Kitabı oxu: «Рокфеллеры»

Зарабатывайте деньги: получайте их честно и затем отдавайте с умом.

Слова баптистского проповедника, записанные Джоном Д. Рокфеллером в записную книжку

© Глаголева Е. В., 2019

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2019

Глава первая
Джон Д. и его братья

Я считаю, что способность делать деньги – Божий дар, точно так же, как задатки к искусству, музыке, литературе, талант врача, сиделки или ваши дарования, и его следует развивать и использовать, как только возможно, для блага человечества. Будучи наделён даром, которым я обладаю, я считаю, что мой долг – делать деньги и ещё больше денег и использовать деньги, которые я делаю, для блага моего ближнего, как повелевает мне совесть.

Джон Д. Рокфеллер

Превратности любви

Волы идут медленно, склонив головы к пыльной дороге и роняя на неё тягучую слюну. Младшие дети трясутся в повозке под полотняным тентом, тяжело нагруженной домашним скарбом, а взрослые идут пешком, по очереди подсаживаясь в фургон, когда совсем устанут. Часто лес подступает к дороге настолько близко, что деревья сплетают над ней свои ветви, образуя тёмно-зелёный свод, а повозка, скрипя осями, переползает через толстые корни, похожие на искривлённые артритом пальцы. Говорят, здесь водятся олени, пумы и медведи. Днём, во время остановок, мужчины уходят на охоту и возвращаются с подстреленным зайцем или дикой индейкой. По ночам кто-то постоянно должен поддерживать костёр: пару раз волчий вой раздавался слишком уж близко.

Через две недели вышли к посёлку. Ричфорд, бывшая почтовая станция на дороге из Олбани в Катскилл, с 1821 года именовался городом, обзавёлся своей площадью, на которой стояли единственная церковь и школа, и даже промышленностью: лесопилкой, мельницей и винокуренным заводом. Теперь оставалось пройти три с половиной мили, взбираясь на почти отвесный холм. Волы выбивались из сил, оскальзываясь на разбитой каменистой дороге, и только вздрагивали под ударами кнута. Потеряв терпение, Годфри Рокфеллер выбрался из фургона и пошёл пешком. Тяжело дыша, в мокрой от пота рубахе, он стоял на вершине холма и оглядывал свои новые владения: 60 акров¹ невозделанной земли. Яркая зелень травы, сквозь которую проглядывали капельки диких цветов и ягод, переходила в тёмную бронзу сосен, дубов и клёнов. «Видно, ближе к Мичигану нам не подобраться», – вздохнул глава семьи и нарёк холм Мичиганским.

На холме стоял маленький одноэтажный дом из распиленных вручную брёвен и досок: 22 фута² в длину и 16 футов в ширину. Люси нахмурилась: как здесь всем разместиться? Прежнее жилище было гораздо просторнее, её муженька опять провели. Но делать нечего, надо как-то устраиваться.

Зачем она вышла замуж за Годфри? Сейчас уже трудно вспомнить; наверное, по любви. Нелюбимому мужчине она вряд ли родила бы десятерых детей. Когда они поженились в 1806 году в Грейт-Баррингтоне, штат Массачусетс, вся её семья была против. Рокфеллеры – неровня Эвери. Взять хотя бы их родословную. Они из немцев; около 1723 года мельник Иоганн Петер Рокфеллер³ приехал с женой и пятью детьми в Филадельфию, сделался фермером в Сомервилле (Нью-Джерси), а десять лет спустя его кузен Дилл явился в Джермантаун. Внук Иоганна Уильям женился на внучке Дилла Кристине, и у них родился Годфри. Вот и вся история. А предки Люси Эвери приехали из Девона в Салем (Массачусетс) вслед за отцами-пилигримами, около 1630 года; из этого рода вышли проповедники и солдаты, городские магистраты и купцы, первопроходцы и отважные воины, сражавшиеся с индейцами. Если спуститься по их генеалогическому древу к самым корням, то там окажутся английский король Эдмунд Железнобокий, правивший в 1016 году целых шесть месяцев, герцог Йоркский и Мэри Болейн (сестра королевы Анны, супруги Генриха VIII), но это совершенно не важно, потому что 11 членов семьи Эвери пали смертью храбрых в сражении с британцами на Гротонских высотах 6 сентября 1781 года, приблизив обретение Независимости. Да бог с ней, с родословной; вы только взгляните на них: разве они пара? Годфри – низенький, придурковатый на вид, весёлый и разбитной, но ленивый и любит приложиться к бутылке. Люси – высокая, крепкая, уверенная в себе, к тому же образованная: до замужества была школьной учительницей… И вот они уже почти три десятка лет вместе, и Люси переезжает с Годфри из одного штата в другой после краха его очередного предприятия, таская за собой детей.

Упрёками делу не поможешь. Люси собственноручно сложила каменную ограду вокруг фермы, выкорчевала пни, а однажды ночью поймала в амбаре вора. Правда, тому удалось убежать, но Люси вырвала кусок ткани из его рукава. По этому клочку она опознала злоумышленника и разобралась с ним сама, без помощи шерифа.

Где-то через год после приезда новых соседей в Ричфорде появился высокий франтоватый детина с рыжей бородой на загорелом лобастом лице и с табличкой на груди: «Я глухонемой». На этой же табличке он нацарапал вопрос, с которым обращался к прохожим: «Где дом Годфри Рокфеллера?» Впрочем, парня быстро раскусили: никакой он не глухонемой. Вновь обретя дар речи, он назвался «Рокафеллоу», но и это не помогло. Вскоре уже все знали, что это третий сын Годфри и Люси, Уильям, родившийся в 1810 году, когда они ещё жили в Грейнджере, штат Нью-Йорк. Фермером он не стал, мерил дороги, торгуя всякими дешёвыми безделушками, притворяясь глухонемым и выведывая чужие секреты – а вдруг пригодятся. Понятно, что при такой жизни ему не раз приходилось уносить ноги от желающих с ним поквитаться, вот они и привели его обратно к родителям. В полумиле от отцовского дома, на безлесном склоне, Билл выстроил свой – из плотно подогнанных досок с местной лесопилки, похожий на два составленных вместе вагона. В доме были две спальни (каждая размером 8 × 10 футов) и гостиная, а наверху чердак, где тоже можно спать, и антресоли. Пристройка служила амбаром и дровяным сараем, над крыльцом приладили небольшой навес. Земельный участок занимал 50 акров; рядом с домом рос яблоневый сад, а у подножия холма тёк ручей, где водилась форель. Такому дому нужна хозяйка.

Нэнси Браун из Харфорд-Миллз была поразительно красива. Билл сразу влюбился в неё. Она жила у него как экономка, но все ожидали, что она скоро станет его женой. Вот только Нэнси была бесприданница, а во время своих прежних скитаний Билл как-то забрёл за 30 миль к северо-западу от Ричфорда, неподалёку от Моравии, и увидел там девушку – стройную, рыженькую, с голубыми глазами, явно ирландских кровей. «Если бы он не был глухонемым, я бы вышла за него замуж», – сказала она подружке. Такая простодушная! Билл навёл справки: её отец Джон Дэвисон считался богачом, ему принадлежали 150 акров земли в округе Каюга, он даже давал деньги в долг! Глухонемой неожиданно излечился. Влюбить в себя Элизу Дэвисон не составило труда. Её мать скончалась, когда девочке было 12 лет (проглотила пилюлю, которую ей продал бродячий знахарь, и упала замертво), а присматривавшая за Элизой старшая сестра Мэри Энн не пользовалась родительским авторитетом. Впрочем, даже строгий отец, решительно воспротивившийся неравному браку, не смог отговорить дочь от необдуманного шага: 18 февраля 1837 года она вышла замуж за Билла в доме одной из своих подруг. Ему было 27 лет, ей – 24.

Все её иллюзии разбились о порог нового дома, на котором новобрачных встретила экономка. В 1838 году Элиза родила первенца – дочь Люси, а несколько месяцев спустя Нэнси разрешилась от бремени дочерью Клориндой. 8 июля 1839-го Элиза произвела на свет сына и назвала его Джоном Дэвисоном в честь своего отца (о, если бы она тогда его послушала!), а Нэнси через несколько месяцев родила ещё одну дочь, Корнелию. Братья Элизы явились в Ричфорд потолковать с Биллом «по-мужски». Но брак втроём так бы и продолжался (Элиза по-прежнему любила мужа и жалела бедную Нэнси), если бы у красавицы-экономки не испортился характер. После очередной ссоры с любовницей Большой Билл (так Рокфеллера прозвали за высокий рост) велел ей забирать детей и отправляться к родителям. Правда, ночью он тайно прокрался к её дому и положил на крыльцо тюк с одеждой. Возможно, он и загубил Нэнси лучшие годы, однако жизнь не поломал: довольно скоро она вышла замуж за некоего Берлингейма, родила ему других детей, а старшим дочерям дала приличное воспитание. Правда, Клоринда умерла молодой, зато Корнелия выросла, стала школьной учительницей, а потом вышла замуж за местного уроженца по фамилии Секстон. Она была высокой, смышлёной, внешне – просто портрет отца…

А Большой Билл, который после женитьбы пробовал остепениться (завёл небольшую лесопилку на Мичиганском холме, торговал солью, пушниной, лошадьми, стройматериалами), принялся за старое: уходил из дома под покровом ночи и возвращался тоже тайком, несколько недель, а то и месяцев спустя: бросал камешки в окно, преду-преждая жену о своём приходе. Чем он занимался? Он был метким стрелком, участвовал в состязаниях и получал призы. А ещё торговал галантереей и всякой мелочовкой, умудряясь впаривать покупателям дешёвку с большой наценкой. Впрочем, главным его товаром были разные снадобья. Его мать Люси умела лечить травами от всех болезней; в садике рядом с её домом рос «лечебный куст», настои из листьев и корней которого Большой Билл продавал под видом эликсиров, а тёмно-красные ягодки, похожие на пилюли, шли как лекарство «от живота». Чтобы его не принимали за шарлатана, Билл всегда строго спрашивал у каждой покупательницы, фермерской жены, не находится ли она в «интересном положении», поскольку эти «пилюли» способны вызвать выкидыш. Бывало, что он торговал и патентованными лекарствами, приобретёнными у аптекарей, но «народная медицина» пользовалась бóльшим спросом.

Перед тем как в очередной раз скрыться из дома, Билл договаривался о кредите в местной лавке. «Отпускайте моей семье любой товар, какой понадобится, а я всё оплачу, когда вернусь», – говорил он лавочнику Чонси Ричу, отец которого, Эзикиел, основал Ричфорд. Но когда он вернётся? Элиза всегда боялась, что ей откажутся давать товары в долг, если она будет брать слишком много, а потому старалась обойтись самым необходимым, жила с детьми впроголодь и ходила в латаной одежде. А потом вдруг являлся Билл – на новых лошадях, в отличном костюме и с толстой пачкой банкнот. Первым делом шёл в лавку и расплачивался с Ричем, а потом дарил жене и детям подарки, созывал гостей, шутил, смеялся (но не пил, в отличие от отца и братьев). Разве можно было не любить такого мужа? Как-то вечером, в очередной раз оставшись одна, Элиза мечтательно смотрела на полную луну. «Может быть, Уильям, который сейчас во многих милях отсюда, тоже смотрит на неё? – со вздохом сказала она кузине. – Я так на это надеюсь!»

Но пока Билла не было, ей одной приходилось вести большое хозяйство и заниматься фермой. Однажды отсутствие мужа настолько затянулось, что счёт у Чонси Рича перевалил за тысячу долларов. И тут молва принесла весть: Билла арестовали. Его необычная жизнь порождала столько слухов, что местные обитатели прозвали его Дьявол Билл. Откуда он берёт столько денег? Говорили, что он шулер, конокрад, разбойник. У Элизы сердце захолонуло. Но не прошло и дня, как Билл явился в новой повозке, правя великолепной парой лошадей, сверкая бриллиантовой булавкой в галстуке, и оплатил счёт в лавке крупными купюрами. А вечером угощал родню и гостей красочными рассказами о своих приключениях на Западе и сражениях с индейцами. «Вот трепло», – думали соседи, качая головами, но вслух ничего не говорили: им было жалко Элизу, которая бьётся как рыба об лёд и при этом ведёт себя достойно, не позволяя себе ни слова упрёка.

Да, она любила мужа. 31 мая 1841 года у них родился сын, которого назвали в честь отца Уильямом. Но Элиза всё чаще задумывалась, что станется с её детьми в окружении таких родственников. После ухода Нэнси Билл нанял в помощь жене новую служанку – Эллу Брасси, но его младший брат Майлз Эвери Рокфеллер сбежал с ней, бросив жену, в Южную Дакоту. Там он под фамилией Эвери женился на Элле. Другой брат, Джейкоб, хранил верность своей второй половине (эта добрая женщина часто присматривала за маленькими Люси и Джонни, штопала им одежду и вязала варежки из домашней шерсти), но тоже не был примером для подражания: сквернослов и пьяница. Однажды он выиграл пять долларов: побился об заклад, что не будет пить… на всём пути от своего дома до города! Свекровь, конечно, была уважаемая женщина, но вечно пьяный свёкор… Да и сам этот паршивый городишко с одной-единственной церковью, и заболоченная земля, на которой ничего не растёт… Нет, нужно отсюда уезжать! В 1843 году Билл купил за тысячу долларов участок земли в 92 акра, полого спускавшийся к Оваско – самому живописному из озёр Фингер. Но самое главное – они будут жить в Моравии, всего в трёх милях от фермы Джона Дэвисона. Возможно, он простит заблудшую дочь, когда увидит внуков…

«Я ясно помню ручей, который тёк неподалёку от дома, и как я должен был быть осторожен и держаться подальше от него. Смутно припоминаю мою мать в Ричфорде и мою бабушку, которая жила в полумиле выше по холму», – поделится Джон Д. Р.кфеллер воспоминаниями детства 70 лет спустя. Родной дом он покинул без сожалений: «Я с содроганием думаю о том, что бы со мной стало, если бы я провёл в Ричфорде всю жизнь».

Моравия тоже совсем недавно получила статус города, но здесь вдоль тенистых улиц стояли каркасные дома с широкими верандами, имелись гостиница, универсальный магазин, хлопкопрядильная фабрика и конгрегационалистская церковь. Рокфеллеры поселились в северном сельском пригороде. Билл надстроил дом, стоявший на участке, и теперь в нём было восемь комнат, откуда, особенно со второго этажа, открывались чудесные виды: ярко-голубое озеро на фоне лесистых холмов дальнего берега в раме из высоких сосен. Через дорогу – сарай и амбар, за домом – коптильня. В 1843 году Элиза родила вторую дочь, назвав её Мэри Энн. Правда, почти на всём протяжении беременности Билла опять не было дома.

Местные жители не могли взять в толк, что он за человек. С одной стороны – солидный зажиточный мужчина, а с другой – летун, перекати-поле. Он организовал лесоповал (на вполне законных основаниях): до зари, вооружившись фонарями, выходил со своей бригадой рубить стройные корабельные сосны, которые потом сволакивали к озеру и сплавляли в Обёрн. Рабочим Билл платил хорошо и быстро, однако нанимал их ненадолго, мог рассчитать, а через несколько дней взять снова – и думал, что поступает умно: никто не будет лениться, зная, что в следующий раз работу ему могут не предложить. Билл помог найти место для городской школы: проехал на своих дрожках через весь город, подсчитывая число оборотов колеса, а потом указал, где будет ровно середина. Он же уговорил местных налогоплательщиков скинуться на школу, когда многие ещё считали по старинке, что детей следует обучать дома. Рокфеллер запустил в озеро Оваско мальков щуки и даже возглавил местное общество трезвости. «Вот такой он был человек: пока соседи только начинали что-то обсуждать, он уже делал», – с гордостью вспоминал старший сын. Но запала хватало ненадолго, и Билл снова исчезал. Да и фермерской работой он никогда не занимался, это было ниже его достоинства. Он нанял Хирама Оделла, рабочего с железной дороги, помогать по хозяйству его жене. 8 августа 1845 года Элиза родила двойню. (Билл воспользовался этим, чтобы наладить отношения с тестем, жившим на другом берегу озера. Видно, он пустил в ход всё своё обаяние, раз Джон Дэвисон ссудил ему тысячу долларов.) Фрэнк родился здоровеньким, а вот его сестра Фрэнсис часто хворала. Местного врача к ней вызывали около семидесяти раз! Но это не помогло – малышка скончалась, не прожив и двух лет. Мать отправила семилетнего Джона собирать камни, чтобы он не видел, как хоронят сестрёнку.

Джон был смышлёным и обладал развитым воображением, потому-то мать и старалась оградить его от лишних переживаний – но не от работы. Она натянула бечёвку, разделив сад пополам, и сказала старшим сыновьям: «Джон, ты будешь заботиться об этой стороне сада, а эта сторона – твоя, Уилл». И они сажали рассаду, пололи грядки. За работу им платили; свои монетки (медные, серебряные, а то и золотые) Джон складывал в синюю фарфоровую баночку на каминной доске. Покупая фунт конфет в лавке, он делил их на небольшие порции и продавал сёстрам и братьям в розницу, получая небольшую прибыль. Но первую крупную торговую операцию он провернул в семь лет: выследил дикую индейку, нашёл её гнездо в лесу, забрал птенцов, выкормил их и продал. Мать поощряла его в этом предприятии: давала створоженное молоко для индюшат. На следующий год Джон вырастил ещё больший индюшачий выводок.

Дети спали на втором этаже, в комнате, согреваемой печной трубой, поднимавшейся из кухни. Зимой, когда снаружи бушевала вьюга, завывая в вершинах сосен, снег набивался в щели. Утром, ещё до зари, детей будили стук топора (во дворе рубили дрова) и скрип полозьев по снегу. Мать звала снизу: «Джон, сынок, пора вставать и доить корову!» В тёмном холодном хлеву Джон, чтобы погреть ноги, становился на то место, с которого только что поднялась корова…

Шёл 1846 год. Началась война с Мексикой из-за прошлогодней аннексии Техаса (в Моравии, вотчине либералов, её осуждали, а конгрессмен Авраам Линкольн назвал её бессмысленной и жестокой), и США завладели Калифорнией; Роял Эрл Хаус запатентовал печатающий телеграф, способный передавать 40 слов в минуту; заработала Пенсильванская железная дорога… Но всё это было где-то далеко, точно в другом мире. Семилетний Джон Рокфеллер 30 недель в году посещал школу, построенную его отцом и состоявшую из единственного класса. Если ученики начинали шуметь, учитель заносил над их головами линейку и запросто мог пустить её в ход. Джон не был бузотёром, но не был и блестящим учеником; он словно всё время о чём-то думал. Его малограмотная мать, сама писавшая с ошибками и пренебрегавшая знаками препинания, порола сына за нерадивость берёзовой хворостиной. Однажды, когда она принялась его наказывать за дурное поведение в школе, Джон стал уверять, что на него возводят напраслину, а он ни в чём не виноват. «Не важно, – ответила непреклонная мать, – я уже начала порку и доведу её до конца; это послужит тебе уроком на будущее». Наказывая, она всегда приговаривала: «Я это делаю любя».

Широколицые и лобастые Уильям и Фрэнк пошли в отца, Джон был очень похож на мать: узкое лицо, пронзительный взгляд серо-голубых глаз, острый подбородок. Сходство было не только внешнее: он был так же терпелив и вынослив, никогда не выходил из себя, не повышал голоса, никого не оскорблял и не принимал скоропалительных решений. Мать приучила его к бережливости, трудолюбию и порядку. В чрезвычайных же обстоятельствах Элиза не пугалась и умела найти единственно правильный выход. Однажды ночью, когда в доме не было никого из мужчин, она услышала, как в заднюю дверь лезут воры. Она тотчас распахнула окно и запела какую-то старую негритянскую песню, чтобы непрошеные гости подумали, что в доме есть слуги. Они и в самом деле не решились войти, украли только упряжь из каретного сарая, спустились к озеру, сели в лодку и были таковы.

Билла дети просто обожали. Чей ещё отец сможет перепрыгнуть через забор спиной вперёд, говорить на несколько голосов, не разжимая губ, выиграть на ярмарке медвежонка и обучить его разным трюкам? А ещё у него были способности гипнотизёра – он мог «напустить туману» и на человека, и на зверя. Дома хранились ружья, которые он любовно разбирал, чистил и смазывал; одно – с оптическим прицелом, хотя у Билла был такой зоркий глаз, что он мог подстрелить жаворонка в небе. Однажды он собрал вокруг себя толпу (уж это-то он умел как никто), установил чучело с глиняной трубкой во рту, отошёл на 200 шагов, выстрелил и попал в трубку, а потом предложил десять долларов любому, кто это повторит, но никто не смог. Когда Билл возвращался из своих странствий, дом сразу наполнялся шумом, смехом, пением, музыкой. Однажды он узнал, что в городскую тюрьму посадили за пьянство скрипача-виртуоза: тот должен был или заплатить 100 долларов, или отсидеть 100 дней за решёткой. Сотни долларов Биллу было жалко, он выждал 35 дней, а потом выкупил музыканта за 65 долларов, забрав взамен его скрипку. Старших сыновей он брал на озеро ловить рыбу. Однажды, когда они сидели в лодке, Уильям пожаловался на жару. «Так остудись!» – воскликнул отец и сбросил малыша в воду. Тот сразу пошёл ко дну; Билл нырнул за ним, вытащил и попытался научить плавать. Надо предвидеть последствия своих слов и уметь позаботиться о себе, сделал вывод Джон. У него с отцом была своя любимая игра: мальчик забирался на высокое кресло и прыгал оттуда, а Билл подхватывал его на руки. Однажды он опустил руки, и Джон грохнулся на пол. «Запомни, сынок: полностью доверять нельзя никому, даже мне».

По воскресеньям ходили в церковь; даже Дьявол Билл не пропускал воскресную службу, знал много гимнов наизусть, а Джону посулил пять долларов, если тот прочтёт Библию от корки до корки. Отец учил его добывать деньги, мать – копить их, а проповедник в церкви – отдавать нуждающимся. Себя Рокфеллеры бедняками не считали: им было во что одеться, и их не мучил голод.

Церковь, приверженцами которой они стали, была баптистской. В мае 1845 года по вопросу о рабстве она раскололась на Южную (включавшую девять штатов) и Северную баптистские конвенции. В представлении баптистов с Севера движение за отмену рабства – аболиционизм – согласовалось с их противостоянием церковной иерархии и в целом с их деятельностью, направленной на очищение общества от греха. Грехом считались курение (Билл однажды здорово отругал Джона и Уильяма, застукав их курящими в амбаре), пьянство, а также изготовление и продажа спиртного, танцы, игра в карты и на бильярде, посещение театров, торговля в воскресенье. Зато любовь к деньгам грешной не была. А Большой Билл любил деньги почти чувственной любовью.

«У него были деньги, целая куча, – вспоминал позже один сосед. – Он держал их в ящике стола. Я видел их – банкноты в один доллар, два, три доллара (тогда такие были), пять, десять, двадцать и пятьдесят, все перевязанные, как дрова, и стянутые шпагатом в пачки, которыми был заполнен ящик». Говорили даже, что у него есть ведро на четыре галлона⁴, наполненное золотыми монетами (но это вряд ли, разве что посыпано сверху). Уезжая куда-нибудь, Билл всегда держал в кармане тысячу долларов: он мог за себя постоять и не боялся возить с собой такие деньги, а эта пачка согревала ему душу.

Когда Джону было восемь или девять лет, отец стал приучать его к делам. Мальчику поручили выбирать и покупать дрова, чтобы поленья были буковые или кленовые, без гнили и сучков, причём надо было упорно торговаться. Все свои расходы полагалось тщательно записывать, ведь система кредита в магазине сохранялась. Возвращаясь из отлучек, Билл сразу платил по долгам: уговор дороже денег, а что написано пером, того не вырубишь топором. Договоры же теперь под его диктовку писал старший сын твёрдым чётким почерком.

Но Дьявол Билл не остепенился. 26 июля 1849 года суд в Обёрне вынес Уильяму Эвери Рокфеллеру обвинительный приговор по делу об изнасиловании Анны Вандербик – молодой красивой девушки, помогавшей Элизе по хозяйству. Однако в документах значилось, что преступление было совершено больше года назад, 1 мая 1848-го, а Билла не арестовали, суд вынес решение в его отсутствие, и прокурор обвинительное заключение не подписал. По Моравии поползли сплетни, одна невероятнее другой. Реальность же была прозаичнее: когда Биллу предъявили обвинения, он попросил тестя внести за него залог. «Я слишком стар, чтобы выкупать кого бы то ни было», – ответил Дэвисон. Билл сообщил, что тогда ему придётся уехать из округа (в те времена наказание за подобные преступления часто сводилось к изгнанию) и Элиза больше никогда не увидит его, а её отец – свои денежки, которые ссудил ему три года назад. Дэвисон сразу явился в суд и подал жалобу на зятя, который хочет сбежать, обманув своих кредиторов; к тому времени на ссуду набежали проценты, и Билл был ему должен уже 1210 долларов 75 центов. Элиза была готова провалиться сквозь землю, когда к ней домой явился шериф с двумя соседями-понятыми и описал всё её движимое имущество, которое теперь поступало в распоряжение Джона Дэвисона. Испуганные дети ничего не понимали, кроме того, что случилось что-то плохое и стыдное, а их дед переписал завещание – передавал долю наследства Элизы в руки распорядителей, чтобы уберечь свои денежки от загребущих лап зятя.

Зять же тем временем снова пропал. Поползли слухи о банде конокрадов «старины Билла». В 1850 году два его закадычных дружка Калеб Палмер и Чарлз Тидд, а также некий Бейтс были арестованы за кражу кобылиц. Имя Рокфеллера на суде не называли, но все в Моравии были уверены, что именно он был главарём, просто он слишком умён, чтобы попасться. Весной Дьявол Билл вернулся, забрал семью и перевёз её в Овего, в округе Тайога, поближе к границе с Пенсильванией.

Когда-то здесь жили индейцы-ирокезы, и на их языке «Авага» означает «Там, где долина расширяется». Город расположился в красивой излучине реки Саскуэханны, впадающей в Атлантический океан. Дома здесь выглядели богаче, чем в Моравии; в центре находились внушительное здание суда, библиотека, довольно известная школа, а среди 7200 жителей было много писателей и художников. Более того, в Овего имелась железнодорожная станция! (1 июня 1849 года туда пришла железная дорога «Эри», и всё население высыпало встречать первый поезд под звон колоколов и пушечную пальбу.) Но даже не это больше всего поразило детей: на вокзале они однажды увидели живого француза. С усами! (Большой Билл носил бороду, но сбривал растительность над верхней губой.)

Рокфеллеры опять поселились за городом – на красивом лугу с купами деревьев, глядящимися в тёмное зеркало ручья. Из первого дома они довольно быстро переехали в другой, поменьше, но с прекрасным видом на илистую Саскуэханну на фоне тающих в туманной дымке далёких голубых холмов. У Джона теперь была одна кровать на двоих с Уильямом; зато это был их дом, соседи – милые приветливые люди, никто не показывал на них пальцем и не перешёптывался у них за спиной. И потом, их отца привели сюда дела: полгода назад в Овего разразился большой пожар, уничтоживший 104 дома; теперь стройматериалы нарасхват, и новая лесопилка будет прибыльной. А ещё тут любят докторов и не смотрят на дипломы. Наконец-то папа не будет надолго уезжать из дома!

Как бы не так: отлучки Большого Билла стали ещё более странными и непредсказуемыми. Элиза уже смирилась и терпеливо несла свой крест. Ей как-никак уже 37 лет, наивная рыжеволосая девушка осталась в прошлом. К соседям с визитами приезжала милая, воспитанная, благопристойная дама в платье из чёрного шёлка, похожем на вдовье. Теперь, когда её разряженный супруг соизволял заявиться домой, ему приходилось подчиняться правилам, установленным ею. Не в силах удержать при себе мужа, она твёрдой рукой руководила детьми; никто не смел ослушаться матери, иначе наказания не миновать. Однажды Элиза была больна и лежала в постели, но, узнав, что Джон не сделал то, о чём она его просила, послала его к реке за ивовым прутом. Даже Джон не мог полностью подавить в себе подростковые бунтарские наклонности: чтобы прут поскорее сломался, он сделал на нём несколько насечек карманным ножом. Но старания оказались напрасными: мать послала его за другим прутом, предупредив, чтобы выбирал получше.

Зимой Саскуэханна покрывалась льдом, соблазнительно сверкавшим на солнце; но мать запрещала сыновьям кататься на коньках по реке. Однажды ночью, когда полная луна заглядывала в окна, прогоняя сон, Джон и Уильям ослушались запрета. Наслаждаясь скоротечным счастьем от быстрого движения, общей тайны и щекочущего ощущения собственного непослушания, они вдруг услышали крики: ещё один сорванец, вышедший кататься, провалился под лёд. Братья нашли длинную жердь, подползли к полынье и вытащили паренька из воды. Когда они вернулись домой и всё рассказали матери, та похвалила их за смелость – и устроила хорошую порку.

Каждую зиму местные баптисты прорубали купели во льду, покрывавшем Саскуэханну, и крестили в них исправившихся грешников. По воскресеньям соседи заходили за Элизой с детьми и все вместе шли в церковь. В воскресной школе детей учили прощению; вечером, перед тем как лечь в постель, маленькие Рокфеллеры спрашивали друг друга: «Прощаешь ли ты меня за всё, что я сделал(а) тебе сегодня?» – и, очистив душу от обиды или гнева, спокойно засыпали.

В отсутствие матери за младшими присматривал Джон, в свои 11 лет фактически заменивший им отца. Когда он не ходил в школу, то колол дрова, доил корову, таскал воду из колодца, полол грядки, ходил за покупками. Однажды он три дня копал картошку у местного фермера за 37,5 цента в день. Вскоре после этого к Рокфеллерам зашёл другой сосед в надежде одолжить денег – ему срочно требовались 50 долларов. Джон опустошил свою копилку и выдал ему деньги мелочью, под семь процентов. В конце года сосед вернул долг – 53 доллара 50 центов. Три с половиной доллара за так, не ударив пальцем о палец! Мальчик был поражён. Тогда он и решил, что нельзя всю жизнь работать ради денег – напротив, надо заставить деньги работать на себя. Что-то в нём изменилось в тот день, что именно – трудно сказать, но соседи теперь предпочитали обращаться за помощью к Уильяму: тот сразу брался за работу, засучив рукава, и не задавал лишних вопросов, тогда как Джон пытался мысленно разложить задачу на составные части и найти способ выполнить её с наименьшими затратами. Гуляя однажды с приятелем по берегу Саскуэханны, он сказал: «Когда-нибудь, когда вырасту, я буду стоить сто тысяч долларов».

Америку тогда обуяла «золотая лихорадка»: орды желающих быстро разбогатеть пробирались пешком или в дилижансах через всю страну, морем через Южную Америку и Панамский перешеек в Калифорнию, где в 1848 году нашли золото. Большинство из них ждало разочарование, но редкие истории успеха мгновенно разлетались на тысячи миль и раздували робкую искру надежды в бушующее пламя безумной веры. Люди вновь поклонялись золотому тельцу, низринув идеалы «отцов-основателей».

Большого Билла Калифорния не интересовала. У него была своя «золотая жила» – доверчивые фермеры из Тайоги и в особенности их жёны и дочки, которым он представлялся как «доктор Уильям Левингстон» (слегка переиначив название округа Ливингстон в штате Нью-Йорк, где родился его отец). Высокий (1,83 метра) статный мужчина в летах внушал доверие, тем более что носил хороший костюм и шёлковый цилиндр. А его дети бегали в школу с книжками, которые купил им добросердечный сосед.

