Kitabı oxu: «Латтанский трон»

© Парканская Е., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Книга I. Молитва Солнцу

«Обратись к дому своему, обратись к детям своим. Служи им – и они не забудут тебя, как я не забыл отца своего».

Поучения Аменемхета своему сыну Сенусерту

Глава I

«Война – мать всех: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными» – эту мысль одного эльдерца как-то зачитал мне отец. Тогда мне казалось, что я поняла его. Но подлинный смысл этой фразы открылся мне лишь теперь.

Вспоминая его твердый, полный уверенности взгляд, я сжала кулаки до белых костяшек. Коленки саднили, во рту пересохло. Сдув с лица челку, я подняла взгляд на жену царя, без двух минут императора Масерии. Ее темные глаза, широкие брови, плотно сжатые губы, тонкие, но жилистые руки, то, как она сидела на троне, – все говорило о том, что это была властная женщина.

– Встань, – приказала она на моем родном латтанском языке. От ее акцента меня передернуло.

В воздухе стоял смолистый аромат ладана и мирры. Я не сдвинулась с места. В некоторой мере из нежелания повиноваться, но по большей части от непреодолимой слабости в ногах. Меня не кормили с самой остановки в Лептисе. Два воина, которые минуту назад швырнули меня, как мешок с зерном, в ноги к царской жене, не дожидаясь приказа, подняли обратно. Хоть это и было больно, я поблагодарила богов, что они не отпустили меня, а тисками сжали мои руки: упади я – и честь моя пошла бы ко дну вместе со мной.

– Я – твоя повелительница Тия, жена царя Небтауи, да будет он жив, процветающ и здоров, – спокойно проговорила она, осматривая меня с ног до головы. – Могла бы отправить тебя, дочь моего врага, в храмовые невесты на границе с Аштерретом…

Тия сделала паузу, и ее гладкая ладонь потянулась к тонкому загорелому подбородку. В ее взгляде не читалось ни капли сочувствия. В нем не читалось ничего, кроме того удовольствия, что получают люди, когда их враг жалок и стоит перед ними на коленях.

«Запугать меня не удастся, vipera venenata¹», – промелькнула мысль у меня в голове, но я проследила, чтобы на лице не дрогнул ни один мускул. Убить меня она не может, ведь тогда шантажировать моего отца будет нечем. А со всем остальным, что бы она ни приказала, я справлюсь. Главное, не показывать своей слабости.

– Но сегодня Боги благосклонны к тебе, ведь я милосердна, – наконец, промолвила она все также на моем родном языке, настолько бесстрастно, что я на секунду восхитилась ею. – Представься.

Я молчала. Стражи сжали кулаки на моих предплечьях так, что я чуть не взвизгнула. Закусив губу от боли, я все же ответила на языке, которому меня учили с самого детства:

– Вам знакомо мое имя, царская жена.

Брови Тии невольно взлетели вверх. Не скрывая удивления моему знанию масерского, она усмехнулась и продолжила разговор уже на языке своей страны:

– И все же. Представься.

Глаза заливал пот, в них лезли волосы, а хватка стражей не ослабевала. Кончики моих пальцев начало сводить. Я держалась достойно, но силы утекали от меня, как песок пустыни Адж² сквозь пальцы.

– Мое имя Наура, я дочь цезаря Луция из династии Антонинов и наследница Латтанского престола, – выпалила я. А следующие слова вылетели из моих уст сами по себе, и я сразу пожалела о них: – И когда-нибудь я смогу править, не называя себя ничьей женой и ничьей матерью, в отличие от вас, царская супруга.

Женщина громко рассмеялась, а в моих глазах загорелся недобрый огонь обиды вперемешку с яростью. Как нелепо, наверное, я сейчас выглядела. «Не сдавайся» – повторяла я себе, расправляя морщинки между бровей и возвращая спокойное выражение лица.

– Мне не следует уподобляться вам, латтанцам, и унижать тебя напоминанием о недавнем падении Латтанской империи от рук моего мужа. К слову сказать, я горжусь называться его женой. Да и для наследницы престола ты слишком мало знаешь об уважении к культуре чужой страны… В тебе нет того, что делает слова правителя весомыми – ни силы ума, ни силы чресел.

Медленные рассуждения женщины сопровождались еле заметной улыбкой, но я обратила на это внимание только на контрасте с резкостью ее последующих приказов:

– Будешь жить в Институте на Западном берегу. Кто знает, может, станешь почитательницей, а то и супругой бога? – Она осклабилась. – Проводите нашу маленькую наследницу в ее новый дом. Возьмите лошадей из царской конюшни.

Путь не занял больше получаса, но казалось, мы ехали вечность. Меня поставили на колесницу к одному из воинов. Как бы крепко он ни держал меня, из-за связанных рук и слабости в ногах сохранять равновесие было тяжело, и пару раз я чуть не свалилась на землю. Волосы закрывали мне обзор. Я перестала пытаться поправить их резкими движениями головы сразу, как мы вышли на залитую ослепляющими лучами масерского солнца улицу.

Спустя какое-то время меня переволокли на маленькую серповидную лодку. Весь путь стражник молчал – видимо, его недружелюбный напарник остался при своей повелительнице. Впрочем, теперь, зная, что я говорю на их родном языке, они бы вряд ли стали много болтать.

Хоть я и плохо видела, но сразу поняла, что вез меня тот, что был поплечистее. Жирные смоляные космы уложены за уши, темная сухая кожа натянута на скуластое, острое лицо; узкий прямой нос, и глаза – черные, с чуть опущенными веками, будто в вечной задумчивости. Пахло от него потом и маслом, которым он натирал плечи каждый день нашего пути. Ноги босые, в песке. Поясная повязка – несвежая, вся в темных пятнах, с туго завязанным узлом на бедре.

Он держался прямо. В нем чувствовалась не военная выправка, скорее достоинство человека, уверенного в своей земле и своей правде. Уверенного в том, что я его главный враг.

Вдали шумел город: звон меди, чьи-то голоса, смех и детский плач. Все звуки приглушались плотной пеленой пыли. Только плеск Хапи был отчетлив – ленивый, с резким запахом ила и водорослей. Но было в нем и что-то утешающее.

Еще на уроках Онесикрата я узнала об одной странности, которая никак не укладывалась в моей голове.

– Западный берег Хапи, – говорил он, – на самом деле находится на востоке.

Я помню, как тогда нахмурилась: реки ведь текут в одном направлении, солнце встает и садится одинаково для всех людей. Но грамматик, улыбаясь, снова и снова повторял:

– Масерцы считают иначе. Они воспринимают мир не так, как его видим мы на латтанских картах. Для них Хапи течет из Нибута – снизу вверх, и все в их мыслях разворачивается наоборот.

И потому, когда они говорят «западный берег», я вижу его справа от солнца, а они – слева. Их стороны света – словно отражение в воде, где все перевернуто и все равно остается правильным.

