Kitabı oxu: «Кто у нас такой хороший?»

Name: Кто у нас такой хороший?
ISBN: 978-5-00167-839-7

Екатерина Мурашова, Станислав Востоков, Ирина Лукьянова, Наталия Волкова, Юлия Говорова

Şrift:

От Самоката

После выхода «Гарри Поттера» многие хотели завести дома сову или крысу. И я их понимаю. В детстве я очень хотела завести обезьянку-капуцина с длинными паучьими руками-ногами и в «шапочке». У нас были кошки, потом собака. Но дикие животные – это же совсем другое дело.

Когда моей маме было лет десять, она помогала в Ленинградском зоопарке. Там работал знакомый, и Ирочке – так зовут мою маму – позволяли заходить туда, куда посетителей не пускали.

Однажды в зоопарк приехала посылка. В огромном деревянном ящике была кобра. На ящике так и было написано: «Осторожно, кобра!» Её надо было пересадить из ящика в клетку. Служитель взял рогатку и прижал голову змеи к дну ящика, потом перехватил руками и понёс. А Ирочке доверили нести хвост. Кобра была недовольна и сопротивлялась, извиваясь всем телом. На хвосте у неё болталась девочка.

В другой раз Ирочка хотела угостить шимпанзе мандарином и положила его неподалёку от обезьяны. Шимпанзе лениво посмотрел в её сторону. Тогда Ира решила, что мандарин надо почистить. Она потянулась за мандарином, и тут шимпанзе заинтересовался, подошёл к Ире и взял её за руку. «Брось, брось!» – испуганно крикнула служительница зоопарка. Ира покорно бросила мандарин. Оказалось, шимпанзе просто не хотел, чтобы Ира забрала мандарин обратно, и он ей показал: мол, оставь, положи на место. На руке остался синяк – от локтя до плеча.

Я слушала эти рассказы, и мне казалось, что я уж точно пойму любую обезьяну и справлюсь с самым диким животным. Я буду понимать его, разговаривать с ним, ну как святой Франциск Ассизский разговаривал со зверями и птицами. Но обезьяну мне все равно не заводили: мама говорила, что обезьянам в нашем климате плохо.

Помню унылую очередь за бананами в темнеющей, заснеженной Москве возле Черемушкинского рынка. Мы стоим с мамой, нам холодно и тоскливо. И вдруг к началу очереди подходит женщина и просит купить один банан для обезьянки.

– Мы тут детям покупаем, а вы с какими-то обезьянами! – накинулась на неё очередь.

– Дети могут прожить без бананов, а обезьянки – нет, – вмешалась моя мама.

Тогда на нас тоже наорали.

В моей школе в параллельном классе учился сын работника зоопарка. И в их доме время от времени останавливались разные животные – перекантоваться. Например, лемур, который, внимательно глядя в глаза, брал гостя за палец, будто хотел сообщить что-то важное. Лемура с глазами-блюдцами я тоже очень хотела.

«С обезьянами вы не справитесь! – отрезала Екатерина Мурашова, когда я поделилась с ней детскими мечтами. – Но вам обязательно надо кого-нибудь завести! У вас есть дети? Уже подрощенные? Отлично! Тогда у вас есть время заняться животными. Возьмите бурундука! Они почти не пахнут. И характер у них как у питерских интеллигентов. К тому же они живут не так долго – лет пять. Как раз чтобы закрыть ваш гештальт! Я бы вам отдала свою ласку. Но она уже подросла, ей сложно будет к вам привыкнуть. И характер у неё не очень, кусается».

Этот сборник – рассказы счастливых обладателей диких животных – известных писателей: Екатерины Мурашовой, Станислава Востокова, Юлии Говоровой, Наталии Волковой и Ирины Лукьяновой. Тех, кто и правда понимает животных, как Франциск Ассизский, ну или почти. Они рассказывают о своих необычных питомцах – сурикатах, крысах, шиншилле, попугаях и даже носухе.

Ася Кравченко

Жизнь белой мыши
Екатерина Мурашова

Она родилась в питомнике, в пластмассовой клетке с решётчатой крышкой, среди жёлтых-прежёлтых опилок, которые пахли лесом и норой в корнях деревьев. Ни она, ни её родители, ни бесчисленное количество её прапрапрабабушек никогда не были в лесу. Но запах узнавали. Такое вот чудо.