В августе 1852 года Джон и Уильям поступили в Академию Овего, основанную в 1827 году и считавшуюся лучшим средним учебным заведением в этой части штата Нью-Йорк. Трёхэтажное кирпичное здание школы, увенчанное высокой башенкой и обнесённое оградой, произвело на сельских детей сильное впечатление. Плата за обучение составляла три доллара за семестр. Большинство из 350 учеников были городскими, и братья Рокфеллеры в их обществе пообтесались, хотя и не могли ещё с ними равняться. Однажды директор пригласил фотографа, чтобы сделать групповой снимок, и Джона с Уильямом отвели в сторонку – очень уж потрёпанной была их одежда. Но они не обиделись, тем более что им выдали дагеротип с изображением их товарищей – на память. Их главной целью сейчас было слиться с общей массой, ни в коем случае не выделяться из неё.

На пансион денег не было, поэтому каждое утро мальчики проделывали путь в три мили⁵ до школы, мимо красивых внушительных домов с ухоженными лужайками, выстроившихся вдоль Саскуэханны. В тёплую погоду они шли босиком, погружая ноги в прохладную пыль. Если повезёт, можно было часть пути проехать на попутной телеге, лишь бы возчик попался добродушный.

Директор-шотландец, доктор Уильям Смит, каждые две недели задавал ученикам тему для сочинения или выступления, чтобы они учились внятно излагать свои мысли и избавлялись от косноязычия, а по субботам демонстрировал им технические новинки: телеграф, гальванические элементы и прочие вещи, которым суждено было в корне изменить повседневную жизнь. Делать уроки дома, где было тесно и шумно, не получалось, и Элиза отводила мальчиков к соседке, Сьюзен Ла Монте, которой ещё не исполнилось и двадцати, чтобы та присмотрела за ними и помогла справиться с заданием. Непоседы Уильям и Фрэнк пихали и дразнили друг друга, но Джон, выглядевший старше своих лет, занимался усердно и прилежно. Он решил учиться ещё и музыке. Каким-то образом Рокфеллерам удалось раздобыть пианино (атрибут жизни среднего класса), и Джон играл на нём по шесть часов в день, доводя мать до грани нервного срыва.

Уже тогда он держал себя как взрослый, но вовсе не был занудой или педантом; невозмутимое выражение лица только усиливало эффект от его шуток. Однажды во время воскресного пикника, проходя мимо заваленной едой скатерти, вокруг которой уселись юные леди, Джон назидательно сказал: «Помните, девушки: будете есть медленно – съедите больше». Его тянуло к девочкам; он всегда провожал взглядом краснощёкую голубоглазую Фрир, когда та шла в школу мимо дома Сьюзен, но старался держать себя в руках: теперь он был уже большой, многое понимал и больше всего на свете боялся, что о нём станут говорить: «Весь в отца».

Тот, кстати, снова сорвал семью с обжитого места, посадил в поезд и отвёз в Стронгсвилл в штате Огайо, в дюжине миль к юго-западу от Кливленда. Улицы этого городка, основанного поселенцами в конце XVIII века, носили имена первых землевладельцев: Хоу, Дрейка, Уитни… Через усадьбу Алансона Помероя проходила «подземная железная дорога» – тайный путь, по которому беглых рабов из южных штатов переправляли в Канаду. Этим путём воспользовались герои романа «Хижина дяди Тома» – мулаты Элиза, Джордж и их сын Гарри; он начинался с реки Огайо, отделявшей рабовладельческий Кентукки от свободного Огайо. Роман Гарриет Бичер-Стоу был опубликован в 1852 году и не остался незамеченным.

Если раньше каждый новый переезд был ступенькой вверх, то теперь они разом скатились со второго этажа в подвал: вместо собственного дома Билл подселил свою большую семью к родной сестре Саре Энн, бывшей замужем за Уильямом Хамистоном, пообещав платить родственникам за постой 300 долларов в год. Семерым Хамистонам пришлось потесниться, чтобы приютить шестерых Рокфеллеров. И дело было вовсе не в финансовых затруднениях: Дьявол Билл давал деньги взаймы под большие проценты, имел три или четыре дорогих ружья и богатый гардероб, носил кольца с бриллиантами и золотые часы. Похоже, ему просто требовалось спрятаться. К тому времени он совершенно охладел к строительному бизнесу и прочим занятиям, требовавшим оседлого образа жизни, и окончательно заделался бродячим врачом, который «лечит травами». В первый год в Стронгсвилле семья видела своего главу только три или четыре раза, зато по городу вновь поползли слухи. Один из местных жителей, Джо Уэбстер, как-то поехал по делам в Ричфилд и был поражён, увидев в холле гостиницы, где он поселился, объявление: «Доктор Уильям Э. Р.кфеллер, прославленный специалист по лечению рака. Всего один день! Излечивает все виды рака, если болезнь не зашла слишком далеко». Вскоре приехал в коляске и сам доктор Рокфеллер – в шёлковом цилиндре, чёрном фраке, с тёмно-рыжей бородой. Собравшимся вокруг него зевакам он предлагал пройти полный курс лечения от рака всего за 25 долларов; не имеющие столько денег могли приобрести бутылки со снадобьями подешевле. После этого «выступления» Уэбстер подошёл к Рокфеллеру; тот, ничуть не смутившись, заявил, что в последнее время «докторит» на большой территории вплоть до Айовы, где собирается купить землю. Разумеется, по возвращении домой Уэбстер всем рассказал о неожиданной встрече, и нового соседа теперь иронично именовали «док Рокфеллер».

Через год Элиза с детьми перебралась на небольшую ферму в окрестностях Стронгсвилла – к облегчению для всех. Ещё раньше, осенью, Большой Билл решил, что Джону и Уильяму надо продолжить образование, и отвёз их в Кливленд, в пансион миссис Вудин на Эри-стрит, за который они платили доллар в неделю. После Академии Овего учиться в старой школе на Клинтон-стрит было ещё одним унижением. К счастью, в 1854 году пятнадцатилетний Джон смог поступить в старшую школу, занимавшую скромное одноэтажное здание в тени деревьев, обнесённое белым забором. Эта школа пользовалась хорошей репутацией, и там учились и мальчики, и девочки.

В школе Джон познакомился с сёстрами Люси и Лорой Селестией Спелман и отдавал явное предпочтение второй, которую в семье звали Сетти. Как выяснилось впоследствии, Люси (Лют) была приёмной и на два года старше Лоры, но они были так похожи, что казались родными. Лора родилась 9 сентября 1839 года и провела детство в Акроне, в 56 километрах от Кливленда, где её отец торговал мануфактурой. Они жили небогато, но много внимания уделяли общественной работе: Харви Спелман, потомок пуритан, ратовал за развитие государственного образования и даже был избран в 1849 году в законодательный орган Огайо. А ещё он со своей женой Люси способствовал основанию в Акроне конгрегационалистской церкви и вёл упорную борьбу с пьянством. Кроме того, их дом был «станцией» на «подземной железной дороге»: через него прошло немало рабов, бежавших из Теннесси и Кентукки. На памяти Лоры её мать лишь единственный раз позволила себе нарушить запрет и работала в воскресенье – когда готовила еду для рабов, отправлявшихся в Канаду. В мае 1851 года в Акроне состоялась Конференция по правам женщин, на которой аболиционистка Соджорнер Трут (бывшая рабыня Иза-белла Баумфри) произнесла знаменитую речь «Разве я не женщина?». Те несколько дней, пока продолжались заседания, она жила у Спелманов. В том же году Харви Спелман разорился во время банковской паники, и семья переехала в Кливленд. Там дела вроде бы пошли на лад, но призрак неудачи по-прежнему стоял за плечами.

Лора была невысокой, тоненькой, круглолицей, с тёмно-карими глазами и каштановыми волосами, которые разделяла прямым пробором и собирала сзади в узел, закрывая уши. Милая девушка обладала твёрдым характером и железной волей, а чувство юмора в ней сочеталось с даром убеждения и глубокой религиозностью. Она никогда не теряла самообладания, не проявляла интереса к пустым развлечениям вроде театра и танцев, зато интересовалась искусством и литературой и по три часа в день упражнялась в игре на пианино. Они с Джоном играли в четыре руки, да и вообще у них сложился неплохой дуэт.

Чтобы перейти в следующий класс, нужно было написать сочинения на четыре темы: «Образование», «Свобода», «Образ святого Патрика» и «Воспоминания о былом». По крайней мере первые две перекликались с актуальными событиями. 30 мая 1854 года конгресс США принял Закон Канзас – Небраска: население новообразованных территорий должно было самостоятельно решить, принять ли там рабовладение или запретить. Ранее, по Миссурийскому компромиссу 1820 года, на территориях западнее реки Миссисипи и севернее 36°30ʹ северной широты рабство было запрещено, поэтому новый закон вызвал в обществе ожесточённые споры (Канзас и Небраска находятся западнее Миссисипи). В сочинении «Свобода» Джон Рокфеллер называл «попранием законов нашей страны и законов Бога нашего, если человек держит своего ближнего в неволе». Жестокие хозяева заставляют своих рабов трудиться под палящим солнцем Юга. «Как может Америка называть себя свободной при таких условиях?» – возмущался подросток, который уже тогда жертвовал часть своих скудных сбережений благотворительным организациям, помогавшим чернокожим. Что же касается образования, то «в прежние времена, когда к учению допускались только монахи и священники, мир пребывал в застое, и только тогда, когда люди получили образование и начали думать самостоятельно, он двинулся вперёд». Похожие мысли звучат и в речи, подготовленной Сетти для выступления в старшем классе: «Мы не будем подчиняться и покорно позволять помыкать собой какому-либо человеку или партии, мы будем думать своей головой и, когда примем решение, будем всегда придерживаться его». Кроме того, она боролась за равноправие полов: «Дайте женщине образование, откройте перед ней пути в науку, позвольте математике и точному мышлению оказать влияние на её ум, и светским условностям не стоит беспокоиться по поводу того, где “её место”».

Свои сочинения Рокфеллер подписывал «Джон Д.», и это стало его школьным прозвищем. Было и другое – Дьякон. Джон был этим не обижен, а польщён. По воскресень-ям миссис Вудин с дочерью Мартой и двумя юными постояльцами отправлялась в баптистскую миссионерскую церковь на Эри-стрит – небольшое белое здание с колокольней и высокими узкими окнами. Джон и Уильям посещали там уроки дьякона Александра Скеда – семидесятилетнего шотландца, цветочника по профессии и поэта в душе, знавшего Библию наизусть. Осенью 1854 года дьякон Скед погрузил Джона в крестильную купель, и тот стал полноправным членом церковной общины. Джон Д. не только присутствовал на службах (вечером в пятницу и дважды по воскресеньям), но и подметал пол в церкви, зажигал и тушил свечи, рассаживал прихожан, пел гимны звучным баритоном, собирал пожертвования и сам преподавал в воскресной школе. Он был довольно привлекательным и, хотя одевался «бедненько, но чистенько», нравился девушкам, видевшим его в церкви. Поскольку основные светские развлечения были запрещены, оставались пикники для прихожан и невинные развлечения типа игры в жмурки. Девушки, позволявшие себя поймать, охотно продолжили бы общение с Джоном и за пределами церкви, но он был с ними любезен и учтив – не более того.

Его замкнутость и молчаливость не помешали ему завести друзей, одним из которых стал Марк Ханна, сын процветающего бакалейщика и биржевого брокера. Верно говорят, что противоположности сходятся. «Марк имел мужественный вид, всегда подвижный, участвовал во всех спортивных состязаниях, а Джон Рокфеллер был сдержанным, прилежным, хотя и всегда приятным в общении, – вспоминал позже Дарвин Джонс, составлявший с ними троицу. – В любой возбуждающей ситуации Джон сохранял спокойствие и всегда улыбался». Некоторые учителя считали это ненормальным и видели в странном для юноши хладнокровии расчётливость и снобизм. А ещё он всех поражал способностями к математике, в особенности к устному счёту – годы ведения домашней бухгалтерии не прошли даром.

Математика в социальном аспекте была одной из тем ожесточённых споров, которые Джон и Уильям вели со своей квартирной хозяйкой и её дочерью. Обе женщины считали, что давать деньги в рост – просто свинство, а Рокфеллеры были с ними не согласны. Кстати, Джон иногда ссужал деньгами под проценты своего отца (возможно, тот сам поощрял сына к этому). К тому времени их отношения стали натянутыми, от былого восхищения не осталось и следа. В том же 1854 году Джон Д. явился к директору школы доктору Уайту и попросил помощи: ему надо подыскать временное жильё в Кливленде для своей «вдовой матери» и двух сестёр. Уайт предложил им поселиться у него, чему Джон был несказанно рад.

Однако муж «вдовы» снова возник из ниоткуда и перевёз своё семейство в дом на Перри-стрит, который снял за 200 долларов в год. Но не прошло и года, как они снова переехали – на ферму в десять акров на берегу ручья в Парме, в семи милях южнее Кливленда. Здесь на каждом шагу можно было встретить таверны и другие отнюдь не благочестивые заведения, и у Элизы появилась новая головная боль: как уберечь детей от соблазнов? Сыновья подрастали, далеко ли до греха, особенно имея перед глазами пример отца… Джон что-то слишком часто стал приезжать из Кливленда и подолгу гулять с их служанкой Мелиндой Миллер – хорошенькой селянкой всего на год старше его. Вскоре по городку поползли слухи, что старший сын «дока Рокфеллера» лишил девушку невинности. Примчались Миллеры и подняли страшный шум. Отец забрал Мелинду домой. Добро бы ещё она связалась с кем из приличных, а то – тьфу, голь перекатная! Мелинда вышла замуж… за молодого Джо Уэбстера, сына разоблачителя «дока Рокфеллера». А 12 июня 1855 года 45-летний «доктор Уильям Левингстон» женился в Николсе, штат Нью-Йорк, на двадцатилетней Маргарет Аллен из Онтарио, которая была всего на три года старше его дочери Люси.

Как заработать себе работу

Элиза надеялась, что её старший сын, выучившись, станет баптистским священником. Джон тоже планировал продолжить образование и поступить в колледж, но в мае 1855 года получил письмо от отца: колледж – пустая трата времени и денег. Зачем он нужен? Можно окончить курсы или получить образование заочно, если уж так хочется, и начинать работать. Основному Джон уже научился, теперь надо позаботиться о младших братьях. Даже не догадываясь, что отец теперь живёт на две семьи (которые разделяло озеро Эри), а потому готовит в его лице замену себе, Джон признал его правоту и уплатил 40 долларов за трёхмесячный курс обучения в Коммерческом колледже Э. Г. Фолсома. Это была сеть образовательных заведений, охватывающая семь городов. Кливлендский филиал занимал верхний этаж Роуз-билдинг – первого делового центра в городе, располагавшегося на главной площади. Там преподавали бухгалтерский учёт по методу двойной записи, чистописание, основы банковского, биржевого и коммерческого законодательства. Окончив курсы за лето, Джон Д. приступил к поиску работы.

Утром, облачившись в рубашку с высоким воротничком, тёмный деловой костюм и белый галстук, он ровно в восемь выходил из пансиона и начинал обходить кливлендские фирмы строго по списку, который составил сам. Железнодорожные компании, банки, предприятия оптовой торговли – его интересовали только крупные, солидные заведения, а не мелочные лавки или конторы, занимающие две комнаты. Джон исходил вдоль и поперёк оживлённый район Флэтс, где река Кайахога виляла между лесопилками, литейными мастерскими, складами и верфями, а затем впадала в озеро Эри, по которому сновали пароходы и рыбацкие лодки. Заходя в офис очередной фирмы, он просил аудиенции у директора; его направляли к заместителю, и соискатель сразу переходил к делу: «Я разбираюсь в бухгалтерии и хотел бы получить работу». Ему вежливо отказывали, и он шёл дальше. Домой возвращался уже вечером, еле волоча натруженные ноги. И так шесть дней в неделю, шесть недель подряд. Поиски работы превратились для него в работу на полную ставку. В кармане лежало письмо отца, в котором тот предлагал Джону, если он не сможет подыскать себе место, вернуться в деревню, – оно придавало ему сил для продолжения поисков. Лора Спелман, приятно удивлённая его упорством, поддерживала его морально. Она тоже поступила на коммерческие курсы, и ей нравилось, что Джон такой целеустремлённый и амбициозный. Он хороший, честный человек, и если бы ещё обеспечил себе регулярный доход и финансовую независимость, тогда… тогда…

Улицы Кливленда по большей части были немощёные, система канализации отсутствовала, но город бурно развивался, и его население, составлявшее тогда 30 тысяч человек, увеличивалось за счёт эмигрантов из Германии и Англии, а также переселенцев с восточного побережья. Это был крупный транспортный узел с портом и железнодорожным терминалом: сюда свозили уголь из Пенсильвании и Западной Виргинии, железную руду с озера Верхнего, соль из Мичигана, зерно из нескольких штатов. Всё это надо было учитывать и перераспределять, но ни одна фирма не желала нанимать в бухгалтеры шестнадцатилетнего мальчишку.

Дойдя до конца своего списка, Джон начал сначала. В некоторых фирмах он побывал два или три раза. Утром 26 сентября он вновь толкнул дверь конторы «Хьюитт и Татл» на Мервин-стрит (оптовая торговля на комиссионных началах). Его принял младший партнёр Генри Татл, которому требовался помощник бухгалтера. Он попросил соискателя снова зайти после обеда. «Непременно», – пообещал Рокфеллер, неспешной походкой вышел из кабинета, спустился по лестнице, завернул за угол – и помчался по улице вприпрыжку, готовый вопить от радости. Правда, в сердце стучалась тревога: «А что, если я не получу работу?» Еле дождавшись конца обеда, он вернулся в контору и прошёл собеседование у старшего партнёра, Айзека Хьюитта. Хьюитт владел обширной недвижимостью в Кливленде и был основателем Кливлендской железорудной компании – солидный бизнесмен. Посмотрев, какой у мальчика почерк, он заключил: «Мы дадим тебе шанс» – и велел ему тотчас приступать к работе.

Двадцать шестое сентября Джон назвал «Днём работы» (он будет праздновать его каждый год с бòльшим воодушевлением, чем день рождения, потому что именно с этой даты для него началась настоящая жизнь). Вечером первого рабочего дня Рокфеллер зашёл к дьякону Скеду, чтобы поделиться своей радостью. Встреча закончилась странно: когда Джон собрался уходить, Скед сказал, что любит его, но ему всегда больше нравился его брат Уильям. Почему он так сказал?.. Джон был озадачен.

Хьюитт ни словом не упомянул о жалованье. Джон тоже не заикался о нём целых три месяца, хотя купил за десять центов красную книжечку («журнал А») и заносил туда все свои доходы и расходы. Его день начинался на рассвете, в половине седьмого, при тусклом свете масляных ламп. Отрываясь от гроссбухов, юный клерк бросал взгляд в окно – на верфи суетились люди, по каналу проплывали баржи – и снова окунался в цифры. Он упивался своей работой, и ему нравилось, что здесь придерживаются системы и всё чётко организовано с применением новейших технических средств, включая телеграф. Обед он приносил с собой, а иногда возвращался на работу и после ужина. Опасаясь, что столь ревностное отношение навлечёт на него неприязнь других сотрудников или, что ещё хуже, какие-нибудь подозрения, он дал себе слово, что 30 дней не будет засиживаться в конторе позже десяти часов вечера.

Рокфеллеру поручили оплату счетов, и он подошёл к делу с небывалым усердием, словно платил из собственного кармана. Он дотошно проверял каждый счёт, выискивая малейшие ошибки, и был поражён, когда босс передал служащему длинный непроверенный счёт от сантехника, коротко велев: «Оплатите», ведь он только что уличил эту фирму в недобросовестности: в другом счёте она завысила стоимость своих услуг на несколько центов! Удивительная беспечность! «Помню, был у нас один капитан, который вечно выставлял рекламации за повреждение груза, и я решил провести расследование, – будет рассказывать Джон Д. много лет спустя. – Я изучил все счета, накладные и прочие документы и выяснил, что этот капитан выставлял совершенно необоснованные претензии. Больше он этого не делал». Кроме того, Рокфеллер объезжал владения Хьюитта и взимал долги с арендаторов. Никто не ожидал, что этот паренёк проявит бульдожью хватку. Его могли улещать, совестить, стращать – он невозмутимо сидел в своих дрожках, учтивый, бледный, терпеливый, точно сотрудник похоронного бюро, и ждал, пока должник выдохнется и сдастся.

Начав с торговли овощами, фирма «Хьюитт и Татл» сильно расширила номенклатуру товаров, которые бралась реализовать за комиссию, и первой стала привозить железную руду с озера Верхнего. Прежде чем выдать самый простой коносамент, требовалось произвести сложные расчёты издержек на перевозку товара по железной дороге, каналу или озеру, оценить возможные убытки и прочий ущерб – этим и занимался вчерашний школьник.

В последний день 1855 года Хьюитт выдал Рокфеллеру 50 долларов за три месяца работы (чуть больше 50 центов за день), объявив, что испытательный срок он выдержал и теперь будет получать 25 долларов в месяц, то есть 300 долларов в год. Но этот юноша в самом деле был непостижим: вместо радости он испытал чувство вины. Не поддался ли он греху алчности?

«Журнал А» убедил его в обратном. Половина заработка уходила на плату миссис Вудин и прачке. Костюм он купил у старьёвщика. Единственная роскошь, которую он себе позволил (верно, в каком-то помутнении разума), – меховые варежки за 2,5 доллара. Скипидар, который использовали для освещения, стоил 88 центов за галлон. Шесть процентов жалованья Рокфеллер отдавал бедным, неграм и сиротам, хотя иногда выходило и больше: зарабатывая доллар в день, он мог пожертвовать целый четвертак, в том числе миссионерским организациям, действовавшим в Китае. В 1855 году ему в руки попалась книга «Избранные места из дневника и переписки покойного Амоса Лоуренса». Этот текстильный промышленник пожертвовал 100 тысяч долларов на благотворительность, в том числе на учреждение школ и университетов. 100 тысяч! Джон представил эту сумму в виде пачки новеньких хрустящих банкнот. Когда он разбогатеет (а он обязательно разбогатеет!), он тоже будет жертвовать новенькие хрустящие банкноты.

Деньги его завораживали. Однажды босс показал ему банковский билет на четыре тысячи долларов и положил его в сейф. Несколько раз за день Джон открывал сейф, доставал оттуда билет, благоговейно взирал на цифру с тремя нулями, а потом запирал обратно. А в воскресенье дьякон объявил, что задолжал по ипотеке две тысячи и если срочно не собрать деньги, церковь закроют. Расстроенные прихожане потянулись к выходу. В дверях стоял Рокфеллер. Он каждого «брал за пуговицу» и спрашивал, сколько тот сможет пожертвовать, а потом записывал эту сумму в книжечку напротив имени. Он просил, требовал, почти угрожал; сам, конечно, тоже внёс сколько смог. За пару месяцев он собрал эти две тысячи, и церковь была спасена.

Весной 1856 года в Кливленде вновь появился блудный отец, поселился у миссис Вудин вместе с сыновьями и стал подыскивать постоянный дом для своей (первой) семьи. В просторном кирпичном доме 35 по Седар-стрит имелась даже такая роскошь, как туалет и ванная. Элиза с детьми переехала туда из Пармы. Люси уже исполнилось восемнадцать, в ноябре она вышла замуж за Пирсона Дугласа Бриггса (он родился 23 сентября 1832 года в Верноне, штат Нью-Йорк, учился в семинарии в Фултоне, а в 1856 году переехал в Кливленд) и выпорхнула из гнезда. Джон и Уильям съехали от миссис Вудин и воссоединились с семьёй. Вот и славно: Большой Билл объявил Джону Д., что теперь тот должен отдавать квартирную плату ему. А что такого?

В январе Татл ушёл из фирмы, и Рокфеллера повысили до старшего бухгалтера, а по сути возложили на него обязанности партнёра. Однако Татл зарабатывал две тысячи долларов в год, Джону же платили всего пятьсот. При этом его отец, вознамерившийся построить совершенно новый кирпичный дом на Чешир-стрит (это стало бы его прощальным подарком), возложил все заботы на старшего сына. Джон запросил сметы от восьми подрядчиков и выбрал самый дешёвый вариант; он утверждал планы, торговался, платил по счетам, а когда дом был готов, Дьявол Билл снова потребовал отдавать ему квартплату, несмотря на возражения Элизы. Конечно, ни она, ни Джон тогда не знали, что большую часть года Уильям Рокфеллер проводит как «доктор Левингстон» в обществе молодой жены и её родителей. Но оба чувствовали, что надвигается страшная развязка.

В сентябре в Нью-Йорке ждали прибытия корабля «Сентрал Америка», следовавшего с грузом в 14 тонн золота, добытого в Калифорнии, и 420 пассажирами на борту. Но 9-го числа судно затонуло во время урагана. Банки охватила паника. Страховая и трастовая компания Огайо обанкротилась, вызвав эффект домино; на железных дорогах начались массовые увольнения. Рухнули пять тысяч предприятий. Президент Джеймс Бьюкенен считал, что причина кризиса – бумажные деньги и банковские кредиты, побуждающие людей к спекуляциям и игре на бирже. Как обычно бывает в трудные минуты, люди вспомнили о Боге: в обеденное время бизнесмены во многих городах США собирались на молитвы и публично клялись бросить пить и грешить. Фирма Хьюитта балансировала на грани разорения, и её глава занял тысячу долларов… у Большого Билла. Джон предупредил отца, что дела компании плохи; тот ворвался в кабинет Хьюитта и потребовал свои деньги назад.

Надо бы уйти с тонущего корабля, но куда? Да и корабль, может быть, ещё выплывет… Став начальником, Джон Д. пристроил в компанию своего брата Уильяма. Тот оказался не менее ответственным бухгалтером, чем он сам. Как-то Уильям проснулся среди ночи – вспомнил, что сделал ошибку в накладной. Не в силах ждать утра, он побежал в темноте к озеру, на склад, и к отправлению судна все документы были в порядке. Хьюитт предложил Джону Рокфеллеру жалованье в 600 долларов в год; тот запросил 800; босс несколько недель тянул с ответом, потом выставил окончательное предложение – 700. Чтобы заработать больше денег, Джон занялся «мелким гешефтом»: приторговывал мукой, ветчиной и свининой. В кливлендских доках его уже знали и почтительно называли «мистер Рокфеллер», хотя он, похоже, ещё ни разу не брился.

Всё решила встреча со старым знакомым, 28-летним англичанином Морисом Кларком, с которым они вместе учились на курсах Фолсома, а теперь оказались соседями. Кларк работал на той же улице, что и Рокфеллер, в фирме «Отис, Броунелл», торговавшей овощами. Они были полными противоположностями. Кларку пришлось бежать из родного Уилтшира, где он работал садовником, потому что он поднял руку на хозяина-тирана и опасался тюрьмы. Он явился в Бостон в чём был, работал дровосеком, возчиком, добрался до Кливленда и в итоге занялся торговлей. Он курил, пил, сквернословил, и благочестивый Рокфеллер ни за что не стал бы с ним связываться, если бы не почувствовал в нём умного и предприимчивого бизнесмена. Кларку же рекомендовали этого святошу как ловкого бухгалтера. Он предложил создать вдвоём собственную компанию, в которую каждый партнёр должен был внести по две тысячи долларов.

За три года работы Джон умудрился скопить 800 долларов, но это даже меньше половины требовавшегося. Где взять остальное? Тысяча, выцарапанная обратно у Хьюитта, верно, жгла Дьяволу Биллу карман. Он сказал сыну, что собирался подарить каждому из своих детей по тысяче долларов, когда им исполнится 21 год. Джону пока только восемнадцать, поэтому он может дать ему эти деньги в долг… под десять процентов (в те времена обычная ставка была шесть процентов). Стойкость сына превосходила наглость отца – Джон согласился. 1 апреля 1858 года он стал полноправным партнёром в фирме с капиталом в четыре тысячи долларов! Отработав первый день на новом месте, он вернулся на Чешир-стрит, в построенный им же дом, упал на колени и просил Господа благословить его новое предприятие.

Первого июня скончался Джон Дэвисон, оставив дочери ежегодную ренту до 1865 года, когда она должна была получить основное наследство. Джон теперь сам себе голова, Уильям тоже пристроен, Элиза как-нибудь проживёт, решил Большой Билл и снова уехал.

В это время Лют и Сетти Спелман тоже начали взрослую жизнь: их родители уехали из Кливленда в Бёрлингтон, а они остались. В 1858 году Джон Д. получил весточку от Лоры: они с сестрой поступили учиться в Орид – христианский колледж для женщин в Ворчестере, штат Массачусетс. Там строгий распорядок дня: подъём в полшестого утра, отбой без четверти десять вечера, но ей это нравится. Она пишет стихи, руководит литературным обществом и издаёт студенческий журнал. В одной из статей она написала, что Америкой правят три элиты: интеллектуальная аристократия в Новой Англии, аристократия денег на среднем побережье Атлантики и аристократия крови на Юге. В этой статье она клеймила нуворишей, в особенности женщин-парвеню, думающих только о нарядах и развлечениях, и призывала прекратить поклоняться «всемогущему доллару». Джон был с этим согласен: поклоняться надо Богу, поскольку умение делать деньги и власть, которые они дают, – Божий дар.

Война и бизнес

Над складом по адресу Ривер-стрит, дом 32, повесили новую вывеску: «Кларк и Рокфеллер». «Мы рекомендуем эту фирму опытных, ответственных и проворных бизнесменов благосклонному вниманию наших читателей», – писала газета «Кливленд лидер». По Великим озёрам сновали суда, гружённые мясом, зерном, рыбой, известью, гипсом, солью, и новая фирма готова была всем этим торговать. Конечно, успех пришёл не по щучьему велению. Всего через два месяца после открытия компании ранние заморозки побили урожай; партнёры, заключившие контракт на поставку большой партии бобов, получили мешанину из попорченных стручков, грязи и мусора. «Кларк и Рокфеллер» торговали только качественным товаром. В свободное время партнёры шли из конторы на склад и собственноручно сортировали бобы. Чтобы финансировать закупки, пришлось снова просить взаймы у отца…

Наняв бухгалтера и усадив его за счета, Джон колесил по Огайо и Индиане, подыскивая для фирмы новых клиентов. Заходил в какую-нибудь контору, оставлял там свою визитку, сообщая при этом, что не хочет навязываться, однако может сделать выгодное предложение, даёт время на раздумье, а за ответом зайдёт попозже. Он с первого взгляда внушал доверие старикам. Ну или почти с первого. Один клиент просил выдать ему деньги до прибытия товара или оформления накладных, но Рокфеллер отказался нарушить устоявшуюся практику. Клиент разбушевался и ушёл, хлопнув дверью; Джону пришлось признаться Кларку, что он упустил выгодного партнёра. Однако оказалось, что это была проверка, устроенная молодым бизнесменам местным банкиром, чтобы посмотреть, насколько они честны. Заказы теперь поступали со всех сторон, только успевай принимать. К концу года прибыль составила 4400 долларов.

Тем не менее 1 апреля 1859 года вывеску пришлось переделать. Кларк переманил из своей прежней фирмы Джорджа Гарднера, выходца из кливлендской аристократии (впоследствии он станет мэром Кливленда и президентом местного яхт-клуба); тот пришёл, понятное дело, не с пустыми руками. Теперь фирма называлась «Кларк, Гард-нер и К⁰»: предполагалось, что такой набор имён привлечёт больше клиентов. Обняв Рокфеллера за плечи, Кларк попросил его не расстраиваться: «Это ненадолго, пройдёт немного лет, и ты обскачешь нас всех». (Ещё бы: именно ему, младшему компаньону, старый банкир Труман Хэнди ссудил целых две тысячи долларов под залог товарных квитанций.) Джон улыбнулся в ответ, но, конечно, ему нанесли душевную рану, которая болела. Разве можно сравнивать, на что пошёл ради фирмы он и что сделал Гарднер? Однако гордыня – смертный грех.

