила Пьяццы, ставшего боссом Чикаго-Хайтс. Пьяцца сохранил тесные связи с Сицилийским союзом, но отдалился от Торрио. К тому времени осторожный Лис, чтобы не попасть под перекрёстный огонь бандитских разборок, уже полгода как перенёс свой штаб в Сисеро, в отель «Хоторн» на 22-й улице, купленный им незадолго до переезда Капоне в Чикаго. Впрочем, главная причина для переезда была политическая.

Сисеро

В Нью-Йорке мафию крышевали демократы из Таммани-Холла, в Чикаго – мэр-республиканец Уильям Гейл Томпсон. В первый раз он сел в кресло мэра в 1915 году, пообещав превратить Чикаго в «величайший город в мире», искоренить коррупцию, бороться с преступностью («Аферистам лучше убраться из города до моей инаугурации!»), понизить цены на газ, создавать рабочие места и развивать городскую экономику. При нём достроили мост на Мичиган-авеню, расширили 12-ю улицу и Огден-авеню, открыли новые почтовые отделения и транспортные терминалы, детские площадки и т. д. Большой Билл (он был ростом под два метра и весил почти полтора центнера) вёл себя эксцентрично: мог одеться ковбоем и въехать в зал заседаний городского совета на лошади. Во время Первой мировой войны он занимал резкую прогерманскую и антибританскую позицию, за что недруги дали ему кличку Кайзер Билл. А ещё он поощрял увеличение чернокожей общины, учредил для неё особый корпоративный совет, создавал рабочие места в «чёрном поясе», благодаря чему негры прозвали его «малым Линкольном», а белые стали называть мэрию «хижиной дяди Тома». Именно поддержка 75 тысяч чернокожих избирателей, а также обещание отстаивать интересы народа и преследовать богачей, уклоняющихся от налогов, обеспечили ему переизбрание в 1919 году. Реакция белого населения не заставила себя ждать: вскоре после выборов в Чикаго начались расовые столкновения.

«Борьба с коррупцией», которую вела администрация Томпсона, была борьбой пчёл с мёдом. К счастью, в Чикаго ещё сохранялись свободная пресса и общественность, с мнением которой приходилось считаться. От планов выставить свою кандидатуру на третий срок в 1923 году Большому Биллу пришлось отказаться, после того как руководитель его предвыборного штаба был уличён в вымогательстве взяток и «партийных взносов» у продавцов школьно-письменных товаров. Выйдя из борьбы, Томпсон обеспечил победу своему противнику-демократу Уильяму Эметту Деверу, сам же получил пост председателя комиссии по водным путям сообщения штата Иллинойс. Всеми силами стараясь, чтобы о нём не забыли и чтобы его имя по-прежнему мелькало в заголовках газет, Томпсон затеял несколько судебных тяжб, а также начал продвигать проект канала, который соединил бы Великие Озёра с Мексиканским заливом. Позже, в июле 1924-го, он решил отправиться в «научную экспедицию» с целью найти рыбу, способную лазать по деревьям, и поставил 25 тысяч долларов на успех, но «экспедиция» из-за отсутствия желающих присоединиться к ней добралась лишь до Нового Орлеана.

Тем временем честный и порядочный Девер, восемь лет прослуживший олдерменом, а с 1910 года бывший судьёй, собирался очистить вверенный ему город от скверны и утвердить закон и порядок. «Я закрою каждый дом терпимости и каждый игорный притон в Чикаго, если у меня хватит на это власти», – пообещал он со страниц «Чикаго трибюн» 7 мая 1923 года, а 6 октября добавил: «Я намерен закрыть каждый салун или водный киоск в городе, если будут выявлены нарушения закона». Сам он выступал против прогибиционизма, однако закон есть закон, и мэр приказал шефу полиции строго его соблюдать без оглядки на то, популярен ли он в обществе.

Гангстеры сначала восприняли это как маскарад. Шефом полиции Девер назначил Моргана Коллинза, ранее служившего капитаном полицейской части Чикаго-авеню в Норд-Сайде и умевшего договариваться с местными бандами. Но Коллинз так крепко держался за новую должность, что стал следовать указаниям мэра буквально: начались полицейские рейды, бордели и питейные дома закрывали, никаких возражений не слушали и денег не принимали. Среди агентов Прогибиционного бюро тоже нашлись неподкупные люди. Так, Брис Армстронг в 1923 году закрыл семь из четырнадцати пивоварен Чикаго, отказавшись от взяток, которые могли бы составить 25 тысяч долларов.

Но уничтожить предложение ещё не значит устранить спрос. Салуны, игорные притоны и «весёлые дома» попросту мигрировали в пригороды – на юг и на запад. Например, в Бёрнеме – городке с населением около восьмисот человек, в 30 километрах к югу от Чикаго, – банда Торрио взяла под свой контроль несколько пивоварен и открыла с полдюжины постоялых дворов с игорными столами, девочками и выпивкой. Мэр, Джонни Паттон, оказывал гангстерам всяческое содействие. В газетах его часто называли «Мальчик-мэр», потому что он с четырнадцати лет обслуживал клиентов в собственном салуне. У него были самый большой и нарядный дом во всём Бёрнеме и поле для гольфа; его никогда не видели без дорогой сигары, зажатой в зубах. Тимоти Салливан, поселившийся в Бёрнеме в 1924 году, оставил воспоминания о том времени. У его родителей – инженера-железнодорожника и домработницы – было семеро детей, которым приходилось совмещать учёбу в школе с работой. Восьмилетний Тим подрабатывал чисткой обуви у входа в парикмахерскую. Вскоре владелец этого заведения (городской чиновник, у которого были и «другие интересы») сообщил ему, что парикмахерская закрывается (на самом деле он собирался превратить её в распивочную); тогда мальчик перебазировался к гостинице «Эрроухед», самой роскошной в городе. Барменом там был шеф полиции. «Самый первый мой клиент, – запомнил Тимоти, – был низеньким, с бледным одутловатым лицом и очень маленькими ногами. Вместе с монеткой в десять центов он дал мне доллар на чай. Позже я узнал, что это был Джон Торрио».

Сисеро, граничащий с Чикаго на севере и востоке, ранее был самостоятельным городом и сохранил свою форму самоуправления (опекунский совет); именно там родился Эрнест Хемингуэй. К 1889 году разросшийся Чикаго поглотил более половины этого города, а в 1901-м три оставшихся от него района – Оук-Парк, Бервин и Сисеро – проголосовали за то, чтобы разделиться. Уцелевший Сисеро представлял собой шестую часть города, основанного в 1849 году. Тем не менее его население росло за счёт эмигрантов из Восточной Европы, преимущественно из Богемии, а территория активно застраивалась. Сисеро был крупным транспортным узлом, с 1911 года имел своё лётное поле, а потому притягивал промышленников. Главным местным предприятием стал завод Хоторна по производству телефонного оборудования – «Вестерн электрик Хоторн воркс», основанный в 1904 году; со временем на нём стали работать более двадцати тысяч человек, благодаря чему население Сисеро за два десятка лет выросло вчетверо и составляло около шестидесяти тысяч человек. Население это было исключительно белым. В городке имелись два кладбища: для католиков и для протестантов. Здесь любили пиво и азартные игры, а вот проституцию не жаловали. Множество игорных заведений находилось в пределах двух кварталов от завода Хоторна, некоторые сотрудники проводили за игорными столами часть обеденного перерыва. Даже дети регулярно наведывались к игровым автоматам.

Осенью 1923 года, договорившись с «королём автоматов» Эдди Фогелем и местными властями, банда Торрио взяла под своё крыло местный игорный бизнес, а также стала поставлять в Сисеро пиво и самогон. «Корабль», «Подземка», «Лаутербах» (ими управляли соответственно Джимми Монди, Фрэнки Поуп и Аль Ламберт – профессионалы старой школы) превращались по ночам в места, где правил азарт и шныряли по столам деньги. Кроме того, в городке как грибы росли подпольные перегонные заводы. Не желаете борделей – не надо: их перенесли в соседние пригороды Стикни, Лайонз, а позже Форест-Вью. Маленький Лайонз был так удачно расположен, что мог обслуживать Сисеро, Риверсайд и Брукфилд. В 1913 году в городишке с двумя тысячами жителей было 23 салуна с игорными столами и проститутками. Торрио потеснил местного мафиозного босса Абрама Марковица, забрав власть в свои руки, и лично пригрозил взрывом с возможным смертельным исходом владельцу одного борделя, если тот откажется продать его преступному синдикату. К середине 1920-х доходы банды Торрио – Капоне от Сисеро (123 салуна, 161 букмекерская контора плюс два десятка борделей в окрестностях) будут составлять три миллиона долларов в год.

Газета «Чикаго трибюн» опубликовала 21 сентября 1923 года список людей, незаконным образом получивших разрешения на ношение оружия от мировых судей за плату, колебавшуюся от двух до двадцати пяти долларов; в частности, такие разрешения выдавал Джозеф Мишка из Сисеро. Новый прокурор штата Иллинойс Роберт Кроу решил положить конец этой практике, а пресса оказала ему посильную помощь. Почти все обнародованные имена владельцев незаконных разрешений сопровождаются примечаниями, например: «Т. Антон – управляет отелем “Антон”. Известен как “Антон Грек”. Партнёр К. О. Брауна, который управляет бильярдной» или: «Д. Ф. Куни, Лоуренс-авеню, 6044. Известен как “Денни Куни”. Считается владельцем кафе “Рекс” на углу 22-й и Стейт-стрит». Некоторые персонажи удостоились краткого изложения их криминальной истории: когда и за что арестован, под залог какой суммы выпущен или какому штрафу подвергся… На этом фоне очень скромно смотрятся записи: «Джон Торрио, Клайд-авеню, 7011. Ральф Капоне, Сисеро, Гранд-отель. Альфонс Капоне, Шеридан-роуд, 6832».