Сразу после рождения она так же, как и шесть её братьев и сестёр, была нежно-розового цвета. Новорождённые мышата – слепые, и, насосавшись молока, они спали, а молоко просвечивало белым сквозь их розовые брюшки.

Через пять дней глаза у неё открылись, а на спине появился белый пушок. Клетка была её миром, в котором, кроме неё самой, жили мышь-мама и шестеро мышат. Мама казалась ей очень большой и вкусно пахла молоком. Где-то рядом жили другие мыши. Она чувствовала их запах и слышала, как они шебуршатся в своих клетках, но никогда не думала об этом. Другие клетки были для неё, как для нас – другие планеты. В выемку в крышке раз в день огромная рука насыпáла пахучий комбикорм. Сначала он её не интересовал, потому что её едой было молоко, но однажды она вдруг с радостью обнаружила, что комбикорм – вкусный.

Питомник выращивал мышей, крыс и других лабораторных животных, а потом продавал их институтам и лабораториям. В институтах люди испытывали на мышах лекарства и проводили всякие другие опыты для развития науки. Кому-то это покажется жестоким, но ведь лекарства надо испытывать… И обстоятельства сложились так, что люди могут испытывать их на мышах, а мыши на людях – не могут. С точки зрения мышей, это, конечно, несправедливо, но что поделать…

Наша мышь в институт не попала. Её вместе с братьями и сёстрами купил Ленинградский зоопарк. Зачем зоопарку мыши? Очень просто: их едят. Кто ест? Многие. Например, хорьки, орлы, куницы. Даже муравьеды. Наша мышь попала в серпентарий – место, где живут змеи. Маленькие змеи тоже очень любят есть мышей. Большие змеи едят крыс. А удав Гоша мог целиком проглотить кролика.

Именно в это время мы с мышью и познакомились. В полтора месяца мышь – уже совсем взрослое животное. У этой были красные круглые глаза, белая шерсть с голубоватым отливом и жёлтый хвост с мелкими чешуйками. На вид она ничем не отличалась от двух десятков других мышей в клетке. Я не помню, почему выбрала именно её. Я не люблю белых мышей, и мне было всё равно.

В то время я училась в университете на четвёртом курсе и одновременно занималась на кафедре научной работой. Мы с подругой изучали специальные клетки-макрофаги, которые отвечают за иммунитет у личинок морских звёзд. Мы надеялись, что наши исследования помогут другим учёным, которые в те годы начали борьбу с только что заявившим о себе СПИДом. Ведь личинки морских звёзд – первые организмы, у которых в процессе эволюции появился настоящий клеточный иммунитет.

Чтобы приготовить, а потом исследовать препараты, нам и понадобилась мышь. Точнее, её печёнка, потому что личинки морских звёзд слишком маленькие и хрупкие. Заморозив личинки вместе с мышиной печёнкой, мы должны были порезать их на специальном приборе – микротоме, окрасить и посмотреть под микроскопом.

Почему за мышью я пошла в зоопарк? Тоже очень просто: до поступления в университет я сама работала в зоопарке, и у меня там остались друзья.

На следующий день в специальной клетке-переноске я принесла мышь на кафедру. Я не могу убивать мышей. За меня всегда делал это кто-то другой. Дело тут не в жалости. Современные дети, которые смотрят современный телевизор и играют в современные компьютерные игры, очень хорошо это знают. Просто убивать надо уметь. Я – не умею.

Наша с подругой научная руководительница сказала, что ей убить мышь – всё равно что чашку воды выпить. Я достала мышь из клетки, а она достала из ящика стола огромные ножницы. Мышь не хотела умирать и служить науке. Она хотела жить, поэтому укусила научную руководительницу за палец, пробежала по длинному лабораторному столу и спряталась за большой микроскоп. Я попыталась поймать её, но мышь спрыгнула со стола на пол и спряталась за ящики с оборудованием. Научная руководительница очень рассердилась, окунула укушенный палец в склянку со спиртом и спросила, чистая ли была мышь. Я ответила, что, судя по виду, довольно чистая и в некотором смысле даже белая. Научная руководительница ушла, держа палец перед собой, как свечку, а мы с подругой ещё некоторое время безрезультатно ловили мышь. Я на мышь не сердилась – я её понимала.

Несколько дней от мыши не было никаких известий. Внизу под нашей кафедрой располагался буфет, и мы решили, что она ушла жить туда, поближе к еде. Правда, в буфете жил откормленный, но всё ещё бодрый кот Макинтош…

А для заготовки личинок мы с подругой, наплевав на инструкции, использовали обычную говяжью печёнку, купив 200 грамм в магазине.