Как-то в погожий субботний денёк Гарднер закончил работу пораньше. Весело насвистывая, он шёл по коридору и заметил в приоткрытую дверь Рокфеллера, корпевшего над своими гроссбухами. Вот чудак. Так ведь и вся жизнь пройдёт мимо.

– Джон! – приветливо окликнул его Гарднер. – Мы тут с друзьями собираемся прошвырнуться под парусом в Пут-ин-Бэй. Поехали с нами, а? Я думаю, тебе было бы неплохо хоть иногда выбираться из конторы и забывать о бизнесе.

К его удивлению, обычно невозмутимый Рокфеллер выскочил из-за стола и закричал на него, брызгая слюной:

– Джордж Гарднер! Вы самый экстравагантный молодой человек, какого я только знаю! О чём вы только думали – вы, человек, который только начинает жить, – покупая в складчину яхту за две тысячи долларов! Вы подорвали свой кредит в банке – ваш и мой!.. Ноги моей не будет на вашей яхте! Я даже видеть её не хочу!

И он вернулся к своим книгам. Но Гарднера было не так легко выбить из колеи.

– Джон, – сказал он перед уходом, – я вижу, что нам с тобой, похоже, никогда не прийти к согласию по некоторым вещам. Мне кажется, ты любишь деньги больше всего на свете, а я нет. Не всё же работать, надо и поразвлечься немного.

От работы, как известно, кони дохнут. У Джона теперь часто болела шея – не повернуть: сказались постоянный стресс и сидячая работа. Тогда он тоже отправлялся развеяться, но по-своему: запрягал в коляску двух быстрых лошадей и гнал их по дороге – рысью, галопом, во весь опор. Или они с братом Уильямом скакали верхом наперегонки. Джон всегда приходил первым – к большой досаде Уильяма, такого же запыхавшегося и потного, как и его конь. Но у Джона был свой секрет: он никогда не бил лошадь, а разговаривал с ней, успокаивал, убеждал, что им нужно победить – вдвоём и друг для друга.

Деньги… Да, он их любит, но добывает честным путём. Когда Бенджамин Франклин был маленьким, отец внушил ему: «Человек, оборотливый в делах, стоит выше королей». Теперь Джон повторял эту фразу мальчикам в воскресной школе. И, видит Бог, деньги он зарабатывает в поте лица своего.

В партию зерна, которую предстояло поставить в Буффало, фирма вложила весь свой капитал. Обычно осторожный Рокфеллер в этот раз предложил не страховать груз и сэкономить хотя бы 150 долларов, Гарднер и Кларк неохотно согласились. В ту же ночь на озере Эри поднялся страшный шторм. Когда Гарднер на следующее утро пришёл в контору, бледный как смерть Рокфеллер мерил шагами комнату. «Давайте купим страховку сейчас, – взмолился он, – успеем, если судно ещё не разбилось». Гарднер побежал за полисом. Когда он вернулся, Рокфеллер размахивал свежей телеграммой: судно благополучно прибыло в Буффало. Раздосадованный тем, что пришлось зря потратить деньги, он ушёл домой совершенно больной.

Время от времени в Кливленде появлялся Рокфеллер-старший, по-свойски заходил в контору, без умолку болтал, сыпал шутками, а потом оставлял там на сохранение деньги или забирал их. Гарднер ломал голову над кучей загадок: как у такого отца уродился такой сын? Чем занимается старина Рокфеллер, душа-человек, если у него случайно оказывается с собой лишняя тысяча долларов, а на следующий месяц срочно требуются деньги? Спрашивать у Джона было бесполезно. Почему он так странно относится к своему отцу? Однажды Гарднер собрался ехать в Филадельфию, чтобы завязать там деловые контакты, и ему пришло в голову, что можно было бы предварительно кое-что разузнать у старины Билла, который везде побывал. Надо бы его повидать. Джордж спросил у Джона, где живёт его отец, и тот ответил, что не помнит. Да ладно, Джон с его феноменальной памятью – и не помнит? Пусть спросит у матери, когда пойдёт домой обедать. Но после обеда Джон Д., покраснев, сказал, что забыл узнать у матери адрес. Гарднер не стал настаивать.

Тем временем сёстры Спелман вернулись в Кливленд, всё лето занимались французским, латынью, брали уроки фортепиано и вокала, а осенью устроились в государственную школу: Сетти учила девочек, а Лют – мальчиков. Им нравилась эта работа, а замужество положило бы ей конец (тогда было такое правило), поэтому Сетти вовсе не горела желанием выйти замуж. Когда она сказала об этом Джону, тот ответил, что и ему бы не хотелось, чтобы она сейчас пошла под венец, однако мысль об этом надо приберечь на будущее.

Восемнадцатого ноября 1859 года газета «Кливленд лидер» сообщила о «нефтяной лихорадке», охватившей север Пенсильвании, где три месяца назад (28 августа) Эдвин Дрейк, бывший служащий Нью-Хейвенской железной дороги, впервые сумел добыть нефть методом бурения, с помощью деревянной вышки. В затерянный в лесах городок Тайтусвилл⁶ на берегу Ойл-крик (Нефтяного ручья), всего десять лет как получивший статус посёлка городского типа и до сих пор промышлявший пиломатериалами (там действовали 17 лесопилок), хлынули желающие быстро разбогатеть. Среди них был и торговец из Кливленда Джордж Хасси, бывший начальник Мориса Кларка. Вернувшись домой, он восторженно рассказывал, какие деньги можно наварить в Тайтусвилле. С одной стороны, профессор Йельского университета Бенджамин Силлиман утверждал, что из местной нефти можно изготавливать множество полезных продуктов, в том числе для освещения домов и улиц. С другой – спекулянты вовсю пользовались неграмотностью местного населения; так, один фермер, чья земля оказалась нефтеносной, наотрез отказался от четвёртой доли дохода с неё и потребовал восьмую.

Первые поставки сырой нефти в Кливленд начались уже через пару месяцев. Англичанин К. Э. Дин, владелец салотопенного завода, производившего свечи, скипидар и каменноугольное масло, купил десять баррелей пенсильванской нефти, и его соотечественник Сэмюэл Эндрюс, химик-самоучка и прирождённый изобретатель, сумел добыть из неё керосин. Для «очистки» (то есть перегонки) нефти он использовал серную кислоту, и это был величайший производственный секрет. Желавшие добыть его кливлендские бизнесмены протоптали дорожку к дому Эндрюса, однако тот сам раскрыл его своему земляку Морису Кларку (они оба были родом из Уилтшира). Рокфеллер тоже знал Эндрюса и его жену – по баптистской церкви с Эри-стрит. Эндрюсы жили небогато, оба работали (жена была швеёй-надомницей). Поразительные свойства керосина, казалось, сулили большую прибыль. Однако Кларк, с которым Эндрюс заговорил об этом, сразу охладил его пыл: они с Джоном едва ли наскребут 250 долларов свободных средств. Весь капитал они сразу пускают в оборот, надо возвращать кредиты банкам, выдавать авансы, платить за страховку и аренду – откуда деньги на новое предприятие? Тогда Эндрюс пошёл к Рокфеллеру, который оказался куда более восприимчивым к его идее (к тому времени Джон уже вложил деньги в акции железнодорожной компании, и мысль о том, чтобы разнообразить бизнес, ничуть не казалась ему нелепой). Когда Кларк, принимавший товар на складе, снова увидел фигуру Эндрюса, он хотел сразу же оборвать ненужный разговор, но тот успел вставить: «Мистер Рокфеллер одобряет». – «Ну, хорошо, – сдался Кларк, – если Джон на это подпишется, то и я тоже». К тому же два его родных брата, Джеймс и Ричард, сделались ярыми «нефтепоклонниками» и давили на него.

Прежде чем на что-то «подписаться», Джон Д. должен был лично убедиться, что игра стоит свеч. Он отправился в Тайтусвилл. Сначала надо было ехать в набитом под завязку поезде (люди сидели даже на крыше), а потом, миль двадцать, в дилижансе. Дорога шла через лес, но пахло не хвоей и прелью, а нефтью. Нефть была везде, пропитывала всё вокруг, словно сочилась из земли. Навстречу дилижансу тянулись с холмов вереницы повозок с крикливыми краснолицыми возчиками: бороды веником, шляпы комом. Они заламывали неимоверные цены за перевозку бочек с нефтью, которые потом стояли штабелями у железной дороги, дожидаясь очереди на отправку. Бочки часто опрокидывались, разбивались, нефть растекалась, заливая густой чёрной жижей разбитые, изрезанные колеями дороги. Лошади увязали в чавкающей, топкой грязи; их нещадно хлестали толстыми кнутами, они падали, обессилев, и разъеденные нефтью, раздувшиеся чёрные туши с оскаленными зубами валялись тут и там. А на реке Аллегейни, в которую впадал Нефтяной ручей, сталкивались плоты и баржи, и нефтяная плёнка колыхалась на поверхности воды, поблёскивая на солнце перламутровыми разводами. Некогда живописная долина была теперь загажена, с вековыми соснами резко контрастировали грубо сколоченные нефтяные вышки и покосившиеся хижины будущих богачей. Рабочие в высоких сапогах заходили в таверны, оставляя на полу чёрные следы; из окон долетал характерный звук, с каким игральными картами шлёпали по столу с пятнами от виски; пьяные, нетвёрдо ступая, шли по улице в обнимку с продажными женщинами; зато нувориши выставляли напоказ шёлковые цилиндры, бриллиантовые галстучные булавки и золотые цепочки от часов.

Рокфеллер и местный нефтедобытчик Франклин Брид ехали верхом через долину; последние полмили до колодца предстояло пройти пешком. Путь преградила глубокая лужа не меньше двух метров в ширину и полтора в глубину. Работники Брида сливали сюда осадки из нефтяных цистерн; смешавшись с грязью, они загустевали, как смола. Через лужу была перекинута доска шириной в шесть дюймов⁷. Брид привычно перешёл по ней на другую сторону, а Рокфеллер в замешательстве остановился, потом всё же двинулся вперёд – и оступился. Однако гость, похоже, не рассердился. «Ну что ж, Брид, я теперь по уши в нефтяном бизнесе», – сказал он с улыбкой. Вот только события в стране заставили придержать коней.

В мае 1860 года Республиканская партия собралась на конвент в Чикаго и выдвинула своим кандидатом в президенты Авраама Линкольна. Его соперником стал демократ Стивен Дуглас из Иллинойса, два года назад одержавший над ним победу во время выборов в сенат. Дуглас отстаивал принцип «народного суверенитета», то есть право населения решать все важнейшие вопросы, включая вопрос о рабстве. Эта позиция оказалась неприемлемой для одиннадцати рабовладельческих штатов, которые выдвинули своих кандидатов – Джона Брекинриджа и Джона Белла. Линкольн культивировал образ «человека из народа», говорил и одевался просто, не старался всё время быть на виду и делал ставку на молодёжь. А ещё по совету одиннадцатилетней Грейс Беделл он отпустил бороду («Всем женщинам нравятся бакенбарды, – написала ему Грейс, – они будут пилить своих мужей, чтобы голосовали за Вас, и тогда Вы станете президентом»). 6 ноября 1860 года он победил на выборах, став первым президентом-республиканцем. Победу ему принесла поддержка Севера и Запада, десять из пятнадцати южных штатов не подали за него ни одного голоса. Джон Д. Рокфеллер, которому исполнился 21 год, впервые участвовавший в выборах, голосовал за Линкольна.

Новый президент должен был вступить в должность в марте, однако южане пригрозили выйти из Союза штатов, если это произойдёт. К февралю 1861 года Флорида, Миссисипи, Алабама, Джорджия, Луизиана и Техас примкнули к Южной Каролине, приняли собственную конституцию и объявили себя суверенным государством – Конфедеративными штатами Америки. Президент Бьюкенен и избранный президент Линкольн отказались их признать; тогда Конфедерация избрала своим временным президентом Джефферсона Дэвиса. Линкольна планировали убить в Балтиморе, по дороге в Вашингтон, но покушение было предотвращено агентами охранного агентства Алана Пинкертона. Инаугурация состоялась. «Мы не враги, а друзья», – взывал Линкольн к южанам. Но 12 апреля конфедераты открыли огонь по войскам Союза, захватив форт Самтер под Чарлстоном, в Южной Каролине. Через три дня Линкольн призвал все штаты присылать вооружённые отряды для защиты Вашингтона и Союза в целом. Он ещё верил, что Союз существует; но Виргиния, Северная Каролина, Теннесси и Арканзас тоже проголосовали за отделение.

В Кливленде зачитывали на перекрёстках воззвания, приглашая записываться в армию; по вечерам проводили факельные шествия. Муж Люси, Пирсон Бриггс, вступил в роту добровольцев «Кливленд Грэйз», которая занималась поддержанием порядка в городе, а в случае необходимости могла быть послана на фронт (что и произошло дважды за эту войну). «Я хотел пойти в армию и внести свой вклад, – рассказывал позже Джон Д. – Но об этом просто не могло быть и речи. Мы только-только начали своё дело, и если бы я не остался, оно бы остановилось, а от этого столько всего зависело».

Согласно распоряжению правительства мужчины освобождались от военной службы, только если были единственной опорой семьи, являлись несовершеннолетними или родителями малолетних детей. Фактически 21-летний Джон содержал мать, сестру и младшего брата, но формально у него был отец. Тогда он воспользовался другой возможностью: нанял за 300 долларов человека, который пошёл служить вместо него, и потратил ещё 138 долларов 9 центов на оснащение целого взвода. Однажды утром капитан Леви Скофилд, друг Джона, привёл на Ривер-стрит 30 новобранцев и выстроил их перед конторой. Вышел мистер Рокфеллер и выдал каждому десять долларов – новенькую хрустящую бумажку. «Господи, да он богач», – шепнул один паренёк другому. «Да, – ответил тот, – говорят, он стоит десять тысяч долларов!»

Уильям тоже не пошёл в армию. Поработав немного у Хьюитта, он перешёл к местному мельнику, а затем стал партнёром в фирме оптовой торговли «Хьюз, Лестер и Рокфеллер» – и всё это за один год. К своему двадцатилетию он уже зарабатывал тысячу долларов в год – больше, чем его старший брат. Нельзя было рисковать таким ценным кадром. Зато заводной и темпераментный Фрэнк, которому было всего шестнадцать, сбежал на войну.

В первый раз его не взяли – мал ещё. Удручённый Фрэнк вернулся домой. Отец, случайно заехавший в Кливленд, поставил ему ультиматум: «Молодой человек, если ты отправишься на войну, то распрощаешься с семьёй – скатертью дорога!» У Фрэнка уже пробивались усы, он рвался в бой и мечтал о военной славе. Он станет героем, а не будет, как старшие братья, вечно возиться с цифрами и дрожать над каждым центом! Однако на снаряжение требовались деньги, и Фрэнк попросил у Джона взаймы 75 долларов. Тот прочитал ему целую проповедь: «Ты поведёшь себя как дикий, глупый мальчишка, если сбежишь из дома и потратишь впустую годы юности, вместо того чтобы найти своё место в жизни и делать деньги». Нужную сумму Фрэнку ссудил Гард-нер. Когда сержант на призывном пункте спросил Фрэнка: «Сколько?» – имея в виду возраст, он ответил: «Выше восемнадцати». (Чтобы не осквернить свои уста ложью, Фрэнк написал мелом на подошвах своих ботинок цифру 18, и получилось, что он выше восемнадцати.) Его зачислили рядовым в 7-й добровольческий пехотный полк Огайо.

В сентябре два уроженца Кливленда, уехавшие в нефтеносный район, открыли новый колодец «Эмпайр»: нефтяной фонтан бил, как писала газета, «выше колокольни» и давал три тысячи баррелей в день. У владельцев скважины быстро закончились бочки, а к фонтану уже со всех сторон бежали люди с вёдрами, флягами, ковшами, черпаками – всем, что можно было наполнить «чёрным золотом»… Цены на нефть резко упали: за баррель теперь давали десять центов вместо десяти долларов, в то время как за доставку каждой бочки к железной дороге возчики по-прежнему требовали три-четыре доллара. Похоже, это всё-таки ненадёжное дело, решили многие.

Бизнес Кларка и Рокфеллера зависел от владения информацией о ситуации на рынке. В контору поступали телеграммы со всех концов страны, сюда же заглядывали знакомые, чтобы узнать последние сводки с фронта. Седьмой добровольческий полк сражался в долине Шенандоа, штат Виргиния. Джон и Морис прикрепили к стене две большие подробные карты и отмечали на них продвижение войск. 25 мая 1862 года состоялось сражение при Винчестере, и южане под командованием Томаса Джонатана Джексона, прозванного Каменной Стеной, одержали победу. 9 июня северяне были разбиты при Порт-Репаблик; федеральная армия отступила, и Джексон ринулся к Ричмонду, на помощь генералу Ли. 9 августа в битве у Кедровой горы Фрэнк Рокфеллер впервые был ранен.

Из-за военных действий река Миссисипи уже не использовалась для торговых перевозок, и Кливленд, связанный с системой Великих озёр и впадающих в них рек, приобрёл ещё большее значение как транспортный узел. Жизнь в городе бурлила, цены росли, и прибыль фирмы «Кларк, Гарднер и К^о» увеличивалась, хотя она и не получала прибыльных правительственных контрактов. Сведя баланс 1862 года, Джон Д. смог проставить в графе «Итого» целых 17 тысяч долларов; склады были заставлены сотнями бочонков с солью, семенами, свининой, а сама фирма занимала уже четыре здания по Ривер-стрит: дома 39, 41, 43 и 45.

Джон теперь был настолько уверен в себе, что начал открыто ухаживать за Лорой. Часто заезжал за ней в школу, чтобы проводить домой. Спелманы жили тогда в очень милом зелёном квартале, утопающем в яблоневых садах. Джон и Уильям не раз приходили туда по выходным – якобы посмотреть на проводившиеся неподалёку учения новобранцев. Они каждый год выплачивали по 300 долларов семьям солдат, ушедших вместо них на войну, а Джон также жертвовал деньги на благотворительность.

К началу декабря 1862 года Рокфеллеру удалось выгнать из фирмы Гарднера. Зато Эндрюс ушёл от Дина, и Джон Д. с Морисом Кларком вложили четыре тысячи долларов в новую фирму – «Эндрюс, Кларк и К^о», которая должна была заниматься нефтью: не добычей, а переработкой и продажей.

Джон Д. сам выбрал место для нефтеперегонного завода, который назвали «Эксельсиор»: в полутора милях от делового центра Кливленда, где вдоль узкого илистого ручья Кингсбери, впадающего в Кайахогу, паслись коровы, оскальзываясь на красной глине, а плакучие ивы брезгливо смотрелись в мутную воду. Кларка удивил этот выбор: за городом, вдали от дорог… Но Джон в очередной раз всё просчитал на два хода вперёд: именно здесь планировалось проложить новую железную дорогу, соединив уже существующие три (это произойдёт 3 ноября 1863 года), и тогда нефть из Пенсильвании можно будет доставлять прямо в Нью-Йорк по железной дороге «Эри». Рокфеллера теперь видели на «Эксельсиоре» с половины седьмого утра: он осматривал бочки, следил за тем, как на них набивают ободья и куда девают опилки. Заметив, что после обработки нефти остаётся довольно большое количество выпаренной серной кислоты, он составил план использования её в качестве удобрения – зачем добру пропадать? Погрузка, буксировка – всё, что могли, делали сами, не обращаясь к сторонним организациям. Торговались до посинения. Однажды агент по закупкам сообщил, что купил партию нефти по цене на порядок ниже рыночной. Получив телеграмму, Рокфеллер вскочил со стула с радостным воплем, заплясал по комнате, подбрасывая вверх шляпу, обнял Кларка – тот даже испугался, уж не сошёл ли компаньон с ума. Перегонка нефти, затеянная как побочное производство, превратилась в самый доходный вид деятельности.

Часто Джон будил ночью Уильяма (они спали в одной комнате). «Слушай, у меня родился такой план. Что ты об этом скажешь?» – «А твои идеи не могут подождать до утра? – сонно отвечал брат. – Я спать хочу». Утром, пока Джон завтракал, являлись Морис Кларк и Сэм Эндрюс. Они были старше Рокфеллера, но как будто не могли сделать ни шагу, не посоветовавшись с ним. Все разговоры вертелись вокруг нефти, и двадцатилетняя Мэри Энн уже не знала, куда деваться: «Меня тошнило от этого, и я каждое утро мысленно просила, чтобы они заговорили о чём-нибудь другом». Зато Сетти охотно выслушивала все проекты Джона. Спелманы переехали в новый дом в центре Кливленда, и когда Джон в испачканных нефтью сапогах заезжал к ним в своей коляске, чтобы пригласить Сетти на прогулку, она вникала во все детали и даже давала ему дельные советы.

Авраам Линкольн тоже плохо спал по ночам, но совсем от других мыслей. Армия северян таяла из-за болезней и дезертирства. Декларация об освобождении рабов, обнародованная 1 января 1863 года, подорвала доверие к администрации, и республиканцы потерпели поражение на промежуточных выборах в конгресс. Все надежды были на нового главнокомандующего – Джозефа Хукера. Проведя тщательную разведку, обеспечив себе численное преимущество и составив грамотный план сражения, 30 апреля он атаковал генерала Ли при Чанселлорсвилле, рассчитывая на эффект внезапности. Однако Ли сумел его разбить в серии ожесточённых сражений. Победу южан омрачила только смерть генерала Джексона: 2 мая он был по ошибке ранен дозором конфедератов, потерял руку, а через восемь дней скончался от пневмонии. Тогда же Фрэнк Рокфеллер получил ранение в голову от разорвавшейся картечной гранаты. Он вернулся домой, полный жалости к себе, проклиная своё невезение и затаив обиду на братьев, которые богатели, пока он проливал свою кровь.

Нефтеперегонные заводы вдоль ручья Кингсбери росли как грибы после дождя. Открыть такой завод стоило всего тысячу долларов – столько же, во сколько обходилось открытие торговой лавки, – а прибыль ожидалась колоссальная. На войне нефти находили самое разное применение: обрабатывали раны солдат, использовали вместо скипидара, который раньше поставляли с Юга, а генерал Улисс Грант в своей палатке писал и читал донесения при свете керосиновой лампы. К тому же страны Европы через Лондон и Париж покупали американский керосин сотнями тысяч бочек. Правда, Роберт Ли, опрокинув Хукера, сумел перенести боевые действия в Пенсильванию, и нефтедобытчикам пришлось защищать свои колодцы с оружием в руках. 1–3 июля 1863 года возле Геттисберга состоялось кровопролитнейшее сражение, обозначившее перелом в войне. Утрата Каменной Стены не прошла бесследно – Ли потерпел поражение. А 4 июля армия южан, осаждённая Грантом в Виксберге, капитулировала, и северяне получили контроль над Миссисипи. Начался «марш на Атланту», в котором участвовал и 7-й добровольческий полк из Огайо – уже без Фрэнка.

В это время Джон Д. вёл свою войну: на фирму пришёл работать брат Мориса, Джеймс Кларк, и они с Рокфеллером сразу невзлюбили друг друга. Джеймс обладал атлетическим телосложением и повадками громилы, а деловую хватку и проницательность подменял хитростью и обманом. Наслушавшись его хвастливых рассказов, Джон стал тщательнее проверять его счета, а тот называл его «интендантом воскресной школы» и святошей. Однажды утром Джеймс ворвался в кабинет Рокфеллера и начал осыпать его бранью. Джон спокойно слушал, положив ноги на стол; ни единый мускул не дрогнул на его лице. «Можешь оторвать мне голову, Джим, – сказал он, дождавшись конца тирады, – но знай: тебе меня не запугать». Морис часто принимал сторону брата и во время деловых разговоров обрывал Рокфеллера фразой: «Что бы ты вообще делал без меня?» Тот проглатывал обиду молча, но это не значит, что он её прощал. Нужно было всё как следует обдумать и предусмотреть. Месть – блюдо, которое нужно подавать холодным.

Джону Д. шёл двадцать пятый год; он превратился в элегантного молодого человека, пользовавшегося определённым влиянием в Кливленде, ходил во фраке, цилиндре и модных полосатых брюках, отпустил пушистые усы, придававшие ему солидности. Высокий, привлекательный мужчина, на которого заглядывались девушки. Но он, по обыкновению, мило улыбался – и только, поскольку свой выбор уже сделал: Лора Спелман. А вокруг неё вдруг начал увиваться другой поклонник! Нужно было действовать. В марте 1864 года Джон пришёл к Лоре и предложил стать его женой – точно таким же тоном, каким предложил бы парт-нёру заключить контракт. Девушка предложение приняла, но требовалось согласие её родителей. Чтобы уверить их в серьёзности своих намерений и в том, что он – «надёжная фирма», Рокфеллер купил невесте кольцо с бриллиантом аж за 118 долларов. Свадьбу назначили через полгода; ученицы со слезами проводили мисс Спелман в новую жизнь.

Уильям, который был моложе Джона на один год, один месяц и одну неделю, обскакал старшего брата – женился уже в мае на двадцатилетней Альмире (Мире) Джеральдине Гудселл из зажиточной кливлендской семьи, перебравшейся из Нью-Йорка. Свадьба состоялась в старинном городке Фэрфилд, штат Коннектикут, – на родине отца невесты Дэвида Джадсона Гудселла. Здесь, похоже, обошлось без долгих ухаживаний. Уильям умел расположить к себе людей (а потому был несравненным агентом по продажам), к тому времени даже нефтеторговцы из Пенсильвании считали его милейшим и обаятельным молодым человеком. Он не был таким рассудочным, как Джон, и больше доверял интуиции, прислушиваясь к своему сердцу.

Вечером 2 сентября 1864 года президент Линкольн получил телеграмму от Уильяма Шермана: «Атланта наша и завоёвана безусловно». А 8 сентября в гостиной дома Спелманов на Гурон-стрит праздновали скромную свадьбу в кругу семьи (Большой Билл не приехал), о которой даже не упомянули в газетах. Обряд совершили два священника: из Плимутской конгрегационалистской церкви и из баптистской церкви с Эри-стрит. Стоимость обручального кольца (15,75 доллара) Джон Д. занёс в свою красную книжечку, в графу «Прочие расходы». С утра он успел побывать в конторе, у бочара и на нефтеперегонном заводе; созвал 26 служащих на лёгкий обед, не сразу объявив им, по какому случаю праздник, а отправляясь на свадьбу, сказал управляющему: «Обращайтесь с ними хорошо, но следите, чтобы они работали».

Свадебное путешествие продлилось ровно месяц, с 8 сентября по 8 октября. Молодожёны отправились к Ниагарскому водопаду, потом провели несколько дней в Монреале и в отеле «Саммит-Хаус» на горе Вашингтон в штате Нью-Гэмпшир. Джон никогда ещё не забирался так далеко от дома. Ему всё было интересно; во время экскурсии к водопадам он засыпал проводника вопросами, так что тот, отвлёкшись, не заметил выбоины на дороге, и пришлось менять колесо. Не зря в нефтеносных районах Пенсильвании Рокфеллера прозвали Губкой: он впитывал в себя информацию. Вернувшись, Джон и Лора сначала поселились у Элизы, а через полгода переехали в двухэтажный кирпичный дом 29 на той же Чешир-стрит, с высокими изящными окнами, но некрасивым крыльцом. Они обзавелись посудой, и Сетти стала вести хозяйство – слуг в доме не было.

За 1864 год цены на нефть выросли с 4 до 12 долларов. Рокфеллер и Эндрюс понимали, что нефтепереработка – дело верное и нужно расширять производство, но для этого требовались деньги, и немалые. «Как, ты занял сто тысяч долларов?!» – в ужасе воскликнул Морис Кларк. Он не мог прийти в себя: этот педант, экономящий на булавках, выверяющий все счета до последнего цента, который скорее удавится, чем потратит лишний доллар на себя, берёт такие огромные кредиты в банках, рискуя всем их капиталом и даже не удосужившись посоветоваться? Да что он о себе возомнил? «А ты – баба и мокрая курица», – подумал Джон Д. О. уже знал, что рано или поздно порвёт и с Кларками, и с оптовой торговлей. Нефтепереработка – вот чем он будет заниматься. Надо мыслить широко, а осознанно рисковать – совсем не то же самое, что швырять деньги на ветер.

В январе 1865 года вдоль ручья Питхоул-крик, впада-ющего в Аллегейни, медленно двигалась небольшая странная процессия. Впереди шёл человек с раздвоенной веткой лещины, подобной «волшебной лозе» рудоискателей; за ним, стараясь не мешать, топтались несколько человек в высоких сапогах и полушубках. Было тихо, только изредка какая-нибудь птица, вспорхнув с высокой ели, стряхивала с ветки снег. С недавних пор ручей привлёк внимание нефтедобытчиков, потому что из расщелин-колодцев по его берегам поднимался серный газ. Конец ветки качнулся книзу. Есть! Место пометили, начали бурить скважину, и через несколько дней к небу взметнулся чёрный фонтан. Когда Джон Д. Р.кфеллер об этом узнал, он сразу понял: Бог посылает ему знак, он на верном пути.

Кларк просто взъярился, когда он принёс ему на подпись ещё один банковский счёт. Морис и Джеймс пригрозили расторгнуть партнёрство с Рокфеллером, но для этого требовалось согласие всех компаньонов, включая Эндрюса. Джон вызвал его на разговор: «Предположим, я поймаю их на слове в следующий раз, когда они пригрозят разрывом. Предположим, я смогу выкупить их дело. Ты со мной?» Эндрюс кивнул, и они пожали друг другу руки. В представлении Рокфеллера это был лучший договор.

Случай перейти от слов к делу подвернулся несколько дней спустя. 1 февраля Джон пригласил компаньонов к себе домой и стал разворачивать перед ними свой план ускоренного расширения нефтеперерабатывающего бизнеса. Джеймс Кларк сразу заявил: пусть он отделяется и делает, что хочет. Рокфеллер попросил, чтобы каждый сказал вслух, что он – за разрыв. Кларки наивно решили, что запугали бухгалтера, но тот отправился прямиком в редакцию «Кливленд лидер» и попросил вставить в утренний выпуск извещение о роспуске компании. Развернув утром газету, Морис Кларк был поражён. «Так ты это всерьёз?» – спросил он Джона. Только сейчас до него дошло, что Рокфеллер успел переманить на свою сторону Эндрюса. Но он не предполагал, что Джон к тому же заручился поддержкой симпатизировавших ему банкиров.

Фирму выставили на аукцион. Кларки явились туда со своим адвокатом, Рокфеллер пришёл один: что тут мудрёного, обычная сделка. Адвокат играл роль аукциониста. Торги начались с 500 долларов; цена очень быстро взлетела до нескольких тысяч, а затем подползла к пятидесяти тысячам – завод, конечно, столько не стоил. Однако Рокфеллер покупал сейчас не завод, а свободу действий. «В итоге она увеличилась до 60 000 долларов, потом, мелкими шажками, – до 70 000, и я уже боялся, что не смогу выкупить бизнес, не наберу денег, чтобы заплатить за него, – вспоминал Джон Д. много лет спустя. – Наконец, та сторона объявила 72 000 долларов. Не колеблясь, я сказал: 72 500. Тогда мистер Кларк сказал: “Я больше не стану повышать, Джон; фирма твоя”. – “Мне выдать вам чек прямо сейчас?” – предложил я. “Нет, – сказал мистер Кларк. – Я тебе с радостью доверяю; оплатишь, когда сможешь”». Цена была высока: помимо денег, Рокфеллер отдавал свою долю в торговом бизнесе. Однако он получал в своё полное распоряжение самый большой из тридцати нефтеперерабатывающих заводов в Кливленде, перегонявший 500 баррелей сырой нефти в день (вдвое больше, чем предприятия сильнейших конкурентов), и полный запас нефти и тары. 15 февраля «Кливленд лидер» объявила о создании фирмы «Рокфеллер и Эндрюс», а 2 марта – о роспуске компании «Кларк и Рокфеллер». В этот же день у Уильяма родился первенец – Льюис Эдвард Рокфеллер.