В начале октября мать Джона Торрио, Мария Капуто, снова овдовела и решила побывать на родине (она была родом из Бари). Джон и его жена Анна сопровождали её. Бедная вдова, в своё время приехавшая в Америку третьим классом, возвращалась в Италию на роскошном пароходе, чтобы поселиться на вилле, которую купил для неё сын, наняв для мамы три дюжины слуг. На время своего отсутствия Торрио оставил за старшего Аля Капоне, который должен был заниматься ежедневным руководством делами и разруливать конфликты с конкурентами. Для ведения двойной бухгалтерии и осуществления «генеральной линии» у него были Джейк Гузик и Фрэнк Нитти; физическое воздействие на упрямцев (в случае необходимости) Аль поручил буйному Ральфу, а элегантному Фрэнку доверил контакты с властями. Регулярно передавать чиновникам и политикам взятки называлось «голосовать часто и заранее». Республиканцы, демократы – какая разница? Все они одним миром мазаны.

Первого апреля 1924 года в Сисеро предстояли местные выборы, и Аль Капоне составил свой список прикормленных кандидатов. Так получилось, что все они были республиканцы, а население Сисеро поддерживало демократов. Если список провалится на выборах, все расходы впустую. Этого нельзя допустить! Аль устроил публичный разнос Фрэнку, проявившему политическую близорукость: орал на него, не выбирая выражений. Единственный способ взять Сисеро под свой контроль – захватить политическую власть, и если Фрэнк запорет выборы, ему хана. Пусть прямо сейчас пошлют людей мостить и мести улицы, приводить город в порядок, заниматься, мать его, благотворительностью, а главное – чтобы обо всём этом непременно напечатали в «Сисеро лайф» и заткнули рот этой паршивой газетёнке «Сисеро трибюн»!

«Сисеро трибюн» основал в 1922 году двадцатилетний Роберт Сент-Джон, назвав её в честь влиятельной и популярной «Чикаго трибюн», которая в 1920-е годы выходила под девизом «Величайшая газета мира». Своё издание он, как сам рассказывал позже в интервью историку Лоренсу Бергрину, хотел сделать рупором «законопослушных граждан, которые всего лишь любят пиво» и резко настроены против «преступности, проституции, букмекерства и пр.». Сын медсестры и фармацевта, Сент-Джон учился в старших классах вместе с Эрнестом Хемингуэем; однажды учитель литературы задержал их обоих после уроков и сказал, чтобы они выбросили из головы мечты о писательской карьере: «Ни один из вас никогда не научится писать». В 1917 году отец Роберта умер от рака, его мать повторно вышла замуж, а он, шестнадцатилетний, прибавив себе несколько лет, записался во флот и отправился на войну. Вернувшись из Франции, Сент-Джон поступил в Тринити-колледж в Хартфорде, штат Коннектикут, где стал корреспондентом студенческой газеты. Очень скоро его исключили за статью о том, как президент колледжа пытается подвергнуть цензуре преподавателя-правдолюба. Не завершив образование, Роберт всё же сделался репортёром «Чикаго дейли ньюс» и «Чикаго америкэн», а поднабравшись опыта и найдя спонсора, основал вместе с младшим братом Арчером «Сисеро трибюн», став самым молодым издателем и главным редактором в США. Молодого журналиста так и распирало от энтузиазма, а запугать его, как уже можно понять, было не так-то просто.

Несмотря на то, что «Сисеро трибюн» писала обо всех происках Капоне с целью выиграть выборы, накануне голосования складывалось впечатление, что план сработает. Но тут уже «Чикаго трибюн» подхватила тему, рассказав куда более обширной читательской аудитории, чтó творится в Сисеро, и сделав неутешительный прогноз: выборы будут бесчестными, и ещё до закрытия избирательных участков прольётся кровь. Так и случилось.

Действуя от имени Лиса, Аль сформировал смешанную бригаду, позаимствовав бойцов у банд Норд-Сайда в обмен на долю в сисерском бизнесе. Сотрудников избирательных участков, сочувствовавших демократам, избивали и даже похищали, чтобы они не могли исполнять свои обязанности. Бойцы Капоне стояли возле урн для голосования и проверяли бюллетени, которые в них собирались опустить: если там был отмечен кандидат не из списка босса, избирателю грозили побоями, чтобы он либо сделал другую отметку в бюллетене, либо ушёл, не проголосовав. Женщины получили право голоса совсем недавно благодаря 19-й поправке к Конституции, принятой в 1920 году, и стремились им воспользоваться; им тоже не делали поблажек: либо выпроваживали, либо выпихивали с участков.

Узнав об этих безобразиях, мэр Чикаго отправил в Сисеро полицию для восстановления порядка. Но полицейские были в штатском и приехали не на служебных автомобилях, а в точно таких же чёрных седанах, на каких разъезжали бандиты¹⁸.

Фрэнк Капоне собирался перейти улицу, когда на неё выехала длинная вереница из десяти-двенадцати чёрных авто. Как только он ступил на шоссе, первая машина резко затормозила, и все остальные тоже остановились. Фрэнк инстинктивно выхватил револьвер – и его тотчас изрешетили пулями. (Несколько полицейских позже спорили, кто из них застрелил брата Капоне.) Журналист и писатель Герберт Осбери (1889–1963), автор многочисленных книг о криминальных кругах, от «Банд Нью-Йорка» (1928) до «Великой иллюзии» (1950), включая «Жемчужину Прери» (1940), переизданную в 1986 году под названием «Банды Чикаго», пишет, что когда Фрэнк рухнул на мостовую, видевший это Аль Капоне бросился к нему, стреляя из револьверов с обеих рук. Но столь живописная деталь встречается только у него. Правда, путаница, вызванная переодеванием, привела к тому, что потери среди гангстеров составили несколько человек, а кроме того, были убиты двое прохожих, угодивших под перекрёстный огонь. Их гибель осталась практически не замеченной журналистами, сосредоточившими всё внимание на смерти Фрэнка Капоне.

Ему устроили пышные похороны. Каждая банда прислала делегацию (от Чикаго-Хайтс их было целых три) и старалась превзойти другую богатством и причудливостью венков и букетов. Аль принимал соболезнования и запоминал на будущее, кто пришёл, кого не было и кто на сколько раскошелился. Похоронили Фрэнка на «Масличной горе» – первом католическом кладбище в Саут-Сайде. Аль потом перевёз туда и прах отца из Нью-Йорка: пусть вся семья будет рядом. Этим он показал, что из Чикаго уезжать не собирается.

Дейдре Мария Капоне сообщает, что Тереза увидела в смерти сына, которому было всего 28 лет, знак, что её семья чем-то прогневила Бога. Она попросила Аля отправить её в Италию, в Ангри, и там полгода молилась о прощении в монастыре, где жили её сестры, а в ноябре вернулась в Чикаго.

За несколько дней до гибели Фрэнк был арестован за незаконное ношение оружия, но судья, благоволивший Капоне, выпустил его на свободу, разрешив иметь при себе револьвер «для личной защиты». Теперь, как водится, началось расследование, и Аль Капоне впервые предстал перед судом как свидетель. Он назвался Алем Брауном, торговцем подержанной мебелью, братом законопослушного бизнесмена Фрэнка, который действительно носил оружие, но исключительно для самозащиты, а в Сисеро находился в тот день для заключения некой сделки с недвижимостью, а не в связи с выборами. Полицейские же заявили присяжным, что Фрэнк вытащил оружие, когда его хотели арестовать, поэтому им не оставалось другого выхода, кроме как пристрелить его. Вердикт вынесли в их пользу: убийство по необходимости.

Имея оружие, ты сам решаешь, когда пустить его в ход. Вечером 8 мая 1924 года в салуне Хайми Джейкобса на Южной Уобаш-авеню сидели телохранитель Торрио Тони Баньо, автомеханик Джордж Билтон и Клиффорд Итон, муж владелицы «салона красоты»; к ним подошел 28-летний Джозеф Говард – взломщик со стажем, бутлегер и «динамитчик» (взрыв в доме или в лавке был одновременно предупреждением и наказанием; поговаривали, что на счету Джо трое убитых). Они о чём-то поговорили, а в половине седьмого в салун вошли два человека, мелкий и крупный. Здоровяк сказал Говарду: «Пойдём выйдем», тот отказался; тогда пришедший без долгих разговоров схватил его за шиворот и разрядил в него револьвер: четыре пули попали в лицо, две – в правое плечо. Прибывшая на место полиция начала опрос свидетелей. Бармен в момент убийства отлучился в погреб; хозяин салуна нагнулся подобрать с пола мелочь, а потому видел только ноги под распашными дверями, а потом растекающуюся кровь под упавшим телом Говарда. (На обычный вопрос: «Вы продаёте спиртные напитки, Джейкобс?» – он дал обычный ответ: «Нет, сэр, только безалкогольные».) Людей в салуне было много, но всем начисто отшибло память – это называлось «чикагская амнезия». Только 75-летний бывший плотник Дэвид Рунельсбек припомнил, что Говард будто бы сказал здоровяку: «Здорóво, Аль»; но опознать этого Аля он бы не смог ни за что на свете. Тем не менее журналистам этого оказалось достаточно.

