Kitabı oxu: «Ультрамарин. Нарисованная реальность»

© Гордеева Е., текст, 2026

© Enma Shikiten, ил., 2026

© ООО «Феникс», 2026

«Синий ультрамарин – краска благородная, прекрасная и совершеннее всех остальных, ничего нельзя сказать против нее, она вызывает одну похвалу».

Ченнино Ченнини

Глава I. Ценный подарок

До каменной ограды оставалась пара шагов.

– Эй, куда намылился, лопоухий?

Люс обернулся, и тотчас ему в грудь угодил небольшой кожаный мячик, набитый песком. Из легких выбило воздух. Люс качнулся назад, но устоял на ногах.

Расслабленной походкой к нему направился Кабан – одноклассник Люса, рослый, крепко сбитый парень. И хотя Кабану, так же как и Люсу, было четырнадцать, выглядел он на все двадцать. Кабан, разумеется, был не один: еще трое таких же дюжих парней шли за ним.

– Нехорошо уроки прогуливать, – ухмыльнулся Кабан, подхватил с земли мячик и стал подбрасывать его. – Куда собрался-то?

– Ты и сам прогуливаешь, – парировал Люс. – Так что давай разойдемся по-хорошему.

– «По-хорошему»? – загоготал Кабан. – Не, ребят, вы это слышали? «По-хорошему», говорит. А если по-плохому? Что будет? Учителя позовешь? Или нет. К мамочке побежишь жаловаться? Больше-то не к кому. Папашку же давно смыло в море.

Люс покраснел от злости и сжал кулаки.

– Хорош, Кабан, – вмешался плечистый Аррат. – Пацан не виноват, что у него отец пропал.

– Может быть, и не пропал, – сплюнул Кабан, – может, бабу себе где-нибудь там нашел да и остался…

Договорить он не успел: Люс заехал ему кулаком в челюсть. Но тягаться с Кабаном худощавому Люсу было бессмысленно. Мощным ударом Кабан уложил одноклассника на землю и уже занес руку для нового, как один из дружков бросил:

– Ходу, ребят! Там учитель Лейф!

Кабан взял Люса за грудки и, встряхнув, процедил:

– Повезло тебе сегодня, маляр. Только теперь смотри по сторонам.

Он быстро поднялся и вместе с остальными скрылся за каменной оградой.

Люс не стал дожидаться, пока его обнаружит учитель. Устроит еще головомойку да на занятия вернет. Но сегодня был слишком хороший день, чтобы мучиться в стенах школы. Поэтому Люс как можно скорее встал и, несмотря на звон в ушах, тоже поторопился перелезть через невысокую каменную стену.

* * *

Бледное солнце в этот майский день радовало жителей Падоко – скромного городка, угнездившегося на скальных берегах Большого моря, в самой северной части Аларии. Серые каменные дома с черными крышами теснились на узких кривых улочках-лабиринтах, булыжные мостовые змеями тянулись вниз, к берегу моря.

Люс на пару мгновений остановился на центральной площади. Свежий морской бриз взъерошил льняные волнистые волосы, забрался под расстегнутый ворот рубашки, надул, словно паруса, широкие штаны. Взгляд светло-серых глаз устремился вдаль – туда, где в просвете домов была видна гавань. Море искрилось в лучах полуденного солнца. У деревянных пирсов, выстроенных в ряд и похожих на гребенку с неровными зубьями, стояли большие и малые суда.

В широкой бухте, глубоко вдававшейся в сушу, располагался большой порт, где в основном и кипела жизнь города. Отсюда рыбаки уходили в море, чтобы вернуться с добычей. Сюда приезжали купцы, чтобы продать товары или выменять на них кости и шкуры морских животных, рыбу, жир.

Даже издалека было видно, насколько оживленно в этой части города: по мосткам то и дело сновал работный люд, грузчики, рыбаки, торговцы; в поисках наживы над их головами летали чайки и альбатросы, а между ногами путались бездомные собаки и кошки.

Люс отвернулся: он не любил шумный порт и старался обходить его стороной.

Восемь лет назад шестилетний мальчик, крепко держа за руку маму, махал отплывавшему кораблю под названием «Попутный ветер». На нем отправлялся в очередное плавание отец Люса – Алаин Тигальд, бесстрашный капитан, настоящий морской волк. Домой он должен был вернуться месяца через три. Его шхуна, нанятая каким-то богатым купцом, шла с товарами на юг Аларии, в город Хегоальдеко. Но, как узнали позднее, до места корабль так и не добрался.