В это время военные действия из Южной и Северной Каролины вновь переместились в Виргинию. 1 апреля Роберт Ли, теснимый Улиссом Грантом, оставил Петерсберг, 2-го – Ричмонд, а 9-го числа остатки его армии сдались у Аппоматтокса; однако армия южан под командованием Джозефа Джонстона ещё сражалась. Конфедераты не желали признавать своё поражение; сложился заговор с целью устранить руководящую верхушку: президента, вице-президента и госсекретаря. 14 апреля актёр Джон Уилкс Бут вошёл в президентскую ложу Театра Форда в Вашингтоне во время представления пьесы «Наш американский кузен» и выстрелил в голову Линкольну. Раненого президента перенесли в дом напротив, и на следующее утро он скончался, не приходя в сознание. Одновременно Льюис Пауэлл пытался убить госсекретаря Уильяма Сьюарда, но только ранил: незадолго до покушения Сьюард выпал из кареты и сломал себе челюсть; гипс, наложенный врачом, помешал убийце пробить ножом яремную вену. А вице-президент Эндрю Джонсон даже не догадывался, что опасность была рядом: Джордж Этцеродт, который должен был его убить, слишком много выпил для храбрости, а потом пошёл бродить по улицам.

В стране объявили национальный траур. 27 апреля траурный поезд привёз в Кливленд тело Линкольна, где его выставили на несколько часов для прощания в специальном павильоне; на вокзале гроб встречали печальными песнопениями женщины в белом. За день до этого солдаты, посланные в погоню за Бутом, нашли его и застрелили; его сообщник Дэвид Геролд сдался и вместе с Пауэллом, Этцеродтом и помогавшей им Мэри Сурратт был впоследствии повешен. 10 мая после ареста Джефферсона Дэвиса и членов его правительства Конфедерация прекратила существование; сражение у ранчо Пальмито, выигранное южанами три дня спустя, уже ничего не могло изменить. Гражданская война закончилась, хотя бригадный генерал Стэнд Уэйти, в войсках которого сражались индейцы, капитулировал только 23 июня. Новым президентом США стал демократ Эндрю Джонсон.

К тому времени фирма «Рокфеллер и Эндрюс» уже разместилась на втором этаже кирпичного офисного здания на Супириор-стрит, в нескольких кварталах от Кайахоги. Из окна была видна река с баржами, гружёнными бочками нефтепродуктов, поставляемых заводом.

А в Питхоуле творилось нечто невообразимое. В несколько месяцев на месте четырёх бревенчатых избушек вырос целый город с населением 12 тысяч человек. Здесь появились с полсотни гостиниц, даже театр на сотню человек, с хрустальными канделябрами, третье по величине в Пенсильвании почтовое отделение, своя газета, целых три церкви – и «квартал красных фонарей», не говоря уже про салуны. Сюда провели железную дорогу, и Сэмюэл Ван Сейкель стал протягивать к ней двухдюймовую железную трубу, чтобы подавать нефть сразу к товарным составам. Трубопровод длиной целых шесть миль охраняли вооружённые сторожа; но банды возчиков, рисковавших остаться без работы, каждую ночь выкапывали целые секции проклятой трубы. То же самое происходило, когда Генри Харлей начал строить второй трубопровод, только зло-умышленники ещё и подожгли резервуары с нефтью. Пытаясь с ними совладать, Харлей нанял небольшую армию из агентов Пинкертона.

В газетах это называли «послевоенной эйфорией», полагая, что она рано или поздно уляжется. Однако Уильям Рокфеллер был согласен с Джоном: нефть – это будущее. В сентябре 1865 года он вышел из торговой компании «Хьюз, Дэвис и Рокфеллер» (бывшая «Хьюз, Лестер и Рокфеллер») и присоединился к брату.

Великий Флаглер

«Война принесла дух независимости и предприимчивости, – напишет генерал Грант в мемуарах. – Ныне господствует ощущение, что молодой человек должен порвать со своим старым окружением, чтобы подняться выше». Демобилизованные солдаты, не сняв мундиров, с ранцами и винтовками на плечах, массово устремились на северо-запад Пенсильвании; вчерашние лейтенанты, капитаны, майоры, даже генералы перехватывали друг у друга нефтеносные участки, привнося в новый бизнес военную организацию и воинствующую конкуренцию. Однако им было привычнее убивать и разрушать, чем строить – основательно, на долгую перспективу.

«Нефть, а не хлопок царит теперь в мире коммерции», – писал в 1865 году конгрессмен Джеймс Гарфилд своему бывшему сотруднику. А королём нефтепродуктов стал керосин, вытеснивший скипидар и ворвань, цены на которую увеличились вдвое из-за сокращения добычи китов. В декабре, когда население Питхоула достигло двадцати тысяч человек, Рокфеллер и Эндрюс открыли второй нефтеперерабатывающий завод, назвав его «Стандарт» (Standard): он должен был задавать стандарты всей отрасли. Номинальным главой этого предприятия стал Уильям. Но Джон Д. каждый день совершал обход заводов, представлявших собой россыпь сараюшек на склоне холма, ничего не упускал из виду, вникал во все детали. Управляющим он нанял «педантичного, исполнительного и честного человека» Амброуза Макгрегора, который пользовался его доверием в технических вопросах. До города было довольно далеко, и Рокфеллер с Макгрегором часто обедали на постоялом дворе миссис Джонс; резкий запах нефти от их сапог отбивал аппетит у других клиентов, поэтому их отсаживали на крыльцо. Но ещё чаще обед состоял из сэндвича, завёрнутого в вощёную бумагу, который Джон утром, уходя на работу, засовывал в карман.

Ни одно дело нельзя пускать на самотёк, а если дело ещё и новое, хозяйский глаз нужен во всём. Взять, к примеру, дубовые бочки, в которые разливали керосин. Бондари брали по два с половиной доллара за штуку, но делали их из сырого дерева, лишь бы побыстрее. Рокфеллер открыл собственное бочарное производство: дубы валили, распиливали прямо в лесу, сушили в древосушках, отчего вес дерева снижался, вдвое сокращая расходы на транспортировку; из этих досок делали прочные бочки, обходившиеся менее чем в доллар за штуку, и красили их в фирменный голубой цвет. Помимо керосина, компания «Рокфеллер и Эндрюс» продавала лигроин, парафин и «нефтяное желе» (впоследствии названное вазелином), получаемое по технологии, разработанной в 1859 году английским химиком Робертом Чезбро, – его использовали в медицинских целях и для освещения церквей, потому что, в отличие от парафина, оно горело без копоти. В Нью-Йорке цены скакали вверх и вниз, и чтобы успеть за ними, надо было вертеться: узнав по телеграфу о выгодной конъюнктуре, Джон Д. со всех ног бежал к железной дороге и носился вдоль состава, поторапливая грузчиков. «Никогда не забуду, каким голодным я был в те дни, – будет он вспоминать много лет спустя. – Меня не было дома ни днём, ни ночью». Если же он всё-таки добирался до дома и засыпал в объятиях Лоры, в любую минуту мог раздаться тревожный звук колокола – пожар! – и надо было снова мчаться на завод.

Пожар – самое страшное, что могло случиться, поэтому в районе Нефтяного ручья на каждом шагу встречались таблички с лаконичным предупреждением: «Куришь – пристрелю». Нефтяные резервуары возле перегонных заводов тогда ещё не вкапывали в землю; огонь, вспыхнувший в одном из них, мгновенно перекидывался на соседний, и вскоре весь берег превращался в бушующее море огня, а мрачные клубы чёрного дыма были видны из города. Все сотрудники превращались в пожарных; лошадей и повозки всегда держали наготове. Школьный приятель Рокфеллера Марк Ханна так и лишился денег, вложенных в нефтеперегонный завод, который в 1867 году сгорел дотла за одну ночь. Рокфеллер же во время пожара доставал свой карандаш и составлял план по восстановлению завода. После пожара цены на керосин сразу взлетали.

Тогда ещё никто не знал, что делать с побочным продуктом – бензином. На заводах Рокфеллера его сжигали, используя как топливо для перегонки нефти, но многие другие тайком сливали его в реку под покровом темноты, так что все берега насквозь пропитались бензином, а Кайахога стала такой огнеопасной, что мгновенно вспыхивала, стоило какому-нибудь легкомысленному капитану парохода сбросить за борт неостывшие угли.

Ещё большим кошмаром был неотступный страх: вдруг завтра нефтяные фонтаны иссякнут – что тогда? Кроме того, в 1865 году кто-то очень жадный догадался взрывать нефтяные скважины порохом, чтобы добывать больше нефти, и за два послевоенных года цена барреля упала с 12 до 2,40 доллара. Теперь годовая прибыль больше не была стопроцентной – какое разочарование! Уже в 1866 году добыча нефти в Питхоуле замедлилась, и люди начали потихоньку покидать город, особенно после пожаров. (К 1877 году он прекратит существование, будто его и не было, – настоящий город-призрак.) Молясь перед сном, Джон Д. читал сам себе проповеди о преходящести земных богатств, в особенности нефти. Но это не приносило покоя его душе. Тогда он надевал пропахший «чёрным золотом» костюм и отправлялся во Франклин, штат Пенсильвания, где у него была закупочная контора (экономили на посредниках). Там всё было пропитано нефтью: и земля, и воздух, и мечты, и разговоры. Возвращался Рокфеллер повесе-левшим.

Две трети кливлендского керосина шли за океан через Нью-Йорк. Этим тоже нужно было заниматься без посредников, и в 1866 году Джон Д. отправил Уильяма в Нью-Йорк, где тот зарегистрировал фирму «Рокфеллер и К^о». В тот момент французские и немецкие закупщики, сговорившись, прекратили покупать керосин, надеясь, что цены на него понизятся вслед за падением цен на сырую нефть. Одной из задач Уильяма было информировать о резком падении экспортных цен рокфеллеровских закупщиков (в числе которых был Пирсон Бриггс, муж их с Джоном старшей сестры Люси), чтобы те приостанавливали или сокращали покупку сырья.

Уильям продуманно подобрал место для офиса новой компании: Пёрл-стрит, дом 181, неподалёку от Уолл-стрит – улицы финансистов. Его задачей было убедить банкиров, предпочитавших кредитовать железные дороги и правительство, что нефтяной бизнес – не однодневка и не мыльный пузырь. «Поначалу нам приходилось ходить по банкам (практически становясь на колени) за деньгами и кредитами», – вспоминал Джон Д. много позже. Денег требовалось много; бывало, что он долго не мог уснуть, думая о том, как же будет отдавать всё, что назанимал, а утром, освежённый кратким сном, уже был готов занимать ещё. Кливлендские банкиры – Труман Хэнди, Уильям Отис и другие – считали его достойным доверия, поскольку он никогда не уклонялся от обсуждения проблем, не подтасовывал цифры и вовремя выплачивал кредиты; к тому же его знали как глубоко религиозного человека, а теперь ещё и отца семейства: 23 августа 1866 года Лора родила дочь Элизабет (Бесси). А вот сынишка Уильяма умер 3-го числа того же месяца. Джон Д. отпустил усы, переходившие в пышные бакенбарды; на его высоком лбу уже появились залысины; выглядел он гораздо старше своих лет и весьма солидно. С банкирами надо уметь разговаривать. Однажды Джон Д. шёл по улице, раздумывая, где взять нужные позарез 15 тысяч долларов, и тут рядом с ним остановилась коляска местного банкира. «А что, господин Рокфеллер, нашли бы вы применение пятидесяти тысячам долларов?» – спросил он. Джон Д. унаследовал актёрские способности от отца. «Н-н-н-у-у-у, – протянул он, покачиваясь с пятки на носок и заложив руки за спину, – дадите мне сутки на обдумывание?» – и получил кредит на самых выгодных условиях.

Деньги требовались, чтобы скупать нефтеперегонные заводы: Рокфеллер приводил в порядок эти заведения, работавшие порой абы как, и подчинял их введённому им стандарту. Продавали заводы только за наличные: при виде долларов глаза владельцев вспыхивали зелёным огнём, а закладные или векселя в них только тускло отражались. Однажды в полдень Джон Д. получил телеграмму о возможности перекупить завод, но нужны были сотни тысяч долларов, а поезд отходил в три часа. Джон стал объезжать все банки подряд, прося первого же попавшегося ему на глаза сотрудника – кассира или президента – подготовить для него всю наличность, какая есть. Во время второго объезда банков он собрал эти деньги, успел на поезд и заключил сделку.

К концу 1866 года в Кливленде работало полсотни неф-теперегонных заводов (больше было только в Питсбурге). Продукция местных пивоварен отдавала керосином, молоко скисало, но это был запах богатства. При грамотной постановке дела из этих активов можно было бы сколотить крупнейшую промышленную компанию в мире – были бы деньги.

Одним из богатейших людей Кливленда считался совсем недавно обосновавшийся там Стивен Харкнесс – 49-летний усач, отец троих детей, слегка неотёсанный (начинал он учеником шорника), сколотивший состояние во время войны благодаря инсайдерской информации. Сенатор от Огайо Джон Шерман вовремя сообщил ему в 1862 году о намерении правительства обложить все пивоварни и винокурни налогом в два доллара с галлона. До июля, когда был введён налог, Харкнесс, владевший винокуренным заводом в Монровилле, штат Огайо, купил на все деньги (сняв их даже с депозита в банке) вина и виски, а потом продал, получив прибыль в 300 тысяч долларов. Два года спустя он обогатился на поставках сырой нефти перерабатывающим заводам, а ещё через два продал винокурню и переехал в Кливленд, где поселился на «улице миллионеров» Евклид-авеню, создал «Евклид авеню нэшнл банк» и стал президентом горнодобывающей компании «Белт». Как к нему подступиться? И тут оказалось, что Генри Флаглер, занявший место Джона Рокфеллера при Морисе Кларке и сидевший за соседним столом в конторе, – сводный брат Стивена Харкнесса.

Голубоглазый брюнет с густыми вислыми усами, одетый по последней моде и державшийся с королевским достоинством, Генри Моррисон Флаглер был старше Джона Дэвисона Рокфеллера на девять с половиной лет, однако их многое объединяло: деловая хватка, проницательность, энергичность, трудолюбие, желание преуспеть и нежелание посвящать других в свои планы и откровенничать о своей прежней жизни.

Мать Генри, Элизабет Энн Моррисон, первый раз вышла замуж за Дэвида Харкнесса, вдовца с ребенком (это и был Стивен, лишившийся матери двух лет от роду). У них родился сын Дэниел. Овдовев в 1825 году, Элизабет забрала обоих мальчиков и вернулась в родной штат Нью-Йорк. Там она вышла замуж за пресвитерианского пастора Айзека Флаглера – безденежного, но смелого и принципиального: он не побоялся в Толедо, штат Огайо, совершить свадебный обряд над молодым мулатом и белой женщиной. 2 января 1830 года на свет появился Генри.

В 14 лет он бросил школу и уехал в Огайо, где работал в лавке Леймона Харкнесса – дяди своих братьев. Днём он отпускал покупателям товар, а ночью спал тут же, в чуланчике. В 1853 году он женился на дочери Леймона, скромной и застенчивой Мэри Харкнесс; у них родились две дочки (младшая умерла в три года). Он стал зарабатывать неплохие деньги, торгуя кукурузой и пшеницей. Большинство поставок шло через Кливленд, и агентом Флаглера, бравшим товар на комиссию, был Джон Д. Р.кфеллер. Из зерна гнали виски, винокурня приносила Харкнессам хорошие доходы. Генри Флаглер, сын пастора, преподававший, как и Рокфеллер, в воскресной школе, не пил, не курил и не сквернословил; торговля спиртным противоречила его принципам, поэтому он оставил это дело – после того как заработал на нём 50 тысяч долларов. На эти деньги он построил себе особняк в Бельвью, где побывал Рокфеллер, объезжавший клиентов их с Кларком фирмы. Во время войны Флаглер тоже нанял человека, отправившегося на фронт вместо него. Его фирма заключила большие и прибыльные подряды на поставку зерна для армии северян, но в 1862 году он совершил единственный за всю карьеру крупный промах: приобрёл большую долю в соляной компании в Сагино, штат Мичиган, и перевёз туда семью. Когда война закончилась, спрос на соль резко упал, и фирма обанкротилась. Флаглер потерял всё, и Харкнессам пришлось выкупать его из долговой тюрьмы: он был должен 50 тысяч долларов тысячам ирландцев, работавшим на соляной фабрике. Пришлось начинать с нуля. Флаглер вернулся в Бельвью, торговал войлоком, экономил на обедах, изобрёл машину для изготовления подков… Потом вслед за сводным братом он перебрался в Кливленд – и снова встретился с Рокфеллером.

В начале 1867 года Джон Д. пришел в банк к Стивену Харкнессу. Переговоры о крупном займе продолжались целый час. В конце концов банкир предложил такой вариант: он не одалживает деньги, а инвестирует их – покупает долю в бизнесе за 100 тысяч долларов, при условии, что казначеем фирмы и его личным представителем в ней (сторожевым псом, как он выразился) станет Генри Флаглер. Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Харкнесс входил в правления банков, железных дорог, горнодобывающих и промышленных компаний; через него Рокфеллер сразу попадал в высший круг и обрастал полезными связями. 4 марта «Кливленд лидер» известила читателей о создании новой компании – «Рокфеллер, Эндрюс и Флаглер», с конторой в Кейс-билдинг на Паблик-сквер, в самом центре города. «Эта фирма – одна из старейших в нефтеперерабатывающем бизнесе и уже имеет гигантский оборот, – писала газета. – Это одно из крупнейших предприятий в Соединённых Штатах… и одно из самых успешных». Настолько успешных, что его 27-летний глава смог тайно ссудить своего беглого отца деньгами на покупку 160 акров земли в Иллинойсе, где тот поселился на ферме вместе с Маргарет. Разумеется, матери Джон ничего не сказал.

Судьба хранила его. За несколько дней до Рождества, собираясь вернуться домой из Нью-Йорка, он опоздал на поезд, а потом узнал, что состав сошёл с рельсов: страшная катастрофа, много людей погибло… «Я вижу в этом (и видел тогда, когда узнал, что первый поезд уже ушёл) Провидение Господне», – написал Джон жене.

Они с Флаглером рьяно взялись за дело и почти не расставались. «Мы встречались и вместе шли в контору, домой на обед, обратно после обеда и возвращались домой вечером, – вспоминал позже Рокфеллер. – По пути, поскольку нас ничто не отвлекало, как в конторе, мы вместе размышляли, говорили, планировали». В офисе они поставили свои столы так, чтобы сидеть спина к спине; оба молниеносно производили в уме операции с большими числами и ловко сводили баланс; более того, они даже разработали общий стиль деловых писем, передавая друг другу черновики для правки; окончательный же вариант утверждал «самый ценный советник» – миссис Лора Рокфеллер. А ещё Флаглер умело составлял юридическую документацию и высматривал ястребиным оком малейшие «подводные камни» в контрактах. Джону нравилась любимая поговорка Генри: дружба, основанная на бизнесе, прочнее бизнеса, основанного на дружбе; про себя же Флаглер, явно имевший склонность к афоризмам, говорил: «Я всегда был доволен, но никогда – удовлетворён».

И всё же, когда Рокфеллера позже спросят, кто был величайшим бизнесменом его времени, он не колеблясь назовёт Джея Гулда. Тот был старше его всего на три года, тоже начинал бухгалтером – у кузнеца, потом работал межевщиком и картографом; вместе с Задоком Праттом создал кожевенный бизнес в Пенсильвании, в посёлке, позже получившем название Гулдсборо. Выкупив долю Пратта, Гулд создал другую кожевенную компанию с Чарлзом Мортимером Люппом. Во время банковской паники 1857 года Люпп потерял все деньги, Гулд же воспользовался падением цен на недвижимость и выкупил имущество компании. Тесть, Дэниел Миллер, посоветовал ему вкладывать деньги в железные дороги. С 1859 года Гулд начал скупать акции малых железнодорожных компаний за десятую долю стоимости, а во время войны спекулировал акциями в Нью-Йорке.

Железная дорога «Эри», построенная государством на деньги налогоплательщиков на земле, подаренной госслужащими и частными застройщиками, к середине пятидесятых годов погрязла в долгах из-за неграмотного управления. Тогда-то её и забрал под свой контроль Дэниел Дрю – бывший скотопромышленник, ставший банкиром и биржевым брокером; это обошлось ему в два миллиона долларов. Умело манипулируя акциями железной дороги на Нью-Йоркской фондовой бирже, он сколотил целое состояние; но тут на акции «Эри» положил глаз 72-летний богач Корнелиус Вандербильт, задумавший создать железнодорожную империю и монополизировать этот рынок. Он великодушно оставил Дэниела в составе правления в должности казначея – и это оказалось большой ошибкой. В 1866–1868 годах Дрю сговорился с Джеймсом Фиском и Джеем Гулдом, которого он ввёл в правление, выпускать фальшивые акции железной дороги «Эри», «разводняя» акционерный капитал; ничего не подозревавший Вандербильт, покупая эти бумажки, потерял более семи миллионов долларов и в итоге уступил контроль над крайне важной железной дорогой жуликоватой троице (правда, пригрозил ей судом, и Гулд, ставший президентом компании, большую часть денег ему вернул). Подкупленный политик Уильям Твид, которого тоже ввели в правление «Эри», обеспечил принятие в штате Нью-Йорк закона, легализовавшего новые акции.

Так вот, весной 1868 года Джей Гулд тайно договорился с Рокфеллером и Флаглером: они получали акции дочерней транспортной компании «Аллегейни» – первой трубопроводной сети, обслуживавшей Ойл-крик. Эта сделка принесла друзьям-бизнесменам скидку аж в 75 процентов на нефть, поставляемую по транспортной системе «Эри». Флаглер также заключил договор с филиалом «Эри» – «Атлантик и Грейт Вестерн», обеспечив фирме выгодные тарифы железнодорожных перевозок между Кливлендом и нефтеносными районами Пенсильвании. Таким образом, доставка сырой нефти в Кливленд, а затем нефтепродуктов в Нью-Йорк обходилась всего в 1,65 доллара за баррель, тогда как официальный тариф составлял 2,4 доллара. Конечно, это было противозаконно, но выгодно – причём обоюдно.

Компании «Эри» и «Нью-Йорк Сентрал» конкурировали с Пенсильванской железной дорогой, руководство которой заявило, что Кливленд скоро «сотрут, словно губкой с доски», из списка нефтеперерабатывающих центров – в пользу Питсбурга. В Кливленде это заявление вызвало панику: владельцы нефтеперегонных заводов собрались перебазироваться на Ойл-крик, и только Рокфеллер и Флаглер сохранили голову на плечах, использовав хаос для своей выгоды. Флаглер договорился с новым вице-президентом железнодорожной компании «Лейк-Шор», входившей в систему «Нью-Йорк Сентрал», о регулярных перевозках: 60 вагонов нефтепродуктов в день. Для компании выгода была в том, что теперь она могла использовать целые грузовые составы, а не подсоединять товарные вагоны к пассажирским поездам, и забирать весь груз из одного места, а не по разным полустанкам. В итоге время пути из Кливленда в Нью-Йорк и обратно сокращалось с тридцати дней до десяти, а количество вагонов увеличивалось с 600 до 1800. Чтобы обеспечить такой объём поставок, Рокфеллер был готов кооперироваться с другими местными производителями, хотя один его завод производил столько же, сколько три других вместе взятые.

Компанию «Нью-Йорк Сентрал» контролировал Вандербильт – пожалуй, самый богатый человек в Америке (и отец тринадцати детей). «Вчера мистер Вандербильт прислал за нами к двенадцати часам, а мы не пошли, – сообщал Джон в письме Сетти из Нью-Йорка 18 августа 1868 года. – Он хочет иметь с нами дело и говорит, что готов обсудить с нами условия. Мы отправили ему нашу визитку с посыльным, чтобы Вандербильт знал, где находится наш офис». Теперь Рокфеллер сам решал, где, когда и с кем он будет разговаривать.

Тогда же, в августе, Рокфеллеры переехали с Чешир-стрит на Евклид-авеню – «самую красивую улицу в мире», по которой в сени раскидистых вязов разъезжали модные экипажи, запряжённые холёными лошадьми. Внушительные кирпичные дома отстояли далеко от дороги; за решётчатой оградой простирался ровно подстриженный газон. Заборов между домами почти не было, и улица напоминала аллею красивого парка.

Дом 424 (двухэтажный, с мансардой и портиком, с арочными окнами и высокими потолками; на первом этаже – прихожая, гостиная и столовая, на втором – четыре спальни), обошедшийся Рокфеллеру в 40 тысяч долларов, по сравнению с особняками других богачей выглядел избушкой. Для Джона Д., так и оставшегося в душе сельским жителем, важнее был не дом, а сад. После душной конторы, бумажной пыли и керосиновой вони хотелось свежего воздуха, запаха нагретой травы и цветущих деревьев. Чтобы расширить сад, он купил соседний участок, но там тоже имелся дом, который только загораживал вид. Что с ним делать? Сломать? Жалко… Рокфеллер подарил этот ненужный дом новой школе для девочек, открывшейся в соседнем квартале. Чтобы доставить подарок на место, кирпичное здание приподняли лебёдками, поставили на брёвна, смазанные жиром, и так перекатили на соседнюю улицу, а там установили на новый фундамент. Неординарное событие освещали в газетах. «Это было чудесное предприятие, но он тогда всегда затевал чудесные вещи», – восхищалась зятем Люси Спелман.

За домом Рокфеллер выстроил каменную конюшню и каретный сарай – более роскошный, чем сам дом. Джон умел править и парой, и четвёркой лошадей, обожал рысаков, а Евклид-авеню была достаточно широка, чтобы устраивать на ней гонки: если хоть кто-нибудь пытался обогнать Рокфеллера, в нём мгновенно просыпался дух соперничества. Его жена тоже любила быструю езду и правила сама. Джон, Уильям и Фрэнк приобрели акции Кливлендского конного клуба – первого общества любителей рысистых бегов в Америке. Не любивший показухи и тративший деньги только на красивые и полезные вещи, Джон Д. мог выложить от десяти до двенадцати с половиной тысяч долларов за породистого рысака. А ещё они с Сетти приобрели абонемент в филармонию (театр и опера были под запретом как недостойные развлечения). Но в целом они жили довольно замкнуто: круг общения ограничивался родными, партнёрами по бизнесу и друзьями по церковной общине. «Ходить в клубы мне не по душе, – говорил Рокфеллер. – Всех людей, которые мне нужны, я встречаю днём на работе… Семье приятнее, если я побуду дома (даже если буду похрапывать в кресле), чем уйду куда-нибудь на весь вечер, да я и сам предпочитаю там оставаться».

Не прошло и года после переезда, как 14 июля 1869 года в новом доме появилась на свет вторая дочка, Алиса. (Жена Уильяма 8 июня 1868-го родила дочь Эмму.) Джон был заботливым отцом, и если малютка плакала, брал её на руки и укачивал, не перекладывая всё на жену. К несчастью, Алиса прожила чуть больше года и умерла 20 августа 1870-го.

В марте 1869 года Улисс Грант стал восемнадцатым президентом США – можно сказать, против своей воли. «Если бы я отступился, то, как мне кажется, предоставил бы борьбу за власть на ближайшие четыре года продажным политиканам, чьё возвышение, какая бы партия ни победила, переложило бы на нас в большой степени последствия дорогостоящей войны, через которую мы прошли», – написал он своему другу Уильяму Шерману после выдвижения кандидатом. К моменту его переезда в Белый дом государственный долг США составлял 2,8 миллиарда долларов. Проблема усугублялась тем, что единственным платёжным средством тогда признавались бумажные «гринбеки», не обеспеченные золотом, но вытеснившие его из обращения и взвинтившие цены на драгоценный металл. В августе Гулд и Фиск начали скупать золото в надежде монополизировать этот рынок. Расчёт был сложный: они надеялись, что вслед за повышением цен на золото вверх поползут и цены на пшеницу, фермеры с Запада начнут её продавать, увеличатся поставки продовольствия на Восток, а перевозить всё это будут по железной дороге «Эри».

Грант придерживался схемы: каждую неделю продавать часть золотого запаса, чтобы выплатить государственный долг, стабилизировать доллар и придать импульс экономике. Гулд и Фиск сблизились с Абелем Корбином, женатым на младшей сестре президента, Вирджинии, и попросили представить их Гранту в надежде получать частным образом информацию о грядущих продажах золота. План сработал. В первую неделю сентября Грант написал министру финансов, чтобы тот пропустил торги, поскольку выброс золота на рынок повредит фермерам с Запада. Эту мысль ему подсказали Гулд и Фиск, начавшие покупать золото. Поняв, что его провели, Грант приказал выставить в пятницу 24 сентября на продажу золото на четыре миллиона. Лаж⁸ «двойного орла» (золотой монеты номиналом 20 долларов) сразу упал с 62 до 35 процентов, на Уолл-стрит началась паника, и на ближайшие несколько месяцев экономика страны погрузилась в хаос. Ценой огромных усилий администрации удалось избежать общенациональной депрессии, а покровительство со стороны Твида позволило Гулду и Фиску избежать суда.

В нефтяной промышленности тоже наступил кризис – кризис перепроизводства. Цены на керосин понизились, рентабельность стремилась к нулю. Возможности нефтеперегонных заводов втрое превышали объём добычи сырой нефти, 90 процентов из них работали себе в убыток. Один из конкурентов, Джон Александер, предложил Уильяму Рокфеллеру купить его бизнес за десятую долю стоимости, чтобы не пропал даром. Теория Адама Смита не подтверждалась практикой: рынок и не думал саморегулироваться; вместо того чтобы сокращать производство и выравнивать цены, люди упорно бурили новые нефтяные скважины. Значит, умные головы должны взять этот процесс под контроль: покупать убыточные заводы и закрывать их. Вот только где взять деньги? Опять занимать у банков под залог имущества с риском его потерять? А если инкорпорировать эти заводы, продавать их акции и привлекать инвесторов со стороны? «Я бы хотел иметь такие мозги, чтобы это придумать, – скажет Рокфеллер, – но это всё Генри Флаглер».

Десятого января 1870 года товарищество «Рокфеллер, Эндрюс и Флаглер» уступило место акционерной компании «Стандард ойл» с капиталом в миллион долларов: президентом стал Джон Д. Р.кфеллер, вице-президентом – Уильям Рокфеллер, секретарём и казначеем – Генри Флаглер. Руководство не получало зарплату – только дивиденды с акций: это более надёжный стимул, чтобы хорошо работать. Контора занимала несколько помещений в четырёхэтажном здании на Паблик-сквер; Джон Д. Р.кфеллер и Флаглер сидели в одной комнате, обставленной с мрачной серьёзностью похоронного бюро: чёрный кожаный диван, четыре чёрных ореховых кресла с гнутыми спинками и подлокотниками, камин… При этом «Стандард ойл» контролировала десятую часть всей нефтепереработки в Америке, имела своё бочарное производство, склады, транспортную систему и целые составы цистерн. «Однажды “Стандард ойл” будет перерабатывать всю-всю нефть и делать все-все бочки», – заявил Джон Д. кливлендскому бизнесмену Джону Приндлу в приступе мании величия. Он верил в свою корпорацию и сразу же приобрёл самый большой пакет акций (2667 из 10 000), а после не упускал ни единой возможности его пополнить. Флаглер, Эндрюс и Уильям Рокфеллер взяли по 1333 акции, Стивен Харкнесс – 1334, ещё тысячу поделили между собой бывшие партнёры, а последняя тысяча акций перешла к Оливеру Дженнингсу, родственнику жены Уильяма и первому внешнему инвестору. Во время «золотой лихорадки» в Калифорнии Дженнингс делал деньги, продавая провизию золотодобытчикам. Теперь чутьё его опять не подвело: уже через год держатели акций «Стандард ойл» получили дивиденды в 105 процентов. Это было очень кстати, потому что у Уильяма 21 мая случилось прибавление в семействе – родился Уильям Гудселл Рокфеллер.