На следующий день газета «Чикаго геральд энд экзаминер» вышла с аршинным заголовком «Главарь банды Капони убивает врага» (в тексте Аль упоминался c данным ему газетчиками прозвищем «Scarface» – «Лицо со шрамом»), а подзаголовок нагнетал страсти: «Стрельба в салуне возрождает пивные войны в Саут-Сайде». Чего не сделаешь, чтобы газета лучше продавалась! На самом деле, как потом всё-таки выяснили дотошные следователи, всё было проще. Джо Говард по прозвищу Регтайм подписал себе приговор тем, что однажды вечером попытался взять «на гоп-стоп» Джейка Гузика: подстерёг на 22-й улице, где у того была букмекерская контора на паях с Денни Куни, затащил в подворотню и потребовал «полтора куска», а когда Гузик попытался его урезонить, ударил его по лицу. По другой версии, Гузик вместо денег предложил Джо работу, а тот ответил, что ему не по престижу работать на такого фраера, как Аль Браун. Гузик якобы утёрся и смолчал, однако нашлась добрая душа, передавшая эти слова Капоне… Говарда, в общем-то, никто не пожалел – туда ему и дорога. А 24 мая непонятно кто и почему убил четырнадцатилетнего Бобби Фрэнкса, и все силы полиции бросили на расследование этого дела, а про Джо забыли.

Тем не менее 11 июля Аля Капоне арестовали. Его допрашивал помощник прокурора штата Уильям Максвиггин, предварительно побеседовав с Джейкобсом, который высказал предположение, что ноги, которые он видел из-под двери, могли принадлежать полицейским в штатском. Аль сказал (присутствовавший при допросе репортёр Гарри Рид был удивлён высоким голосом Капоне: увидев в кресле такую тушу, он ожидал услышать густой бас), что Говарда знал плохо, никаких проблем с ним не имел и не понимает, за что его убили, – разве что это как-то связано с апрельскими выборами. Его отпустили за неимением улик.

Копаться в обстоятельствах смерти какого-то гопника, получившего по заслугам, было не с руки – в Чикаго творились дела поважнее. Начать с того, что условия «джентльменского соглашения», заключённого преступниками в 1920 году, не соблюдались: границы попирались, одна банда хозяйничала в «огороде» другой. Так, Дин О’Бэнион пришёл в ярость, когда в его Норд-Сайде появилась продукция братьев Дженна: да, на Дивижн-стрит живут одни итальянцы, так что с того? О’Бэнион обратился за поддержкой к своему компаньону Джону Торрио, вернувшемуся с исторической родины, – пусть разберётся со своими соплеменниками. Но Лис и пальцем не шевельнул: он не самоубийца, чтобы нападать на Дженна и весь сицилийский клан.

Напомним, что во всём Чикаго тогда действовали всего семь пивоварен из шестидесяти пяти, существовавших до введения «сухого закона», и три из них принадлежали банде Драггана – Лейка, состоявших в бизнес-отношениях с Дженна. Отстаивая своё добро, эти ребята, которые уже получили по году тюрьмы за бутлегерство, не останавливались ни перед чем. 16 марта 1924 года, в три часа ночи, в доме агента Прогибиционного бюро Бриса Армстронга взорвалась бомба, снеся все задние стены. По счастью, Армстронг с женой находились в другой половине дома, а его племянница была в отъезде. 28 апреля другая бомба разрушила переднюю часть дома преподобного Элмера Уильямса, ещё одного борца с бутлегерством. Но пивоварни всё равно продолжали закрывать, и за качественным пойлом теперь надо было отправляться в Висконсин или другие места, поскольку подпольное кустарное производство в гаражах – не тот масштаб. Если, вместо того чтобы нести транспортные и сопутствующие расходы, можно покупать пиво у «коллег», да ещё со скидкой, зачем с ними ссориться?

Ах так? Ладно. Банда «нордсайдеров» начала попросту угонять у Дженна грузовики с пивом. Торрио по-прежнему не вмешивался. А в мае 1924 года О’Бэнион предложил продать ему за 500 «кусков» свою долю в пивоварне Зибена: его-де запугали Дженна, он хочет отойти от дел и уехать в Колорадо. Что ж, вполне разумное решение. Но Торрио не знал, что на пивоварню Зибена готовится полицейский налёт под руководством лично Моргана Коллинза. Верный человек донёс об этом О’Бэниону, и тот исхитрился провернуть сделку утром того самого дня, на который был намечен этот рейд. А вечером: «Всем стоять! Полиция!» О’Бэниона, Торрио и множество «саутсайдеров» арестовали, только Дин легко отделался, потому что ему, в отличие от Лиса, ранее не предъявляли обвинений в бутлегерстве. Торрио пришлось вносить залог за себя и шестерых подельников, а О’Бэнион отказался возвращать полученные утром деньги.

Торрио и О’Бэнион выступали в одинаковой весовой категории. Банда Норд-Сайда контролировала семь полицейских частей и один район в центре города, между Мэдисон-стрит и рекой Чикаго, а также имела выходы на северные пригороды. Уроженец Иллинойса О’Бэнион принадлежал к ирландской общине. В детстве он сломал левую ногу в двух местах, которая с тех пор осталась чуть короче правой, и потому всю жизнь прихрамывал. Тем не менее уже в 17 лет его на девять месяцев поместили в исправительный дом за налёт на почтовое отделение. Потом он работал барменом и подвизался в банде Быка Рейзера, в которой состояли лучшие «медвежатники» на всём Среднем Западе. (Многие из них позже войдут в его собственную банду.) Наконец, с принятием «сухого закона» он развернулся во всю мощь.

Не в пример Торрио, неуравновешенный О’Бэнион часто действовал спонтанно и нелогично. Его ближайший помощник и друг Хайми Вейсс (Генри Эрл Войцеховский), с которым они вместе состояли в банде Рейзера, был такой же вспыльчивый и опасный, хотя и куда более проницательный. Однажды он выстрелил в грудь своему брату Фреду, в другой раз пригрозил смертью кузену, во время ссоры сбившему его с ног ударом кулака. Вейсс был всего на год старше Аля Капоне. «Мозгом» же банды О’Бэниона был Винсент Друччи (Лодовико Д’Амброзио), ветеран Первой мировой, по прозвищу Махинатор, умевший создавать и поддерживать могущественные союзы. В начале своей криминальной карьеры его много раз арестовывали за повреждение общественных телефонных аппаратов для извлечения из них мелочи. Потом он был судим за кражи, угон автомобиля, ограбление банка… Однако грозный Джордж Багз Моран тоже начинал с мелочовки. (При рождении Джордж получил от родителей-французов имя Аделар Кюнен, но об этом вряд ли помнил даже он сам.) В первый раз он попал в тюрьму за кражу телеги с лошадью, а в день выхода из неё попался при попытке ограбить салун в Блумингтоне: полиция застукала его держащим по бутылке виски в каждой руке. Потом – банда Рейзера, переход к О’Бэниону… Прозвище Багз (Жуки) Моран получил за свою непредсказуемость: у человека явно «тараканы в голове». Но самым чокнутым в банде О’Бэниона считался Бриллиантовый Джек – Луис Олтери (Лиланд Варейн). В преступную организацию эта банда отморозков превратилась благодаря Сэмюэлу Мортону, носившему кличку Нейлз (Гвозди), полученную в молодости, когда он выступал на ринге как Кид Нейлз – гвоздил противников кулаками, прославившись в еврейской общине Вест-Сайда. На войну он отправился добровольцем, во Франции трижды поднимался в атаку, в третий раз был ранен пулей в руку, осколком в ногу, чудом остался в живых, получил французский Военный крест за храбрость и был произведён в лейтенанты. Примкнув к банде О’Бэниона, он научил сумасшедших ирландцев управлять бутлегерской империей. Но его сгубило хобби – верховая езда: в мае 1923 года он погиб, упав под копыта своего коня.

Если бы Мортон был жив, он наверняка отговорил бы О’Бэниона от такой подставы для Торрио. Впрочем, Вейсс, Друччи и Моран тоже возражали, понимая, чем это грозит; но что толку? О’Бэнион возненавидел Торрио и хотел устроить ему пакость – чёрт с ним, с бизнесом. Кстати, это была уже не первая попытка такого рода.

В феврале 1924 года Джон Даффи, наёмный убийца из Филадельфии, находившийся в Чикаго, напился, поссорился со своей невестой Мэйбл Эксли и задушил её подушкой (или убил двумя выстрелами в голову – не столь важно). Утром, проспавшись, он увидел лежащий рядом труп, запаниковал и позвонил приятелю, прося одолжить ему машину и денег и помочь смыться из города. Вскоре ему перезвонил О’Бэнион и назначил встречу в клубе «Четыре двойки». Около восьми вечера О’Бэнион с ещё одним человеком подъехал к клубу на «студебекере» и забрал Даффи. Позже его труп с простреленной головой нашли в сугробе за городской чертой. Поскольку в последний раз Даффи видели в «Четырёх двойках», Алю Капоне пришлось объясняться с полицией. К счастью, нашлись свидетели, заметившие О’Бэниона; но достаточного количества улик против него собрать не удалось.

После рейда на пивоварню Зибена Торрио облегчил свой кошелёк на полмиллиона долларов, ему светила тюрьма за повторное нарушение закона. И потом, он попал в дурацкое положение. А кому это понравится? Лис сразу понял, кто скрысятничал. Убить гада! Братья Дженна не возражали. Однако глава Сицилийского союза Майк Мерло подал голос против, и этот «чёрный шар» перевесил «белые».