Мне всегда казалось это странным, почти упрямым. Но чем больше я слушала Онесикрата, тем яснее понимала: масерцы во всем отличались от нас – даже в таких незначительных на первый взгляд мелочах.

Река напомнила мне о жажде, и язык прошелся по нёбу – сухому, как натянутый пергамент. По моей щеке потекла нежданная горячая слеза, я даже не сразу поняла, что она принадлежит мне. И сама того не замечая, задремала.

– Здравствуй, хенеретет Меритмут, – пробубнил мой страж, пришвартовавшись после непродолжительного плаванья. Лодка раскачалась от его быстрых шагов.

– Да воссияет твое лицо, – спокойно ответила незнакомка.

Мужчина резко поднял меня за шиворот и потащил, чтобы поставить на причал – прямо перед темноволосой женщиной в длинном облегающем платье цвета прибрежной лилии. Он наспех передал ей свернутое письмо, поклонился с уважением и поспешил удалиться. Думаю, после такого долгого путешествия из самой столицы Латтанской империи он мечтал поскорее попасть домой, поцеловать любимую жену и обнять своих детей, которые с ребяческим восторгом встретили бы его еще на подходе к дому. И в этот момент он даже не вспомнит о том, что лишил меня всего, что у меня было.

«Пусть наслаждается последними минутами спокойствия, – мысленно разгорячилась я. – Скоро и на его улице будет война».

Рафинированная особа, проводив его взглядом, повернулась в мою сторону. Чистая, как сама Веста³, она излучала несвойственные мне спокойствие и непоколебимую уверенность. Ее нежная ладонь легла мне на плечо, но, когда я вздрогнула от ее прикосновения, женщина одернула руку, словно обожглась.

Черные глаза осматривали меня так, будто я была изголодавшейся нищенкой. Хотя, скорее всего, именно так я и выглядела. Я опустила взгляд на лохмотья, которые остались от моей любимой шелковой туники, и чуть не упала от внезапного головокружения и приступа тошноты.

– Пойдем со мной, девочка, – только и вымолвила она, аккуратно взяв меня под руку.

Меритмут, как назвал ее мой похититель, мягко потянула меня за собой по узким песчаным улочкам. Я ощущала на себе множество взглядов, но по сторонам не смотрела. Мне было совершенно не до этого. Я даже не успевала злиться, беспокоясь лишь о том, как бы мне не упасть, споткнувшись о внезапно появившийся под ногами выступ.

Меритмут иногда здоровалась с прохожими, и я невольно обратила внимание, что нам встречаются только женщины. Когда я все же случайно встретилась с одной из них взглядом, то заметила плохо скрываемое любопытство. Будто я была новой зверушкой на гладиаторской арене, которую вот-вот проткнут гладиусом⁴ на потеху замершей в ожидании публике.

Наконец, мы зашли в более-менее прохладное помещение, спрятавшее меня от обжигающего солнца. Новая знакомая посадила меня на стул. Я с облегчением выдохнула, когда, взяв со стола нож, она одним грациозным движением разрезала веревки у меня на руках, а потом убрала волосы с моего исцарапанного лица.

Я осмотрелась. Сидела я на одном из многочисленных стульев вокруг длинного деревянного стола, устланного тростником. Стены были усеяны иероглифами и изображениями пышных празднеств с многочисленными кушаньями, людьми и зооморфными⁵ богами.

Звон посуды отвлек меня от созерцания окружающей обстановки, и я с жадностью метнула взгляд в сторону женщины в белом платье. Она поставила передо мной столько еды, что у меня разбежались глаза: целая буханка хлеба, лук, горох и даже жареная перепелка, а из кружки, источавшей хмельной аромат, тонкой струей текла белая пена.

Я вопросительно взглянула на женщину, на что та ответила кротким кивком и тихо села рядом. Я набросилась на угощение, как голодный зверь, не забывая запивать все пивом. Либо мне показалось это от голода, либо масерское пиво и правда было очень вкусным. Пока я ела, женщина изучила письмо, переданное воином. А после внимательно наблюдала за каждым моим действием, пока я не отправила в рот последний кусочек хлеба, которым до блеска вычистила тарелку, и не сделала последний глоток из кружки. Живот, переполнившись, приятно побаливал, и меня начало клонить в сон.

– Я одна из жриц Амона, и имя мне Меритмут, – наконец, проговорила женщина. – Тебя зовут Наура? Необычное имя. Похоже больше на аштерретское, нежели на латтанское.

– Меритмут? «Любимая богиней Мут», если не ошибаюсь, – проговорила я, смотря жрице прямо в глаза.

– Царица, конечно, сообщила о том, что ты знаешь масерский язык, но я все равно приятно удивлена, – кивнула Меритмут, подтверждая мое предположение. – Может, тебе известно и то, как устроен наш женский Институт?

Я отрицательно мотнула головой и провела рукой по переполненному животу.

– Со всем почтением к вам, высокоуважаемая жрица, но верю, что мне это не понадобится.

– И отчего же это?

Собеседница выгнула бровь.

– Я уверена, мой отец в скором времени пришлет за мной послов и вернет меня домой.

Жрица смерила меня кошачьим взглядом и промурлыкала:

– А если не пришлет?

Я нервно сглотнула. Этого я боялась больше всего – поражения своей семьи и жизни в чужой стране, без возможности вернуться домой. Все, к чему меня готовили, мой долг перед страной, мои мечты – как бы сказали эльдерцы, все канет в Лету. Вся моя жизнь, прошлая и будущая, потеряет смысл. Наблюдать за падением родной семьи и всей Латтании… Лучше сразу умереть. Как же тяжело быть зависимой от воли других.

– Пришлет, – отчеканила я, сжимая кулаки.

– И все же, сейчас ты здесь, – пожала плечами жрица. – Ознакомиться с местным бытом, хотя бы на короткий срок, тебе не помешает.

Я в этом сильно сомневалась, но все же кивнула. Если буду повиноваться, никто не увидит во мне угрозу.

Глава II

Я лежала на мягкой кровати, с головой погрузившись в новый свиток, который купила у Атректа сегодняшним утром. Хитрый старик снова навесил на него ярлык с более подходящим моему статусу названием, чтобы я смогла протащить его через весь дворец и остаться незамеченной.

В этот раз по дороге домой я наткнулась на своего грамматика Онесикрата, который, завидев меня, прохаживающейся посреди бела дня по городу без сопровождения, начал было читать нотации. Но заприметив в моих руках «Начала» Катона и приятно удивившись, оценил мое рвение к знаниям и, лукаво подмигнув, посоветовал не возвращаться домой после захода солнца. Знал бы он, как я при лунном свете буду перепрыгивать со строчки на строчку и переживать за судьбу Алексимарха, который так страстно полюбил дочь гетеры.