Документ об учреждении компании «Стандард ойл», подписанный Джоном Д. Р.кфеллером, Генри Флаглером, Сэмюэлом Эндрюсом, Стивеном Харкнессом и Уильямом Рокфеллером. 1870 г.

А вот Фрэнк не примкнул к почти семейному бизнесу. С одной стороны, он пытался подражать старшим брать-ям и идти по их стопам, а с другой – действовал словно в пику им. Вернувшись с войны, он устроился бухгалтером в небольшую торговую фирму, но не преуспел. 12 октября 1870 года он женился на высокой красавице Хелен Скофилд, на три года его моложе, отец которой, Уильям Скофилд, был партнёром в товариществе «Александер, Скофилд и К^о» – том самом, долю в котором предлагали Уильяму, – и тоже занялся нефтепереработкой, став конкурентом своих братьев.

У Генри Флаглера 2 декабря родился долгожданный сын Гарри Харкнесс. Радость была омрачена тем, что Мэри так и не оправилась после тяжёлых родов и навсегда осталась прикованной к постели. Теперь по вечерам общительный жизнелюб Флаглер оставался дома и часами читал жене. Иногда приходили Джон и Лора Рокфеллер, чтобы слегка разрядить мрачную атмосферу и скрасить их вынужденное затворничество.

Нефть, ложь и Библия

«Человеку, добивающемуся успеха в жизни, иногда необходимо идти против течения», – написал Джон Лоре 30 ноября 1871 года из Нью-Йорка. В тот день они с Флаг-лером явились в отель «Сент-Николас» на встречу с важным человеком – Питером Уотсоном, опытным юристом, служившим в 1862 году заместителем военного министра, а после войны – президентом одной из веток железной дороги «Лейк-Шор», проходившей через нефтеносные районы. Этого джентльмена с окладистой бородой, но без усов (как у его покойного приятеля Линкольна) и с проницательным взглядом умных глаз из-под кустистых бровей хорошо знали во Франклине, штат Пенсильвания, да и не только там. Он был близким другом Хораса Кларка – зятя Уильяма Вандербильта (сын Корнелиуса Вандербильта был тогда президентом железной дороги «Лейк-Шор и Мичиган Саутерн»). Однако идея, которой Уотсон решил поделиться с руководителями нефтеперерабатывающей компании, исходила от Тома Скотта – главы конкурирующей Пенсильванской железной дороги. Один вид его знаменитых длинных бакенбард и фетровой шляпы заставлял законодателей двадцати штатов трепетать, точно листья на ветру; владельцы нефтеперегонных заводов из Питсбурга и Филадельфии готовы были ползти за ним на коленях; его окружала аура власти, он был словно рождён повелевать – и, возможно, именно это не нравилось в нём Рокфеллеру. Но когда речь заходила о бизнесе, Джон был готов заключить сделку хоть с самим чёртом.

Суть вопроса была в следующем: три крупнейшие железные дороги: Пенсильванская, «Нью-Йорк Сентрал» и «Эри» – должны заключить альянс с горсткой нефтеперерабатывающих заводов, в первую очередь со «Стандард ойл», а заводы из нефтеносных регионов и Нью-Йорка, отбивающие у них хлеб, туда принимать не будут. Они образуют фиктивную организацию под названием «Южная компания по благоустройству» («South Improvement Company» – «SIC»), для которой Скотт уже получил учредительные документы. (После Гражданской войны продажные пенсильванские законодатели выдавали такие бумажки пачками, наделяя компании по благоустройству обширными расплывчатыми полномочиями, в том числе правом приобретать акции компаний, находящихся за пределами Пенсильвании, и осуществлять любую деятельность в любой стране и каким угодно путём. Уставные документы именно этой компании были куплены у владельцев поместья, проданного за долги.) После этого железные дороги резко повысят тарифы для всех остальных нефтеперерабатыва-ющих предприятий, участники же альянса получат скидку до 50 процентов на перевозки сырой нефти и нефтепродуктов, а следовательно, конкурентное преимущество. Более того, члены «SIC» будут получать откаты от перевозок, оплачиваемых конкурентами. То есть «Стандард ойл» будет иметь скидку в 40 центов с каждого барреля, отправленного по железной дороге с запада Пенсильвании в Кливленд, и ещё 40 центов с каждого барреля, отправленного туда же конкурентами. За это она должна будет делить «по справедливости» свои заказы между тремя железными дорогами: 45 процентов нефти члены альянса будут перевозить по Пенсильванской дороге, 27,5 процента – по «Эри» и ещё 27,5 – по «Нью-Йорк Сентрал». Но и это ещё не всё: члены «SIC» будут получать полную информацию об объёмах перевозок, осуществляемых конкурентами, что поможет им вести ценовую войну.

Цены на «очищенную нефть» стабильно падали. Если в 1865 году прибыль составляла 58,75 цента с галлона, то в 1870-м – только 26,45 цента. В 1871-м цены на керосин понизились ещё на четверть; дивиденды «Стандард ойл» составили всего 40 процентов. Джон даже продал небольшой пакет акций, и Уильяму стало от этого не по себе. Кроме того, иностранцы теперь закупали в Америке сырую нефть, чтобы перерабатывать её самим – так было дешевле; Франция даже ввела налог на американские нефтепродукты для поощрения собственных производителей. Переломить ситуацию можно было, только сконцентрировав и упорядочив производство под единым руководством. Схема, которая обсуждалась в отеле «Сент-Николас», вызревала уже давно, но Рокфеллер с Флаглером не слишком верили в успех. Теперь же Уотсону удалось их уговорить.

Естественно, всё это нельзя было разглашать и следовало по возможности прикрывать фиговым листком законности. Опыт уже имелся: совсем недавно Рокфеллер втихаря купил нью-йоркскую фирму «Боствик и Тилфорд», владевшую баржами, лихтерами и большим нефтеперегонным заводом на берегу Ист-Ривер. (По закону кливлендская фирма не могла владеть активами за пределами штата Огайо.) Товарищество переименовали в «Дж. А. Б.ствик и К^о», внешне оно не зависело от «Стандард ойл», но действовало по её указке. Теперь же участникам сговора предлагалось подписать обязательство: «Я, такой-то, клянусь своей честью как джентльмен и обещаю держать в тайне все сделки, которые у меня будут с корпорацией, известной как “Южная компания по благоустройству”; если мне не удастся осуществить какой-либо договор с означенной компанией, все предварительные разговоры не будут преданы огласке; наконец, я не стану обнародовать цены на свою продукцию или иные факты, способные пролить свет на внутреннее устройство или организацию компании».

Вернувшись в Кливленд, Джон Рокфеллер решил повидать старого школьного друга Оливера Пейна. Сын богатого политика Генри Пейна, проживавшего в особняке на Евклид-авеню, Оливер окончил Йельский университет, во время Гражданской войны получил чин полковника, а после войны стал главным акционером нефтеперерабатывающей фирмы «Кларк, Пейн и К^о». Он сохранил военную выправку, держался чопорно, даже напыщенно; Флаглер с иронией говорил, что Пейн «Богу сват», но Рокфеллер надеялся обрести в его лице способного и надёжного союзника – и ещё раз поквитаться с давним врагом, потому что партнёром Пейна был не кто иной, как Джеймс Кларк. Ни словом не упомянув о «SIC» (клятва есть клятва), Джон сообщил Оливеру, что «Стандард ойл» собирается расширяться, и спросил в лоб: «Если мы договоримся о цене и условиях, ты с нами?» Прежде чем решиться на продажу своей компании, Пейн пожелал ознакомиться с бухгалтерией и был поражён, узнав, какую прибыль получает «Стандард ойл». Переговорив с партнёрами, он назвал цену за свой завод: 400 тысяч долларов. Рокфеллер знал, что переплачивает, но игра стоила свеч. К тому же он поставил условие: чтобы и духу Джеймса Кларка здесь больше не было. Зато Пейн теперь работал в одном кабинете с Рокфеллером и Флаглером.

Первого января 1872 года исполнительный комитет «Стандард ойл» увеличил капитал фирмы с одного до двух с половиной миллионов долларов, выпустив дополнительно четыре тысячи акций, а уже на следующий день – до трёх с половиной миллионов (11 тысяч акций). Три тысячи акций получил Джон Д. Рокфеллер, 1400 – Генри Флаглер, четыре тысячи – владельцы «Кларк, Пейн и К^о», 700 – Джабез Боствик; 1200 акций составили резерв. Уотсон сразу же приобрёл 500 акций; возможно, именно через него Командор Вандербильт тайно вложит в течение года в «Стандард ойл» 50 тысяч долларов. Среди новых акционеров были банкир Труман Хэнди и несколько соседей Рокфеллера и Флаглера по «улице миллионеров», в том числе могущественный Амаса Стоун, личное состояние которого оценивалось в шесть миллионов долларов и которого Рокфеллер ввёл в правление «Стандард ойл». Тогда же было принято решение приобрести несколько нефтеперегонных заводов в Кливленде и за его пределами. Одновременно в Филадельфии состоялось первое собрание акционеров «Южной компании по благоустройству»; президентом стал Уотсон. Уставной капитал компании был поделён на две тысячи акций номиналом по 100 долларов, которые можно было приобрести, внеся 20 процентов стоимости. Четверть всех акций перешла к Джону и Уильяму Рокфеллерам и Генри Флаглеру, а с учётом долей Боствика и Пейна «Стандард ойл» получила 900 акций.

Дискуссии по оргвопросам затянулись, Джон Д. рвался из Нью-Йорка домой. «Наши люди и слышать об этом не хотят, они взвинчены и давят на меня, – писал он жене в конце месяца. – Я чувствую себя, точно лев в клетке, и зарычал бы, если бы от этого был какой-нибудь прок… Прошлой ночью мне приснилась девушка, Селестия Спелман, а когда я проснулся, то понял, что это была моя Лора»… Они были женаты больше шести лет, но их любовная лодка умело лавировала между рифами и не спускала парус. Оплакав маленькую Алису, Сетти 12 апреля 1871 года произвела на свет Альту, а совсем недавно узнала, что снова беременна (Эдит родится 31 августа 1872-го). Джон нанял ей в помощь двух служанок и кучера, хотя мог теперь позволить себе и больший штат прислуги; Сетти считала это излишним и по-прежнему большую часть работы по дому и в саду выполняла вместе с сестрой Лют, которая оставила учительство и поселилась у Рокфеллеров. Джон тосковал вдали от неё, к тому же в Нью-Йорке ему вовсе не нравилось. «Мир полон Обмана, Лести и Разочарований, а дом – это рай из покоя и свободы», – писал он. Сетти тревожилась по поводу дел, удерживавших супруга на берегах Гудзона. Ах, эта нефть… Чем выше вознесёшься, тем больнее падать… Но Джон её успокаивал: «Ты знаешь, что мы независимо богаты и помимо капиталовложений в нефть, но я считаю, что мои нефтяные активы – самые лучшие». И сам себе удивлялся: «Мы так преуспели и обеспечили себе независимость, это похоже на сказочный сон, но уверяю тебя: это прочный и отрадный факт, насколько отлично наше положение от множества других, будем же благодарны».

Несмотря на строжайшую секретность, слухи о надвигающемся скачке транспортных тарифов просочились на запад Пенсильвании. 22 февраля газета «Петролеум центр рекорд» намекнула на «гигантскую махинацию», осуществлённую некоторыми железными дорогами и нефтеперерабатывающими компаниями с целью контролировать закупки сырой и очищенной нефти на местах. Четыре дня спустя ошарашенные нефтедобытчики прочли в утренних газетах, что транспортные тарифы увеличились вдвое – для всех, кроме привилегированных компаний из Кливленда, Питсбурга и Филадельфии, входивших в некую «Южную компанию по благоустройству».

Нефтяной регион мгновенно вспыхнул. В ночь на 27 февраля в здании городского театра Тайтусвилла собрались три тысячи человек с плакатами «Долой заговорщиков!», «Никаких компромиссов!» и «Мы не уйдём с корабля!». Рокфеллера называли «чудовищем», а его шайку – «сорока разбойниками».

«К нам подкралась гигантская анаконда, но мы не желаем уступать! – выкрикнул очередной оратор, Джон Дастин Арчболд. (Питер Уотсон пытался заманить его в «SIC», но Арчболд с негодованием отказался, считая, что каждый имеет дарованное Богом право добывать нефть у себя на заднем дворе и продавать её.) – Это последняя отчаянная схватка отчаявшихся людей!»

Его слова потонули в рёве аплодисментов и возгласов одобрения. Молодого человека (ему было 24 года) избрали секретарём нового Союза производителей нефти, который принял решение нанести ответный удар и уморить голодом заговорщиков из «SIC», продавая сырую нефть только местным заводам. Но для этого было нужно, чтобы все действовали заодно. Небольшой отряд активистов переходил из городка в городок, устраивая факельные шествия и вербуя новых сторонников. В ночь на 1 марта состоялось другое шумное и многолюдное собрание – в театре Ойл-Сити. Арчболд внёс предложение: сократить производство на треть и не бурить новых скважин в течение месяца; его поддержал молодой нефтедобытчик Льюис Эмери-младший. К концу митинга тысяча человек были готовы идти в Гаррисберг, тогдашнюю столицу Пенсильвании, и требовать у властей избавления от «SIC».

Газета «Ойл-Сити деррик» каждый день печатала на первой странице, в жирной чёрной рамке, список заговорщиков: Питер Уотсон, Джон Рокфеллер и шестеро других членов правления. Это всё была «анаконда», а Рокфеллера прозвали «кливлендским Мефистофелем». На голубых бочках «Стандард ойл» рисовали череп и кости. Представители фирмы Джозеф Сип и Дэниел О’Дэй забаррикадировались в конторе от бушующей толпы. Знакомые перестали здороваться с ними на улице. Крупный нефтедобытчик капитан Джон Джонс призывал поджечь резервуары «Стандард ойл». Диверсанты нападали на железнодорожные составы, выливали содержимое цистерн на землю, разбирали рельсы. По ночам конные патрули разъезжали по шестнадцати нефтяным посёлкам, следя, чтобы никто не нарушал «эмбарго» и не бурил втихаря. Одновременно делегаты нефтяников в Гаррисберге вели атаку на законодателей, требуя аннулировать уставные документы, выданные «SIC», и направили в конгресс петицию в виде свитка длиной 93 фута с требованием провести расследование. Листовка о «SIC» была отпечатана в тридцати тысячах экземпляров, чтобы «честные люди знали и проклинали врагов свободной торговли».

На посыпавшиеся угрозы Рокфеллер не реагировал, так что Флаглер даже восхищённо воскликнул: «Джон, у тебя кожа толстая, как у носорога!» Репортёров он и на порог не пустил, а Флаглеру, заявившему прессе, что противники «Стандард ойл» – «горстка горячих голов», посоветовал впредь воздерживаться от комментариев, и тот закрыл рот на замок. Но слова словами, а дела делами: Джон Д. договорился, чтобы рядом с конторой установили особый полицейский пост, второй помещался возле его дома, а сам он теперь клал на прикроватную тумбочку револьвер.

«Носорожистость» – бесценная черта в бизнесе. Пока в Пенсильвании бушевали страсти, «Стандард ойл» поглотила 22 из 26 своих кливлендских конкурентов, причём шесть заводов Рокфеллер выкупил в начале марта за двое суток (впоследствии это назвали «Кливлендской резнёй»). Заваруха с «SIC» возникла в смутное время. Над отраслью сошлись грозовые тучи банкротства и разорения – и вдруг из них на голубых крылышках спускался добрый ангел с бакенбардами. «Мы переложим ваше бремя на себя, – говорил он страждущим. – Мы будем использовать ваши способности, мы дадим вам представительство, мы объединим наши усилия и возведём прочное здание на основе сотрудничества». Владельцы убыточных заводов соглашались их продать; Рокфеллер выплачивал им сумму, обычно не превышавшую четверти расходов на строительство, или ту, какую можно было бы выручить при продаже разорившейся фирмы с молотка. А что делать? Он же собирался закрыть эти заводы, а не извлекать из них прибыль. Соглашались не все и не сразу. Джон Хейзель из фирмы «Бишоп и Хейзель» заявил Рокфеллеру, что не боится его, на что Джон со смиренной улыбкой христианина ответил: «Вы можете не бояться, что вам отрубят руку, но вашему телу будет больно». Колеблющихся он уговаривал покупать акции «Стандард ойл» – «и ваша семья никогда не узнает нужды». Заключив очередную сделку, он бежал в контору, пускался в пляс и радостно кричал Сэму Эндрюсу: «Ещё один завод наш, Сэм! Ещё одна овца в загоне».

Однажды в дверь дома 424 по Евклид-авеню постучался… Айзек Хьюитт, некогда предоставивший Рокфеллеру его первую в жизни работу. Теперь он молил о пощаде: Хьюитт был партнёром в товариществе «Александер, Скофилд и К^о». Разговаривать в доме было неудобно; бизнесмены неспешно шли вдоль по улице, и Джон Д. сказал бывшему боссу: «У меня есть способы делать деньги, о которых вы даже не подозреваете». Фирма не выживет, если не продать её «Стандард ойл». Рокфеллер был невысокого мнения о способностях Хьюитта как дельца, но всё-таки был ему обязан. Зато Александер вызывал у него раздражение: «Разве мог этот самодовольный англичанин даже предположить, что молодой человек, начинавший бухгалтером, особенно в то время, когда он сам служил на нефтеперегонном заводе, окажется способен возглавить движение такого рода?» А Скофилд был тестем Фрэнка (у которого, кстати, в августе прошлого года родилась вторая дочь)… Рокфеллер купил фирму за 65 тысяч долларов – владельцы были уверены, что она стоит 150 тысяч, – и одолжил Хьюитту денег на покупку акций «Стандард ойл».

Фрэнк свою долю вложил в суда, ходившие по озеру Эри. Отношения между братьями так и не наладились. Джон сделал первый шаг, заключив с Фрэнком контракт на перевозки, но тот остался в своём репертуаре: вместо того чтобы оправдать доверие и проследить за выполнением контракта, отправился на охоту. «Фрэнк, пора это прекратить, – строго заявил ему Джон тоном директора школы. – Если ты хочешь заниматься бизнесом – прекрасно. Если нет, мы найдём другое решение». Фрэнк вспылил, но брат резко оборвал его: «Сколько, по-твоему, стоят твои суда? Назови сумму!» На следующий день он выписал чек, и Фрэнк немедленно принялся играть на бирже…

Когда в контору «Стандард ойл» вызвали Роберта Ханну, дядю Марка Ханны (школьного товарища Джона) и парт-нёра в товариществе «Ханна, Баслингтон и Компания», тот с порога заявил, что свой завод не продаст. Рокфеллер вздохнул и пожал плечами. «Вы останетесь одни, – преду-предил он. – Ваша фирма никогда не сможет больше делать деньги в Кливленде. Нет смысла пытаться вести дела, соперничая с компанией “Стандард ойл”. Попробуйте – и окажетесь за бортом». Ханна попробовал: отправился к руководству «Лейк-Шор» и потребовал для себя таких же тарифов, как и для Рокфеллера, – и получил отказ: скидки для «Стандард ойл» оправданы тем, что эта компания осуществляет крупные перевозки. А вот вы сможете фрахтовать столько же вагонов? Каждый день? Ханна не мог. В конце концов он согласился продать завод за 45 тысяч долларов, хотя сам оценивал его в 75 тысяч. Однако тут же скооперировался с Уильямом Скофилдом и подал на Рокфеллера в суд. Суть обвинений сводилась к тому, что Рокфеллер запугивает владельцев заводов, размахивая над их головой дубиной «SIC» и грозя расправой. Рокфеллер возражал: при чём тут «SIC»? «Стандард ойл» не имеет к ней никакого отношения. И он не грозит, а увещевает. Не он же вызвал кризис.

А ведь пророчества «кливлендского Мефистофеля» начинали сбываться. Один из нефтепромышленников, Грант, знавший Рокфеллера по баптистским кругам, отказался примкнуть к «Стандард ойл», думая, что это колосс на глиняных ногах, – и разорился, не в силах с ней тягаться. «Отец почти помешался из-за ужасного крушения своего бизнеса, – вспоминала позже Элла Грант Уилсон. – Он расхаживал по дому днём и ночью… Покинул свою церковь и больше никогда после этого в церковь не ходил. Вся его жизнь была отравлена этим происшествием».

Но как бы ни хорохорился Рокфеллер, а 90 процентов работников компании пришлось временно распустить по домам. Заговорщики совершили большую оплошность, не пригласив в «SIC» нью-йоркских производителей нефтепродуктов; те теперь перешли на сторону протестующих из Пенсильвании, однако согласились на переговоры. Своим представителем они избрали 32-летнего красавца Генри Роджерса, умевшего располагать к себе людей.

Сын капитана-китобоя, Роджерс уже в юности понял, что будущее за нефтью, а не за китовым жиром. В 1861 году он вместе с другом основал рядом с Ойл-Сити небольшой нефтеперегонный завод, вложив 1200 долларов, и уже в первый год заработал 30 тысяч – больше, чем получили бы три китобойных судна, уйдя в годичное плавание. В Пенсильвании Роджерс познакомился с Чарлзом Праттом, сыном плотника из Массачусетса, старше его на десять лет. Пратт, ранее торговавший лаками и красками, стал пионером нефтяной индустрии и основал в Бруклине фабрику по производству керосина «Астрал ойл». Качество его товара оценили в Европе и в Азии; рекламным лозунгом фирмы было: «Тибетские фонари заправляет Астрал ойл». Роджерс с другом договорились продавать всю продукцию своего заводика Пратту по твёрдой цене. Когда спекулянты раздули цены на сырую нефть, которую молодые люди, не имея собственной скважины, были вынуждены приобретать, они погрязли в долгах. Партнёр Роджерса сдался и вышел из бизнеса, но сам он отправился в Нью-Йорк и заявил Пратту, что весь долг берёт на себя. Это произвело столь сильное впечатление, что Пратт взял его на работу мастером, пообещав сделать партнёром, если прибыль удастся довести до пятидесяти тысяч в год. В 1867 году родилась фирма «Чарлз Пратт и К^о», а Роджерс превратился в «руки и ноги, глаза и уши» Пратта. Он улучшил технологию производства лигроина и 31 октября 1871 года получил соответствующий патент. Необходимость кормить быстро растущую семью придавала ему энергии для борьбы с новыми препятстви-ями, неожиданно возникшими на пути.

Итак, 18 марта Генри Роджерс и Том Скотт встретились в отеле «Филадельфия», и Скотт решил дать задний ход: в самом деле, несправедливо исключать из «SIC» господ из Нью-Йорка и Пенсильвании. Рокфеллер в это время тоже находился в Нью-Йорке, но уступать ни в чём не собирался. «Я всё ещё полон упорства и надежды, – писал он 21 марта Лоре, томившейся от тревоги и дурных предчувствий. – Не забывай, что наша сторона ещё не попала в газеты. Мы знаем кое-какие вещи, о которых люди в целом могут не знать; во всяком случае, нам известны наши собственные намерения, и они правильные, и только так. Но, пожалуйста, не говори ничего, только знай, что твой муж будет держаться и бороться за правое дело».

Контора железной дороги «Эри» размещалась в нарядной нью-йоркской Гранд-опера. Именно там группа Роджерса устроила 25 марта совещание с руководством железных дорог. Оно уже началось, когда в дверь постучали: Питер Уотсон и Джон Рокфеллер попросили разрешения войти. Уотсона впустили, а Рокфеллера нет, и он стал нервно расхаживать по коридору, а потом махнул на всё рукой и ушёл. На совещании присутствовал журналист «Нью-Йорк таймс», не преминувший рассказать читателям об инциденте; имя Рокфеллера тогда впервые появилось в столь крупной газете, но в искажённом виде: «Рокафеллоу». А собрание закончилось тем, что владельцы железных дорог согласились расторгнуть договор «SIC», отменить скидки и откаты и установить единые тарифы для всех. В начале апреля пенсильванские законодатели аннулировали уставные документы «SIC», а месяцем позже конгресс заклеймил позором «гигантский и бесстыдный заговор».

Теперь уже кливлендская фирма оказалась в проигрыше, ведь ей сначала нужно было оплатить перевозку сырой нефти в Кливленд (50 центов за баррель), а потом доставку нефтепродуктов в Нью-Йорк, тогда как заводы Тайтусвилла сразу поставляли свою продукцию в порт. Генри Флаглер снова выторговал уступки от «Лейк-Шор», но уже не такие существенные. Однако питсбургские компании переживали те же неприятности, и Рокфеллер решил объединиться с ними, чтобы вместе надавить на железнодорожников. Время индивидуалов прошло, будущее за кооперацией.

Между тем некоторые кливлендцы, продавшие ему свои заводы, бессовестно открывали новые – на его же деньги! Этого нельзя было так оставить: Рокфеллер заставлял их подписывать обязательство более не возвращаться в неф-тяной бизнес, а обманщиков тащил в суд. В его представлении «Стандард ойл» была «Моисеем, избавившим их от безрассудства, произведшего столь великие опустошения». Он сотворит из хаоса упорядоченный мир, регулируя производство, поставки и цены на рынке. И дело пойдёт на лад.

В середине мая Рокфеллер с Флаглером отправились в Питсбург для встречи с местной деловой троицей: Уильямом Уорденом, Уильямом Фрю и O. Т. Вэрингом. Оттуда вся компания выехала поездом в Тайтусвилл, чтобы представить там план новой Ассоциации национальных нефтепереработчиков. Встретили их враждебно: хотя ассоциация была открыта для всех (под председательством Рокфеллера), в ней видели замаскированную «SIC» и ждали подвоха. На двух шумных собраниях Флаглера освистали и осыпали насмешками; Рокфеллер сидел невозмутимый, как сфинкс. Пришлось опять вербовать сторонников по одному, разделять, чтобы властвовать. Среди перебежчиков оказался… секретарь Союза нефтедобытчиков Джон Арчболд – сын пастора-методиста, игрок и пьяница, зять нефтепромышленника из Тайтусвилла и отец двух дочерей.

Арчболд увидел в Рокфеллере спокойную силу, которая ему импонировала. И не только ему. Зная себе цену, Джон Д. не заискивал перед сильными и богатыми и не боялся вступить с ними в конфликт, действуя хладнокровно и умно. Когда «Стандард ойл» в очередной раз потребовались деньги, Рокфеллер обратился во Второй национальный банк, в правление которого входил Амаса Стоун. Тот ожидал, что молодой бизнесмен явится просителем, но этого не произошло. Получив отказ от Стоуна, Рокфеллер обратился к совету директоров, и двое из них, Пейн и Уитт, высказались в его поддержку. Стоит ли говорить, что отношения резко испортились и Стоун закрыл перед Рокфеллером двери своего дома. Ответный удар последовал очень скоро. Стоун вовремя не купил дополнительный пакет акций «Стандард ойл». В июне их продажа закончилась. Стоун обратился к Флаглеру, чтобы тот продлил срок; тот пошёл ему навстречу, но Рокфеллер немедленно отменил это распоряжение. Генри считал, что Стоун может быть полезен и надо его задобрить, – Джон Д. резко возражал: нечего перед ним пресмыкаться. Ах так? Стоун продал все свои акции «Стандард ойл» и вышел из правления компании. Рокфеллер об этом не сожалел. Он верил в свою компанию и как-то сказал одному кливлендскому заводчику, ставшему её акционером: «Продайте всё, что у вас есть, вплоть до последней рубашки, но сохраните акции».

Буквально через месяц, 30 июля, на нью-йоркском нефтяном терминале «Стандард ойл» в Хантерс-Пойнте вспыхнул страшный пожар. Страховщик отказался выплачивать деньги до завершения расследования, а на восстановление терминала срочно требовались деньги. Пришлось снова обращаться во Второй национальный банк. На заседании правления Стоун, предвкушая месть, заявил, что, прежде чем выдавать кредит, следует оценить финансовое положение просителя. Тогда Стилман Уитт распорядился принести деньги из его личного сейфа: «Джентльмены, это надёжные молодые люди, и если они хотят занять больше денег, нашему банку следует выдать их без колебаний, а если вам нужны дополнительные гарантии – вот они: возьмите, сколько нужно».

Девятнадцатого декабря Рокфеллер собрал нефтепромышленников из Пенсильвании в нью-йоркском отеле «Пятая Авеню» и подписал с ними Тайтусвиллский договор: ассоциация нефтепереработчиков будет покупать нефть у ассоциации нефтедобытчиков по пять долларов за баррель (почти вдвое дороже рыночной цены) в обмен на строгое соблюдение лимитов на добычу. Как бы не так: нефти стали качать ещё больше, рыночная цена скатилась до двух долларов, а самые ушлые производители норовили воспользоваться привилегиями ассоциации, не присоединяясь к ней. Уже в январе Рокфеллер расторгнул соглашение, а 24 июня 1873 года распустил ассоциацию. Не хотите по-хорошему? «Есть люди, которых и Всемогущий Господь спасти не может. Они не желают быть спасёнными. Они хотят по-прежнему служить дьяволу, идя своим порочным путём».

Был, однако, момент, когда он поколебался в своей вере. Взывать к рассудку пенсильванских нефтедобытчиков, представлявших собой не общину, а дикую орду, было тщетно; не помогали даже жёсткие меры активистов ассоциации, поджигавших новые скважины. Кроме того, у США уже не было мировой монополии на нефть: с 1872 года её добыча начала бурно развиваться в Российской империи, в районе Моздока: за год производство увеличилось с 25 тысяч тонн до 66 тысяч. А в 1873 году швед Роберт Нобель, оказавшись проездом в Баку, купил одно из нефтеперерабатывающих предприятий. Бакинская нефть залегала ближе к поверхности, чем пенсильванская, и её запасы, по оценкам специалистов, были обширнее. Старший брат Роберта, Людвиг Нобель, владевший оружейными заводами в Петербурге, вложил огромные средства в создание современного нефтеперерабатывающего комплекса из нескольких десятков скважин, заводов в Баку и нефтехранилищ в главных городах России. Рокфеллер же не мог на законных основаниях расширить свой бизнес на территорию других штатов. Покупку половины товарищества «Чесс, Карли и К^о», которой принадлежал завод в Луисвилле, штат Кентукки, надо было держать в секрете. Полностью подмять его под себя не удалось: владелец, Ф. Д. Карли, падший методистский священник, обаятельный негодяй, закоренелый игрок, всячески сопротивлялся контролю со стороны «Стандард ойл», а с заседаний правления отправлялся прямиком в свою букмекерскую контору.

Между тем недальновидная политика президента Улисса Гранта ввергла США в очередной кризис. Сокращение денежной массы создавало проблемы для развития бизнеса: столь необходимые деньги нужно было «изыскивать». 18 сентября 1873 года рухнул банк «Джей Кук и К^о». Кук финансировал строительство новой железной дороги «Нозерн Пасифик», которая должна была обслуживать промышленность Северо-Запада. Он уже должен был получить правительственный заём в 300 миллионов долларов на покрытие облигаций железной дороги, когда кто-то распустил слух, что его банк разорён. С «чёрного четверга» началась новая «чёрная серия»: банк Кука утянул за собой банк Генри Клюса, потом другие; Нью-Йоркская биржа закрылась на десять дней; на заводах от восточного до западного побережья начались увольнения… К ноябрю прогорели 55 железных дорог, а ещё 60 обанкротились к годовщине кризиса.