Почему Мерло так поступил? Боялся, что начнётся война всех против всех? Или просто из дружеских чувств к О’Бэниону, с которым они одно время соседствовали? Во всяком случае, О’Бэнион истолковал это заступничество как поощрение к дальнейшим боевым действиям. Он действительно уехал с женой Виолой в Колорадо, на ранчо Луиса Олтери, но в октябре вернулся в Чикаго, по дороге прихватив в Денвере целый арсенал, включавший три пистолета-пулемета системы Томпсона. С одним из «томми» Дин разъезжал поблизости от Вест-Сайда, высматривая братьев Дженна. Надолго ему терпения не хватило. 3 ноября он позвонил Анджело Дженне и потребовал вернуть деньги.

Незадолго до этого Аль Капоне, Фрэнк Нитти и Фрэнк Рио (в газетах его называли Скользкий Фрэнк за способность уходить от наказания) сидели в казино «Корабль», в котором у О’Бэниона тоже была доля, и подсчитывали прибыль за неделю. Оказалось, что Анджело Дженна сделал крупную ставку наличными, да ещё и со значительным индексом. Капоне посоветовал из соображений профессиональной этики индекс не учитывать. Но О’Бэнион позвонил Дженне и потребовал уплатить долг в течение недели. Тут он уже хватил через край. Одно к одному: 9 ноября Майк Мерло умер от рака. Теперь смертный приговор О’Бэниону некому было отменить.

Всё произошло на следующий же день. Чтобы не получилось осечки, из Нью-Йорка вызвали профессионала – Фрэнки Йеля. Предлог был железный: похороны Мерло. У О’Бэниона, как и у всех прочих главарей банд, для прикрытия имелся законный бизнес – цветочный магазин, которым управлял его партнёр Уильям Скофилд. Сам О’Бэнион обычно появлялся там только к вечеру, когда магазин превращался в штаб банды; однако в тот день ему позвонили и попросили приехать с утра: поступил заказ на несколько тысяч долларов. Такого человека хоронят…

Сначала произвели разведку: в магазин зашли Джеймс Дженна, Кармен Вакко и Пит Пиццо; убедились, что О’Бэнион на месте, а больше никого из его банды поблизости нет, купили цветов на несколько сотен баксов, сказали, что сейчас подъедут ребята и заберут остальное. Через несколько минут к магазину Скофилда подъехал синий «джуитт», из которого вышли Фрэнки Йель и два человека из банды Дженна – Джон Скализи и Альберто Ансельми по прозвищу Близнецы-мокрушники. Фрэнки пожал хозяину руку и стиснул её стальной хваткой; в это время Скализи и Ансельми выстрелили в него в упор: один – в грудь, другой – в горло. Контрольный выстрел был произведён уже в затылок, после того как О’Бэнион рухнул на пол. Потом все трое уехали. Неделю спустя чикагская полиция арестовала на вокзале Юнион-Стейшн Фрэнки Йеля и Сэма Поллачча, которые собирались вернуться в Нью-Йорк. На допросе Йель заявил, что у него алиби: в момент убийства О’Бэниона он обедал с друзьями. Пришлось его отпустить.

Похороны О’Бэниона тоже были многолюдными и ещё более пышными, чем у Мерло: на цветы потратили в общей сложности полсотни тысяч долларов, бронзовый гроб с серебряной отделкой, стоивший десять тысяч, несли восемь человек, включая Луиса Олтери, Винсента Друччи, Джорджа Морана и Макси Эйзена – друга покойного Сэмюэла Мортона, ещё одного еврея из Вест-Сайда. Католическая церковь отказала ему в погребении на освящённой земле, но один священник, знавший О’Бэниона с детства, прочитал молитву над гробом. Дина похоронили на кладбище «Гора Кармель» в Хилсайде, в четырёх кварталах к западу от его цветочного магазина.

Естественно, его смерть наделала в Чикаго много шуму. «Великодушный к ошибкам, но при этом жестокий. Лояльный к друзьям и ничего не прощающий врагам. Сильный среди слабых; внушающий ненависть и страх порочным. О’Бэнион редко тратил на себя огромные деньги, но постоянно рисковал ради них жизнью. Никогда не видели, чтобы О’Бэнион пил пиво или виски. Спиртное – товар, а не напиток» – такой «некролог» опубликовала «Чикаго трибюн» 11 ноября 1924 года. Говорили, что на счету О’Бэниона не меньше двадцати пяти убийств. При этом он отказался уволить охранника своих пивных грузов, про которого другие члены банды сказали, что он гомосексуалист. Дин ответил, что если им это не по душе, пусть ищут себе другую работу. Вот такая широта взглядов и приверженность к равноправию. (Кстати, Чикаго стал первым городом в США, где возникла организация по защите прав гомосексуалистов – Общество прав человека, и произошло это как раз в 1924 году. Общество издавало свой печатный орган – «Дружба и свобода», но под давлением полиции и политических кругов было вынуждено самораспуститься.)

А бразды правления бандой «нордсайдеров» перешли к Хайми Вейссу, который пользовался уважением у преступного сообщества, потому что у него были «мозги, шик и отвага». Банду Капоне Вейсс презирал, поскольку та получала доход от проституции, он же этим бизнесом никогда не занимался. А презрение к опасности объяснялось тем, что Вейсс был смертельно болен раком и знал об этом. Но при всём своём бесстрашии Хайми не лез на рожон: сразу после похорон О’Бэниона он провёл встречу с кланом Дженна в одном из отелей в районе Луп, чтобы заключить мир.

На Рождество 1924 года, 25 декабря, «Чикаго трибюн» подвела своеобразные итоги года, напечатав диаграмму в виде часов «Стрелки смерти»: три стрелки – «Автомобили», «Самогон», «Оружие» – показывали на циферблате количество смертей по этим причинам в округе Кук за год. Больше всего людей погибло в автомобильных авариях – 675; оружие оборвало 343 жизни, самогон – 229. Вполне возможно, подсчёты следовало скорректировать, ведь множество аварий было спровоцировано пьяными водителями. А люди продолжали гибнуть не только от самогона, но и за него.

Джон Торрио уехал на модный курорт Хот-Спрингс, штат Арканзас, где водой из горячих источников лечили всё – от сифилиса до ревматизма, попутно развлекаясь в казино и ресторанах. Когда до него дошли слухи, что на него готовится покушение, он двинулся дальше – во Флориду, а оттуда на Кубу и на Багамы.

Покушение всё же состоялось – только на его заместителя. 12 января 1925 года Аль Капоне успел выйти из машины и войти в ресторан, где собирался пообедать, за секунду до того, как Вейсс и Моран, проезжая мимо, изрешетили пулями его автомобиль (самый распространённый приём бандитских «ликвидаций»). «В стрельбе вчера утром на углу 55-й и Стейт-стрит, – писала газета «Чикаго трибюн» 13 января, – полиция видит покушение на убийство Брауна, который уступает только Джону Торрио в алкогольной и игровой индустрии. Есть подозрения, что это покушение – месть за убийство Дина О’Бэниона. По автомобилю, которым управлял Бартон, было сделано тридцать выстрелов, но Браун в тот момент не находился в машине. Одна пуля пробила пальто Бартона, пиджак и нижнее бельё, просто оцарапав тело. Автомобиль принадлежал Ральфу Брауну, брату Аля, но считалось, что в машине находится стрелок по прозвищу “Лицо со шрамом”». Аль упал на пол в ресторане и только поэтому пять дней спустя смог отпраздновать свой 26-й день рождения.

«Папа Джонни» решил, что гроза пронеслась – «нордсайдеры» выпустили пар, – и неосмотрительно вернулся, тем более что у них с женой намечалось небольшое семейное торжество. 24 января, когда они с полными руками пакетов и коробок возвращались домой из похода по магазинам, из темноты выехал чёрный седан, оттуда выскочили Хайми Вейсс и Багз Моран и открыли стрельбу. Шофёр Торрио был ранен, сам Джон упал с пробитой пулями грудью, Анна лежала ничком, закрыв голову руками, и вопила. Моран встал над Торрио и собирался сделать контрольный выстрел в голову, но его револьвер 45-го калибра дал осечку (или кончились патроны). Движение на улице было довольно оживлённым, того и гляди заявятся копы или, ещё хуже, кто-нибудь из «саутсайдеров», поэтому «нордсайдеры» свалили, решив: «сдохнет и так». Но Торрио не сдох – его вовремя доставили в больницу, где он провёл целый месяц. Он не назвал полиции имена нападавших, хотя узнал их.

Капоне снова вызвали на допрос как свидетеля. На сей раз в протоколе проставили имя Альфонс Капони, адрес – Прери-авеню, 7244, род занятий – торговец антикварной мебелью. Название магазина не указано, но Аль назвал своего «партнёра»: Сол Ван Прааг – судя по всему, вымышленное имя, первое, какое пришло ему в голову. Потом он рассказал, что приехал в Чикаго пять лет назад из Бруклина, где занимался «разрезанием бумаги и кожи», а Торрио знает всего три года: они познакомились в Чикаго на бегах, потом снова встретились на боксе во время боя Бенни Леонарда, чемпиона мира в лёгком весе. Его стали расспрашивать о других гангстерах. Про братьев Костелло Аль сказал, что знает только Фрэнка – их представили друг другу в ресторане на Бродвее; про Джейка Гузика – что лично не знаком, но знает в лицо; про братьев Дженна, Майка Мерло, Хайми Вейсса, Винсента Друччи – что не слыхал про таких. Себя же он представил честным бизнесменом и отцом семейства, который по воскресеньям всегда обедает в семейном кругу, а по понедельникам, когда его магазин закрыт, навещает соседей и ходит за покупками. Про то, что в Торрио стреляли, он слышал краем уха. Это ведь случилось во вторник, так? В субботу? Вы уверены? Просто он шёл за билетами в театр на пьесу «Белый груз», заскочил по дороге в сигарную лавку Аля Блума, а там все только об этом и говорили. Тогда он позвонил в больницу и навестил Торрио в палате; он уже огурцом, поправляется. Говорили ли они по-итальянски? Да какое там! Еле дышит, бедняга. Сказал ли Торрио, кто были нападавшие? Нет, не сказал. Знает ли это сам Капоне? Нет, откуда? А если бы знал – сказал? «Я слишком дорожу своей жизнью, чтобы сказать, даже если бы знал».