Друзья Алаина, такие же храбрые моряки, несколько месяцев искали пропавший «Попутный ветер» (или хотя бы его останки), для чего бороздили Большое море, заплывали в самые отдаленные уголки, расспрашивали торговцев и рыбаков, но спустя год, прекратив бесплодные поиски, решили проститься с Алаином и членами команды навсегда.

Холодным зимним днем в порту, на причале, откуда ушел «Попутный ветер», собрались верные товарищи, знакомые и семьи погибших. Люс плохо помнил, кто и что тогда говорил. Но помнил, как его мать Элида прижимала к себе сына, дрожа от мокрого ветра и рыданий. Он помнил, как на воду спускали деревянные лодочки с зажженными свечами. Как лодочки, покачиваясь, уплывали вдаль. Как одна свечка, захлебнувшись волной, потухла и опрокинулась. Люс хотел сказать об этом матери, но, подняв глаза, испугался. Мама больше не плакала. Она поникла головой, ссутулилась, ее лицо посерело, а взгляд будто застыл, остекленел. Мама и сама стала похожа на погасшую свечу.

Когда они вернулись домой, Элида долго сидела за столом, сжав голову руками. Люс подошел к ней и произнес: «Мама, я найду папу. Стану моряком, как папа, и когда-нибудь обязательно его найду». Элида зажала рот ладонью, чтобы вновь не разрыдаться, потом крепко обняла сына и горько прошептала: «Боюсь, это невозможно, мой мальчик».

Тогда он действительно верил, что сможет найти отца. Но неумолимое время шло, а вместе с ним гасли в душе огоньки надежды. Вскоре от них остались лишь тлеющие угольки. Желание стать моряком, пойти по стопам отца оказалось мимолетным. Повзрослев, Люс понял: то были пустые, наивные, детские мечты, за которыми гнаться бессмысленно. Мысли о корабельной жизни вызывали в душе Люса лишь тревогу и напоминали о том, чего он лишился навсегда. К тому моменту у него появилась собственная страсть – Люс хотел не бороздить море, а рисовать его.

Склонность к рисованию заметил в мальчике еще Алаин. Отец видел, как сын старательно выводит какие-то каракули то палочкой на песке, то угольком на стене, и однажды подарил ему акварельные краски, кисти и бумагу, которые привез из дальнего плавания. Так искусство крепко вошло в жизнь Люса и завладело им. Все свободное время мальчик посвящал любимому занятию. Иногда даже прогуливал уроки, где-нибудь коротая время с блокнотом и карандашом.

Но чаще его можно было увидеть на Диких Берегах, что в западной части города. Здесь к скалам лепились редкие домишки, росли низкие кустарники. Самой крайней точкой Диких Берегов была отвесная скала, которая врезалась в море, словно корабль, несущийся на всех парусах.

Люс любил это место и часто приходил сюда. Здесь он ставил этюдник, доставал бумагу, краски, и из-под кисти рождались волны. Люс боготворил море, даже несмотря на то, что оно отняло у него отца. Видел в нем почти живое существо – дикое, мыслящее, подчас спокойное, добродушное, покорное, но чаще неукротимое, страшное, беспощадное, способное проглотить целый корабль. Люс писал марины, но, с другой стороны, боялся самого моря и мечтал когда-нибудь уехать вглубь материка, чтобы больше не слышать, как волны с вечной, неизбывной тоской бьются о скалы, не чувствовать соленое дыхание морских ветров, не видеть, как приходят и уходят корабли.

* * *

Солнечные дни были редкостью в Падоко, и сегодня Люс, решив воспользоваться теплой погодой, улизнул с уроков и побежал домой за этюдником и красками. На счастье Люса, мамы дома не оказалось. Юноша мигом собрал необходимые принадлежности в этюдник, сложил его и, повесив на плечо, поскорее выскочил на улицу. Люс поднял глаза и, щурясь от солнца, с удовлетворением отметил, что небо до сих пор оставалось почти чистым: редкие облачка, словно заблудшие овечки, проплывали мимо и, не задерживаясь, бежали дальше. Поправив лямку сумки, Люс направился к Диким Берегам.