В следующий понедельник, примерно через неделю после своего чудесного спасения, мышь дала о себе знать. Я собиралась начать новую серию исследований. Для этого требовалось изготовить препараты из парафиновых блоков, которые лежали на моём рабочем столе в чашке Петри. Чашка Петри – это прозрачная лабораторная ёмкость, в которой выращивают и исследуют микроорганизмы. Парафиновый блок – это такой кубик из парафина, прилепленный на деревянный брусок. Внутри парафина – сам материал для исследования.

Придя с утра на работу, я села за стол, придвинула к себе чашку Петри с блоками и… похолодела. В стеклянной чашке лежало всего два деревянных бруска. Остальные были разбросаны по столу вдоль стенки… но! Ни на одном из них не было парафиновых кубиков!

Минуты две я машинально вертела в пальцах один из двух оставшихся в чашке брусков, и до меня медленно доходило, что проклятая мышь попросту съела результаты трёхмесячных экспериментов!

– Ну надо же ей было чем-нибудь питаться, раз уж Маргарита ей голову не отрезала! – рассудительно сказала подруга, с которой я поделилась своим горем.

– Шла бы питаться в буфет! – в сердцах воскликнула я.

– Там Макинтош, – возразила подруга. – Может быть, она его боится. Если бы я была мышью, я бы боялась…

Остальные блоки я хранила не на столе, но, пока мышь жила в комнате, ни один из них не был в безопасности. Почти целый рабочий день я перетряхивала химреактивы и двигала ящики с оборудованием в поисках мыши.

– Может, ты просто её кормить будешь? – чихая, предлагала подруга. – Ну, давай вот сюда блюдечко поставим и положим ей что-нибудь. Она вечером придёт и поест.

– А если ей парафин понравился и она будет жрать наши блоки на десерт? – предположила я.

Подругу эта мысль настолько не порадовала, что она выпила какую-то противоаллергическую таблетку и присоединилась к поискам.

Ещё через час мышь была поймана в углу лабораторного шкафа, накрыта моей вязаной шапкой и помещена в переноску.

– Ну и что ты теперь будешь с ней делать? – спросила подруга. – Макинтошу на ужин скормишь?

Биологи – люди вовсе не жестокие. Они, можно сказать, даже любят животных. Потому и биологами стали. Просто любовь у них не сентиментальная. Наша мышь родилась только для того, чтобы послужить науке и умереть. Опыт мы уже поставили, змеи пообедали кем-то другим. И что теперь?

– Знаешь, она уже двух смертей избежала, – задумчиво сказала я. – Даже трёх, если считать голод и Макинтоша за одно событие. Наверное, ей суждено жить. Я, пожалуй, её домой возьму.

– Флаг тебе в руки, барабан на шею, – сказала подруга. – Я думала, ты белых не любишь. Сама же говорила, что у них глаза как у вампиров… Тебе что, мышей мало?

– Да в общем-то, хватает, – честно ответила я.

За несколько месяцев до описываемых событий мой друг-генетик подарил мне беременную мышь-мутанта с девятью точковыми мутациями. Спустя неделю мышь разродилась. Потом её потомки скрестились между собой. На момент истории с белой мышью у меня в кухне в деревянном ящике жило полтора десятка удивительных для непосвящённого взгляда мышей. Мыши были: коротколапые и короткохвостые, пушистые и пятнистые, голубые и оранжевые. При этом почти все мыши-мутанты были ленивы, тупы и болезненны, как, впрочем, мутантам и положено (это только в фантастических боевиках мутанты обязательно сильны и агрессивны. На самом же деле всё наоборот).

И вот в этот оазис сонного благополучия – деревянный ящик с линейными мышами-мутантами – я вечером, придя после работы, запустила свою беспородную белую мышь-дворняжку. Поужинала, покормила мышей и дочку и пошла спать.

Наутро решила заглянуть к мышам: не было ли каких обид? Заглянула и с изумлением увидела, что ящик пуст.

Что такое? Куда делись мыши, ведь проволочная крышка-сетка осталась на месте?! Подняла ящик и увидела, что в углу выгрызена аккуратная полукруглая дырка. Это за одну-то ночь? Притом что мутанты жили в этом ящике уже месяца три и ни разу даже не попытались сбежать.