На самом деле Аль Капоне целый месяц спал по ночам на кушетке, поставленной рядом с койкой Торрио, держа под рукой два заряженных револьвера, а у дверей палаты круглосуточно дежурили вооружённые люди. Когда Лиса выписали, то отвезли не домой, а прямиком в зал суда. Его приговорили к девяти месяцам тюрьмы за управление пивоварней. Этот «подарок» от покойного О’Бэниона оказался очень кстати: теперь Торрио охраняло государство, а Аль мог заняться текущими делами. Тюремный режим был не очень строгим: жена Торрио обставила его камеру с большим вкусом, чтобы было не стыдно принимать посетителей; он хорошо питался, а для разнообразия ходил в гости к шерифу.

Тем временем Роберт Сент-Джон напечатал в своей газете серию репортажей о тайных борделях в Сисеро (по некоторым данным, их насчитывалось целых 22) и прочих делишках Аля Капоне. 6 апреля писаку встретили в тёмном переулке четверо здоровых парней и как следует отмолотили. Журналист молчать не стал и пожаловался в полицию. На следующий же день его снова вызвали в участок, где был сам Капоне. Аль предложил ему денег в виде компенсации, Сент-Джон отказался. Тогда Капоне принёс ему извинения: «Я всегда говорил своим ребятам не трогать газетчиков, потому что они делают мне хорошую рекламу, когда пишут о моих заведениях». Вскоре после этого Капоне… купил «Сисеро трибюн», чтобы самому решать, какую «рекламу» там будут размещать. Сент-Джону не оставалось ничего другого, как уйти; он стал сотрудничать с Арчером в «Бёрвин трибюн», а два года спустя его переманили в Вермонт.

Если рассуждать, как Аль Капоне, то в тот же день, 7 апреля, «Чикаго трибюн» сделала ему замечательную рекламу, поместив на первой странице заметку: «…организация, занимавшаяся самогоном, проституцией и подкупами и, по данным полиции, ворочавшая миллионами долларов в год, супертрест, действующий с эффективностью обширной легальной корпорации, был разоблачён вчера, когда полиция провела рейд на контору по адресу Южная Мичиган-авеню, 2146… Выяснилось, что Джонни Торрио, Джон Паттон (бывший мэр Бёрнема), Аль Капоне, известный как Браун – “Лицо со шрамом”, и Джейк Кусик (Гузик. – Е. Г.) вместе с остальными членами этого широко известного преступного синдиката достигли небывалых высот в распространении самогона, пива и в управлении непотребными домами».

Полиция конфисковала бухгалтерские книги и прочие документы, в которые были занесены имена двух сотен богатых покупателей спиртного, владельцев отелей, глав профсоюзов, подкупленных полицейских и федеральных агентов, а также данные о каналах поставок спиртного из Нью-Йорка, Майами и Нового Орлеана, о работе четырёх пивоварен, расценки, принятые в разных борделях, и список всех салунов в Чикаго и пригородах, куда поставляли пиво и горячительное. Документы «содержались в большом порядке». Сам факт полицейского рейда вызвал удивление. Сержант Бирмингем признался: «Джонни Паттон предложил мне 5000 долларов, чтобы забыть о бухгалтерии». Арестовали восемь человек – в основном мелкую рыбёшку; «пока их вели в участок, один из их главарей, Аль Капоне, разыскивался в связи с избиением полицейского и редактора в Сисеро». На Мичиган-авеню штаб перебазировался после того, как был изгнан из клуба «Четыре двойки». На дверях конторы красовалась табличка: «Аль Браун, доктор медицины», и первая комната была обставлена, как приёмная врача. На полках под видом микстур стояли образцы продукции подпольного синдиката, и клиенты могли забрать их домой «для химического анализа». Кстати, самый крупный из изъятых чеков, на 15 тысяч долларов, был выписан большой аптекой из Норд-Сайда. Телефонный счёт за последний месяц составлял 287 долларов: переговоры с Майами, Нью-Йорком и Новым Орлеаном – удовольствие недешёвое. В карманах у арестованных (среди них оказались Джонни Паттон и Фрэнк Нитти) было от пятисот до 15 тысяч долларов. Надо полагать, этого хватило для залога…

В апреле же закончилось перемирие между Дженна и «нордсайдерами»: Вейсс узнал, что ребята с Тейлор-стрит что-то затевают против него вместе с Капоне, и объявил «дженнацид». Однажды патрульные полицейские увидели Вейсса и Морана, ходивших взад-вперёд по Тейлор-стрит – в логове врага. «Эй, чего это вы тут делаете? – окликнул их один из стражей порядка. – Жить надоело, что ли?» «Пусть только покажется кто-нибудь из макаронников, – ответил Багз. – У меня просто руки чешутся посшибать башки этим итальяшкам». Вскоре после этой светской беседы, 26 мая, Вейсс, Друччи, Моран и Джеймс Кларк (Альберт Качелек) убили Анджело Дженну, а потом Вейсс на полгода отправился в тюрьму за бутлегерство. Анджело возглавлял Сицилийский союз после смерти Майка Мерло; теперь этот пост занял Самуццо (Сальваторе) Аматуна – тоже из банды Дженна.

Аматуна был ровесником Аля Капоне, к двадцати пяти годам завёл несколько счетов в банках, имел доли в разных легальных предприятиях и собственный ресторан «Синяя птица» на Хальстед-стрит, изящно одевался, часто посещал оперу и сам пел приятным тенором, а также играл на скрипке и даже сочинял небольшие скрипичные пьесы. Понятно, что их сравнение – и соперничество – было неизбежно. К тому же Аль Капоне сам хотел контролировать Сицилийский союз – да что там, хотя бы пробраться в него. И вдруг столь солидная организация признаёт своим председателем заносчивого юнца! Досадно – не то слово. Но Аль не был настолько прямолинейным, как «нордсайдеры», и умел действовать исподволь.

Прогулки по Тейлор-стрит закончились плохо. 13 июня Майк Дженна, Ансельми и Скализи подстерегли Морана и Друччи и выпустили по их машине несколько очередей (удалось только ранить Друччи), после чего помчались на большой скорости по Западной авеню. Их машину увидел полицейский патруль: Чарлз Уолш, Гарольд Ольсен, Майкл Конвей и Уильям Суини. Узнав Дженну, полицейские решили, что гангстеры едут за контрабандой, и пустились в погоню.

Поняв, что их преследуют копы, Майк велел Ансельми и Скализи взять с пола оружие: два дробовика и четыре обреза. Ему даже в голову не приходило, что это не бегство, а похищение – его пытаются вывезти из города, чтобы… тайно убить по приказу Аля Капоне. Машина неслась со скоростью больше 117 километров в час. Вдруг с боковой улицы выехал грузовик; водитель Дженны ударил по тормозам, машину развернуло, и она врезалась в фонарный столб. Полицейские тоже остановились: «Эй, в чём дело? К чему такая спешка, вы что, гонга не слышали?¹⁹» Ответом им стали выстрелы из дробовиков. Раненный в челюсть Ольсен упал; следующая пуля попала в грудь Уолшу; Суини и Конвей выстрелили в ответ; дробовик Майка Дженны заклинило. Водитель куда-то сбежал; Скализи и Ансельми свернули в переулок; запыхавшийся Дженна остановился и попытался выстрелить в гнавшегося за ним Суини – осечка. Суини же попал Дженне в ногу. Тот залез в открытое окно на первом этаже ближайшего дома; Суини за ним.

Из ноги Дженны хлестала кровь – была перебита артерия. Но он продолжал перестрелку с двумя полицейскими, пришедшими на подмогу Суини. Перед смертью Майк ещё успел ударить кулаком в лицо водителя «скорой помощи», собиравшегося отвезти его в госпиталь: «Получай, сволочь!»

Героический Суини сумел догнать и арестовать Скализи и Ансельми, запрыгнув вслед за ними в трамвай на ходу. Не полицейский, а супермен.

Оба арестованных предстали перед судом. Ансельми объяснялся в основном с помощью жестов и через переводчика – он совсем не говорил по-английски. Скализи, худо-бедно изъяснявшийся на ломаном английском языке, валил всё на покойного Дженну, выстрелившего первым. Прокурор требовал для них виселицы, но адвокаты, нанятые на «добровольные пожертвования», собранные членами банды «на районе», сумели убедить присяжных, что полицейские напали на подсудимых без предупреждения и те просто спасали свою жизнь: «Если полицейский стреляет в тебя, ты вправе защищаться». Их признали виновными в убийстве Чарлза Уолша, но сняли с них обвинение в убийстве Гарольда Ольсена и приговорили к четырнадцати годам тюрьмы.

Не прошло и месяца после гибели Майка, как Дженна потеряли третьего брата – Тони, которого застрелили Друччи и Джузеппе Нероне – бывший член банды Дженна, переметнувшийся к «нордсайдерам». Перед смертью Тони прошептал: «Кавальеро» (так называли «нордсайдеров»), но полиция не поняла, что это значит. Опасаясь за свою жизнь, Сэм Дженна согласился на полицейскую охрану (он умрёт от сердечного приступа 8 ноября 1931 года), Джим Дженна уехал из страны, Пит тоже отошёл от дел, а во главе банды встал Самуцци Аматуна.