Он с наслаждением думал о том, как будет рисовать в одиночестве и спокойствии. Однако мысли то и дело возвращались к недавней стычке с Кабаном. После встречи с ним у Люса слегка гудела голова и болела левая скула, на которой расплывался сине-багровый синяк. Но это мало волновало юношу. Как и постоянные обидные слова, тычки, подколы, сыпавшиеся чуть ли не каждый день. Больше всего Люса взбесили слова Кабана об отце, о том, что тот мог не вернуться не потому, что погиб, а потому, что нашел новую семью. Изредка и у самого Люса мелькали такие мысли, но он всегда гнал их прочь. Подобное просто не укладывалось в голове. Отец никогда бы так не поступил с ним и с мамой.

В смутных мыслях Люс наконец вышел к мосту, перекинутому через глубокую теснину. Гомон и суета городских улиц остались позади. Справа шумел водопад, слева, вдали, плескалось мирное море, по дну расщелины струилась бурная река Хьярта. Впереди вытянулся каменный арочный мост, с незапамятных времен соединявший район Диких Берегов с остальной частью Падоко. О древности моста говорили парапеты, где местами обвалился камень, да полуразрушенные статуи на них.

На мосту не было ни души. Впрочем, ничего удивительного: район Диких Берегов считался самым малонаселенным, поэтому и встретить здесь человека днем случалось редко.

Вдруг на противоположной стороне ущелья показалась громыхающая тележка, чем-то доверху груженная и плотно накрытая парусиной. Человека, везущего поклажу, не было видно, но повозка катилась с трудом, ее упрямо клонило в сторону. Въехав на мост, она возмущенно заскрипела и загрохотала еще громче, стуча колесами по неровным каменным плитам. Внезапно повозка, наехав на выступающий булыжник, резко подпрыгнула, а разболтавшееся переднее колесо сорвалось с оси и отлетело в сторону. Возок накренился и осел набок.

Люс бросился на помощь: схватил колесо, катившееся по мосту, и подбежал к тележке. Ее хозяином оказался невысокий старец с длинной, посеревшей от грязи бородой, в которой запутались мелкие веточки и листики. На его костлявом теле болталась бесформенным мешком серая хламида. Спутанные седые волосы, доходившие до плеч, спереди были заплетены в тонкие косички и убраны назад. На запястьях – несколько браслетов, сделанных из камушков, ракушек, монеток, желудей. Красноватое лицо старика было изборождено морщинами. Кустистые брови почти закрывали синие глаза, в глубине которых светилась мудрость, накопленная годами. Тонкие сухие губы растянулись в добродушной, ласковой улыбке.

– Вот, это ваше, – юноша протянул колесо.

– О! Как славно! – улыбка старца стала еще шире и обнажила неровные желтые зубы. – Коли не торопитесь вы, мил человек, не откажите в помощи одинокому страннику. Приладить бы колесо на место.

Люс вскинул брови, услышав витиеватые речи, но произнес:

– Я не тороплюсь. Конечно, давайте вам помогу.

– Вот и славно! Вот и славно! – радостно пробормотал хозяин повозки.

Юноша бережно положил этюдник на землю и подошел к охромевшей тележке.

– Ее нужно немного приподнять, тогда получится поставить колесо на место, – сказал он скорее самому себе, взглянув на сухонького старичка, который в ответ лишь кивнул, сцепил пальцы у груди и продолжил улыбаться.

Люс пожал плечами и поискал глазами добротный булыжник. Затем выбрал увесистый кирпич, лежавший неподалеку, и, поднатужившись, подтащил к тележке. Люс приподнял повозку за один край («Что у него там, сокровища, что ли?! Тяжесть-то какая!» – промелькнуло в голове) и попытался одной ногой пододвинуть кирпич под телегу. Мгновение тот сопротивлялся, потом уступил и спустя несколько минут упорного толкания оказался под тележкой. Тяжело выдохнув, Люс плавно отпустил ее и тотчас почувствовал дрожь в руках. Раскрасневшийся и взмокший, он покосился на старика. Тот смотрел неотрывно, и выражение лица его – безмятежно-добродушное, но при этом как будто бы изучающее – не менялось.

Положение тележки выровнялось, и теперь юноша смог приладить колесо на место. Хорошенько вбив клинышек (который, по счастью, тоже обнаружился недалеко) в отверстие оси, Люс наконец отряхнул руки и устало оперся о парапет моста.

– Надеюсь, ваша телега не развалится вновь после моей помощи, – с улыбкой обратился он к старику.

– Отныне, я уверен, мой путь завершится благополучно, – медленно, растягивая слова, словно пробуя каждое на вкус, ответил старец. – А твои труды требуют всенепременного вознаграждения, – он приподнял парусину, которая укрывала вещи в телеге, и принялся что-то искать.