Итак. Белая мышь-дворняжка ушла на волю и увела за собой линейных разноцветных аристократов. Что же будет дальше?

К вечеру мутанты проголодались и начали группами и поодиночке выходить на середину кухни. Вид у них был несчастный, потасканный и обалдевший. К длинной шерсти прилипли опилки, ёлочные иголки, комочки пыли и грязи. Свобода явно оказалась им не по зубам. Муж легко ловил почти не сопротивлявшихся мутантов и отправлял их обратно в ящик, предварительно обитый жестью. Белой мыши среди пойманных не было. Впрочем, я этого и ожидала.

Через два дня я выбросила три погрызенных мышью пакета с крупой и принесла от друга-зоолога живоловку, в которую они в экспедициях ловили полёвок. Живоловка – не мышеловка. Настоящие мышеловки, в которых мыши погибают, были мне не нужны. Я не хотела убивать белую мышь. Я начинала уважать её упрямую волю к жизни.

В живоловку на сыр мышь пошла практически сразу. Правда, у полёвок, для которых приспособлена живоловка, нет хвоста. А у белой мыши – есть. Точнее, был, потому что часть его сразу же дверцей и прищемило.

Пойманную мышь я посадила обратно в обитый жестью ящик. И началось!

Белая мышь уходила из любых ящиков, аквариумов и клеток. Она раздвигала стёкла и прогрызала жесть. Она часами висела на передних лапах, чтобы прогрызть проволочную сетку. Вечером мы видели сквозь сетку розовый, в капельках крови нос. Мутанты сладко спали в гнезде, а белая мышь падала, разминала уставшие, исколотые лапы и снова прыгала, цепляясь за сетку.

– Не сможет, – уверенно говорил муж вечером, понаблюдав за мышью.

– Ещё как! – возражала я.

– Ушла, – констатировал муж утром, обозрев аккуратное отверстие в сетке.

Мышь стала большой, тощей и поджарой. Шерсть пожелтела, в её окраске ничего не осталось от прежней молочной голубизны. Отсох и отвалился перерубленный живоловкой хвост. Практически все мои запасы крупы пришлось выбросить. Все имевшиеся ёмкости для животных пришли в негодность. Мутанты изредка уходили вместе с белой мышью, но легко возвращались назад в течение суток. Я не уставала удивляться упрямой воле к свободе, которая буквально сжирала белую дворняжку-мышь. Куда она бежит?!

И однажды я увидела! Сначала мне показалось, что мне показалось. Вдоль плинтуса между плитой и холодильником пробежала… промелькнула… нет, протекла длинная и узкая чёрная тень… Потом вторая, третья… Я точно их видела! Но кто это?! У нас нет чёрных мышей, да и размеры… По моим прикидкам, незнакомые зверьки были раза в полтора длиннее самой большой мыши из наших – белой мыши-дворняжки.

– Может, это крысы? – предположил муж.

– Нет, они узкие, и пластика другая, и цвет, – категорически не согласилась я. – Крысы зеленоватые, а эти глубоко-серые, почти чёрные…

– Ну, тогда не знаю… – развёл руками муж. – Если только что-то неизвестное науке…

– Чёрные и длинные – это белой мышки детки, – невозмутимо произнесли из-под стола уста младенца в лице нашей двухгодовалой дочери. – Они раньше были маленькие, а теперь выросли. Я их давно знаю.

– А почему же нам не сказала?!

– А вы спрашивали? – нешуточно удивилась дочь.

Мы с мужем посмотрели друг на друга и промолчали.

Теперь всё, в общем-то, прояснилось. Белая мышь убегала из всех и всяческих клеток, ведомая одним из самых могучих инстинктов – инстинктом материнства. Где-то под шкафом или за плитой её ждали беспомощные головастые существа, с короткими ушками и маленькими лапками, с трогательно коротким, поджатым к животу хвостиком. Без мамы им было голодно и холодно. Без мамы они могли умереть. И белая мышь раз за разом преодолевала все преграды, которые мы возводили на её пути, и с перерубленным хвостом, исколотыми лапами и изодранным в клочья носом всё-таки прорывалась к детям. Судя по результату, она ни разу не опоздала.

Внешний вид выросшего потомства тоже был понятен. Есть в природе такое явление, которое на научном языке называется «эффект гетерозиса». Он заключается в том, что потомство далеко разошедшихся друг от друга ветвей одного вида в первом (и только в первом!) поколении отличается крупными размерами и повышенной жизнеспособностью. Мыши-мутанты и беспородная мышь-дворняжка как раз и были этими ветвями.