Вдруг дверь отворилась. Я подпрыгнула от неожиданности и страха быть пойманной и, засуетившись, спрятала свиток под подушку. Мама тихо вошла в комнату и заперла дверь. Она всегда двигалась плавно, с той врожденной грацией, которой не обучишь. Волнистые темные волосы обрамляли ее утонченное лицо. Нос – прямой, будто вырезанный из мрамора рукой терпеливого ваятеля – придавал ее облику строгость, которую, в свою очередь, смягчали губы. Те самые губы, что касались моего лба перед сном, теперь сжались в тонкую, дрожащую линию. Зеленые глаза, обычно ясные и спокойные, расширились от тревоги. Я хотела спросить, зачем она пришла, но мама приложила указательный палец к губам, призывая к тишине. Только теперь я заметила, насколько она напряжена. В ее взгляде читался страх. Казалось, она хотела что-то сказать, но, открыв рот, никак не могла сформулировать мысль и, глубоко вдохнув, вновь сжала губы.

– Мама, что случилось? – спросила я. – Не томи!

Наконец, она вернула себе выдержку и, схватив меня за руку, потащила на балкон, выходящий во внутренний дворик.

– Дорогая, нам надо выбираться отсюда, и как можно скорее, – прошептала она, сжимая мою вспотевшую ладонь еще крепче.

Меня охватила паника, и я с головы до ног покрылась мурашками.

– Что происходит?!

Ответ не заставил себя ждать. Из коридора послышался чей-то крик и звон металла.

– Масерцы, – ответила императрица, плотно сжав губы.

Я посмотрела вниз – на фонтан с мраморной Венерой, мирно льющей воду из большой морской раковины, будто в этом позднем вечере не было место беспокойству. Она задумчиво улыбалась, как всегда, равнодушная к дворцовой суете. Виноградная лоза, цепляясь за еще теплый камень, тянулась по стене, плотно прилегая к ней, словно пыталась обнять. А подо мной – чуть меньше, чем в двух пертиках⁶, – расстилалась ребристая брусчатка.

– Ты первая, – подтолкнула меня к мраморной балюстраде мама.

Я хотела было поспорить, но в дверь врезалось что-то очень тяжелое. Я последний раз испуганно взглянула на маму, чьи темно-каштановые волосы растрепались на ветру, и бесстрашно перекинула ногу через ограждение, хватаясь за хлипкие ветки многолетней лозы.

В комнате послышались мужские голоса и торопливый топот.

– Они со мной ничего не сделают, – бросила мама, последний раз встречаясь со мной взглядом. В ее глазах не было ни капли страха, только гнев. – Беги отсюда, как можно дальше и быстрее.

Не успела я сделать и пары движений, как лоза начала рваться, моя нога соскользнула со стены, и я сорвалась, упав на твердую землю. Слава богам и моим частым тренировкам в сферистериуме, я быстро сгруппировалась, ничего себе не сломав и округлив спину, перекатилась на бок через правое плечо и спряталась за раскидистым кустом роз. Сердце стучало в висках, а сбитое дыхание заглушало все окружающие звуки. Но мое падение не прошло бесследно: ноющая боль растеклась по рукам и ногам. Я прислушалась и, сосредоточившись на звуках сверху, наконец разобрала чью-то речь.

– Где твоя дочь? – прорычал мужчина на ломаном латтанском.

Мама молчала.

– Ты слышала его? – прозвучал второй голос. – Отвечай давай.

– Мои уши глухи, а глаза слепы, когда разум занят размышлениями, – медленно проговорила мама.

«Вот что-что, а тянуть время разговорами она умеет», – заметила я, поражаясь ее спокойствию.

Я, наконец, решилась встать и осторожно пройти вдоль стены, чтобы через кухню добраться до конюшни. Что предпринять дальше, я не знала, но делать было нечего – оставаться тут было глупо. Я молила богов, чтобы они оберегали мою мать, хотя бы потому что она так сильно в них верила.

Шаг за шагом я пробиралась к деревянной двери, царапаясь о колючие шипы кустарника, который, казалось, сам тянулся ко мне с непреодолимым желанием выколоть мне глаза. Пару раз я споткнулась о камни, едва не вскрикнув, но в ту же секунду, затаив дыхание, поднимала взгляд в сторону балкона и других темных окон, выходящих во двор. Кто-то мог наблюдать за мной. Или уже наблюдал.

– Во имя Януса, не торопите меня, масерцы. Все равно вашему желанию даже моя быстрота будет задержкой, – снова послышался мамин голос сверху.

Когда я закрывала за собой тяжелую дверь, она предательски заскрипела. Я зажмурилась, затаив дыхание, и замерла – казалось, этот звук разлетелся эхом по всем дворцовым коридорам. Но судя по всему, никто ничего не услышал. Я уже чуть было не начала шептать благодарности богам, как взгляд скользнул к узкой щели. От увиденного все внутри меня оборвалось.

Один из масерцев, не выдержав маминых разговоров, вскинул руку и ударил ее в висок – ребром ладони, в которой зажат был хопеш, изогнутое оружие с тяжелым лезвием. Удар был точным, выверенным, четким. Императрица Октавия пошатнулась и рухнула, не издав ни единого звука.

Второй мужчина уже нагнулся, чтобы перекинуть ее через плечо, как безжизненную тряпичную куклу. Я зажала рот ладонью, сдерживая крик, который рвался из самой груди. Глаза мгновенно наполнились слезами, но я не могла ни плакать, ни дышать. Назойливые мысли о моей бесполезности и никчемности кружили в голове, как весенние мухи.

Ты ничего не можешь сделать. Ты бесполезна. Бесполезна.

Один из воинов обвел взглядом двор. Я молниеносно спряталась за холодной каменной стеной, как будто он мог меня увидеть.

«Где, лявра их побери, все преторианцы, когда они так нужны? – только и смогла возмутиться я, стараясь мысленно найти хоть какую-то помощь. – В чем смысл охраны, если она исчезает сразу, как только появляется опасность?»

Мысли в голове закрутились с бешеной скоростью, когда на меня снизошло озарение. Оружейная. Место, куда мне всегда запрещали заходить.

А если имел место подкуп? Тогда идти туда – все равно что на публичную казнь.

Собрав всю волю в кулак, я все же побежала в сторону конюшни.

Я неслась по мозаичным полам родного дворца, под ногами мелькали сцены из мифов, выложенные из тессеры: Орфей, укрощающий диких зверей, Эней с Анхисом на плечах, Диана с луком в зарослях лавра. Мозаики были знакомы мне с детства, но сейчас казались чужими и пугающими. Высокие коринфские колонны из разноцветного мрамора чередовались с нишами, в которых стояли бюсты предков – суровые лица, покрытые полутенью от лампад. Они смотрели на меня строже обычного.