Утратив скелет, нефтяная промышленность вялой тряпочкой сползла на пол: после «чёрного четверга» цены на сырую нефть упали до 80 центов за баррель, а в течение года опустились до 48 центов – в некоторых городках нефть стоила дешевле воды. Однако настоящий бизнесмен сможет извлечь выгоду даже из катастрофы. 34-летний Джон Рокфеллер резко сократил дивиденды «Стандард ойл», остановил четыре из шести крупных заводов в Кливленде и таким образом сохранил запасы наличных средств, кредит в банках и довольно высокий уровень доходов, обеспечивавший доверие инвесторов. «Стандард ойл» поставляла около миллиона баррелей нефтепродуктов в год и зарабатывала по доллару с барреля; даже после сокращения производства компания концентрировала четверть всей американской нефтяной промышленности.

Об этих сказочных доходах потенциальные инвесторы или партнёры могли узнать, только ознакомившись с бухгалтерскими книгами; всю прибыль надлежало вкладывать в дело, а не тратить на показуху в припадке тщеславия, свойственного нуворишам. Структура «Стандард ойл» была подобна корневой системе дерева, скрытой под землёй. Поглощённые ею конкуренты продолжали работать на прежнем месте, под прежним названием и вели тайную бухгалтерию, чтобы о связях с Кливлендом нигде не было указано в документах. Для внутренней переписки использовали шифр и вымышленные имена.

Человек, которому есть что скрывать, легко подвержен шпиономании. Однажды, проходя через контору, Джон Д. заметил, что один из служащих разговаривает с незнакомцем. Он вызвал сотрудника к себе: «Кто этот человек? Что ему нужно? Что он тут вынюхивает?» – «Это мой друг, – оправдывался клерк, – он ничего не выведывал, просто зашёл повидать меня». – «Допустим, – возразил Рокфеллер, – но этого никогда нельзя знать наверняка. Будьте осторожны. Очень, очень осторожны».

Глава фирмы, ворочавшей миллионами, ходил в поношенном сюртуке, лоснящемся на локтях, а его жена собственноручно штопала одежду и уверяла, что женщине нужно не более двух платьев. Никто не должен был знать, насколько они богаты, включая их собственных детей, донашивавших платьица друг за другом. Заключив договор с одним из кливлендских заводчиков, Рокфеллер пригласил его к себе домой и сказал: «Держите этот договор в тайне даже от собственной жены. Когда вы начнёте получать больше денег, постарайтесь, чтобы никто об этом не узнал. Вы ведь не собираетесь зажить на широкую ногу, не так ли?» Никто не должен видеть, что на нефтяном бизнесе можно разбогатеть, иначе люди вновь устремятся в эту нишу и сведут на нет все его усилия. Однажды, когда Рокфеллер ехал из Питсбурга в Кливленд вместе с О. Т. Вэрингом, тот спросил, кто владеет вон тем красивым тёмно-зелёным домом на вершине холма. Джон Д. помрачнел: «Хотите знать, чей это дом? Нашего мистера Хоппера, который делает для нас бочки. Фью! Дорогущий дом, правда? Интересно, не получает ли Хоппер слишком много денег? Надо будет посмотреть». Вернувшись в контору, он проверил все счета, решил, что Хоппер получает чрезмерную прибыль, и расторг с ним контракт.

«Анаконда» постепенно сжимала кольцо вокруг нефтя-ных регионов. 22 января 1874 года Рокфеллер купил «Империал рефайнинг компани» со всеми её заводами вокруг Ойл-Сити. Основатель компании Джейкоб Дж. В.ндергрифт, уроженец Питсбурга, был двенадцатью годами старше Рокфеллера; поступив пятнадцатилетним юнгой на пароход, менее чем за десять лет дорос до капитана. Он первым стал использовать полезное пространство на носу парохода и внедрил метод буксировки барж, увеличив таким образом перевозки угля и создав стимул для местных шахт. Узнав из газет об обнаружении нефти в Западной Виргинии, он передал свой пароход брату Джозефу и отправился туда попытать счастья. Но началась Гражданская война, пароход реквизировали для военных нужд, впоследствии он затонул; конфедераты разорили нефтеносный район, и капитан Вандергрифт уехал в Ойл-Сити. Для транспортировки нефти от скважин к погрузочным терминалам стали прокладывать трубы; Вандергрифт первым начал получать прибыль от нефтепровода. Когда он переметнулся на сторону «Стандард ойл», став её акционером, это сильно деморализовало независимых нефтедобытчиков, чего Рокфеллер и добивался.

Господь в очередной раз послал ему знак, что он на правильном пути: ровно через неделю, 29 января, Джон Д. примчался из дома в контору и со слезами на глазах сообщил Флаглеру и Пейну радостную новость: у него наконец-то родился сын! (К тому времени у Уильяма было уже двое сыновей: Джон Дэвисон Рокфеллер II появился на свет 8 марта 1872 года.) Младенец был крошечным и слабым, но без изъянов. Для его матери появление на свет Джона-младшего совпало с созданием в Огайо при её активном участии Христианского женского союза за трезвость. Словно чувствуя, какие громадные надежды возлагают на него оба родителя, малыш съёживался в комок и плакал только в самых неотложных случаях, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Дед со стороны отца не сразу узнал о его рождении. «Доктор Левингстон» колесил по Иллинойсу, Миннесоте, Айове, обеим Дакотам, используя старый проверенный трюк: притворялся глухонемым. Индейцы верили, что духи, лишая человека какого-либо дара, наделяют его другим – например, целительством. В 1874 году «доктор» получил приёмного сына: он встретил в Висконсине Чарлза Джонстона, похожего на индейца (смуглая кожа, выступающие скулы, длинные чёрные волосы), вылечил его от лихорадки и пообещал научить «искусству исцеления». Теперь, приезжая в очередной городок, Билл предъявлял доверчивым зрителям «сына великого вождя» в пышных перьях и боевой раскраске, который якобы узнал от своего отца секреты врачевания. С его помощью «великий доктор Левингстон» обещал лечить от всех болезней, ставя диагноз практически с одного взгляда. Он всегда останавливался в лучшей гостинице и снимал несколько номеров, за которые отчаянно торговался, а потом вставлял в галстук булавку с бриллиантом и начинал приём больных. Бывало, что он зарабатывал 200 долларов в день. Вырученные деньги вкладывал в ходовой товар, чтобы им спекулировать. Например, купил 50 тысяч бушелей кукурузы, а на следующее лето, когда урожай сожрала саранча, продал свои запасы с большой наценкой. Кстати, с Джонстона он взял тысячу долларов за «обучение». Все возражения «доктор» снял одним убийственным аргументом: когда-то он одолжил деньги Джону Д. Р.кфеллеру, чтобы тот смог заняться нефтяным бизнесом, и теперь его инвестиции в «Стандард ойл» потянут на 375 тысяч. Он сделал богатым Рокфеллера – и Джонстона сделает, если тот останется с ним.

Весёлый, плохой, свой

Предположим, что завтра все эти нефтяные скважины пересохнут. И куда прикажете девать цистерны, резервуары, нефтеналивное оборудование, в которое вложено столько денег? Нет, пусть этим занимаются нефтяники, зачем железным дорогам взваливать на себя такую обузу!.. Рокфеллер с этим согласился (как бы неожиданно) и в апреле 1874 года заключил сделку с железной дорогой «Эри»: «Стандард ойл» получает в своё распоряжение терминал в Вихокене, штат Нью-Джерси, а взамен модернизирует за свой счёт оборудование для поставок нефти в Новую Англию и на Юг и половину своего товара перевозит по «Эри». Таким образом, Рокфеллер не только получал льготные тарифы, но и мог отслеживать перемещения продукции своих конкурентов по всей стране. Он мог даже заблокировать эти перемещения: достаточно просто скупить все бочки или зафрахтовать все цистерны. Кстати, бочки – это вчерашний день: тара порой стоит дороже содержимого, да и всех лесов в округе не хватит, чтобы удовлетворить все потребности. Заботясь об интересах железных дорог, «Стандард ойл» стала вкладывать десятки тысяч долларов в изготовление железнодорожных цистерн, которые потом сдавала в аренду. Железные дороги сразу ввели дополнительную плату за доставку обратно пустых бочек, в то время как цистерны возвращались порожняком бесплатно. Пользователи цистерн получали такую же скидку на утечку, как и перевозчики бочек, вот только цистерны не протекали; таким образом, экономия «Стандард ойл» равнялась стоимости шестидесяти двух галлонов с каждой цистерны.

В Кливленде ей становилось тесно. Контора переехала в построенный Рокфеллером и Харкнессом четырёхэтажный дом 43 на Евклид-авеню, к востоку от Паблик-сквер. Здесь было больше простора. Каждое утро, ровно в 9.15, в дверях появлялся Джон Д. – с тщательно выбритым подбородком и ровно подстриженными усами и бакенбардами (цирюльник приходил к нему на дом). «Мистер Рокфеллер входил с видом спокойного достоинства, – вспоминал позже один из служащих. – Он был безупречно одет и выглядел так, словно его только что вынули из шляпной картонки. В руках он держал зонт и перчатки, на голове – шёлковый цилиндр». В манжеты были вставлены запонки из чёрного оникса (обязательного для людей, считающих себя влиятельными) с буквой R; туфли начищены до умопомрачительного блеска. (Джон Д. придавал внешнему виду обуви такое значение, что в каждом отделении фирмы непременно имелся бесплатный набор щёток и коробочек с ваксой.) Высокий, бледный, невозмутимый, Рокфеллер желал всем доброго утра, справлялся о здоровье присутствующих, а затем скрывался в своём скромном кабинете. Это занимало столь мало времени, что некоторые сотрудники вообще не замечали, когда он приходил и когда уходил. «Его никогда не было, и при этом он всегда был здесь», – скажет один его компаньон. Многие мелкие служащие даже не знали шефа в лицо.

Рокфеллер редко назначал встречи, особенно незнакомым людям, предпочитая общаться письменно. Людям вовсе не обязательно знать больше того, что им положено знать. Его любимыми поговорками были: «Успех приходит к тем, кто держит уши открытыми, а рот закрытым» и «Не словами, а делами наполняется мошна». Путём упорных упражнений Рокфеллер сумел превратить своё лицо в непроницаемую маску; когда он читал телеграмму, принёсший её клерк никогда не мог догадаться по выражению лица босса, хорошие пришли новости или плохие. Ежевечерние проповеди, произносимые самому себе, о грехах гнева, тщеславия, слабости и гордыни, а также исповедально-нравоучительные записи в дневнике, который он вёл с самого детства (у баптистов нет таинства исповеди), помогали держать себя в руках, а мысленный разбор своих поступков утверждал в сознании собственной правоты. Однажды к нему в кабинет ворвался разъярённый подрядчик и разразился потоком ругательств; Джон Д. спокойно продолжал работать за письменным столом, не поднимая головы, а когда посетитель выдохся и замолчал, спросил его: «Я не расслышал, что вы сказали. Вы не могли бы повторить?» Он гордился, что у него ненормально редкий пульс – 52 удара в минуту.

Пунктуальность была возведена в степень непреложного закона: «Один человек не имеет права отнимать время у другого без необходимости». Весь день был расписан по минутам; работа перемежалась с отдыхом – чтобы восстановить силы для работы: в середине утра – перерыв на молоко и крекеры, после обеда – полчаса на сон: «Нехорошо постоянно держать все силы в напряжении».

Джон расхаживал по кабинету мерными шагами, заложив руки за спину. Останавливался у чёрной доски на стене и вписывал мелом новые цены на нефть. Садился на высокий стул и изучал бухгалтерские книги, что-то подсчитывая на листочке. Вставал у окна и смотрел на небо, бесстрастный, как идол. «Многим из нас не удалось совершить великих дел из-за неумения сосредоточить свой ум на одной вещи, которую следует сделать в нужное время, отрешившись от всего остального», – сказал он однажды.

Иногда он выбирался из своей берлоги и шёл по коридору, размеренный, как метроном, всегда проходя определённое расстояние за одинаковое время. Движения его были бесшумными, голос – почти неслышным. Он скользил тенью и появлялся за спиной у служащих, точно привидение, учтиво прося разрешения ознакомиться с тем, что они делают. Чаще всего это случалось в бухгалтерии. «Позвольте мне, – говорил он и брал в руки гроссбух. – Очень хорошо. В самом деле аккуратно. Вот здесь небольшая ошибка – исправьте, пожалуйста». Бухгалтер был ошарашен: за такое краткое время пробежать глазами плотные колонки цифр и найти ошибочку – он мог поклясться, единственную на весь гроссбух! В бухгалтерии Рокфеллер установил гимнастический снаряд – палку на резиновых ремнях, которую можно было отталкивать или тянуть к себе, разминая мышцы. Однажды утром, застав его за этим занятием, молодой помощник бухгалтера проворчал, что эта штуковина только место занимает, лучше б её отсюда убрать. «Хорошо», – сказал Рокфеллер, и штуковину убрали. А служащий с ужасом узнал от товарищей, что высказал недовольство самому шефу, и стал ждать увольнения. Однако его не последовало: Джон Д. по-отечески относился к своим служащим, принимал живое участие в решении их проблем, щедро платил, а уволить мог только за серьёзный проступок. Всю свою ярость и мстительность он приберегал для конкурентов.

В конце августа 1874 года Рокфеллер и Флаглер отправились в Саратогу-Спрингс, штат Нью-Йорк – модный курорт у подножия Адирондакских гор, славившийся минеральными источниками, казино и рысистыми бегами; Командор Вандербильт построил там себе дачу. (Кстати, именно ему мир обязан появлением картофельных чипсов: однажды, ужиная в ресторане «Мун Лейк Лодж», Вандербильт вернул жареный картофель на кухню: слишком толсто нарезан. Шеф-повар Джордж Крам рассердился, нашинковал клубни кусочками толщиной в бумажный лист – и угодил взыскательным клиентам.) Однако руководители «Стандард ойл» ехали туда совсем не за этим: у них была назначена тайная деловая встреча с Чарлзом Локхартом из Питсбурга и Уильямом Уорденом из Филадельфии. Локхарт (по оценке Джона Д., «один из самых опытных, степенных и сдержанных людей в бизнесе») был ветераном нефтяной отрасли: он начинал ещё в 1850-е и первым отправил образцы пенсильванского керосина в Лондон. Товарищество «Локхарт, Фрю и К^о» обзавелось филиалом в Филадельфии – «Уорден, Фрю и К^о», позже превратившимся в «Атлантик рефайнинг компани». Они поставляли в Ливерпуль нефтепродукты в железных цистернах, сокращавших риск воспламенения и предохранявших от распространения неприятных запахов.

После завтрака все четверо удалились в уютный павиль-он возле одного из источников и проговорили там шесть часов кряду. Ну как проговорили – Локхарт внимательно слушал, не произнося ни звука (Рокфеллер потом сказал Флаглеру, что с таким человеком он охотно пошёл бы на рыбалку), зато Уорден, наоборот, был излишне экспансивен. Джон Д. пытался донести мысль, что, только объединившись в одну компанию, они смогут остановить снижение цен. Собеседники колебались, и тогда он выложил на стол главный козырь: приезжайте в Кливленд и посмотрите нашу бухгалтерию. Уорден приехал – и не поверил своим глазам: себестоимость керосина была такой низкой, что Рокфеллер мог продавать его дешевле, чем Уордену обходилось его производство, да ещё и получать прибыль. Потратив несколько недель на оценку возможностей «Стандард ойл» и получив обещание, что они получат право голоса в правлении, Уорден и Локхарт тайно продали Рокфеллеру свои заводы за акции «Стандард ойл». В один присест «анаконда» заглотнула больше половины питсбургских нефтеперерабатывающих предприятий, и новые союзники пообещали прибрать к рукам независимых производителей. Через два года независимость сохранил только один из двадцати двух. К тому времени в Нью-Йорке уже удалось купить компанию по производству нефтяных контейнеров и крупный нефтеперерабатывающий завод на Лонг-Айленде, а Уильям Рокфеллер сумел заполучить контроль над «Чарлз Пратт и К^о». Прежде чем сдаться, Пратт – немногословный, осторожный баптист – обсудил этот вопрос с Генри Роджерсом, в недавнем прошлом ярым обличителем «SIC», и они решили, что для пользы дела надо объединяться. Джон Д. довольно потирал руки: «Я рад тому, что в большинстве случаев те же самые люди, которые отчаянно сопротивлялись всему, что предлагает “Стандард ойл”… встретившись с нами лицом к лицу, узнав всё от нас, а не от клеветников, с готовностью к нам присоединялись и позже никогда об этом не жалели». Роджерс сформулировал условия, обеспечивавшие им с Праттом работу и достаток, а также получил пакет акций «Стандард ойл». Рокфеллер взял перспективного молодого человека в свою команду, к тому же Роджерс подружился с Генри Флаглером, с которым у него было много общего.

Новые союзы держались в секрете, но их последствия бросались в глаза. Вскоре после того как Рокфеллер и Пратт пожали друг другу руки, Джон Эллис, производивший вазелин, неожиданно обнаружил, что не может зафрахтовать вагоны для перевозок сырой нефти. Словно какая-то невидимая сила вставляла ему палки в колёса. Ему недолго пришлось ломать голову над этой загадкой: в контору зашёл представитель «Стандард ойл» и сказал ему по-дружески: «Вам ничто не поможет. Придётся продать завод нам». – «Я ни за что не продам его таким мошенникам, как “Стандард ойл”!» – взорвался Эллис. Ему удалось удержаться на плаву, но он стал исключением из правил.

Рокфеллер летом переговорил с руководством железных дорог штатов Нью-Джерси и Нью-Йорк, заставив их уравнять тарифы для всех нефтеперегонных заводов, поставляющих свой товар на восточное побережье. Теперь по участку в 150 миль, соединявшему Ойл-крик и Кливленд, сырую нефть перевозили бесплатно, так что нефтедобытчики утратили своё преимущество. Когда эта новость грянула как гром среди ясного неба, 9 сентября 1874 года, вдоль всего Нефтяного ручья начались митинги протеста. Какими только словами не поносили Рокфеллера! Но руководство железных дорог теперь твёрдо знало, что добытчики-индивидуалы обречены.

«Стандард ойл» занялась созданием сети нефтепроводов, основав для этого Американскую трансфертную компанию под руководством энергичного тридцатилетнего ирландца Дэниела О’Дэя. Рокфеллер также приобрёл треть акций нефтепроводной компании «Вандергрифт и Форман», в результате чего родилось новое предприятие – «Юнайтед пайп лайнз», якобы независимое от «Стандард ойл». Якобы, понимаете? Выдав небольшие пакеты её акций Уильяму Вандербильту («Нью-Йорк Сентрал») и Амасе Стоуну («Лейк-Шор»), Рокфеллер теперь извлекал максимальную выгоду и из железнодорожных перевозок, и из трубопроводов, контролируя 36 процентов рынка.

Не забывал он, разумеется, и о самом производстве. У Сэма Эндрюса появился конкурент в лице Эмброуза Макгрегора, которому поручили надзор за производством нефтепродуктов в Кливленде. Конкурентов надо опережать не только по объёму производства, но и по широте ассортимента, а Эндрюс так всю жизнь и будет гнать из нефти только керосин и лигроин. Рокфеллер не был химиком, но умел находить профессионалов и прислушиваться к ним. Благодаря Макгрегору «Стандард ойл» существенно удлинила перечень своих продуктов: парафин для жевательной резинки и свечей, гудрон и асфальт для строительства дорог, смазочные материалы, лаки, краски, промышленные кислоты…

В начале 1875 года добычей «анаконды» стал второй по величине завод Тайтусвилла – «Портер, Морленд и К^о», в результате чего 27-летний Джон Д. А.чболд вошёл в руководство «Стандард ойл». Рокфеллер обратил внимание на этого заводного толстячка не тогда, когда он гомонил на митингах, предавая анафеме «кливлендских прохиндеев», а при регистрации в одной тайтусвиллской гостинице: в журнале над его собственным именем красовалась надпись: «Джон Д. Арчболд, 4 доллара за баррель». Сырая нефть тогда продавалась гораздо дешевле.

Это был тот самый случай, когда сошлись две противоположности: высокий худой Рокфеллер, похожий на агента похоронного бюро, был очарован подвижным коротышкой Арчболдом, сыпавшим шутками и анекдотами, – как заметил один современник, он «высмеял себе дорогу к богатству». Сделавшись придворным шутом, Арчболд постепенно выбьется в наследники, превратившись в приёмного сына (его отец-священник бросил семью, когда Джону было десять лет) – наверное, потому, что напоминал Джону Д. его собственного отца. (Несмотря на всю сложность их отношений, старший сын Дьявола Билла был благодарен отцу за практическое воспитание без «розовых очков».) Даже пьянство и игромания Арчболда не оттолкнули от него трезвенника Рокфеллера, который, конечно же, увещевал его не предаваться пагубной страсти, но расстаться с тёзкой уже не мог. «Ренегат» и «дезертир» Арчболд оказался настолько ловким дипломатом, что помог «Стандард ойл» поглотить нефтеперерабатывающий завод на Ойл-крике. Компанию теперь называли «спрутом», в Тайтусвилле Рокфеллером пугали детей. Людей из Кливленда не пустили бы и на порог, а Арчболд кого угодно мог обезоружить своей улыбкой. Полезный человек…

В мае Рокфеллер взял под свой контроль все крупные нефтеперерабатывающие центры, тайно купив компанию Джонсона Ньюлона Кэмдена в Паркерсбурге, штат Западная Виргиния. До совершения сделки «Стандард ойл» потребовала произвести инвентаризацию фирмы и собиралась направить туда Эмброуза Макгрегора, но Кэмден побоялся, что Макгрегора может узнать начальник бондарной фабрики и заподозрить неладное. Покупку фирмы удалось осуществить в полнейшей тайне. Между прочим, Кэмден, юрист по образованию, был президентом Первого национального банка Паркерсбурга и политиком-демократом, дважды – в 1868 и 1872 годах – неудачно баллотировавшимся на пост губернатора Западной Виргинии.

Теперь от щупалец спрута ускользала только железная дорога «Балтимор и Огайо» («B & О»), пролегавшая по югу Пенсильвании и соединявшая нефтеперегонные предприятия Паркерсбурга и Вилинга с Балтимором, где находился экспортный нефтяной терминал. Компания «B & О» к тому же поставляла сырую нефть в Питсбург по нефтепроводу. Короче говоря, она была последней надеждой независимых нефтепромышленников, ещё сопротивлявшихся новой власти. Президент «В & О» Джон Гарретт уже давно призывал Кэмдена выступить единым фронтом против «Стандард ойл» и даже предложил ему льготные тарифы. Это и стало его роковой ошибкой. Коварный перебежчик выторговал для себя замечательные тарифы в обмен на ежемесячные перевозки пятидесяти тысяч баррелей нефти и получил откат в десять центов с барреля со всех нефтепродуктов, перевозимых «В & О» – принадлежащих и самому Кэмдену, и его конкурентам. Знал бы Гарретт, на чью мельницу льёт воду… Кэмден, как и Арчболд, начал скупать местные предприятия. «Плакать хочется, когда приходится выкладывать хорошие деньги за этот мусор, – жаловался он Рокфеллеру, – но это наш долг перед человечеством, и я считаю, что нужно исполнить его не дрогнув».

В сентябре «Стандард ойл» создала «Акме ойл компани» – подставную организацию для поглощения мелких предприятий под руководством Арчболда. В несколько месяцев он купил или взял в аренду 27 нефтеперерабатывающих заводов. На деньги не скупились, за работающие предприятия платили, сколько попросят, но важнее всего было не допустить создания новых. Когда Сэмюэл Ван Сейкель (один из первых жителей Питхоула, от которого теперь осталось одно воспоминание, и героический создатель первого трубопровода) пожелал построить новый завод, к нему пришёл представитель «Стандард ойл» и предложил хорошее жалованье в обмен на отказ от этих планов: «Подумайте хорошенько: даже если вы начнёте перерабатывать нефть, на чём вы будете её перевозить? Кому продавать? Вы непременно разоритесь». И Ван Сейкель уступил.

Но успокаиваться было рано. Прогнозы Пенсильванского геологического комитета, что добыча нефти достигла пика и теперь может только идти на спад, в очередной раз не сбылись: в 1875 году нефть нашли в Брэдфорде, к северо-востоку от Ойл-крика. Туда немедленно устремились тысячи бурильщиков с горящими глазами, и цены вновь поползли вниз: если в 1876 году за баррель давали четыре доллара, то два года спустя – всего 70 центов. А правительство всё уповало на конкурентную экономику и свободный рынок. При этом президент Улисс Грант благоговел перед богатыми промышленниками и был счастлив вращаться в их обществе; в отелях Вашингтона проживали толстосумы, покупавшие за наличные правительственные контракты, права собственности на землю, банковские лицензии и разрешения на прокладку железных дорог.

В 1876 году в конгрессе представили проект закона «О регулировании торговли и запрете несправедливой дискриминации общественными перевозчиками», который должен был положить конец льготам для привилегированных. Дж. Н. Кэмден, конгрессмен от Западной Виргинии, пунктуально информировал Рокфеллера и Флаглера, как идёт рассмотрение, используя для переписки с ними шифр, принятый в «Стандард ойл». «Ко мне прислушиваются с полдюжины сенаторов, с которыми я собираюсь встретиться. Вряд ли есть хоть малейшая опасность того, что этот законопроект пройдёт через сенат». И действительно, в сенате его провалили.

Острый на язык журналист Марк Твен, прославившийся вышедшей в 1869 году книгой «Простаки за границей», возмущался продажностью американских законодателей. «Есть один конгрессмен – я хочу сказать, сукин сын, – впрочем, зачем же повторяться», – намеренно «обмолвился» он, выступая на одном банкете. Его бесило, что «голос полного невежды стоит столько же, сколько голос человека образованного и предприимчивого; эта попытка уравнять то, что Господь создал неравным, – заблуждение и позор». Очередные президентские выборы утвердили его в нелестном мнении об американской демократии.

Республиканцы выдвинули кандидатом сенатора от Огайо Резерфорда Хейса, которого поддержал Джон Шерман. В вице-президенты наметили члена палаты представителей Уильяма Уилера из штата Нью-Йорк. («Стесняюсь спросить: кто такой Уилер?» – поинтересовался Хейс.) Его соперником от демократов стал Сэмюэл Тилден, губернатор Нью-Йорка. Оба считались честными людьми, стремились к укреплению доллара и собирались провести реформу госслужбы. По традиции того времени сами кандидаты в предвыборной кампании не участвовали, доверив это своим представителям. Проводя предвыборную агитацию, республиканцы напоминали, что демократы с Юга развязали Гражданскую войну; если допустить их к власти, они могут отобрать у чернокожих с таким трудом завоёванные гражданские права. Демократы, в свою очередь, клеймили администрацию Гранта за коррупцию: вам мало? хотите ещё? Голоса распределились практически поровну, но у Тилдена было небольшое преимущество: за демократов выступили почти весь Юг, Нью-Йорк, Индиана, Коннектикут и Нью-Джерси.

Через три дня после голосования, 11 ноября 1876 года, оказалось, что у Тилдена 184 голоса выборщиков, у Хейса – 166. Республиканцы оспорили результаты выборов, обвинив демократов в подтасовках и запугивании чернокожих избирателей во Флориде, Луизиане и Южной Каролине (если бы это подтвердилось, Хейс получил бы дополнительно 19 голосов). Выяснилось, однако, что в этих трёх штатах ловчили и те и другие. Более того, один из трёх выборщиков из штата Орегон был дисквалифицирован, и ещё один голос, поданный за Хейса, перешёл в разряд спорных. В сенате тогда главенствовали республиканцы, в палате представителей – демократы; кому доверить пересчёт голосов? Уже наступил январь, а вопрос о президенте оставался открытым. Грант согласился на создание двухпартийной комиссии, куда вошли бы пять представителей, пять сенаторов и пять судей Верховного суда. В итоге в ней оказалось восемь республиканцев против семи демократов, которые и присудили 20 спорных голосов Хейсу. Демократы пытались сопротивляться, но им пообещали ряд уступок, и 4 марта состоялась инаугурация. Невозможно подсчитать, сколько саквояжей, набитых пачками купюр, перешли за это время из одних рук в другие. Деньги решают всё; руководству «Стандард ойл» стало очевидно, что очень скоро придётся завести новую статью расходов.

Пока же Рокфеллер пытался разнообразить статьи своих личных доходов. А что может быть надёжнее недвижимости? В 1873 году он приобрёл 79 акров земли в Форест-Хилле – на густо заросшем лесом холме, изрезанном глубокими оврагами, всего в четырёх милях от дома на Евклид-авеню. Два года спустя он продал этот участок группе инвесторов, которые построили там санаторий для лечения входившей в моду гомеопатией и целебными водами. Для удобства будущих курортников Рокфеллер и Стивен Харкнесс провели туда небольшую железную дорогу. Однако это предприятие разорилось, и Рокфеллер выкупил землю с домом обратно. К тому же доктора нашли у Лоры признаки общего истощения организма; свежий ветер с озера и прогулки по лесу должны были пойти ей на пользу.

Трёхэтажная усадьба, похожая на пряничный домик, – с ажурными бортиками галерей, портиком, высокой двускатной крышей, – стояла на вершине крутого холма, и из каждого окна открывался чудесный вид на озеро Эри. Она строилась как отель: слева от входа находилась контора, прямо – обеденный зал с небольшими столиками, на втором и третьем этажах вдоль коридора выстроились кубиками одинаковые комнаты, на верандах стояла мебель из бамбука. Там был даже орган! В первое же лето, которое Рокфеллеры провели на даче (1877), они пригласили туда дюжину знакомых, которые и подумать не могли, что едут не в гости, а в «гостевой дом», а потому были потрясены, когда им выставили счёт за пребывание. Детям тоже было непривычно обедать в большом зале, по которому степенно передвигались официанты в чёрных фраках. Что уж говорить про Сетти, которую вовсе не обрадовала роль «хозяйки гостиницы». Ладно, Рокфеллер уволил официантов и стал переделывать отель под жилой дом для своей семьи.

К тридцати восьми годам он был отцом четверых детей и исполнял эту роль так же, как любую другую, – с полной самоотдачей. Семья была для него не менее важна, чем работа, поэтому в Кливленде он установил дома телеграфный аппарат, чтобы проводить с детьми три-четыре вечера в неделю и при этом оперативно получать все важные новости. (Дети спускались из классной комнаты в аппаратную и сидели там тихонечко, заворожённо следя глазами за бумажной лентой, на которой отстукивались буквы.) Он катал малышей на плечах, играл с ними в прятки и в жмурки, делая неожиданные повороты и финты и всегда искренне радуясь, когда выигрывал. За обедом он показывал разные трюки: например, ставил крекер себе на кончик носа, удерживал его в равновесии, а потом вдруг подбрасывал и ловил ртом. Он учил детей плавать, грести, кататься на коньках и на велосипеде. Зимой, выходя на лёд замёрзшего озера, Джон велел им брать в обе руки по узкой дощечке – помнил, как сам в детстве вытаскивал мальчика из полыньи. Он учил их работать в саду и рассказывал им сказки. Из детей сложился домашний музыкальный квартет: Бесси играла на скрипке, Альта – на пианино, Эдит – на виолончели, Джона-младшего тоже учили игре на скрипке. В репертуар входили Моцарт, Бетховен, Гендель (дети нередко играли на собраниях в церкви), но и современная популярная музыка не была под запретом. В общем, счастливое детство… хотя гувернантки, которых Рокфеллер нанимал для обучения своих чад, придерживались иного мнения.