Война продолжалась: два брата Винчи и один из их кузенов (все трое состояли в банде Дженна) были застрелены братьями Аннерино, ходившими под Капоне; «нордсайдеры» же заключили тайный союз с Джо Солтисом. Во всяком случае, в сентябре 1925 года Макэрлейн предпринял неудачную попытку застрелить Спайка О’Доннелла из автомата, привезённого в Чикаго О’Бэнионом.

Ральф Шелдон порвал с Солтисом, создал собственную банду, которая контролировала район к востоку от Хальстед-стрит, и заключил союз с Капоне. 3 октября бойцы Солтиса во главе с самим Макэрлейном изрешетили клуб на Саут-Хальстед-стрит, убив одного из членов «независимой» банды. Та отомстила: в ноябре Джо Солтис был ранен в плечо, а две недели спустя банда Шелдона ворвалась в салун Макэрлейна на Южной Хальстед-стрит, убив двух полицейских и одного посетителя. В отместку 2 декабря машину Шелдона расстреляли, а принадлежавший ему магазин сигар взорвали; 15 декабря соратник Шелдона Дэнни Стэнтон получил две пули, а неделю спустя Солтис и Макэрлейн убили Джои Брукса и полицейского Эдвина Харменинга, работавших на Шелдона… Эта война затянется на несколько лет. Полицию гангстеры в свои дела не вмешивали: когда в 1926 году бомба разнесла на куски новенький «линкольн» Шелдона, тот сказал следователям, что никаких врагов у него нет, а это, наверное, «соседские ребятишки балуются»²⁰.

С открытием «нового фронта» на старом затишье не наступило. Вечером 10 ноября Аматуна собрался в театр на «Аиду» вместе со своей невестой Розой Пикорара. Перед визитом в оперу он заглянул в парикмахерскую на углу Рузвельт-роуд и Хальстед-стрит, чтобы побриться и сделать маникюр. Владелец заведения лично обслуживал важного гостя и удивился, что тот без телохранителей. Как только он закрыл клиенту лицо подогретым полотенцем, в парикмахерскую ворвались Винсент Друччи и Джим Догерти. Аматуна среагировал на крик цирюльника: спрыгнул с кресла и попытался спрятаться за его спинкой; но нападавшие всадили ему в грудь две пули и скрылись. Раненого отвезли в больницу, и он попросил священника обвенчать его с Розой, однако умер до завершения обряда. Его смерть была воспринята со смешанными чувствами: с одной стороны, Аматуна был щедр к своим «подопечным», с другой – мог избить до полусмерти самогонщиков, не выполнивших план. Похороны были пышными, как принято у гангстеров, но родственники позже выкопали тело и увезли на Сицилию, чтобы оно покоилось в родной земле. Оставшиеся в живых Джим и Пит Дженна считали, что Аматуна сам виноват, раз заменил телохранителей-сицилийцев евреями, ведь ещё Майк Мерло говорил, что «евреи работают только на себя и в конце концов всегда снюхаются с ирландцами». Но в данном случае они оказались неправы. Возвращаясь с похорон Аматуны, один из его телохранителей, Цион, был тоже застрелен Друччи, а второго, Гольдштейна, пристрелили из обреза неделю спустя двое неизвестных. Как говорится, от судьбы не уйдёшь. А цирюльники перестали после бритья класть клиентам на лицо горячее полотенце и отныне всегда сажали их лицом к входной двери, чтобы те видели, кто заходит, и могли вовремя среагировать.

Разгромив неудобных союзников руками их врагов и предателей, Аль Капоне стал хозяином на Тейлор-стрит и добился, чтобы во главе чикагского отделения Сицилийского союза встал его союзник Тони Ломбардо, который переименовал эту организацию в Италоамериканский национальный союз, открыв в него доступ не только сицилийцам, но и уроженцам других областей Италии.

Эта реформа вызвала недовольство, в том числе у партнёра Ломбардо по бизнесу Джо Айелло (они совместно владели предприятием по импорту сыра «Антонио Ломбардо и К^о»; Айелло был президентом компании, а стартовый капитал в 100 тысяч долларов им ссудил Капоне). Пятеро братьев Айелло – Джо, Доминик, Антонио, Эндрю и Карло – сколотили себе небольшое состояние в Чикаго, продавая братьям Дженна сахар и другие ингредиенты для изготовления самогона. Но Джо, купившему себе в северном пригороде Роджерс-Парк трехэтажный особняк с восточными коврами, дорогими картинами на стенах и новой современной мебелью, было мало денег – ему требовались власть, почёт и уважение. Братья Айелло уже видели себя преемниками братьев Дженна, а Джо считал, что должность председателя Сицилийского союза у него в кармане. Назначение Ломбардо привело его в ярость. Он порвал все личные и деловые связи с бывшим партнёром и сделался заклятым врагом Капоне.

При подведении итогов приобретение нового врага следует занести в графу «Убытки». Но в конце 1925 года Капоне казалось, что этот пассив не в состоянии перевесить актив: совокупный доход вверенной ему банды составил за год около 90 миллионов долларов. А тут и Торрио выпустили из тюрьмы в Уокигане. Аль встречал его у ворот и сопроводил обратно в Чикаго. Потом они вместе с жёнами съездили отдохнуть на Кубу, где Лис, решив, что слишком большая известность вредит здоровью, передал Капоне бразды правления, а сам удалился в округ Уэстчестер в штате Нью-Йорк. Оттуда он мог осуществлять руководство на расстоянии, предоставив Алю Капоне быть на виду – и на мушке.

Отель «Хоторн»

В 1925 году в Большом Чикаго убивали в среднем по одному-два человека в день, взорвалось не меньше сотни бомб. Конечно, не все эти убийства были делом рук гангстеров, но на их долю приходилось до двух третей. В отеле «Хоторн», который Аль Капоне превратил в свою штаб-квартиру, установили пуленепробиваемые ставни, в вестибюле дежурила вооружённая охрана. Все номера были разобраны членами банды, посторонние в отель заглядывали редко – разве что какой-нибудь несведущий приезжий вздумает подкрепиться в ресторане на первом этаже. Впрочем, он быстро смекал, что к чему. В Чикаго уже тогда проводились обзорные экскурсии по городу в автобусах с сиденьями на крыше, и «Замок Капоне», как его называли гиды, стал одной из достопримечательностей, включённых в туристический маршрут. При отеле был «Табачный магазин Хоторна», выполнявший роль букмекерской конторы и игорного дома «для своих», а также бар, который посещали только члены банды и где можно было снять проституток, работавших на втором этаже.

Известность позволяла держать на расстоянии случайных людей, но могла сослужить дурную службу, поскольку и полиция, и конкуренты знали, где можно найти Аля Капоне. Когда он ночевал дома, с женой, то часто просыпался среди ночи с криком: ему снились кошмары, и Мэй приходилось менять влажные от пота простыни. В снах он видел, как сидит в ресторане, входят люди с автоматами, тра-та-та-та – и он лежит в луже собственной крови, продырявленный, как решето. Бывало, что такая ситуация потом воспроизводилась наяву, но Алю удавалось избежать гибели. Мэй считала, что он обладает даром предвидения и эти сны – вещие, позволяющие остаться в живых. Однако один повторяющийся кошмар заставлял Капоне терзаться сильнее всего: из реки извлекают два тела – женщины и ребёнка, и он узнаёт Мэй и Сонни… По негласным законам криминального мира сводить счёты можно было только с мужчинами – семьи ни при чём; но когда имеешь дело с такими чокнутыми, как Вейсс или Багз Моран, разве можно быть в чём-то уверенным? Аль как-то признался Ральфу, что хочет «завязать»: денег у него уже достаточно, сколько можно так жить – в постоянном напряжении, в страхе за себя и своих близких? Но «завязать» было не так-то просто: нужно уйти с поля боя победителем, иначе покоя не обрести.

Где бы Аль ни находился, он ежедневно звонил домой: либо сразу после пробуждения (то есть около полудня, поскольку ночь проходила в тайных совещаниях или разнузданных попойках), либо в обед (для Терезы и Мэй это был ужин). Обычно трубку первой хватала Мафальда, затем передавала её матери, и лишь когда Тереза наговорится с сыном, наступала очередь Мэй. Аль всегда мог определить по их голосам, ругались они сегодня или ещё не успели, и как истинный дипломат разряжал обстановку, пошутив с матерью и ласково поговорив с женой. Сына он тоже любил до безумия, и Ральфи порой огорчался, сравнивая свои отношения с отцом с отношениями между дядей и кузеном. От Сонни скрывали, чем на самом деле занимается его отец; в школу он, в отличие от Ральфи, не ходил – учителей к нему приглашали на дом. Но это было связано не только со страхами Мэй, что сына похитят, но и со здоровьем мальчика, остававшимся слабым. В особенности его мучили ушные воспаления, причинявшие сильную боль. Мастоидит – отвратительная штука: бедный ребёнок страдал от жара, плакал и не спал по ночам; Мэй тоже не смыкала глаз, и Аль, конечно же, не мог оставаться безучастным: он мужчина, он должен «что-то сделать».

По рассказам, чикагские доктора отказались лечить сына Капоне: не могли гарантировать счастливого исхода операции (неудача грозила глухотой) и боялись последствий. Оставалось ехать в Нью-Йорк. Поручив дела Джейку Гузику и своему брату Ральфу, Аль с женой и сыном в сопровождении нескольких телохранителей сел в поезд.