Пробегая мимо кладовой, где стояли мешки с мукой, гидрии с гарумом и вином, сложенные бронзовые блюда и серебряные кубки, я на бегу выхватила нож. Кажется, это был нож для разделки рыбы – не слишком острый, но достаточно прочный. Его рукоять была инкрустирована уже потемневшей костью.

Так быстро я не бегала никогда. Я слышала, как гулко стучат мои сандалии, как от страха сводит челюсть, и зубы, кажется, вот-вот раскрошатся от давления. Пурпурная шелковая стола предательски путалась в ногах. Я изо всех сил прижимала ее к бедрам, чтобы не упасть.

Наконец я добралась до двери, ведущей во внешний двор. Я на цыпочках вышла наружу, молясь, чтобы старые петли не скрипнули.

Ночной ветер с Тибра коснулся моего лица. Пахло навозом, сеном и мокрой землей. На душе сразу стало тише. Далеко впереди ржала лошадь. Запах конюшни странным образом придавал мне уверенности. Влажная брусчатка липла к подошвам, я ступала осторожно, почти не дыша. Где-то в темноте закаркал ворон, и я подскочила на месте, осторожно осмотревшись. Ни души.

В конюшне тоже не было никого, кроме возбужденных жеребцов. Я не смогла сдержать легкую улыбку, заметив белую гриву своего любимчика, и заткнула нож за пояс. Подойдя к нему, я успокаивающе погладила породистого коня по носу, а тот в ответ тихо, но возмущенно заржал, обнюхивая мои пустые ладони.

– Извини, Альби, сегодня без угощений, – я посмотрела в его бездонные грустные глаза. Он всегда чувствовал, когда я из-за чего-то переживаю. Да и вообще был самым добрым конем из всех, кого я встречала.

Внезапно ворота конюшни распахнулись. Я встретилась взглядом с кудрявым масерцем, кажется, моим ровесником. Внутри у меня все съежилось. Но в его глазах… Казалось, он был напуган еще больше, чем я. Рука потянулась к ножу за поясом. Альбус напряженно переминался с ноги на ногу, задрав морду вверх. Если этот парень один, я спокойно могу с ним справиться.

Но не тут-то было.

– Вадж⁷ Изи, она тут! – закричал парень, не отводя от меня взгляда.

– Лявра тебя побери, парень, – ругнулась я, доставая кухонный нож.

Нельзя было терять ни секунды, и, на всякий случай оглянувшись на задние двери, я быстрым шагом направилась к нежданному гостю. Мальчишка попятился, неумело направляя на меня свою булаву, что лишь добавило мне уверенности. Я схватила его за руку, которой он собирался замахнуться, и со всей силой притянула к себе, резко приставив нож к горлу. В тот момент мне тоже было страшно, но виду я не подала. Даже когда от волнения перед глазами появились темные пятна.

Ворота отворились, и в проеме показались двое мужчин, одного из которых я видела на балконе своей комнаты. На моих противниках не было доспехов, но это не умаляло их уверенность в своем превосходстве. Меня переполнила неконтролируемая ярость, и парень в моих объятьях взвизгнул – кажется, я, сама того не заметив, еще сильнее прижала нож к его горлу.

«Тот, кто побеждает свой гнев, побеждает и своих врагов», – вспомнила я одно из наставлений отца, смотря маминому обидчику прямо в глаза. Как в такой ситуации унять бушующий гнев? Я не знала.

Я глубоко вдохнула, и, прикрыв глаза, резко провела ножом по горлу юноши. Его загорелая кожа была натянута, а кровь – густой, теплой – винный соус на пиру Плутона. Она брызнула на лицо, обожгла щеки, попала на губы. Он обмяк в моих руках, и я ослабила хватку. К горлу подступил тошнотворный ком, а на языке чувствовался вкус металла. Я сглотнула.

Мужчины испуганно переглянулись. Шаг назад, еще один – будто чем сильнее они отдалялись от меня, тем дальше они были от смерти. Только что живой – их товарищ, их собрат по оружию – теперь лежал у моих ног в луже крови. Наверное, такого развития событий они совсем не ждали. Честно говоря, я тоже. Но рука моя не дрогнула, и взгляд я не отвела.

В следующую секунду все изменилось. Посмотрев в мою сторону, они вдруг облегченно выдохнули и остановились. Теперь уже я рассматривала их, растерянно нахмурив брови – до тех пор, пока не поняла: они смотрели не на меня, а на того, кто стоял за мной.

Позади раздался лающий смех, от которого по спине пробежала холодная капля пота. Я, не задумываясь о последствиях, развернулась. Рядом с Альби, моим верным другом, стоял еще один масерец. На вид он был старше и опытнее, а на его лице красовался глубокий шрам. Одной рукой он кормил моего коня морковью, а в другой держал хопеш – типичное масерское оружие. Я сразу поняла, к чему все ведет, и мое сердце бешено заколотилось.

– Либо ты идешь с нами, либо это была его последняя трапеза, – выдохнул он, задыхаясь от смеха.

С этими словами его рука медленно скользнула по носу Альбуса, почти ласково, как если бы он был заботливым хозяином, а не палачом. В груди все сжалось. Доверчивость моего любимого коня всегда сводила меня с ума – но в могилу свела впервые.

Металл выскользнул из пальцев. Окровавленный нож с глухим стуком упал на каменный пол. В тот же миг чьи-то грубые руки выкрутили мои, безжалостно заламывая их за спину.

Меня выволакивали из конюшни, но я больше ничего не слышала, кроме тяжелого, рваного дыхания. Лишь перед самым выходом раздалось пронзительное, истошное ржание. Я зажмурилась, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

Резко открыв глаза, я уставилась в неровный потолок своего нового жилья. Не знаю, сколько я так лежала, но тревожные мысли заставили меня потерять счет времени. Превозмогая резкую боль, разливавшуюся по всему моему телу при малейшем движении, я медленно села на кровати и осмотрела свои руки, все еще покрытые слоем грязи.

После вчерашнего обеда, полагаю, по мне было видно, что я не настроена ни на что, кроме сна. Меритмут молча довела меня до моей новой комнаты, но внутрь заходить не стала – лишь кивнула и исчезла, закрыв за мной дверь.

Помещение резко контрастировало с тем, что я привыкла считать «своим»: ни мозаичных полов, ни расписных фресок, ни изысканных занавесей. Только голые каменные стены, пыль, грубый деревянный сундук и узкая кровать. На изголовье было вырезано изображение широколицего карлика с вытянутым языком – Беса, местного божества веселья, родов и защиты от зла. Его образ – одновременно нелепый и грозный – должен был охранять мой сон. Может, дело было в том, что я чужестранка, но мне он не помог.

Я даже не успела толком подумать, как оказалась под легким покрывалом. Стоило голове коснуться подушки, и я мгновенно провалилась в жаркий, тяжелый сон.