Дом Рокфеллеров был отрезан от внешнего мира: кроме церкви дети не могли никуда пойти. К ним приглашали в гости других детей – как правило, из круга хороших знакомых; сами же они не выбирались даже к ближайшим соседям. У них не было школьных друзей, потому что они не ходили в школу. Это делалось для того, чтобы они даже не подозревали, насколько богаты их родители (им бы охотно рассказали, сколько «стоит» их отец, а сравнение собственной жизни с бытом нуворишей, навёрстывавших упущенное в полуголодной юности, наверняка вызвало бы у них лишние вопросы и желания). Деньги на карманные расходы они зарабатывали: пенни за каждые десять выдернутых сорняков, по два цента за убитых мух, десять центов за заточку карандашей, пять центов в час за занятия музыкой, целый доллар – за склеивание разбитой вазы. Воздерживаясь от сладкого целый день, можно было получить два цента – и ещё бонус в десять центов за дополнительный день воздержания. В день можно было съесть только один кусочек сыра; однажды Альта обвинила Эдит в жадности за то, что та съела два. Когда Бесси исполнилось 13 лет, она стала каждый вечер обходить дом и гасить лишние газовые рожки; экономя газ, она зарабатывала себе «на булавки». Маленький Джон до восьми лет донашивал платьица своих сестёр. Отец подавал пример бережливости: если в дом приносили бандероль, он распаковывал её аккуратно, чтобы потом использовать обёрточную бумагу и бечёвку. Мать поддерживала его в этом, одновременно преследуя и другие воспитательные цели. Так, когда Джон Д. хотел купить каждому из детей трёхколёсный велосипед, она возразила, что приобрести нужно только один. И дело не в деньгах: если у каждого будет свой велосипед, они не научатся делиться друг с другом.

Все дети вели свою бухгалтерию, подсчитывая свои доходы и расходы. Пунктуальность была возведена в ранг фетиша. По утрам, ещё до завтрака, Рокфеллер собирал семью на молитву, и опоздавшие должны были заплатить штраф в один цент. Каждый по очереди произносил отрывок из Священного Писания, а Джон с Лорой разъясняли сложные места. Перед сном дети в присутствии матери читали молитвы. В воскресенье заведённого порядка придерживались особенно строго: утренняя молитва, воскресная школа, послеполуденные молитвенные собрания и вечернее пение гимнов. В свободное время дети должны были читать Библию или духовную литературу, но ни в коем случае не светскую. Мать выделяла час для беседы: просила детей порассуждать на такие темы, как «Владеющий собой – величайший победитель» или «Смысл жизни – в простоте». Кроме того, каждый должен был назвать свой самый большой грех, и тогда она молилась вместе с детьми, прося у Бога помощи, чтобы они исправились. Но розгами детей не наказывали никогда.

Если работа была миром мужчин – честолюбивых, беспринципных, порой грубых, то дом – миром женщин, выдержанных, строгих и благочестивых. Помимо Лоры и её сестры Лют, Рокфеллер делил кров то с тёщей, то с матерью. После того как Мэри Энн наконец-то вышла замуж (17 октября 1872 года, в 29 лет), Элиза Дэвисон Рокфеллер по очереди гостила у своих пятерых детей. Мужем Мэри Энн стал Уильям Радд – президент бакалейного концерна из Кливленда «Чендлер и Радд», так что они с Рокфеллерами стали соседями по Евклид-авеню, но при этом редко встречались (в церковь сестра Джона не ходила). Мэри Энн, несмотря на то что её муж был богат, сама вела хозяйство, отказываясь от прислуги, экономила на всём и вечно делала вид, будто денег у них в обрез. Она всегда ходила в чёрном (говорили, что у неё с возрастом вырос горб и траурное платье должно было его скрывать), гостей принимала редко и быстро выпроваживала, детей (двоих сыновей и двух дочерей) держала в ежовых рукавицах. Зато её муж, бывший на два года моложе, являл собой полную её противоположность: от мрачной атмосферы собственного дома он спасался у родственников в Форест-Хилле, всегда приезжая туда с гостинцами для детей: его карманы были набиты орехами и конфетами. Сразу начинались шутки, розыгрыши. Однажды Уильям Радд привёз мешок грязной старой картошки и раздал её детям; те были удивлены и разочарованы, пока не обнаружили в каждой картофелине искусно запрятанную золотую монету.

Муж тёти Люси (старшей сестры Рокфеллера) Пирсон Бриггс тоже очень нравился детям: добрый, весёлый. Вот только сама тётя умерла в 1878 году в 40 лет… Её сын Уильям умер, когда ему было всего девять. Похоронив жену, вдовец через два года женился на Лоре Прайс, породнившись с другой богатой семьёй из Кливленда, а его музыкально одарённая дочь Флоренс всё лето проводила в Форест-Хилле у дяди и тёти⁹.

Раз в год в Кливленд наведывался дедушка Билл, всё такой же бесцеремонный и нахальный: гостил несколько дней, показывал внукам фокусы и демонстрировал чудеса меткости, рассказывал всякие небылицы, сыпал грубыми шутками, совсем не для детских ушей, и снова исчезал на целый год. Фрэнк был весь в него, разве что в отличие от отца налегал на виски (а ещё курил сигары и любил бузотёрить в клубе), Джон пошёл полностью в мать, а Уильям сочетал в себе черты обоих родителей.

Сына, родившегося 26 декабря 1877 года, Фрэнк назвал Уильямом (после появятся на свет две дочери – Хелен и Мира). Джона Д. он почему-то терпеть не мог и публично высказывался о нём… в общем, очень неуважительно. Поэтому Джон вскоре оставил попытки пристроить брата в свою компанию. Кроме того, Джон на дух не переносил тестя Фрэнка, Уильяма Скофилда, и однажды даже сказал Сэму Эндрюсу: «Когда-нибудь я пырну этого типа ножом под рёбра, вот увидишь». Сдержанного Рокфеллера вывело из себя вероломство Скофилда: всего через год после того, как «Стандард ойл» купила «Александер, Скофилд и К^о», тот создал другую нефтеперерабатывающую фирму – «Скофилд, Шёрмер и Тигл». Три года Джон только пускал дым из ушей, не поддаваясь на шантаж, а в 1876-м всё-таки вложил в эту фирму десять тысяч долларов, создав совместное предприятие и согласившись закупать для неё сырую нефть, продавать её продукцию и выторговывать для неё скидки на железнодорожные тарифы, обязав взамен соблюдать производственную квоту. Для пущей секретности вся переписка велась через особый почтовый ящик. И что же? Квоту никто и не думал соблюдать! Рокфеллер подал на фирму в суд. Тем временем Фрэнк, словно назло, объединился в 1878 году со Скофилдом и Дж. У. Фосеттом, создав товарищество «Пионер ойл воркс», которое тоже занялось перегонкой нефти. Джону Д. ничего не стоило бы попросту придушить такой завод, но всё-таки родной брат… «Стандард ойл» не раздавила, а потихонечку проглотила «Пионер ойл воркс», перерабатывая её нефть за полцены. Джон и Фрэнк тогда не разговаривали друг с другом, так что всю операцию провернули через Уильяма: Джон диктовал ему письма, а тот ставил свою подпись. Но весной 1879-го Фрэнк сговорился с кое-какими независимыми производителями из Огайо, и те обвинили «Стандард ойл» в сговоре с железными дорогами. Руководителям «Стандард ойл» вручили повестки в суд, Джону Д. удалось от этого уклониться, но когда ему сказали, что его младший брат сидит в закусочной с людьми, принёсшими эти повестки, всего в одном квартале отсюда, он почувствовал, как земля уходит из-под ног… А в 1880-м Рокфеллер проиграл суд Скофилду: кливлендский судья постановил, что, навязывая конкуренту квоты на производство, он нарушил положение о свободе торговли.

Родная кровь… Семья слишком много значила для Джона. Он никогда не думал только о себе. Ради семьи можно пожертвовать собственным благополучием – моральным или материальным. «Стандард ойл» тоже стала для него семьёй. Но, в отличие от родственников, с компаньонами можно расстаться – если они больше не разделяют его ценностей.

Новая серьёзная трещина в отношениях с Сэмом Эндрюсом обозначилась в августе 1878 года, когда «Стандард ойл» объявила по своим акциям пятидесятипроцентные дивиденды. Эндрюс считал, что прибыли с лихвой хватило бы на вдвое большие выплаты, но компании тогда остро требовались деньги на ценовую войну с конкурентами и расширение бизнеса. Как можно этого не понимать? Ставить свои интересы выше интересов «семьи»? Эндрюс брякнул, не подумав, что лучше бы он не ввязывался в этот бизнес, и Рокфеллер тотчас поймал его на слове: «Сэм, похоже, ты не веришь в методы компании. Сколько ты хочешь за свои акции?» – «Миллион», – сразу ответил Эндрюс. Но Рокфеллера не так-то легко было выбить из седла: «Дай мне сутки, поговорим об этом завтра». На следующее утро Сэм получил чек на миллион.

В то время Рокфеллер набрал множество кредитов под обеспечение акциями «Стандард ойл»; если бы Эндрюс выставил свою долю на рынок, акции немедленно упали бы в цене, и тогда… Лучше об этом не думать. Пусть забирает свой миллион, и скатертью дорога.

Сначала Эндрюс ликовал – пока не узнал, что Рокфеллер перепродал его акции Уильяму Вандербильту с прибылью в 300 тысяч долларов. Каков подлец! Одурачил его, а ведь если бы не он… Рокфеллер спокойно предложил Эндрюсу выкупить акции обратно, по той же цене, за которую он их продал. Но Эндрюс в самом деле не верил в будущее компании. Одно дело акции, что-то с ними ещё будет, а другое – миллион настоящими деньгами. Он построил себе огромный (85 × 275 метров), уродливый в своей вычурности пятиэтажный дом на Евклид-авеню, с башенками, эркерами, сотней комнат и целой армией слуг, надеясь когда-нибудь достойно принять в нём английскую королеву Викторию. Но королева в Кливленд так и не приехала; дом простоял пустым четверть века и был снесён в 1923 году, когда сам Эндрюс уже давно лежал в могиле (он скончался в 1904-м в отеле «Атлантик-Сити»). До конца своих дней он будет мучить своих случайных собеседников длинными и нудными филиппиками против Рокфеллера. Однако, как проницательно заметил Морис Кларк, «до продажи он досадовал на Джона; после продажи он досадовал на себя».

Достань до меня, если сможешь

Четвёртого января 1877 года в Нью-Йорке скончался Командор Вандербильт. Последние восемь месяцев он не выходил из своего дома 10 на площади Вашингтона; застарелые хвори навалились на него разом и вытянули-таки цепкую душу из 82-летнего тела, которое было предано земле на Моравском кладбище, на острове Статен-Айленд, где позже будет воздвигнут внушительный мавзолей. То, что он не смог унести с собой в могилу, оценивалось в 100 миллионов долларов. Почти всё (95 процентов) Командор завещал сыну Уильяму, которого считал единственным достойным продолжателем своего дела, и четверым его сыновьям (пять миллионов Корнелиусу и по два миллиона Уильяму, Фредерику и Джорджу). Своему младшему сыну Корнелиусу Джеремии он оставил 200 тысяч, которыми должен был распоряжаться трастовый фонд, иначе этот вертопрах всё промотает. Дочери получили от 250 тысяч до полумиллиона, жена – тоже полмиллиона, дом в Нью-Йорке и две тысячи акций железной дороги «Нью-Йорк Сентрал». (В то время девять тысяч акций «Стандард ойл», которыми владел Джон Д. Р.кфеллер, стоили 18 миллионов.)

Командор Вандербильт жил по тогдашним меркам относительно скромно, позволяя себе лишь один вид непрактичных расходов – на скаковых лошадей. Рокфеллер в этом походил на него: родные деликатно напоминали ему, что пора купить новый костюм, когда рукава старого пиджака начинали лосниться. При этом он вовсе не трясся над нажитым, а считал его стартовым капиталом. Настоящая игра только начинается! Он чувствовал охотничий азарт и сам был похож на гончую собаку: поджарый, лёгкий на подъём, стремительный в мыслях и движениях. Теперь ему хотелось выглядеть моложе, отмежеваться от старшего поколения, и он сбрил старомодные бакенбарды, оставив только рыжеватые усы. Однако от недомоганий, вызыва-емых постоянным стрессом, он предпочитал лечиться в буквальном смысле слова бабушкиными средствами: съездил в Ричфорд к бабушке Люси, побеседовал с ней и захватил с собой листья и корни её «лечебного куста». Одному компаньону Рокфеллер посоветовал, чтобы избавиться от пристрастия к табаку, каждый день жевать до завтрака апельсиновую корку, а сам снимал нервное напряжение, грызя сельдерей.

Сельдереем надо было запасаться впрок, потому что в сгустившемся воздухе уже опять потрескивало электричество. С началом нефтедобычи в Брэдфорде для «Стандард ойл» материализовалась новая угроза – в лице полковника Джозефа Д. Поттса, самого богатого человека в Пенсильвании и президента компании «Эмпайр транспортейшн», которой принадлежали 500 миль нефтепроводов и тысяча железнодорожных цистерн. Скупая нефтеперерабатывающие предприятия в Нью-Йорке, Филадельфии и Питсбурге, она вела борьбу за клиента, предлагая новым нефтедобытчикам свои тарифные скидки, а также начав прокладывать трубопровод от Брэдфорда к океанскому побережью, чтобы качать по нему сырую нефть в обход заводов «Стандард ойл».

«Эмпайр транспортейшн» была филиалом Пенсильванской железной дороги. Рокфеллер потребовал встречи с её президентом Томом Скоттом и вице-президентом Александром Кассаттом и пригрозил войной, если они не прекратят «пиратствовать». (Он ведь прекрасно понимал, кто «выписал каперское свидетельство» Поттсу.) 65 процентов нефти, перевозимой по Пенсильванской железной дороге, принадлежали «Стандард ойл», и всё же Скотт не стал уступать: его страшило превращение Рокфеллера в великана. Если уж нельзя стереть его в порошок, пусть хотя бы уменьшится в размерах.

В марте 1877 года «Пенсильвания» ответила отказом. Тотчас же все нефтяные заводы в Питсбурге временно закрылись, работали только кливлендские; Флаглер договорился с Уильямом Вандербильтом об изготовлении ещё шестисот цистерн для перевозки дополнительных объёмов нефти по «лояльным» железным дорогам – «Эри» и «Нью-Йорк Сентрал». «Эмпайр» в ответ развернула энергичную кампанию по созданию собственных нефтеперерабатывающих предприятий и привлечению на свою сторону независимых производителей. Тогда «Стандард ойл» резко опустила цену на свой керосин везде, где появлялась продукция конкурентов, причём низкая цена поддерживалась изо дня в день, неделю за неделей, месяц за месяцем. Рокфеллер не постеснялся применить способ нелояльной конкуренции, с которым раньше сам же боролся. Одновременно «Эри» и «Нью-Йорк Сентрал» по его настоянию сократили тарифы на перевозки. Нефтедобытчики, перевозившие свою продукцию по «Пенсильвании», стали просить её руководство о том же. «Мы делали им щедрые скидки, – рассказывал позже Кассатт, – мы делали, что могли, чтобы перевозить их нефть. В некоторых случаях скидки превышали плату за перевозку. Помню, как однажды мы перевозили в Нью-Йорк нефть для г-на Олена или человека, чьим представителем он был, со скидкой, кажется, восемь центов от ничего. Конечно, объём там был небольшой, но мы работали и по таким тарифам».

Для поддержания баланса Том Скотт уволил сотни рабочих и сократил зарплаты на 20 процентов. Когда он вдвое увеличил длину составов, оставив неизменной численность обслуживающей бригады, железнодорожники в знак протеста бросили работу. В начале июля железная дорога «Балтимор и Огайо», находившаяся в оппозиции к «Стандард ойл», тоже уменьшила зарплаты на десять процентов и установила норму для бригады в 100 миль в день, причём простои на станциях не оплачивались. Бригады, обслуживавшие товарные составы, отказались выйти на работу; забастовщиков оказалось так много, что их некем было заменить, а рабочие ещё и блокировали пути, требуя повышения зарплаты. 17 июля кто-то перевёл стрелку, и поезд, следовавший на запад, сошёл с рельсов; паровоз загорелся, два человека получили сильные ожоги. Забастовка охватила несколько городов, от Балтимора до Чикаго, и несколько станций в Западной Виргинии; губернатор штата обратился за помощью к президенту. 20 июля в Балтиморе простаивало около 250 поездов; президент «В & О» Джон Гарретт попросил губернатора Мэриленда прислать на подмогу войска. Губернатор отрядил формирования милиции, Резерфорд Хейс – части регулярной армии. Железнодорожников поддержали другие мастеровые; собравшиеся толпы преградили дорогу солдатам; в яростных стычках погибло от десяти до двадцати двух человек, более 150 получили ранения. Движение поездов возобновилось только 29-го числа, когда забастовщиков заменили другими рабочими. В Питсбурге протестующие подожгли 500 цистерн, 120 паровозов и 27 зданий, и руководству Пенсильванской железной дороги пришлось просить срочный кредит у банка «Дрексель, Морган и К^о» с Уолл-стрит. Джинн, выпущенный из бутылки, теперь грозил сокрушить всё и вся: по Кливленду разнёсся слух, что две тысячи активистов, вооружённых пистолетами, идут на Евклид-авеню. В Тайтусвилле ждали только сигнала, чтобы начать громить имущество «Стандард ойл», но его не последовало. Том Скотт быстренько скупил акции «Эмпайр», упавшие в цене, и, не сказав ни слова Поттсу, отправил Кассатта в Кливленд – передать Рокфеллеру и Флаглеру, что готов пойти на мировую.

В октябре элегантный Томас Скотт вошёл в номер маленького отеля в Филадельфии, снял мягкую шляпу, покрывавшую его совсем седые, но ещё густые волосы, причёсанные на косой пробор, и, увидев Рокфеллера и Флаглера, выставил вперёд подбородок и растянул тонкие губы в улыбку: «Ну, что будем делать, мальчики?» Несколько часов подряд они упорно торговались: Скотт требовал, чтобы «Стандард ойл» купила всё имущество «Эмпайр»: заводы, резервуары, нефтепроводы, пароходы, буксирные катера, баржи, рассыпающиеся от старости, – за 3,4 миллиона долларов, причём 2,5 миллиона выплатила в течение суток. И, пожалуйста, наличными, а на остальное можно выписать чек.

Снова, как в молодые годы, Рокфеллер объезжал кливлендские банки, спрыгивал с дрожек и шёл прямо к президенту: «Мне нужно всё, что у вас есть! Вся наличность! Соберите всё! Мне нужно успеть на двенадцатичасовой поезд!» Заглянул в контору «Стандард ойл», собрал правление (все важные решения принимались консенсусом), изложил ситуацию. «Зачем нам пароходы? – возразили ему. – Пустая трата денег!» Джон Д. занял несколько сотен тысяч долларов лично для себя и купил-таки это ржавьё, пока Скотт не передумал, – и никогда не пожалел об этом.

В тот же день 17 октября, когда «Стандард ойл» получила контроль над нефтепроводами «Эмпайр», Рокфеллер купил за миллион долларов трубопроводную систему «Коламбия кондуит компани» Дэвида Хостеттера. Во время переговоров он намеренно молчал полчаса, предоставляя говорить собеседнику, а сам в это время делал напряжённые подсчёты в уме – и в итоге сэкономил 30 тысяч долларов, предложив свои условия выплаты процентов. (Эта маленькая победа доставила ему тем большее удовольствие, что он смог перемудрить еврея.) А месяц спустя, 21 декабря, торжествующий Кэмден сообщил ему о покупке всей инфраструктуры нефтеналивного терминала в Балтиморе (верфей, складов и земли, где они стоят), который собиралась использовать «B & О». «Мы выпололи каждый росток нефтепереработки, какой только мог пробиться в Балтиморе, так что теперь всё решаем мы», – писал он.

Скотт был нужен Рокфеллеру живым – и покорным. «Стандард ойл» согласилась перевозить не менее двух миллионов баррелей в год по Пенсильванской железной дороге в обмен на десятипроцентную комиссию (та же скидка, только по-другому называется). Таким образом, доля «Пенсильвании» в перевозках составит 47 процентов, «Эри» и «Нью-Йорк Сентрал» достанется по 21 проценту, «B & О» – 11. Однако нефть переправляли не только по рельсам, но и по трубопроводам. «Юнайтед пайп лайнз» соединяла 20 тысяч нефтяных скважин; в феврале 1878 года её глава Дэниел О’Дэй сообщил руководству «Пенсильвании», что «Стандард ойл» теперь хочет скидку не меньше чем в 20 центов с барреля сырой нефти, перевозимой по железной дороге. А ведь по трубам можно гнать и нефтепродукты…

В конце предыдущего года в Тайтусвилле собрался «Нефтяной парламент» независимых нефтедобытчиков, отчаянно пытавшихся сбросить с себя ярмо «Стандард ойл». Многолюдные собрания завершались принятием резолюций, в том числе об обращении в конгресс для принятия закона о бесплатных трубопроводах (для прокладки которых не требовалось бы получать дорогостоящие разрешения) и о запрещении железным дорогам проводить дискриминационную тарифную политику. Рокфеллер считал, что чумазые «парламентарии» расплачиваются за собственную глупость. «Мы пренебрегли всеми советами и добывали нефть в чрезмерном количестве, не имея средств хранить и перевозить её. Мы не построили собственных хранилищ. Как смеете вы отказываться забирать всю нашу продукцию? – передразнивал он их. – Почему вы не платите нам по высоким расценкам 1876 года, несмотря на то, что из-за перепроизводства все рынки в депрессии?»

А 4 марта ему написал Асахел Николс Коул, сенатор от штата Нью-Йорк, и предложил себя в «адвокаты» «Стандард ойл», чтобы «прокатить на вороных» законопроект о бесплатных трубопроводах. В своём письме Коул изложил программу действий и обрисовал стройную систему лоббирования: нужны два-три «адвоката» в сенате и пять-шесть в палате представителей (он этим займётся, если желаете). Платить им лучше государственными облигациями, поскольку если их застукают при получении наличных, это может кому-нибудь показаться подкупом. А закончил так: «Ради бога, не предавайте это письмо огласке: если Вы это сделаете, боюсь, мои братья по методистской церкви испугаются, что я пал настолько низко, что нет никакой надежды на возвращение милости Божией».

Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Независимые производители составили план прокладки к океану двух длинных нефтепроводов в обход всей сети «Стандард ойл» и даже железных дорог. Льюис Эмери-младший образовал «Экитабл петролеум компани», чтобы качать нефть по трубопроводу от Брэдфорда к железной дороге, а потом перевозить в Буффало и уже оттуда – на восток, по каналу Эри. Рокфеллер сразу отбил телеграмму Дэниелу О’Дэю: «Не дайте им проложить трубу в Буффало». Железную дорогу, ведущую в Буффало, перекупили; изготовителям труб, подписавшим договор с «Экитабл», пригрозили отозвать свои заказы; всех нефтедобытчиков из Брэдфорда, имевших дело с Эмери, отключили от собственной трубы. Но, несмотря на все эти меры, в августе 1878 года «вольная» труба всё-таки заработала, пробив небольшую брешь в броне «Стандард ойл».

Однако всё, что говорил о «диких» нефтяниках Рокфеллер, подтвердилось. С апреля по ноябрь объём нефти в хранилищах Брэдфорда увеличился с одного до четырёх с половиной миллионов баррелей. Нефтепроводы не справлялись, О’Дэй не знал, куда девать ежедневно десять тысяч лишних баррелей, а местные всё продолжали бурить. Добытую нефть приходилось попросту выливать на землю. «Стандард ойл» объявила, что более не станет принимать нефть на временное хранение – только для немедленной переправки на заводы (разумеется, её собственные), и установила закупочную цену на 20 центов ниже существующих расценок.

Теперь по ночам к конторе компании являлись большие группы людей, закутанных с ног до головы в белые простыни, как у ку-клукс-клана, рычали, свистели и выкрикивали угрозы. На зданиях «Стандард ойл» рисовали череп и кости, ораторы из толпы призывали подпустить на насосные станции «красного петуха»… Штат Пенсильвания делегировал на место событий члена комиссии по внутренним делам Уильяма Маккэндлесса для изучения ситуации в нефтяной промышленности. Он разослал повестки сотрудникам «Стандард ойл», управлявшим нефтепроводами, но те не явились для дачи показаний. Это не помешало Маккэндлессу представить в октябре благожелательный отчёт. Нефтяники совсем разъярились. По улицам Брэдфорда пронесли, а потом повесили чучело Маккэндлесса, из кармана которого торчал чек на 20 тысяч долларов, подписанный Рокфеллером и заверенный Пенсильванской железной дорогой. В газетах писали, что один житель Брэдфорда пригласил было Рокфеллера туда приехать, но потом передумал: «Не делайте этого: если приедете, живым не вернётесь». Кстати, в ноябре 1878 года в газете «Нью-Йорк сан» вышла первая большая статья о Рокфеллере: «Жители Кливленда говорят, что он ставит себе целью сделаться самым богатым человеком в Огайо и одним из десяти богатейших людей в Соединённых Штатах… И в самом деле, людей богаче его можно перечесть по пальцам». В статье прославлялся великий коммерческий ум Рокфеллера, однако упоминалось и о том, что на олимп он взобрался в результате тёмных сделок с железными дорогами, хотя это и не удалось никому доказать. Что ж, придётся заняться обработкой общественного мнения. Преодолев свою неприязнь к прессе, Рокфеллер купил акции двух кливлендских газет, вложив пять тысяч долларов в «Геральд» и десять тысяч в «Лидер».

В это время в Брэдфорде возник проект нового трубопровода, разработанный 46-летним Байроном Д. Бенсоном, создателем и главой компании «Тайдуотер пайп лайн». До сих пор ширина труб не превышала трёх дюймов, длина трубопровода – 30 миль, и прокладывали его в основном по равнинной местности. Бенсон же решил протянуть неф-тепровод от Брэдфорда до Уильямспорта, которые разделяли 110 миль через холмы высотой 2600 футов, да ещё зимой, причём использовать трубы шестидюймового диаметра и всего две насосные станции. Скептики считали это безумием, но Рокфеллер знал, что нет ничего невозможного. До сих пор «Стандард ойл» использовала достижения технического прогресса. Увы, теперь придётся встать у него на пути.

Сначала «Тайдуотер пайп лайн» собиралась проложить нефтепровод от Ойл-крика до Балтимора, но Кэмден не дремал: купил у законодателей Мэриленда за 40 тысяч долларов эксклюзивную лицензию на строительство нефтепроводов. Поэтому 22 ноября Бенсон решился: начал великую гонку к морю, укладывая по две мили труб в день. Безумцем он не был: его компанию финансово поддерживали два магната с Уолл-стрит – 38-летний Джордж Фишер Бейкер, сооснователь и президент Первого Национального банка в Нью-Йорке (принадлежавшие ему 20 тысяч акций этого банка стоили 20 миллионов долларов), и 43-летний Гаррис Чарлз Фанесток, другой сооснователь того же банка и бывший финансовый советник Авраама Линкольна.

«Они не дождутся от меня пощады, поскольку и не заслуживают, и не оценят её», – написал Рокфеллеру по-боевому настроенный О’Дэй. Джон Д. повёл наступление по всем фронтам: разослал своих людей к изготовителям резервуаров, чтобы не имели дела с «Тайдуотер»; завалил заказами производителей железнодорожных цистерн, чтобы не отвлекались на сторонних заказчиков; лишил конкурентов транспортных возможностей для перевозки стройматериалов, переманил клиентов «Тайдуотер» тарифными льготами и побыстрее скупил все остававшиеся независимыми нефтеперерабатывающие предприятия, чтобы те не пополнили собой клиентуру конкурентов. «Стандард ойл» скупала за любые деньги земельные участки на прямом пути от северной до южной границы Пенсильвании, чтобы застопорить продвижение Бенсона. Ошарашенные фермеры, уступившие напору кливлендских агентов, проснулись богачами. Тех же, кто продавал землю «Тайдуотер», преду-преждали через газеты, что утечки нефти из трубопровода погубят их урожай. Железные дороги не давали разрешения на пересечение их путей. И всё-таки нефтепровод продолжал строиться. Когда «Стандард ойл» купила целую долину, трубы проложили по окружающим её холмам. Тогда Рокфеллер решил купить законодателей штата, чтобы победить политическим путём там, где не мог справиться экономическим. Генри Флаглер спешно вернулся из Флориды, где поправлял здоровье, и нанял адвокатов, которые якобы представляли интересы фермеров и землевладельцев, недовольных законопроектом о вольных трубопроводах. Если бы этот закон был принят в Пенсильвании, «Тайдуотер» уже не пришлось бы покупать дорогостоящие разрешения на прокладку труб. Но законопроект погребли под кучей поправок. В штате Нью-Йорк Флаглер объединил усилия с Хью Хьюиттом из железнодорожной компании «Эри»: не одной же «Стандард ойл» выплачивать бакшиш. Хьюитт оказался не таким щедрым: если Флаглер был готов отстегнуть 60 тысяч долларов лоббисту из Олбани Смиту М. Уиду на подкуп законодателей, то Хью возразил ему, что пятнадцати тысяч будет вполне достаточно, и Флаглер тотчас прислал ему свою долю – десять тысяч наличными.

Между тем 29 апреля 1879 года Большое жюри (коллегия присяжных) из пенсильванского округа Кларион выдвинуло против девяти сотрудников «Стандард ойл» (включая Джона Д. Р.кфеллера, Генри Флаглера, Дэниела О’Дэя и Джона Арчболда) обвинения в сговоре с целью монополизировать нефтяной бизнес, вымогательстве скидок на железнодорожные перевозки и манипулировании ценами в ущерб конкурентам. Троих ответчиков – Уордена, Локхарта и Вандергрифта, проживавших в Пенсильвании, арестовали и выпустили под залог, до прочих было не дотянуться. Тревожный звоночек, но ещё не пожарная сирена. «Если зайдёт речь о железнодорожных тарифах и дискриминации, то, по моему рассуждению, [Вандергрифт] ничего не знает, а если и знает, то не захочет отвечать», – успокаивал Флаглер Рокфеллера. Тот и сам считал, что «это дело никогда не дойдёт до суда», однако подстраховался: попросил адвоката «Нью-Йорк Сентрал» Чонси Депью потолковать с губернатором штата Нью-Йорк Люциусом Робинсоном, который пообещал отвечать отказом на запросы об экстрадиции, если таковые поступят из Пенсильвании. Одновременно Александр Кассатт попросил губернатора Пенсильвании Генри Хойта, чтобы тот пресёк попытки привлечь Рокфеллера к суду. В благодарность «Стандард ойл» в Филадельфии запустила на полную мощность свои заводы, перевозившие продукцию по Пенсильванской железной дороге; но это распоряжение можно было в любой момент отменить, если пенсильванские друзья, вечно держащие фигу в кармане, снова начнут плохо себя вести. С одной стороны, уголовное расследование в округе Кларион могло оказаться даже на руку: пока оно не закрыто, ответчики с лёгкой душой откажутся от дачи показаний по гражданским делам. Но с другой стороны, оно могло создать прецедент, а вот это уже нехорошо. «Мы намерены бороться с этим и не подвергаться такому шантажу постоянно», – подтвердил Рокфеллер коллегам и союзникам.

Компания «Тайдуотер» сопротивляется анаконде «Стандард ойл». Карикатура. 1878 г.