В Нью-Йорк они прибыли во второй половине декабря 1925 года и отправились в Гарлем, на Сент-Николас-плейс, в кабинет доктора Ллойда, согласившегося провести операцию за тысячу долларов. Антибиотиков тогда не было, поэтому врачу предстояло сделать небольшой надрез барабанной перепонки и ввести туда трубку для отвода гноя из среднего уха. Эта трубка потом сама должна была выйти обратно, а надрез – зажить естественным путём. Операция завершилась благополучно: муки Сонни прекратились, хотя левым ухом он теперь слышал очень плохо.

Удачная операция стала неплохим подарком к Рождеству. Аль Капоне отпраздновал его с семьёй, а потом продолжил пировать с друзьями. Ранним утром 26 декабря Аль и Фрэнки Йель со своими телохранителями находились в бруклинском клубе «Адонис», как вдруг туда завалились «белоручники»: Дик Лонерган по прозвищу Деревянная Нога, возглавивший банду Дикого Билла Ловетта, хотя ему тогда ещё не исполнился 21 год, и пятеро его людей. Дик был младшим братом Анны Лонерган, вдовы Билла Ловетта; ему ещё в детстве отрезало трамваем левую ногу, зато он быстро выхватывал пистолет правой рукой. Его семь раз арестовывали по делам об убийстве, но ни один свидетель не смог его опознать.

Ирландцы были уже сильно пьяны. Окинув взглядом присутствующих, Лонерган отпустил несколько громких замечаний по поводу «макаронников», а когда в клуб зашли три девушки-ирландки вместе со своими ухажёрами-итальянцами, погнал их прочь, крича: «Возвращайтесь с белыми мужиками!»²¹ Тут свет вдруг погас и раздались выстрелы. Посетители в панике бросились к выходу; раздались грохот опрокидываемых столов, звон разбитого стекла, женский визг… Прибывшая по вызову полиция обнаружила на улице бездыханное тело Аарона Хармса – лучшего друга Лонергана; кровавый след привёл внутрь, в танцзал, где возле механического пианино лежали сам Лонерган и наркоман Корнелиус Ферри по прозвищу Шприц: их убила явно не шальная пуля. Четвёртого, Джеймса Харта, нашли в нескольких кварталах от клуба: он, дважды раненный в ногу, полз по тротуару. Его отвезли в больницу, где он поправился, но на вопросы полиции отвечать отказался, сказав, что вообще не был в «Адонисе», а ранила его случайная пуля, выпущенная из проезжавшей мимо машины. Два остальных члена «Белой руки» словно воды в рот набрали. Тем не менее полиция арестовала семерых, включая Аля Капоне, но отпустила всех под залог от пяти до десяти тысяч долларов, и со временем дело было закрыто. (В Нью-Йорке Капоне не был знаменитостью, в газетах его имя упоминалось без комментариев.) Анна Лонерган открыто заявила, что эта резня – дело рук «понаехавших»: американцы ирландских кровей ни за что не пошли бы на такое в светлый праздник Рождества Христова. Случайно это вышло или нет, но после смерти Лонергана «Белая рука» исчезла из Бруклина, и Фрэнки Йелю больше никто не мешал. Со стороны ирландцев, разумеется…

В общем, поездка удалась.

По возвращении тревожные симптомы обнаружились уже у Мэй. У неё и раньше бывали приступы мигрени, проблемы со зрением, но тогда это списывали на нервное переутомление из-за тревоги за сына и мужа. Теперь же она обратилась к доктору Дэвиду Оменсу, и тот обнаружил у неё сифилис. Врачу пришлось как следует припугнуть Мэй, чтобы заставить её пройти курс лечения в клинике Майо: а вдруг медперсонал проболтается и все узнают, что жена Капоне лечится от… ну, вы понимаете. Заразиться она могла только от одного человека. Значит, и Сонни так мучился от того, что подцепил заразу ещё до рождения – в утробе матери! Мэй сказала Алю о диагнозе, однако он отказался обследоваться и тем более лечиться. Тоже опасался огласки? Надеялся, что само пройдёт? Или просто было не до того?

К двадцати семи годам он оказался во главе преступного синдиката, общий доход которого составлял порядка 105 миллионов долларов в год; еженедельное жалованье получали около тысячи человек²² – в общей сложности на это уходило тысяч триста (помимо взяток и «откатов»). Чтобы руководить сетью из сотен питейных заведений, игорных притонов и борделей, контролировать производство и поставки спиртного, следить одновременно за положением в верхах (поддерживая связи с политиками) и в низах (внедряя своих информаторов к конкурентам), не забывая уделять внимание своей семье, нужно было обладать недюжинными способностями. При этом Аль Капоне не плёл свою паутину где-то в тайном месте, куда к нему сходились бы все нити, а часто появлялся на публике, не отказываясь от общения с журналистами. Вот только ему не нравилось, когда его называли «Лицо со шрамом». Позируя фотографам (Аль это любил, потому что знал, что фотогеничен), он старался повернуться правой щекой или сесть так, чтобы шрам на левой щеке был незаметен; позже он даже использовал косметику для маскировки своей «особой приметы».

Чтобы все знали, кто теперь босс в Чикаго, Аль перенёс свою резиденцию из Сисеро в построенный в 1891 году отель «Метрополь» на пересечении Мичиган-авеню и 23-й улицы, в то время игравший роль торгово-развлекательного центра. Даже Капоне было не по средствам снять семиэтажное здание целиком: счет за день пребывания в пятикомнатных апартаментах на четвёртом этаже (комната в круглой башенке с панорамным видом на город использовалась как офис) и двух «гостевых» номерах, на пятом и шестом этаже, где телохранители по очереди отдыхали после смены, достигал 1500 долларов, а то и больше, если в него включали выпивку и возмещение ущерба, нанесённого пьяными гангстерами. Аль велел также оборудовать «качалку» и посылал туда своих людей, хотя сам в неё не заглядывал. При нём постоянно находились восемь телохранителей: одни садились вместе с ним в бронированную машину, другие ехали в двух автомобилях – впереди и сзади. Среди «бойцов» Капоне встречались очень колоритные личности, например Луис Кампанья по прозвищу Маленький Нью-Йорк. Он действительно был небольшого роста (1 метр 62 сантиметра) и провёл юность в Нью-Йорке, где выступал в качестве циркового акробата; в Чикаго приехал ещё до «сухого закона» и стал грабителем. Когда в 1925 году его выпустили из тюрьмы, он примкнул к Капоне. А кличка Сэмюэла Макферсона из Алабамы была Сумка для гольфа: именно в этом предмете спортинвентаря он предпочитал держать дробовики и автоматы…

У отеля «Метрополь» было ещё одно важное преимущество – система подземных туннелей, соединявших его с другими зданиями на той же улице и в близлежащих кварталах, чтобы облегчить снабжение, особенно в зимнее время, разного рода товарами первой необходимости, от угля до продуктов. Эти туннели теперь могли использовать гангстеры, чтобы скрыться.

Из-за того, что Аль Капоне нарочито привлекал к себе внимание, некоторые даже предполагали, что он – ширма, а руководят бандой совсем другие люди. Однако, «светясь» в ресторанах и казино, где он раздавал щедрые чаевые, на ипподромах и в боксёрских клубах (он был азартным игроком и просаживал большие суммы), Аль создавал светлый, положительный образ, который должен был уравновесить мрачную репутацию нарушителя законов – и юридических, и нравственных. Он мог заявиться со своими телохранителями в школу, где учились Мэтти и Мафальда, и каждый нёс в руках по большой корзине со сластями для детей. Неудивительно, что шикарный, обаятельный, бесстрашный Аль был кумиром молодёжи. Все знали, из каких низов он поднялся. Он преступает закон? Так закон этот дурацкий! Аль пьёт и веселится сам и даёт возможность пить и веселиться другим, в том числе позволяя заработать. И потом, он добрый и не прижимистый. О нём уже тогда ходили истории, со временем превращавшиеся в легенды и напоминавшие святочные рассказы. Например, о том, как в ресторан, где холодной зимней ночью Аль Капоне пировал с друзьями, зашёл продрогший, промокший под дождём мальчишка-газетчик с большой пачкой нераспроданных вечерних газет и стал предлагать их посетителям. Газета стоила два цента, мальчишкам обычно давали пять. Аль купил всю пачку, дав мальчугану сотенную купюру, велел ему идти домой, отдать деньги матери и пообещать, что со следующего дня он будет ходить в школу, а не ошиваться на улице. Подобные истории в различных вариантах повторяются слишком часто, чтобы не признать: наверняка хотя бы часть из них произошла на самом деле.

1.Здесь и далее рецепты приводятся по книге Дейдре Марии Капоне «Дядя Аль Капоне» (Capone D. M. Uncle Al Capone: The Untold Story from Inside His Family. Recap Publishing Co.: Bonita Springs, Florida, 2015).

2.Это плата за неквалифицированный труд. Тот же автор сообщает, что американские квалифицированные рабочие получали не меньше трёх-четырёх долларов в день.

3.Труд был очень тяжёлым и небезопасным. 6 декабря 1907 года на шахте в городке Мононга в Западной Вирджинии произошла крупнейшая авария, в которой погибли 956 рабочих, в том числе более пятисот итальянцев. 25 марта 1911 года в Нью-Йорке загорелась швейная мастерская, расположенная на верхних этажах жилого дома, где в нечеловеческих условиях работали около полутысячи женщин, которых запирали снаружи. Среди 146 погибших были 39 итальянок.

4.Сгорел 27 мая 1911 года.