Чёрных мышей-детей мы видели редко и недолго. Они были ужасны. Будучи по размеру больше любой когда-либо виденной мною мыши, они легко ходили по бельевым верёвкам, никогда не попадались в живоловку и легко запрыгивали с пола прямо в раковину. Трогать их и даже смотреть на них не хотелось, хотя их текучие движения невольно притягивали взгляд. Окончательно став взрослыми, они в один прекрасный день просто ушли из нашей квартиры, и больше мы их никогда не видели.

После истории с мышатами я оставила свои попытки адаптировать белую мышь к жизни в клетке.

– Пусть живёт как хочет! – сказала я мужу.

– Счастливая! – вздохнул муж.

А я вдруг поняла, что моя белая мышь – действительно счастливая. Странно думать так про бесхвостую, покрытую шрамами мышь, предназначенную на корм какой-нибудь гадюке, но… я так думала.

Каждый вечер я оставляла под раковиной блюдечко с едой, и постепенно белая мышь перестала прогрызать пакеты с крупой и растаскивать по всей кухне горох и фасоль. Её основной дом, судя по всему, был где-то за холодильником, но, как у настоящего конспиратора, у неё всегда оставалось две-три запасных норы, в которых также были собраны запасы на чёрный день.

Разноцветные мыши-мутанты проживали свою короткую неяркую жизнь и постепенно вымирали. В конце концов деревянный ящик опустел. И только белая (точнее, уже жёлтая) мышь по-прежнему чем-то хрустела за холодильником.

Прошло больше года, и вот однажды я, случайно заглянув в стоявший возле шкафа ящик, вдруг увидела в нём белую мышь. Она смотрела на меня и шевелила серым, покрытым коростой носом, который когда-то был нежным и розовым.

– Смотри! Она вернулась! – закричала я.

Муж поправил очки и внимательно оглядел сидевшего в ящике зверька.

– Она больна, – сказал он. – Больше не может жить на свободе. Пришла в неволю умирать.

Я взяла мышь в руки (она не сопротивлялась) и осмотрела её. Муж был прав.

С правой стороны около задней лапы выделялась отчётливая опухоль. Я нажала на неё. Мышь никак не отреагировала. Значит, не воспаление. Значит – рак, лабораторные мыши чаще всего погибают именно от него.

Мышь не шевелилась, спокойно сидела на ладони и смотрела на меня тёмно-вишнёвыми глазами.

– Ну что ж, – вздохнула я. – Будешь теперь жить на пенсии.

На пенсии белая мышь прожила ещё почти полгода. Полтора-два года – нормальный срок жизни мышей. А это, несомненно, была мышь-долгожительница. Всего она прожила около двух с половиной лет – очень почтенный возраст. В последние недели она практически не могла ходить, но аппетит сохраняла почти до самого конца. Особенно она любила огурцы и сыр.

В последующие годы я часто вспоминала её. В чём-то она была для меня примером. Вы скажете: как мышь может быть примером для человека? Не знаю, не знаю, но что-то такое было в её упрямой и спокойной жизнестойкости, которая не покидала её до самых последних дней длинной и наполненной событиями мышиной судьбы…

Носуха
Станислав Востоков

– Посмотрите, какой бежевый цвет!

Я только что окончил художественное училище и, как дипломированный молодой художник, уделял большое значение цветам, их сочетаниям. И очень хотел, чтобы это видели другие.

Мы с мамой и бабушкой стояли на нашем маленьком балконе и смотрели, как из переноски лениво, словно простокваша из опрокинутой банки, вылезает носуха. Её морда была похожа на чайник.

– Бежевый! – задумчиво сказала мама. – Бежать, беженцы… Какие-то неприятные ассоциации!

– Бомбоубежище! – припечатала бабушка и добавила: – Никакой он не бежевый, что ты голову морочишь? Коричневый!

– Корь, корчиться… По-моему, этот вариант не лучше!

– Бежевый и есть светло-коричневый! – обиженно ответил я. – Точнее, песчаный или цвет небелёной шерсти!

– Он мне ещё будет про шерсть рассказывать! – фыркнула бабушка. – Уж в шерсти я побольше твоего понимаю! Одних носков сколько связала! Ещё свитер, вот, на тебе.