Вскоре старик выудил небольшой футляр, обтянутый кожей, и со словами благодарности вручил его юноше. Люс пытался было сопротивляться, но хозяин повозки решительным жестом его оборвал:

– Я нынче редко встречаю людей, в тот же час готовых помочь и не требующих ничего взамен. Вижу: ты добрый человек, – а потому заслуживаешь сей скромный дар.

Люс все еще с сомнением смотрел на протянутую коробочку, но затем взял и, щелкнув застежкой, открыл ее. И тут же ахнул от удивления. Внутри футляра хранилось шесть стеклянных баночек, на каждой из которых было написано: «Ультрамарин».

Несколько секунд юноша горящими глазами смотрел на бесценный подарок, потом, словно опомнившись, тряхнул головой, закрыл коробку и вернул старику.

– Извините, – вдруг охрипшим голосом сказал Люс. – Я не могу принять такой совсем не скромный дар. Эта краска необычайно дорогая и редкая. Если вам на пути попадется какой-нибудь богатый художник, он заплатит за нее огромные деньги.

– В моей повозке немало иных сокровищ, – юноше показалось, будто старец голосом выделил последнее слово. – И злата звон меня не манит. Твои слова внушают к тебе большое почтение. Думаю, я не зря выбрал именно этот подарок.

В душе Люса происходила неистовая борьба: скромность, конечно, не позволяла взять краски, но, как художник, он понимал, что ультрамарином ему, быть может, не придется владеть никогда. Краску эту получали из полудрагоценного камня ляпис-лазури, который добывали в далекой южной стране Зафират. По стоимости ультрамарин приравнивался к золоту.

Люс стоял так почти минуту, немигающим взглядом смотря на заветную коробочку, а в голове вихрем проносились извечные вопросы, в основе которых лежит всегда сомневающееся «или». Но старик прервал его размышления: он взял руку юноши и положил ему на ладонь футляр, затем прошелестел:

– Это дар. Прими его без мыслей смутных.

Не успел Люс опомниться, как старец уже взялся за телегу и тихонько покатил ее. Молодой человек подбежал к нему и с жаром произнес:

– Огромное вам спасибо! Вы не представляете, насколько это ценный подарок для меня!

– О нет! Я знаю, сколь важен для тебя сей цвет заморский, – растянув губы в благодушной улыбке, промолвил хозяин повозки и наставительно прибавил: – Но дорожи им, как мать бережет чадо свое. Сослужит он службу великую.

Люс весело закивал, прижав коробочку к груди и все еще дивясь странному наречию старца. Он смотрел, как тот неторопливо везет тележку, которая нынче покорно катилась и скрипела как будто бы бойчее. Когда старик добрался почти до самого конца моста, Люс вдруг кинулся к нему.

– Постойте! – крикнул он, подбегая. – Скажите, как вас зовут? Кого я буду вечно благодарить?

Старец широко улыбнулся, а синие глаза его лукаво засверкали.

– Имя мое – Зоам Була, – он приложил костлявую ладонь к груди и поклонился.

Люс склонился в ответ и прибавил:

– А я – Люс.

– Наше знакомство принесло мне безмерную радость. Может статься, мы свидимся вновь. Прощай, Люс!

– Счастливого пути! – ответил юноша.

Старец, толкнув тележку, покатил ее дальше. Молодой человек развернулся и снова направился к Диким Берегам. Спустя полчаса, преодолев крутые склоны, Люс вышел к отвесной скале, острым углом врезавшейся в море. Редкие лишайники, мох да прозрачные кустики скромными клочками покрывали это пустынное место.

Юноша установил этюдник, приготовил бумагу, краски и, взяв кисть, прежде устремил взгляд в темно-синюю даль моря, как всегда делал это перед началом работы. Вдалеке белели паруса какого-то судна. Солнце успело опуститься ниже, и небо постепенно заволакивали облака, а горизонт чернел и хмурился. Подул резкий холодный ветер, внизу громче зашумели волны. «Стоит поторопиться», – подумал Люс и сделал несколько мазков. И вот уже через некоторое время на бумаге появилось бушующее море и очертания корабля, поднявшегося на гребень высокой волны.

Пока Люс рисовал, он все думал о странном старце, случайно – или не случайно? – повстречавшемся ему на пути, и мысли вертелись вокруг ценного подарка. Юноше не терпелось воспользоваться новыми красками, но он понимал, что подобная роскошь не для этюдов. И все же взгляд невольно нет-нет да и обращался в сторону заветной коробочки.