5.Redneck (букв. англ. красная шея) – прозвище ирландцев, чья белая кожа быстро обгорала на солнце.

6.Сгорел 24 января 1925 года.

7.Джордж Брайан Браммелл (1778–1840) по прозвищу Красавчик – лондонский денди; добился известности и влияния, создав новый стиль в одежде.

8.Некоторые люди, знавшие Капоне в молодости, после его смерти рассказывали, что Аль, обычно проводивший время с доступными девицами, посватался к одной приличной итальянской девушке, жившей на той же улице, что и он, но её отец не дал согласия на брак, рассчитывая на лучшую партию для дочери.

9.Исследователь Марио Гомес добавляет, что другим прозвищем мальчика было Джигси.

10.Программа Прогибиционистской партии (от англ. prohibition – запрет) гласила: «Так как торговля опьяняющими напитками составляет позор для христианской цивилизации, наносит ущерб важнейшим интересам общества, является политическим злом неизмеримого значения и так как все концессионные системы не в силах ослабить зло, то является безусловной необходимостью ее подавление путем законодательства каждого отдельного штата, а также законодательства всего Союза».

11.Тело Дикого Билла, обвинявшегося в пяти убийствах, но отсидевшего за одно, нашли в ночном клубе на Бридж-стрит, дом 15. Билл лежал на полу в одном башмаке и с двумя пулями в шее, голову ему размозжили грузовым крюком. Поскольку за подвиги на фронте Билл был награжден Крестом за выдающиеся заслуги, его похоронили с воинскими почестями. За убийство Билла Ловетта арестовали Мэтти Мартина. Когда он отсидел и вышел, то женился на вдове Ловетта Анне Лонерган, решив, что вместе с ней получил в наследство и место вожака портовых гангстеров. Несколько дней спустя они, выйдя прогуляться, попали под пули и были ранены.

12.Джузеппе (Джо) Эспозито получил своё прозвище из-за пристрастия к ювелирным украшениям: он носил бриллиантовый перстень стоимостью пять тысяч долларов и ременную пряжку, на которой бриллиантами были выложены его инициалы JE. Он родился в 1872 году в Италии, в начале ХХ века приехал в США и примкнул к одной из уличных банд, терроризировавших «маленькую Италию» в Чикаго. Постепенно он разбогател, открыл ресторан неаполитанской кухни и занялся политикой, сделав карьеру в Республиканской партии. Он оказывал покровительство бутлегерам – подпольным торговцам спиртным. Его протеже Энтони Д’Андреа – мафиозный босс, председатель Сицилийского союза и политик-демократ, стремившийся стать олдерменом, – был застрелен в мае 1921 года на выходе из ресторана Эспозито. Бриллиантовый Джо пришел на его похороны вместе с городскими чиновниками и главарями гангстеров.

13.Американский галлон – мера объёма жидкостей, равная 3,79 литра.

14.Сицилийский союз не имел ничего общего с сицилийской мафией. Изначально это была добровольная организация взаимопомощи, её отделение в штате Иллинойс появилось в сентябре 1895 года. Но постепенно власть над ним забрали гангстеры. Если, допустим, бандит-сицилиец попадал в тюрьму, земляков обходили с просьбой помочь материально, и отказ мог дорого обойтись в будущем.

15.Из-за плохого качества дешёвого алкоголя классические коктейли (например, с джином) пришлось заменить новыми, в которых разнообразные добавки должны были замаскировать вкус «горлодёра». Впрочем, весьма популярный тогда коктейль «бренди Александр» (коньяк, шоколадный ликёр, сливки) теперь уже считается классикой. По одной из версий, коктейль был придуман барменом Троем Александром из нью-йоркского ресторана «Ректорс».

16.Американская жидкая пинта – мера объёма, равна ¹/₈ галлона или 0,47 литра.

17.На поставках виски из Канады обогатилось много людей – не только крупные поставщики виски типа семейства Бронфман из Саскачевана и Монреаля, которому принадлежала ликёро-водочная компания «Сиграм», но и мелкие производители. 80 процентов канадского алкоголя попадало в США через Уинсор и Детройт, разделённые рекой. Уинсорский бутлегер Виталь Бенуа заработал столько денег, что построил трамвайную линию от своего придорожного трактира до детройтского парома. «Императором» бутлегеров стал сицилиец Эмилио Пикарьелло, в 1899 году эмигрировавший в США, а три года спустя перебравшийся в Канаду. Сначала он работал электриком и разнорабочим, пока не скопил денег на бакалейную лавку. К 1916 году он уже делал мороженое по 1800 литров в день и продавал его в двух городках. Иногда ему платили бутылками, которые он перепродавал, постепенно став местным монополистом. В газетах печатали рекламу: «Э. Пикарьелло, Бутылочный король, просит всех, продающих бутылки, попридержать их до встречи с Э. Пикарьелло, который даёт лучшую цену». В том же году в провинции Альберта ввели «сухой закон», однако привозить спиртное извне всё ещё считалось законным, и Пикарьелло наладил его поставки через перевал Кроунест. В 1917 году «сухой закон» ввели и в Британской Колумбии; Пикарьелло переехал в Альберту, чтобы быть поближе к Монтане, где продажа виски была разрешена, и при этом находиться поблизости от перегонных заводов Британской Колумбии. Он купил отель «Альберта» в Блэрморе и сделал его своей базой. Когда в следующем году в Альберте запретили импорт спиртного, Пикарьелло пришлось в буквальном смысле уйти в подполье: из отельного подвала прокопали туннель к дороге. Чтобы заглушать шум при переноске ящиков с бутылками в подвал, в зале отеля играл тапёр. Полиция провинции Альберта установила посты на перевале, но Пикарьелло научился их обманывать: нагружал свои машины мешками с мукой, куда прятали бутылки с виски, или посылал два грузовика сразу – один пустой, второй со спиртным: если первый останавливали патрульные, второй уезжал. Пикарьелло стал богатым и уважаемым человеком; его избрали олдерменом Блэрмора. Мешки с мукой, служившие для отвода глаз, он потом раздавал нуждающимся. В 1918 году во время забастовки шахтёров бутлегер помогал деньгами их семьям. Уважать его не перестали даже тогда, когда в 1921 году, после обнаружения полицией на его складе четырёх бочонков со спиртным, он был оштрафован… на 20 долларов. Зато в январе 1922 года из железнодорожного вагона изъяли 70 бочек пива с накладной на имя Пикарьелло; тот заявил, что заказывал газировку, а прислали пиво, но судью это не убедило, и он выписал штраф в 500 долларов.

18.В 1920-е годы полицейские машины ничем не отличались от обычных, разве что на передних дверцах могла стоять надпись «Полиция» или «PD» (Департамент полиции). Чтобы граждане видели, что едут блюстители закона, их машины были открытыми, находившиеся в них люди должны были носить форменные мундиры и фуражки. На поднятие тента, даже в дождь или снег, требовалось особое разрешение начальства. Только с конца десятилетия полицейские машины начнут красить в особые цвета; например, в Нью-Йорке они были зелёными с белой крышей и чёрными бамперами. В 1930-е годы введут единый стандарт для всей страны: чёрные автомобили с белыми дверцами и крышей; тогда же на них начнут устанавливать красные сигнальные фонари.

19.Для привлечения внимания и требования остановиться с 1910-х годов в полицейских машинах использовался гонг; в Детройте полицейским в тех же целях выдавали громкие свистки. Можно было установить и сирену, но она была на ручном приводе: кто-то должен крутить ручку. Сиренами полицейские автомобили оборудовали в 1930-е годы.

20.Ребятишки в Чикаго были удалые. В 1925 году 24 пацана (самому младшему девять лет) создали «банду сорока двух» (вероятно, с намёком на сорок разбойников из сказки про Али-Бабу). «Баловались» они в пригородах, прозванных «Заплатой» и «Маленьким адом», к северу и северо-западу от Луп. Поначалу они промышляли мелкими кражами, «раздевали» машины, угоняли повозки или лошадей из конюшен местных зеленщиков (лошадей сдавали на мясо), грабили сигарные лавки, а то и совершали вооружённые налеты на популярные ночные клубы. Но очень скоро «банда сорока двух» прославилась как одна из самых жестоких в городе; детишки убивали тех, кого грабили, а также предполагаемых стукачей и полицейских, ввязывались в бандитские разборки и даже отваживались нападать на распивочные и клубы, которые крышевала мафия. Гангстеры иногда вербовали их для доставки груза, но связываться с неуправляемыми подростками было рискованно. Единственным из членов банды малолеток, перешедшим «во взрослый разряд», стал Сэм (Момо) Джанкана: умелый шофёр, он сохранял спокойствие в самых экстремальных ситуациях и впоследствии сделал карьеру в банде Капоне; все остальные погибли юными.

21.В статье Альвы Джонстона «У воды», опубликованной в журнале «Нью-Йоркер» 11 июня 1931 года, говорится, что это Аль Капоне и его близкий друг Джеймс де Амато пришли в «Адонис» с двумя блондинками. Это не похоже на Аля: вряд ли, приехав в Нью-Йорк с женой и сыном, он засветился бы в компании с другими женщинами.

22.Журналист Гай Мёрчи писал в «Чикаго трибюн» 9 февраля 1936 года, что в конце 1923-го банда Торрио – Капоне насчитывала 700 членов. Другие источники сообщают, что к концу 1924 года в ней состояли 300–400 вооружённых бойцов (для сравнения: у «нордсайдеров» – две сотни). Но помимо бойцов, жалованье платили сборщикам ставок, мелким чиновникам-информаторам, адвокатам, полицейским.

Pulsuz fraqment bitdi.