Свитер действительно был на мне. Из верблюжьей шерсти. Ужасно колючий. Бабушка мне подарила его на день рождения. Но особенно бабушка любила дарить носки, тоже из верблюжьей шерсти. Шерсть я приносил из зоопарка, где работал в отделе копытных. Хотя вообще-то верблюды относятся к мозоленогим. За несколько лет бабушка связала столько носков, что я их ношу до сих пор.

– Свитер колется, – хмуро ответил я.

– Считай, когда колется, это я тебя вспоминаю!

– Ты не можешь думать обо мне так часто!

– Чего это не могу?

Бабушка была уверена, что может всё. И, в общем, была права. Однажды она чуть не стала членом Совета министров Узбекистана. Помешало то, что она в юности поменяла отчество с имени родного отца, туркмена Омана, на имя отчима-украинца Леонида. Думала, так будет лучше. Не угадала.

Я не стал спорить. Бесполезно спорить с тем, кто чуть не вошёл в Совет министров.

– Этот цвет ещё называют «беж», – добавил я, возвращаясь к началу разговора.

– Французское слово? – Мама была писателем и уделяла большое внимание значениям слов.

– К нам пришло из Франции. А произошло от латинского «беатикус». Беатикой называлась древнеримская провинция в Испании. Нам на уроках материальной культуры рассказывали.

– Не умничай! – оборвала бабушка. – Больно умный стал!

Умничать можно было только бабушке. У неё было два образования. Правда, вступительные экзамены в оба института за неё сдавала подруга. Но дальше бабушка училась сама. Вроде бы.

Наконец носуха окончательно вылезла из переноски и оглядела балкон. Тут находился мой зверинец, о чём говорил особый запах. Соседи утверждали, что он распространялся на другие балконы и даже на некоторые кухни. Но соседи терпели, потому что я разрешал им приходить и смотреть моих животных. А посмотреть было на что! Три совы-сплюшки, две сизоворонки – птицы тропического вида с ярчайшими голубыми крыльями, выводок иглистых мышей с настоящими иголками в шерсти, сорокопут-жулан, ручной сокол-чеглок, ручная сорока, четыре южноамериканских жабы-аги, три южноамериканских же грызуна дéгу, черноголовый полоз и скорпион, которого я поймал прямо в училище, на стене класса во время урока. Плюс в гостиной попугай корелла и сычик. Сычик прятался за креслом, а попугай жил в клетке на обеденном столе и свистел мелодию из английского фильма «Мост через реку Квай». В спальне стоял аквариум с тритонами. Кроме того, по квартире ползала черепаха Шурик и где-то прятался хомяк. Он давно убежал из клетки, но где поселился, я никак не мог выяснить – он постоянно менял квартиры, как опытный революционер вроде Ленина. Я находил только следы: обрывки газет, сухие макароны и старые носки. На одной его «квартире» были обнаружены две страницы рукописи из маминой новой повести. Пока мы спали, хомяк каким-то образом сумел вытащить их прямо из печатной машинки. Маме пришлось их перепечатывать.

Носуха подняла голову и пошевелила хоботком. В шеститомной энциклопедии «Жизнь животных» носуху отнесли к родственникам енота. Но, на мой взгляд художника, она больше напоминала помесь собаки с крысой. На Крошку-енота из мультфильма по сказке «Кто сидит в пруду?» она совсем не была похожа. Скорее, на того, кто сидит в пруду: длинное, как у таксы, тело, покрытое рыхлой медвежьей шерстью, медвежьи круглые уши, лапы с длинными, медвежьими же когтями и крысиный хвост. Голова-чайник плавно перетекала в носик-хобот вроде того, что был у Слонёнка из сказки Киплинга, когда крокодил только начал его нос вытягивать. Уже не нос – но ещё не хобот.

– Ой! – сказала мама. – Какая она… некрасивая.

– Да уж, тут природа не расстаралась! – Бабушка провела холёной ладонью по волосам, поправляя причёску.

В молодости бабушка была красавицей – она взяла от отца Омана и мамы Сони всё самое лучшее. Бабушка всегда знала, что и где брать. Ей уже шёл седьмой десяток, а она собиралась в очередной раз выйти замуж. По-моему, в четвёртый. Впрочем, не уверен. Я не очень следил за её браками.

– Это единственная носуха в Ташкенте! – обиделся я. – А может, и в Средней Азии!

– Где они вообще-то живут? – спросила мама.