Я нашла глазами вторую деревянную дверь и решив, что это терма, направилась туда. Предположение оказалось верным – в углу тесного помещения, словно продолжение стены, находилась каменная ванна. Рядом стоял стул с перекинутой через его спинку белой тканью. Я, бессознательно нахмурившись, подошла ближе. Кусок ткани оказался платьем. Зеркал нигде не было, что для меня было очень непривычно.

«Что ж, наверное, это к лучшему», – задумалась я, представляя себе, как я сейчас выглядела.

Я повернула медный кран. Полилась горячая вода, что меня очень порадовало. Пока ванна набиралась, я исследовала содержимое полок у себя за спиной и наткнулась на шкатулку с листьями мяты, тростниковый футляр, в котором находилась маленькая палочка, и стеклянные баночки с разными наполнениями. Открыв одну из них, я обнаружила жир, скорее всего, животный. От неприятного запаха я поморщилась. И для чего это все? Было не очень понятно.

Грязи на мне было столько, что мутную воду пришлось сливать три раза. Последний раз набрав ванну, я нырнула под воду, попав под высокие волны своих мыслей. Все они крутились вокруг одного вопроса. Когда? Когда я окажусь дома? Сколько мне жить в ожидании? Сколько еще мне придется вести себя тихо, несмотря на желания сбежать отсюда и проклинать всех и каждого, кто попадается мне на пути?

Перед глазами встал образ мамы, падающей без чувств, и воздух в легких закончился. Духота комнаты снова наполнила мою грудную клетку и, больше не задерживаясь, я вылезла из воды. Только сейчас я догадалась, зачем в той маленькой шкатулочке лежала мята. Я достала пару листочков и начала усиленно их жевать, чтобы освежить дыхание.

«Надеюсь, я выберусь отсюда до того, как мои зубы начнут гнить», – подумала я, вспоминая свою зубную пасту из измельченных оленьих рогов. Когда-то мама умоляла меня ею пользоваться, а сейчас я мечтала о ней так сильно, как никогда. Эта мысль заставила меня горько улыбнуться.

Платье оказалось мне как раз впору, облегая все изгибы тела. Мне было в нем немного некомфортно, но, пересилив себя, я вышла из ванной, пальцами расчесывая влажные волосы.

Не успела я решить, что делать с требовавшим еды животом, как дверь в мою неуютную маленькую обитель открылась. На пороге стояла девушка в точно таком же платье, как у меня. Только на ней оно сидело намного лучше.

Ее кудрявые каштановые волосы немного прикрывали карие глаза, поэтому первым делом она заправила их за уши, а потом уже приветливо улыбнулась и протянула руку для рукопожатия:

– Доброе утро, новенькая. Я слышала, ты умеешь говорить по-нашему. Меня зовут Ярет, а это Сифен. Она тоже Неопределенная, как и ты.

Только сейчас я заметила еще одну гостью, стоявшую за спиной Ярет. Она отличалась худощавостью телосложения, нездоровой бледностью, кошачьим разрезом темных глаз и русыми волосами с вплетенными в них косичками и бусинами, как это делалось на Освейских островах. Сифен сдержанно помахала рукой.

«Она явно не из местных», – заметила я про себя, протягивая руку для знакомства обеим девушкам, и представилась:

– Наура из династии Антонинов.

Ярет сразу поучающе подняла палец и немного недовольно проговорила:

– У нас так не принято. Если хочешь уточнить, к чьему роду относишься, достаточно имени твоего отца. Например, я Ярет, дочь Сехемра. Но думаю, в твоем случае…

Девушка осеклась и бросила осторожный взгляд на Сифен. Меня покоробило ее предупреждение, и в груди опять защемило. Встретившись с понимающим взглядом Сифен, которая до сих пор молчала, я немного смутилась. Я пока не понимала, как мне относиться к своим посетительницам: как к врагам Латтанской империи или как к новым полезным знакомым. Единственное, в чем я была уверена, это в том, что доверять здесь никому нельзя. Даже если кажется, что ко мне хорошо относятся. Может, так и планировалось? Попытка переманить императорскую дочь на свою сторону?

Пора было задуматься о тактике.

– Надеюсь, вы пришли показать мне, где здесь можно позавтракать? – полуулыбнулась я, пытаясь сгладить углы.

– Это и даже больше, – вновь расцвела Ярет как ни в чем не бывало. – После трапезы проведем тебе экскурсию по обители и расскажем про сегодняшнее Распределение. Тебе так повезло, что ты прибыла сюда вчера! Распределение проводится только один раз в шесть месяцев. Ходила бы Неопределенная на пару с Сифен.

Сказав это, она хихикнула, но ее бледную спутницу этот укол не задел. Видимо, она уже тут достаточно давно, так что успела привыкнуть к комментариям своей подруги. Хотя я не могла представить себя на ее месте. Неужели она смогла простить им свое похищение? А может, она сдалась, перейдя на сторону масерцев?

– Что за Распределение? – Я подняла бровь, скрещивая руки на груди. – Между кем и кем?

Ярет уже было приняла важный вид и хотела что-то ответить, но Сифен вдруг заговорила, правда с заметными ошибками и сильным освейским акцентом:

– Может, в трапезной поговорим? А то еще опоздаем.

– Ты, как обычно, права, – отметила Ярет, развернулась на босых пятках, выходя на улицу и здороваясь с прохожими.

Я вопросительно посмотрела на свои босые ноги, а потом на Сифен, на что та кивнула и прошептала:

– Привыкнешь. Говорят, это полезно.

Дорога до трапезной не заняла больше пяти минут, но ни на одну из них Ярет не замолкала. Оказалось, что я жила в гостевом доме, как Сифен и другие Неопределенные, и, конечно, гости Института. Только эти дома были одноместными и имели отдельную ванную комнату. По мнению Ярет, это был единственный минус того, что я «приехала» прямо перед Распределением – я не успела вдоволь насладится таким первоклассным жильем.

Мы также прошли мимо зерновых и продуктовых хранилищ. Они, как и все здания на территории Института, были песчаными, но единственные имели цилиндрическую форму. И тут впервые со вчерашнего дня я увидела мужчин. Кучерявая девушка перехватила мой изумленный взгляд и, предостерегая, схватила меня за кисть.

– На них даже не смотри – это место чистых женщин, нам нельзя иметь никаких романтических контактов с мужчинами, тем более с нашими кормильцами. Ну как никаких… – Она мечтательно запнулась. – Мне, как одной из шемант, можно. Но не с кормильцами, конечно. Мы почти всегда становимся женами каких-нибудь знатных мужчин. Ох, как я надеюсь, что вы станете одними из нас! Я сегодня зайду и обязательно помолюсь за вас перед Распределением!

– Да что же это за Распределение и кто такие ваши шем… Кто еще раз? – возмутилась я, не поняв и половины сказанного девушкой.

Но Ярет не услышала, здороваясь с очередным прохожим – лысым мужчиной среднего возраста:

– Здравствуйте, Отец Эйе! Как ваши дела?