К 22 мая в Уильямспорте была уложена последняя труба. В отчаянной попытке предотвратить неизбежное Рокфеллер попробовал купить долю участия в этом проекте за 300 тысяч долларов – но не преуспел. 28 мая в Брэдфорде запустили насос, нефть потекла в трубу. Сработает ли? Получат ли нефть за горами, за долами? Мучительное ожидание длилось целых семь дней, пока труба в Уильямспорте наконец не плюнула нефтью. Ура! Свобода! Байрон Бенсон – Давид, сразивший Голиафа!.. О’Дэй, горячая голова, начал планировать диверсию, но Рокфеллер не дал ему на это благословения.

В июле в законодательном собрании штата Нью-Йорк прошли слушания под председательством Алонзо Бартона Хепбёрна о тайном сговоре между железными дорогами и различными отраслями промышленности. Рассмотрению подверглись мукомольные и мясные комбинаты, солеварни, но было ясно, что законодатели прицеливаются к «Стандард ойл». Всё лето Рокфеллер провёл в Форест-Хилле – туда они дотянуться не могли. Но и из других сотрудников компании выжать ничего не удалось. Чаще всего они отказывались отвечать «по совету юриста». Нахальный Арчболд, отнюдь не говоривший «правду, только правду и ничего, кроме правды», ещё и отказался прийти снова, заявив, что зря потратил целый день. Законодатели пришли к логичному выводу: людям есть что скрывать, дело нечисто. Была учреждена особая комиссия, чтобы установить единые для всех тарифы на железнодорожные перевозки. В это время Рокфеллер продолжал изматывать «Тайдуотер» ценовой войной, вынуждая её работать вполсилы.

Согласно уставу «Стандард ойл Огайо», она не могла владеть компаниями за пределами штата; но на то человеку и дана голова, чтобы находить выход из сложной ситуации. В 1879 году трое служащих среднего звена (Мирон Р. Кит, Джордж Ф. Честер и Джордж Г. Вилас) получили в своё распоряжение, по договору о доверительном управлении имуществом, акции филиалов, расположенных в других штатах. Получая по ним дивиденды, эти люди распределяли их между тридцатью семью инвесторами – физическими лицами, в зависимости от вклада каждого в материнскую компанию. Таким образом, Рокфеллер мог бы сказать под присягой, что у «Стандард ойл» не имеется собственности за пределами Огайо, тогда как на самом деле она контролировала большинство трубопроводов и нефтеперегонных предприятий в Пенсильвании, Нью-Йорке, Нью-Джерси и Мэриленде. Ведь формально это была собственность троих доверенных лиц. Лгать грешно, но и говорить всю правду не обязательно.

Идею о тресте подал Сэмюэл Калвин Тейт Додд – сын плотника из Франклина, пресвитер, юрист и поэт-любитель, выдающийся житель Тайтусвилла, громко обличавший в 1872 году происки «SIC». Он был неимоверно толст (что поставь, что положи) и считался честным человеком. Кстати, когда Рокфеллер нанял его в 1879 году, Додд попросил не денег (зарплата в 25 тысяч долларов в год считалась относительно невысокой), а гарантий его порядочности. И акций «Стандард ойл» не взял, чтобы оставаться лицом незаинтересованным, и в правление компании не вошёл. Сказал, что никогда не отречётся от своих слов, что льготные тарифы – это нечестно, и Рокфеллер с ним согласился. Некоторые бывшие клиенты с Нефтяного ручья всё же отказались от услуг Додда, но он лишь пожал плечами: «Как говорят священники, получив место с более высоким окладом, – видно, на то была воля Божья».

Пути Господни неисповедимы: Роджер Шерман, составивший иск нефтепромышленников против Рокфеллера, тоже вошёл в команду юристов «Стандард ойл». Рокфеллер предложил ему работу – и он согласился. Джон Д. получал особое удовольствие, когда вербовал своих противников, обративших на себя его внимание именно ловкими происками.

За день до Рождества в Нью-Йорке, в отеле «Пятая Авеню», состоялась встреча с нефтепромышленниками: «Стандард ойл» на словах отказалась от использования тайных льгот и откатов и согласилась на официальные тарифы; «Юнайтед пайп лайнз» отныне будет перекачивать нефть в пределах своих возможностей, не деля её на «свою» и «чужую» и не подыгрывая своим. За это гражданские и уголовные иски против компании в Пенсильвании были отозваны. А в марте 1880 года Дэниел О’Дэй случайно встретил Байрона Бенсона в поезде, шедшем из Ойл-Сити в Брэдфорд. «[Бенсон] сказал мне, что хочет “раскрыть ворота”… для любых предложений, сделанных его компании, с целью достичь соглашения по вопросам о нефтепроводе, – написал О’Дэй Рокфеллеру. – Он сказал, что скоро наступит такое время, когда компаниям надо будет работать вместе, чтобы помешать другим компаниям заняться этим бизнесом». Лучше и быть не может: теперь, вместо того чтобы понижать тарифы, борясь с железными дорогами за клиента, «Тайдуотер» вступит в сговор со «Стандард ойл» и начнёт тарифы повышать.

В 1882 году, когда Бенсону потребуется два миллиона долларов на расширение «Тайдуотер», союзники «Стандард ойл» воспользуются разногласиями среди акционеров и приобретут миноритарную долю в «Тайдуотер», позволив Рокфеллеру заключить с этой компанией сделку на следующий год: «Стандард ойл» поделит с ней трубопроводный бизнес в Пенсильвании, забрав 88,5 процента; соответственно, Бенсону останется только 11,5 процента.

Срок президентства Хейса подходил к концу, в ноябре 1880 года должны были состояться выборы. Неожиданно для всех кандидатом стал депутат палаты представителей из Огайо, 49-летний республиканец Джеймс Абрам Гарфилд, только что избранный сенатором. Вообще-то на Национальный конвент республиканцев он приехал как глава предвыборного штаба министра финансов Джона Шермана, однако ни Шерман, ни его соперники Улисс Грант (баллотировавшийся на третий срок) и Джеймс Блейн не набрали достаточно голосов. Вот тогда-то взоры делегатов и обратились на Гарфилда. От сенаторского кресла пришлось отказаться.

Чтобы победить соперника-демократа Уинфилда Скотта Хэнкока, Гарфилду нужна была поддержка. Он поинтересовался у своего советника Амоса Таунсенда, как к нему относится «мистер Рокафеллер». Тот посоветовал быть крайне осторожным: факт личной встречи скрыть вряд ли удастся, а в Пенсильвании такую новость воспримут крайне негативно. Ну что ж, будем действовать исподтишка. Так всегда сочувствовавший республиканцам Джон Рокфеллер внёс вместе с Джеем Гулдом, Чонси Депью и Леви Мортоном вклад в их не слишком убедительную победу над демократами.

В марте 1881 года в очередном номере престижного бостонского журнала «Атлантик мансли» (в котором печатались такие известные авторы, как Генри Лонгфелло, Гарриет Бичер-Стоу и Марк Твен) вышла «История Великой Монополии» 33-летнего журналиста Генри Демаре Ллойда. Отдельные статьи Ллойда, посвящённые «Стандард ойл» и написанные бойко и цветисто, выходили с 1878 года, привлекая внимание читающей публики. Для этой же крупной работы он использовал материалы заседаний комиссии Хепбёрна и судебного расследования в Пенсильвании. Впрочем, нефтяная компания не была его единственной мишенью: Ллойд повёл широкомасштабное наступление на Уильяма Вандербильта, Джея Гулда, Тома Скотта, требуя реформы железных дорог. Мартовский номер «Атлантика» разошёлся мгновенно, тираж допечатывали ещё шесть раз.

Ллойд умел складывать слова в звонкие, отточенные фразы, но к фактам относился без особой трепетности. Например, ляпнул, что раньше Рокфеллер владел в Кливленде мучным магазином – не всё ли равно, кто в Бостоне станет это проверять? Но он умел достучаться до рядового читателя: «Мало кто из сорока миллионов человек, жгущих керосин, знает, что его производство, изготовление и экспорт, его цена в стране и за рубежом годами контролируются одной-единственной корпорацией – компанией “Стандард ойл”». Ллойд прилепил к ней прозвище «спрут», обвинив в нарушении свободной конкуренции и подрыве основ американской демократии. По его словам, «Стандард ойл» контролировала двух сенаторов и развела в Гаррисберге такую коррупцию, что «делала с пенсильванскими законодателями что угодно, разве что не очищала их». В общем, гордись, Америка: ты породила величайшую, умнейшую и отвратительнейшую монополию в истории.

Тем временем Гарфилд собирался укрепить президентскую власть в противовес сенату, бороться с коррупцией, модернизировать сельское хозяйство, просвещать население и предоставить полные гражданские права чернокожим. Но, увы, 2 июля 1881 года на вокзале в Вашингтоне в него дважды выстрелил из пистолета Шарль Гито, ранив в руку и спину (вторая пуля сломала ребро и застряла в животе). Во время президентской кампании Гито – проповедник, юрист и писатель – произнёс речь в пользу Гарфилда и считал, что это достаточное основание для его назначения консулом во Францию (хотя он не знал ни слова по-французски); отказ его озлобил. Но свой поступок он объяснил политическими причинами: он входил во фракцию «устойчивых» республиканцев, поддерживавших Улисса Гранта. «Я сделал это и пойду за это в тюрьму, а президентом будет Артур!» – выкрикнул Гито, когда его уводили. Президента ещё можно было бы спасти, если бы врачи не полезли в рану немытыми руками, вызвав воспалительный процесс; 19 сентября Гарфилд скончался от инфаркта – сердце не выдержало медицинских манипуляций. (Пулю удалось найти и извлечь только при вскрытии; металлоискатель, срочно сконструированный за два дня Александром Беллом, с этой задачей не справился. На суде Гито заявил, что только ранил президента, а убили его врачи; но его всё равно казнили.) На президентском посту Гарфилд пробыл всего 200 дней, включая время после ранения, поэтому некоторые учёные вообще сбрасывают его президентство со счетов истории. Его преемником стал вице-президент Честер Артур, и Рокфеллеру не удалось заиметь своего человека в правительстве.

Нью-Йорк, Нью-Йорк

Реалист в бизнесе, в личной жизни Джон Д. Р.кфеллер иногда вёл себя как наивный мечтатель: он всё ещё надеялся на воссоединение родителей. В 1881 году он дал отцу денег взаймы (под шесть процентов, которые тот и не подумал заплатить) на расширение опустевшего дома на Чешир-стрит, который построил сам ещё подростком. Сохранив долю в этом доме за отцом, раз в год наезжавшим в Кливленд, он также согласился купить ему ранчо в 160 акров близ городка Парк-Ривер в Северной Дакоте, поставив одно условие: ноги Маргарет Аллен там не будет. (Большой Билл приезжал к ней на зиму во Фрипорт.) Ранчо оформили на «доктора Левингстона» и лишь через пять лет переписали на Уильяма Эвери Рокфеллера. Билл жил там летом с Чарлзом Джонстоном: они охотились и рыбачили вдали от цивилизации, шерифов и медицинских обществ, преследовавших шарлатанов. В городке Билла считали старым чудаком (ему было уже за семьдесят). Он по-прежнему лечил от всех болезней одной-единственной микстурой по пять долларов за бутылочку, рвал зубы за доллар и даже пользовал лошадей. При этом он иногда обналичивал в местном банке чек от «Стандард ойл»; когда кассир, удивлённо взглянув на старика, отсчитывал ему три тысячи долларов, тот притворно вскидывал руки, словно и сам поражён не меньше: он-то думал, что чек всего на 300 долларов. Джонстон и не догадался бы, что связывает старого враля с богатеем из Кливленда, если бы не одно происшествие, случившееся вскоре после его переезда в Парк-Ривер. Строя загон для скота, Билл поднял слишком тяжёлое бревно и надорвался. Он решил, что умирает. Джонстон спросил, не сообщить ли Маргарет. «Нет, я не хочу, чтобы Аллены получили мои деньги, – просипел «доктор Левингстон». – Сообщи лучше Джону Д. Рокфеллеру, только очень осторожно, чтобы больше никто не знал». Однако Большой Билл не умер и вновь принялся делать вид, что с Джоном Д. у него исключительно деловые отношения. Но Джонстон уже всё понял и решил, что «доктор Левингстон», которого в любой момент могут арестовать за незаконное занятие врачеванием, попросту не хочет компрометировать своих детей, добившихся высокого положения в обществе.

А вот отец Сетти, Харви Спелман, скончался 10 октября 1881 года. Овдовевшая Люси теперь постоянно жила у Рокфеллеров: с поздней весны до ранней осени всё семейство обитало в Форест-Хилле, а зимой – на Евклид-авеню в Кливленде или в отеле «Букингем» на Пятой авеню в Нью-Йорке, напротив собора Святого Патрика. В том же году, в мае, умерла Мэри Флаглер, и Генри терзался чувством вины. Доктора советовали ей переменить климат, но мужу было скучно жить с ней во Флориде; через несколько недель, сославшись на дела, он вернулся в Нью-Йорк, Мэри последовала за ним и… Её смерть заставила Флаглера пересмотреть свою систему ценностей: он решил, что слишком многим жертвовал ради других и общего дела, пора бы подумать и о себе, он уже не мальчик. Но пока ещё «Стандард ойл» занимала в его жизни очень много места.

Второго января 1882 года Додд и Флаглер составили новый договор о доверительном управлении, фактически создав холдинговую компанию (в то время этого термина не существовало), и это был… юридический мираж. Девять доверенных лиц ежедневно собирались за обедом в доме 44 на Бродвее, куда перенесли офис компании с Пёрл-стрит. Они не могли заключать сделки, подписывать контракты или вести бухгалтерию, и всё же в их руках была огромная власть – акции «Стандард ойл Огайо» и сорока других компаний, директоров которых они могли назначать. Контрольный пакет акций принадлежал пятерым кливлендцам: Джону и Уильяму Рокфеллерам, Флаглеру, Пейну и Харкнессу. Для пущего удобства 1 августа 1882 года была создана «Стандард ойл Нью-Йорк», президентом которой стал Уильям Рокфеллер, а четыре дня спустя Джон Рокфеллер возглавил «Стандард ойл Нью-Джерси». Это было сделано для того, чтобы ни один штат не мог облагать налогом собственность «Стандард ойл», находящуюся за его пределами. Трест обеспечивал единое управление этими отдельными компаниями, у каждой из которых были свои (и немалые) активы, при этом речь шла не об объединении в монополию, а о союзе акционеров – на совершенно законных основаниях. Ай да Додд, ай да молодец!

Никто не поверил бы, что Рокфеллеры ворочают миллионами. Однажды маленький Джон не поблагодарил официанта из отеля, принёсшего ему еду, и мать сурово отчитала его. Когда сама Сетти попросила мужа купить новый экипаж, тот уставился на неё, поражённый: на какие деньги? Разве что удастся продать старую двуколку. Завтракал Джон Д. молоком с куском хлеба, ужинал яблоками. В Нью-Йорке он не пользовался собственным экипажем, а каждое утро ехал на работу в вагоне надземной железной дороги по Шестой авеню до Уолл-стрит за пять центов, по пути делая заметки карандашом на манжете. В контору входил ровно в девять – по словам его личного секретаря Джорджа Роджерса, так тихо и незаметно, словно был закутан в плащ-невидимку.

Единственная роскошь, которую он себе позволял, – это рысаки. Проживая в Форест-Хилле, он, надев очки-«консервы» и пылевик, ездил утром на работу в двухместном кабриолете, правя двумя резвыми лошадьми (всего их было двенадцать). Он даже проложил на своём участке беговую дорожку длиной в полмили (вдоль неё Джон-младший впоследствии посадит клёны), а каждому из детей купил пони – уэльской или шетлендской породы. Перегородил ручей, и получилось два искусственных озерца: одно – для лодочных катаний, другое – для плавания; в жаркие дни, надев соломенную шляпу для защиты от солнца, Джон Д.устраивал заплыв на милю. Зимой на пруду катались на коньках, и Рокфеллер приглашал к себе соседей, так что зачастую на лёд выходило до пятидесяти человек. Когда пришла мода на велосипеды (в 1884 году фирма «Ровер» начала выпускать безопасные велосипеды с двумя одинаковыми по размеру колёсами и задним приводом), Рокфеллер выровнял несколько тропинок и предлагал гостям велосипед, чтобы те выучились ездить и составляли ему компанию. Дети тоже укротили «железного коня». Когда они мчались гуськом по сумрачной лесной тропе, подпрыгивая на корнях деревьев, Джон Д., ехавший первым, прикреплял себе на спину большой белый платок, служивший ориентиром. Кроме того, он сам насыпал гравиевые дорожки, распланировал участок: сады, амбары, каретный сарай – и обзавёлся целой фермой, где содержались 16 коров и тысячи цыплят. Руководя бригадой из пятидесяти – шестидесяти рабочих, он построил 20 миль проезжей дороги, для которой брал известняк из карьера, находившегося в его владениях, и украсил её живописными мостиками через ручьи. Ему постоянно требовалось преображать и усовершенствовать тот мир, в котором он жил, – большой и малый.

Считая свои представления о том, что красиво, а что нет, единственно правильными, он и людей, с которыми работал, пытался выровнять по лекалам своих нравственных ценностей. За адюльтер член руководства компании мог поплатиться штрафом, разводов Рокфеллер тоже не одобрял. С пьяницей Арчболдом он, в жизни не выпивший ни капли спиртного, проводил душеспасительные беседы, пытаясь отвадить его от дурной привычки. Сначала тот клал в нагрудный карман дольки чеснока, чтобы заглушить запах перегара, но когда пристрастие к бутылке стало слишком очевидным и даже разрушительным, всерьёз решил завязать, опираясь на моральную поддержку Рокфеллера. В 1881 году он каждое воскресенье писал Джону Д. письмо, подтверждавшее, что эту неделю он не пил, и продержался таким образом восемь месяцев. Потом нужда в письмах отпала. Однако через четыре года Арчболд сорвался. Ему было стыдно, что он разочаровал своего патрона, а его товарищи, знавшие, каких усилий ему стоило воздержание, пытались по-своему помочь: когда Арчболд являлся на работу «под градусом», они уверяли Рокфеллера, будто он принимает лекарства на спиртовой основе.

В воскресенье нельзя было работать, и если кто-то из сотрудников писал боссу в тот день, когда ему полагалось находиться в церкви, то ставил на письме другую дату. К рядовым служащим и рабочим Рокфеллер относился по-отечески, но профсоюзы были под запретом, и проф-союзные активисты никогда не смогли бы получить у него работу. К новым людям он сначала внимательно присматривался, всячески их испытывал (как позже пояснял он сам, «бросал в воду и смотрел: выплывет – не выплывет»); если человек оправдывал его ожидания, то получал большую свободу действий, власть – и ответственность. Руководителю такой огромной корпорации нужны были инициативные люди, чтобы не заниматься всем самому. «Кто-нибудь уже рассказал вам, каков закон в этой конторе? – спросил он одного новобранца. – Нет? Так вот он: не делай того, что может сделать за тебя другой. Найдите кого-нибудь, на кого вы можете положиться, обучите его всему, что нужно, а сами сядьте, закиньте ноги на стол и подумайте о том, на чём бы “Стандард ойл” ещё делать деньги».

Его перфекционизм мог вызвать раздражение – или восхищение (догадайтесь, какое чувство испытывали верные ему люди). Сотни тысяч его деловых писем были образцом краткости и точности. Диктуя письма секретарю, он делал пять-шесть черновиков, изгоняя из текста лишние слова. Когда результат его удовлетворял, он ставил свою подпись – пером самого лучшего качества. «Я видел, как он за один присест написал своё имя на сотнях бумаг, – вспоминал один руководитель высшего звена. – Каждый раз он выводил свою подпись так тщательно, словно именно по этой вот закорючке его должны запомнить навсегда. Каждая подпись превращалась в произведение искусства». Стоит ли говорить, что все подсчёты производились с точностью до тысячных долей?

Нанимая на работу секретарём молодого Джорджа Д. Р.джерса, Рокфеллер достал карманные часы и следил, за какое время тот сумеет сложить колонку цифр. «Что ж, вы справились в положенное время», – сказал он, и юноша приступил к исполнению своих обязанностей. Однажды, уходя домой из конторы, Рокфеллер похлопал себя по карманам и обнаружил, что забыл в кабинете кошелёк с мелочью. Он попросил у Роджерса пять центов на проезд, пообещав непременно вернуть. «Да ладно, берите так», – сказал секретарь. «Нет, Роджерс, не забудьте об этой сделке. Это же годовые проценты с доллара!»

«Крохоборство» было основой богатства, поскольку, с учётом гигантского объёма осуществляемых «Стандард ойл» операций, каждый грош, сэкономленный на одной из них, в итоге разрастался до многих тысяч. Ещё в начале 1870-х годов, осматривая один из заводов в Нью-Йорке, Рокфеллер обратил внимание на то, как машина запаивает крышки пятигаллонных канистр с керосином, уходивших на экспорт. «Сколько капель припоя используется для каждой канистры? – спросил он мастера. – Сорок. – А тридцать восемь пробовали? Нет? Не могли бы вы запаять несколько канистр тридцатью восемью каплями и сообщить мне?» С тридцатью восемью каплями некоторые канистры начинали подтекать, но при добавлении ещё одной капли всё было надёжно. Новым стандартом для заводов «Стандард ойл» стали 39 капель припоя. В первый же год благодаря этому удалось сэкономить две с половиной тысячи долларов, а поскольку со временем экспорт увеличился, эта цифра возросла в четыре раза.

Обычно Рокфеллер не вмешивался в технические вопросы, предоставляя их решение профессионалам. «Молодому человеку, желающему преуспеть в бизнесе, не обязательно знать химию или физику. Он в любой момент может нанять учёных», – считал он. Тем не менее он всегда подробно расспрашивал мастеров о технологии, поскольку любой процесс всегда можно улучшить. Обходя заводы, он носил в кармане красную записную книжку и периодически делал в ней заметки. При виде этого блокнота представителей руководства прошибал холодный пот.

Около 1882 года компания перешла на новую систему поставок: телеги с бочками – прошлый век, керосин теперь развозили по городам в цистернах, а у местных оптовиков (бакалейщиков, владельцев хозяйственных магазинов) разливали по канистрам для розничной продажи. Если лавочники «вставали в позу», цистерна отправлялась в путь по городу, керосин продавали всем желающим по оптовой цене или чуть выше. Вместе с керосином можно было почти по себестоимости приобрести обогревательные приборы, кухонные плиты, лампы, фонари, которые, кстати, потом отдавали чистить представителям компании. «Стандард ойл» создавала потребность и сама же её удовлетворяла. А если оптовики не рады её прямому общению с народом – что ж, она откажется от такой практики, но при условии, что они будут покупать только её керосин.

Целью этого маркетингового хода было не только завоевание рынка, но и снабжение населения качественным продуктом. Спекулянты нередко подмешивали к керосину «Стандард ойл» дешёвую продукцию местных заводов. В 1870-е от несчастных случаев из-за плохого керосина погибало от пяти до шести тысяч человек в год. Однажды в кабинет Рокфеллера в Кливленде прорвалась разгневанная женщина и спросила, что он намерен делать со своим паршивым керосином, который воняет и от которого лампы чадят. Джон Д. взял у неё бутыль и собственноручно отнёс в лабораторию для анализа. Чем закончилось это дело, к сожалению, неизвестно; но позже, когда офис компании переехал на Бродвей, дом 26, Рокфеллер пристально следил за деятельностью комиссии по производству, которая проверяла качество керосина, оставляя лампы гореть по шесть часов подряд. Жалобы он списал на плохие фитили и начал производить их сам на «Акме» (правда, проблемы это не решило).

Быть в курсе научно-технических открытий тоже было необходимо, чтобы не получать неприятных сюрпризов. Например, ещё осенью 1878 года 31-летний изобретатель Томас Алва Эдисон в Нью-Джерси похвастался перед журналистами, что придумал лампочку для освещения электричеством; в течение года он действительно создал лампу накаливания, которая горела 100 часов подряд. Несколько крупных банков, в том числе «Дрексель, Морган и К^о», купили акции новой «Эдисон электрик лайт компани». 4 сентября 1882 года Эдисон лично повернул рубильник, запустив первую в мире центральную электростанцию на Пёрл-стрит в Нью-Йорке, и контору финансиста Дж. П. Моргана на Уолл-стрит, дом 23, осветили электролампочки. В машинном зале станции было установлено шесть генераторов Эдисона мощностью около 90 киловатт, общая мощность электростанции превышала 500 киловатт. Это была прямая угроза для производителей керосина! К счастью для «Стандард ойл», электричеству не сразу удалось вытеснить керосиновые лампы. Гораздо большую опасность представлял собой природный газ, который раньше считался отходом производства, а теперь вдруг начал использоваться для уличного и домашнего освещения. (Марк Твен, совершивший в 1867 году путешествие по Европе, удивлялся, что в парижском отеле нет газового освещения – только свечи.) Газ доставляли в Питсбург по трубопроводам, и Рокфеллер быстро отдал команду Дэниелу О’Дэю; тот «взял под козырёк», пообещав, что сможет без инцидентов переправлять взрывоопасный газ на длинные дистанции. Через два года газом из Западной Пенсильвании уже снабжали города в штатах Огайо и Нью-Йорк. Уильям Рокфеллер и Генри Роджерс создадут в 1884 году Консолидированную газовую компанию, обеспечивавшую газом Бруклин, а Роджерс объединится ещё и с Эдвардом Эддиксом, чтобы контролировать «Бостонский газ».

Там, куда технический прогресс ещё не проник, нужно было получать прибыль за счёт широты охвата. В конце 1882 года Уильям Рокфеллер, занимавшийся вопросами экспорта за рубеж, отправил Уильяма Герберта Либби на Дальний Восток. Основное внимание сосредоточили на Японии, Китае и Индии. Брошюру, расхваливающую надёжность керосиновых ламп, перевели на китайский; лампы и фитили покупателям керосина продавали за бесценок, а то и вовсе выдавали бесплатно. Голубые канистры «Стандард ойл» поплыли в джонках по великим китайским рекам, а в самые глухие уголки их доставляли на верблюдах или даже с помощью скороходов; пришлось разработать соответствующую упаковку. Либби прозвали рокфеллеровским «министром иностранных дел». В 1884 году он добрался до Баку и предложил Нобелям ассоциацию с объединением капитала, одновременно начав тайные переговоры с Ротшильдами (Альфонс де Ротшильд импортировал нефть из США и владел нефтеперерабатывающим заводом на Адриатике). Переговоры закончились провалом, пробиться на российский рынок не получилось. Поговаривали даже, что агенты «Стандард ойл» вновь прибегли к тактике, против которой боролись дома: пытались подкупить инженеров из Товарищества братьев Нобель, чтобы те разбавляли свой керосин водой тогда бы он проигрывал в качестве американскому.

Все эти планы и действия держались в строжайшей тайне, плотным коконом окутывавшей «Стандард ойл» и её руководство. В 1882 году газета «Нью-Йорк сан» отправила в Кливленд своего корреспондента, чтобы он написал статью о Рокфеллере, но тот так и не смог ни взять у него интервью, ни сделать его фото, ни даже разузнать что-либо у сотрудников, молчавших как рыбы.

Зато Фрэнк был полной противоположностью старших братьев, вынужденно проявлявших к нему снисходительность. В 1882 году он занял у Джона и Уильяма в общей сложности 80 тысяч долларов и пустился в спекуляции нефтью в Чикаго, потеряв на них целых 100 тысяч. Он жил не по средствам: купил себе красивый загородный дом в Уиклифе, штат Огайо, в семи милях от Форест-Хилла, с участком в 160 акров, на котором стояли амбары, загоны для скота, беговая дорожка. Он дрессировал скаковых лошадей, выращивал шетландских пони и породистый скот, держал охотничий загон с оленем, медведем, лисами и белками. В праздники надевал старый мундир и обходил свои владения с товарищами-ветеранами, чтобы лишний раз напомнить Джону и Уильяму: они-то не сражались, не проливали свою кровь за родину!

Да, конечно. Но во время Гражданской войны Джон Д. делал пожертвования армии, а ещё – чернокожим проповедникам, церквям и сиротским домам для негров, обществу глухонемых… В июне 1882 года в Кливленд приехали учительницы София Паккард и Гарриет Гилс, с которыми Джон и Сетти Рокфеллер познакомились во время своего медового месяца. Это были настоящие подвижницы, нашедшие дело всей своей жизни: обеспечить доступ к образованию чернокожим женщинам. Годом раньше они открыли баптистскую женскую семинарию в Атланте; первый набор состоял из одиннадцати учениц, по большей части рождённых в рабстве, неграмотных, но уже имевших детей. За год их число возросло до 150. На собрании в баптистской церкви на Вильсон-авеню молодые женщины рассказывали, как дают по 11–12 уроков в день в здании с протекающей крышей, с лужами на земляном полу, в классах, служивших ранее угольными складами, где до сих пор в воздухе висит чёрная пыль, а ученицам приходится стоять на коленях и писать на деревянных скамьях. Освещение плохое, в дождливые дни невозможно читать. Счёту учат на палочках. Из прочих школьных принадлежностей – только Библия, блокнот и карандаш. После собрания по рядам пустили коробочку для пожертвований; Рокфеллер высыпал в неё всё содержимое своих карманов, а потом подошёл к учительницам и задал типичный для него вопрос: «Вы ведь не бросите это дело? Если нет, то я сделаю для вас больше». Он сразу же передал 250 долларов в фонд строительства нового школьного здания, а на следующий день отвёз Софию и Гарриет в Форест-Хилл и обращался с ними как с почётными гостями.

Самоотверженность, импонировавшая Рокфеллерам в других людях, более не входила в число добродетелей их друга Генри Флаглера. Зимой 1882/83 года расшалившаяся печень отправила его на больничную койку. Лёжа он стал просматривать объявления в газетах о продаже земли во Флориде, вознамерившись напоследок пожить в своё удовольствие. В скором времени 53-летний Флаглер женился на 35-летней бывшей актрисе Иде Алисе Шурдс, которая была сиделкой при больной Мэри Флаглер. Эта маленькая рыжеволосая женщина с ярко-голубыми глазами и взрывным темпераментом явно намеревалась прибрать к рукам деньги мужа (она сразу начала обзаводиться дорогим гардеробом) и попытаться с его помощью проникнуть в нью-йоркское высшее общество. Сетти это не понравилось, и она прекратила отношения с Флаглерами; но Джон, хотя тоже не одобрял поступка Генри, всё-таки съездил с ним во Флориду, чтобы оценить экономический потенциал региона, а потом навестил молодожёнов в Сент-Огастине, где они проводили медовый месяц. Город очаровал Флаг-лера, хотя там негде было остановиться, да и транспортной системы почти не существовало. Эксцентричный бос-тонский миллионер Франклин Смит только что построил там по собственному проекту «Виллу Зорайда», частично скопированную с дворца Альгамбра в испанской Гранаде (Зорайдой звалась одна из принцесс в книге «Альгамбра» Вашингтона Ирвинга). Флаглер захотел её купить, но Смит не продал. Тем не менее Флаглер твёрдо решил переселиться во Флориду и начать жизнь с чистого листа, вновь занявшись созданием того, чего раньше не было, – в данном случае гостиничного комплекса.

«Скажите мне, как помешать богатству порождать роскошь? Скажите мне, как помешать роскоши порождать изнеженность, опьянение, экстравагантность, порок и безумие?» – спросил в 1819 году второй президент США Джон Адамс своего преемника Томаса Джефферсона. Рокфеллеры тоже много думали над этой загадкой и решили, что выход – в служении Церкви и в борьбе за трезвость. В 1883 году Джон заседал в консультативном комитете при Христианском женском союзе за трезвость, который добивался принятия поправки к конституции Огайо, запреща-ющей изготовление и продажу спиртного (разумеется, она не была принята). А ещё жертвовал крупные суммы движению за возрождение веры и призывал Генри Флаглера следовать его примеру.