– В Южной Америке. И ещё в Центральной.

В ту пору я был фанатом знаменитого английского писателя-зоолога Даррелла. Этот подвижник создал зверинец в своём поместье на английском острове Джерси, а я вслед за ним – на балконе. И пополнялась моя коллекция регулярно. Моим энтузиазмом широко пользовались звероторговцы, которым нужно было где-то передержать животное, пока они подыскивали покупателя. Торговцы давали мне деньги на корм, а я получал возможность понаблюдать за очередным редким зверем. И всем было хорошо. То есть всем, кроме мамы, которая неожиданно стала жить в зоопарке. Но мама терпела, потому что была Мамой с большой буквы! В результате через мой балкон прошли такие редкости, которых даже в нашем зоопарке не видели. Это грело моё самолюбие, делало меня в собственных глазах если не Дарреллом, то по крайней мере Бианки. Тоже, кстати, хороший писатель.

Ещё накануне я соорудил клетку из деревянных брусков и легкой решётки, принесённых из зоопарка. На посыпанном опилками полу стояли плошки с водой и тыквенной кашей. Тыквенную кашу в ту пору мама варила часто. Мама утверждала, что тыкву можно есть даже сырой, как яблоки. И ела. Всего два года назад рухнул Советский Союз, и вместе с ним – привычная жизнь. С продуктами было трудно. Поэтому вместо яблок мы ели тыкву, вместо кофе пили цикорий, а когда-то прекрасный белый и чёрный хлеб в магазине, будто смешавшись, превратился в серый, из тяжёлой, липкой казахской муки. Из него было хорошо лепить скульптуры.

И вот в такие времена бабушка умудрилась устроиться на частную фабрику, где делали конфеты «Птичье молоко». Она приносила их килограммами. Поэтому у нас в холодильнике не было ничего, кроме тыквы и шоколадных конфет.

– Да вы только посмотрите, какие цвета! – настаивал я. – Как светло-песочный на голове переходит в почти чёрный на лапах! А потом дробится на хвосте, разделяясь на бежевые и коричневые полосы! Замечаете, сколько в этом вкуса? А как белые брови и щёчки выделяют глаза? С каким талантом это сделано! Не у всякого художника так получилось бы!

Мама с бабушкой снова уставились на зверя. Мама любила живопись, коллекционировала альбомы великих художников. Даже сама пробовала рисовать. Бабушка была членом коммунистической партии, в советские времена работала на руководящих постах и на искусство смотрела с политической точки зрения.

– Что ты всё «бежевый», «бежевый»… Иностранщина!

Носуха подошла к бабушке, обнюхала её тапки. Подняла голову и, загнув хоботок кверху, осмотрела всё, что находилось выше бабушкиных ступней. Глаза носухи ничего не выражали. Такое же вечное выражение безразличия я отмечал у медведей. В их глазах никогда не отражается настроение. Другие животные – собаки, кошки, птицы – всегда дают знать о своих намерениях, посылают в мир сигналы писком, рычанием, прижатием ушей… А медведи – ничего. Просто берут и нападают. Носуха оказалась такой же. И почему её отнесли к енотам?

Она зевнула, показав блестящие от слюны плоские клыки. Отвернулась от бабушки и отправилась изучать балкон. Нас с мамой она будто не заметила. Видимо, сразу поняла разницу в масштабе личностей.

– Коричневая чума! – заключила бабушка. – Вот она кто! Помя́нете моё слово!

«Коричневой чумой» раньше называли фашистов. Бабушка знала, о чём говорила. Она родилась в двадцать девятом году. Её отца, а моего прадеда туркмена Омана, убили на фронте. Её отчим, Леонид Петрович, вернулся с фронта с тяжёлым ранением и вскоре умер. Бабушка и её мать, то есть моя прабабушка Соня, во время войны голодали. Чтобы заработать на еду, прабабушка делала пирожные, а моя бабушка, в ту пору нескладный, длинный подросток, надевала лучшее белое кружевное платье, красиво укладывала пирожные на расписной поднос и шла на Алайский рынок. Голодная, худая, она ходила целый день в толпе, предлагая пирожные, а потом на вырученные деньги покупала чёрный хлеб. И ни одного пирожного до самой победы бабушка даже не попробовала. Зато теперь ела много сладкого и, подозреваю, на кондитерскую фабрику устроилась под влиянием воспоминаний о голодных годах.

Pulsuz fraqment bitdi.