– Сегодня нас определят в одну из групп, на которые разделены жительницы этого Института. Их всего пять: хесит, шемант, ифаат и хенеретет, – подала голос Сифен, явно уже разобравшаяся в этой системе. – Хесит занимаются музыкой, шемант – певчие, ифаат – танцовщицы, но к ним очень трудно попасть, не имея хорошей физической подготовки. Ты бы видела, что они вытворяют на празднествах! Еще есть хенеретет. Но я бы не хотела стать одной из них.

Я нахмурилась. Честно говоря, я не боялась, что попаду куда-то не туда. Единственное, о чем я беспокоилась, это насколько долго мне придется прождать помощи от отца. Может, подмога успеет до непонятного Распределения, и эта информация мне не понадобится? Но любопытство брало верх.

– А что с ними не так?

– Они затворницы. На всех занятиях с них спрашивают больше всех, их могут побрить налысо и, самое главное, им никогда не суждено выйти замуж. – Сифен подняла руки, нагнетая, но вдруг улыбнулась и заговорщически прошептала: – Это то, что пугает Ярет. А так, это обычные женщины, отдающие себя служению богу. Они, между прочим, могут занимать самые высокие посты в жречестве. На моем родном острове много похожих женщин.

Я подняла на нее полный сочувствия взгляд. Только я хотела спросить, почему она до сих пор не вернулась домой, как почувствовала холодный, словно ледяные иголки, взгляд на моем затылке. Резко обернувшись, я обнаружила за собой все еще беседующую Ярет и несколько лысых мужчин, таскающих мешки на своих спинах.

Наша с Сифен спутница все еще общалась с мужчиной средних лет. Он вообще-то ничем не отличался от других «кормильцев», как их назвала Ярет: как и остальные, был в белом одеянии, лицо и голова были гладко выбриты – но его глаза… Когда мы встретились с ним взглядами, по моим плечам пробежали мурашки, от того, как презрительно он на меня смотрел. Его абсолютно не смутило то, что я это заметила, он лишь скривил губы, и я попыталась вспомнить, говорил ли мне кто-то о случаях отравления едой в масерских Институтах?

В трапезной пахло свежей выпечкой и пряными специями. В плохоосвещенном помещении стоял гул женских голосов. Но я сразу заметила, что женщины на дальнем крае стола молчали и с опущенными глазами ели хлеб, запивая его молоком. С каждым глотком они будто все глубже и глубже погружались в свои мысли. Сифен одними губами проговорила: «Хенеретет».

От вида этого варварского напитка я на секунду нахмурилась, но, учитывая, что его тут пили все, кажется, придется привыкать. Пока мы шли к столу, я наблюдала за молчащими женщинами и даже не заметила, сколько лиц повернулось в мою сторону. Стало тише – сидящие за столом перешли на шепот.

Я почувствовала, как взгляды пронзали мою кожу словно ножи. Кажется, Ярет это тоже не нравилось. Она быстро подыскала нам свободные места и села напротив, заботливо наливая по стакану молока каждой из нас, будто мы сами не могли этого сделать.

– Советую тебе попробовать сладкого хлеба с медом. Это лучший завтрак во всем мире, – наклоняясь через весь стол к нам, поделилась Ярет.

Не желая больше встречаться с любопытными взглядами, я опустила глаза, рассматривая листья сухого тростника, которыми был устлан деревянный стол, заполненный достаточно скромной едой. Мяса и рыбы не было, выбор овощей и бобовых был куда скуднее, чем вчера.

Я вспомнила свой любимый завтрак с сыром и яйцами, который мне готовили каждый день дома на родине, и чуть не заплакала. Как бы я сейчас хотела оказаться в своей комнате, укрыться одеялом с головой и не вылезать до самого обеда, пропустив все занятия. Потом выйти в город прогуляться по улочкам Роула или сходить к своему коню Альби и накормить его всем, чем он пожелает.

– Наура?

Рука Сифен легла на мое плечо и вернула в куда менее уютную реальность. Моя ладонь сжимала стакан с молоком настолько сильно, что он вот-вот должен был разбиться. Я натянуто улыбнулась, откусывая кусочек сладкого хлеба, абсолютно не ощущая его вкуса.

– Ну как? – выжидательно барабанила пальцами по столу Ярет.

– Лучшее, что я ела, – соврала я, понимая, что делиться с ними своими переживаниями делу не поможет. Скорее, наоборот, помешает.

Отпивая прохладного молока, я пообещала себе больше не показывать своих эмоций, пока я не окажусь дома с семьей. А для этого надо было просто немного подождать. И это ожидание было самой тяжелой ношей за всю мою жизнь.

Вдруг мои мысли прервал женский голос справа.

– У тебя такие необычные глаза, – тихо заметила девушка, сидящая по соседству с Ярет. – Я, конечно, слышала о таком, но первый раз вижу, чтобы они были цвета травы и листьев. И волосы как будто более гладкие, чем у местных.

Соседка по столу озадаченно хмурила брови, ее большие серо-голубые глаза наблюдали за мной немного исподлобья, а губы блестели от недавно выпитого молока. Она провела по ним своей тонкой кистью, не сводя с меня изучающего взгляда.

– Хенса, дочь Неджерпера, будь так добра, покинь стол если ты уже закончила, – грубо оборвала ее рассуждения Ярет. Кажется, она ей сильно не нравилась. – Ну или привыкай молчать за столом, как все из хенеретет, пока ходишь Неопределенная.

Сифен тоже помрачнела и стала еще бледнее. Девушка, названная Хенсой, молча встала и вышла из-за стола, больше ни разу не посмотрев в мою сторону, пока я провожала ее взглядом до самых дверей.

– Не обращай внимания, – махнула рукой Сифен, продолжая трапезу. – Тут есть немного странные девочки.

– Немного? – округлила глаза Ярет. – Да она ненормальная! Как можно в таком юном возрасте самой хотеть стать хенеретет? Да и вообще, ты замечала этот ее мертвенный взгляд? Будто сама Амат на тебя смотрит.

– Ам… Кто? – уточнила я.

– Демон, пожирающий сердца недостойных, – как ни в чем не бывало объясняла Ярет. – О, тебе столько еще предстоит узнать! Кстати, об этом: после завтрака мы покажем тебе наш Дом книг.

«Наверное, местная библиотека», – подумала я. Это звучало полезно, поэтому я кивнула, будто у меня было право отказаться.

Глава III

Гул женских голосов заглушал любые мои мысли. Я в очередной раз почесала нос, в который постоянно попадал надоедливый песок.

Мы продвигались сквозь толпу теперь едва ли замечающих нас девушек и женщин разных возрастов, встречающихся нам на пути. Я вглядывалась в их улыбающиеся лица, которые приводили меня в замешательство. Изначально местные почитательницы, как их назвала царская супруга Тия, напомнили мне весталок из моей страны – жриц богини домашнего очага Весты. Но для меня они никогда не выглядели настолько довольными жизнью, как девушки тут. Да, конечно, у нас это очень почетно, но столько ограничений… А в Масерии, будучи простой почитательницей, за исключением хенеретет, даже замуж выйти можно, не то что в Латтанской империи – поддерживать священный огонь да муку молоть – кажется, все, что им разрешено.

– В этом году в преддверии праздника все такие взволнованные, даже больше, чем обычно, – заметила Ярет, словно читая мои мысли.

Она пробормотала это под нос, даже не оборачиваясь на нас с Сифен, поэтому я наклонилась к последней с вопросом, она стала для меня кем-то вроде ходячего справочника:

– Про какой праздник она говорит?

– Хеб-Нефер-эн-Инет, – слишком тихо прошептала она. Я посмотрела на нее взглядом, требующим пояснений. – Прекрасный Праздник Долины. В честь него завтра отменят занятия. Мы будем свидетелями переправы Амона на Запад.

Я понимала слова, которые она произносила, но сути не уловила. Амон был важнейшим масерским богом, про которого мне рассказывал мой грамматик Онесикрат… Но зачем переправлять его на запад?

Я недовольно надула щеки, тяжело выдохнув.

– Вовремя я сюда попала. То Распределение, то Праздник Долины. Есть еще что-то, к чему мне надо быть готовой?

Сифен хихикнула.

– Да, тут всегда так. Масерцы умеют получать удовольствие от жизни, кто бы там что ни говорил. – Она притворно задумалась. – Вот даже не помню, может, будет еще Хеб-Сед в этом году. Или уже в следующем…

Я наигранно закатила глаза. Не то чтобы мне была неинтересна чужая культура, даже наоборот, это была одна из моих самых любимых тем (после запрещенных книг, которые я покупала у Атректа, и уроков философии, конечно). Я часто упрашивала Онесикрата вместо арифметики рассказать про обряды с Освейских островов, про благовония Бходихии или богов Масерии, на что он очень редко, но все же соглашался. А о легендах Неизведанных Земель при мне вообще нельзя было упоминать – я могла обсуждать их часами, выдвигая все новые и новые теории.

Однако тогда этот интерес у меня был исключительно политический. Отец всегда говорил, что лучшая стратегия для победы над противником – это не ненависть и отрицание, а вовлеченность и осведомленность: чем больше ты знаешь, тем меньше неожиданных ударов получишь. Особенно если речь идет о другой стране: возможно ли думать, как твой враг, предугадывать его действия, если не знаешь хотя бы, в какой атмосфере он вырос?

А сейчас… Сейчас я не понимала почему, но мне не хотелось погружаться в эту среду. Может, потому что я была тут пленником, может, боялась застрять тут, а может, просто переживала, что мне понравится. А враги не должны нравиться. К врагам нельзя испытывать никаких эмоций.

От размышлений меня отвлек вид, развернувшийся за одним из зданий, которые мы обходили. Мы вышли на небольшую площадь, на которой величественно возвышался храм. Я остановилась и, не в силах сдержать восхищение, открыла рот. Это была самая монументальная постройка во всем Институте.

Вход охраняла устрашающая шестерка богов со звериными мордами, высотой как четыре меня. Из них я узнала одну: львицу Сехмет – богиню ярости, мести и войны. Они стояли, выставив одну ногу вперед, словно вот-вот собирались сделать шаг, длинные руки были вытянуты по швам, а массивный потолок опирался на их головы. Сам проход будто был рассчитан на рост божеств, а не на миниатюрных девушек, снующих туда-сюда по площади.

Стены фасада пестрели росписями, от которых невозможно было отвести взгляд. Над нами возвышались огромные фигуры богов и царей, изображенные в профиль. Несмотря на простоту изображения и отсутствие перспективы, что было непривычно моему глазу, я невольно залюбовалась. Вся поверхность храма была покрыта сложными узорами, а колонны расписаны символами вечности, сценами побивания врагов и торжественными жертвоприношениями. Верхние части стен украшали ряды картушей⁸, среди которых, вероятно, было выгравировано имя Небтауи, сына Сенусерта III и нынешнего правителя Масерии.

Цвета были насыщенными, почти ослепительно яркими: внутри виднелся синий потолок, на котором было изображено ночное небо, усыпанное золотыми звездами, красные и зеленые линии оплетали капители колонн, а золотисто-охристый фон подчеркивал плоскость изображенных фигур. Колонны напоминали гигантские стебли лотоса и папируса, увитые декоративными узорами и надписями, их вершины разрастались, словно раскрытые цветы.

Над входом, прямо над головами статуй, высеченные барельефы изображали сцены битв и триумфов богов, напоминающие о вечном порядке, установленном высшей волей. Казалось, будто сами стены источают могущество и древнюю силу, застывшую в камне.

Ярет довольно хмыкнула, заметив, что я остановилась:

– О, это только начало, Наура! – улыбалась она. – Я не люблю читать, но вот гулять до Дома книги уже стало моим хобби.

И она направилась по площади в сторону входа в сад, который вздымался зеленым облаком за храмом.

– Справа от нас, кстати, музыкальные и учебные дома, – наконец решила объяснить Ярет, показывая на достаточно вытянутое здание рукой. Все его стены были испещрены голубыми и зелеными иероглифами, аккуратно выбитыми по камню. – А вот там, слева, жилье хенеретет.

На последнем слове ее носик сморщился, словно она почуяла неприятный запах. Домики хенеретет и правда казались довольно маленькими и скромными по сравнению с гостевыми и напоминали скорее больше песчаные коробки, чем чьи-то жилища.

В момент, когда мы подходили к арке, ведущей в сад, у храма я заметила девушку с завтрака. Ее серые глаза придавали взгляду оттенок безумия и тем не менее притягивали как магнит. Она без смущения рассматривала меня с ног до головы, пока не подул легкий ветерок и не растрепал ее темно-рыжие волосы. Поправлять она их не стала, а просто шагнула внутрь храма, словно она только и ждала дуновения ветра, чтобы тот завел ее в святилище.

Сифен вдруг схватила меня за руку, останавливая. Я недоуменно обернулась на нее, но, увидев перед собой песчаное лицо, сразу поняла, что если бы не новая знакомая, то я бы врезалась прямо в изящное лицо сфинкса. Я поблагодарила девушку и, последний раз обернувшись на загадочную сероглазую почитательницу, которой уже и в помине не было на площади, прошла мимо двух львиных тел, охранявших тенистый сад.

На арке была изображена женщина, стоящая в необычной позе на ногах и руках так, что, проходя под аркой, входящий находился под ее животом. Он был испещрен большим количеством звезд, которые неожиданно для меня складывались в знакомые созвездия.

В ожидании нас Ярет порывисто притаптывала землю правой стопой, скрестив руки на груди. Ей так не терпелось показать свой любимый маршрут для прогулок, что она, не выдержав, выпалила:

– Вас что, дома быстро ходить не учили? – но, заметив нашу реакцию, сразу смутилась.

Сифен лишь поджала губы и отвела глаза, а меня эта фраза, как резкий удар, вернула в реальность.

«Ты тут не путешественница, – напомнила я себе, – ты тут пленница. Ни Ярет, ни Сифен никогда не станут твоими друзьями, а Институт – домом. Ни на мгновение».

Дальше мы шли молча. Лианы, необычные растения, пение птиц и журчание воды уже не вызывали во мне восхищения. Дома, у фонтана с Венерой, в тени от виноградной лозы – с мамой, маленьким братом и отцом всегда будет лучше, чем в любом другом месте в мире.

Но этот сад был прекрасен – слишком прекрасен, словно создан для того, чтобы соблазнить пленника, заставить его забыть о свободе. Величественные корни финиковых деревьев уходили глубоко в землю, и я почувствовала, что они точно так же, как и я, привязаны к этому месту. Густые заросли мирта и акации источали терпкий, удушливый аромат, слишком насыщенный, чтобы казаться естественным. Здесь все будто подчинялось чужой воле – даже стройные платаны вдоль дорожек, даже редкие цветы, распустившиеся среди зелени.

Высокие скульптуры бога с головой ибиса, местной птицы с острым длинным клювом, появились за очередной пальмой. Они стояли рядом со зданием, чем-то напомнившим мне Башню Геркулеса из моих родных мест, только намного ниже и с округлой крышей.

– Бог Тот охраняет наш Дом книги, – с гордостью сообщила Ярет. – А вот там, наверху, хенеретет наблюдают за звездами. Наверное, самое интересное у них занятие. Это же так романтично!

Я не заметила, как сжала кулаки, оставляя на ладонях побелевшие полукруги от ногтей. Ярет начинала меня немного раздражать. Ее красота уже не казалась такой чарующей, а презрение к хенеретет и высокомерие начали выходить на первый план. Я еле сдерживалась, чтобы не сказать что-то грубое или ответить с сарказмом – вдруг в Масерии его не понимали.

– Знаете, я тоже читать не особо люблю, – соврала я, сглотнув застрявший в горле ком. – Я пойду лучше к себе, а то как-то волнительно из-за предстоящего Распределения.

И, не дожидаясь ответа, я быстрым шагом пошла прочь от библиотеки. Спиной я ощущала провожавшие меня взгляды девушек: острые, изучающие. Ярет запоздало крикнула вдогонку слова поддержки или наставления, но их заглушил стук сердца в ушах. Я чувствовала, что вот-вот взорвусь, но, поджав губы, лишь ускорила шаг. Скрывшись от глаз новых знакомых, я перешла на бег.

В моей голове более-менее уже сложилась карта местности, и я решила срезать путь, чтобы не оказаться на глазах у всей площади в таком состоянии. По моим расчетам, если пробежать вдоль сада, обогнув учебные залы, я могла попасть к хранилищам и гостевым домам.

Спотыкаясь и ругая собственные ноги, я бежала по песчаным дорожкам, но их очертания размывались перед моим взглядом от скопившихся в глазах горячих слез. Проклятия на это место почти невозможно было сдержать, но я мысленно уговаривала себя дотерпеть до своей комнаты. Увидев зернохранилища, я сбавила шаг и, шмыгнув носом, вытерла слезы. Слезы жалости к самой себе.

«Хоть не заблудилась», – мысленно успокаивала я себя, нервно убирая волосы с лица.

На мгновение я оглянулась, надеясь, что девушки не последовали за мной. Только этого еще не хватало. Но, не обнаружив за спиной ни души, я уже хотела было обернуться назад, как врезалась во что-то твердое и чуть не упала.

– Тебя смотреть по сторонам не учили, чужестранка? – послышался недовольный мужской голос.

Молодой парень снисходительно посмотрел на меня сверху вниз, поднимая мешок с зерном, в который я врезалась. Видимо, он выронил его, когда мы столкнулись. Я еще сильнее разозлилась и, нахмурив брови, постаралась заглянуть лысому парню прямо в его темные глаза:

– Я тебе не мешок с зерном, чтобы со мной так грубо обращаться, – чуть ли не переходя на крик, ответила ему я.

Между его густыми бровями тоже образовалась галочка, в холодном взгляде зажегся огонь. Я не сразу заметила, но на его макушке имелось множество маленьких ран, скорее всего, от бритвы, а под карим глазом красовался уже зеленеющий синяк.

«Так ему и надо», – рассудила я. Яростные мысли так и роились в голове.

Парень уже собирался раздраженно скинуть мешок с плеч, будто тот мешал нашей неожиданной перепалке, но его остановил другой голос.

– Хафра! – окрикнул юношу еще один лысый мужчина, стоящий в проеме одного их круглых зернохранилищ. От грубости его тона даже мне резануло по ушам.

– Иду, отец, – незамедлительно ответил юноша и, последний раз окинув меня высокомерным взглядом, тихо, но четко произнес: – Будь моя воля, таких, как ты, здесь бы уже не было.

С этими словами он развернулся и направился к отцу. Только сейчас я поняла, что это был тот мужчина, с которым так увлеченно болтала Ярет этим утром.

Я быстрым шагом дошла до двери своего домика и так громко хлопнула дверью, будто хотела ее сломать. Всю дорогу от зернохранилищ я только и думала о том, как нужно было поставить тех мужчин на место, а не сдерживать себя.

– Будь моя воля, – вслух передразнила я бритого юношу, заваливаясь на кровать. – Но это не твоя воля!

И не моя тоже.

Я свернулась калачиком и больше не сдерживала слез, стремительно проваливаясь в свое бессилие.

Глава IV

Вскочив от настойчивого стука в дверь, я несколько минут не могла понять, где нахожусь. Более-менее вернувшись в реальность, я провела ладонями по сонным глазам, пытаясь проснуться. Шум стал настойчивее, поэтому я нехотя поднялась и открыла дверь.

За застывшей с поднятым кулаком Ярет и отрешенно смотрящей куда-то Сифен краснело заходящее солнце. Стараясь пробиться через поднявшуюся пыль, оно тянуло свои лучики к нам, словно мы могли спасти его от неминуемого исчезновения за горизонтом. Я невольно засмотрелась на него, но голос Ярет вернул меня к действительности:

– А если бы мы за тобой не зашли? Ты бы так и Распределение прозевала! – возмущалась она. – Как знала!

Я по привычке кинула взгляд на пол в поисках обуви что, конечно, не увенчалось успехом. Мы молча двинулись в сторону площади, и я поняла, что волнуюсь: ладони немного вспотели, а под ложечкой засосало. В этот момент тяжело вздохнула Сифен, и я заметила ее нервно бегающий взгляд.

«Боюсь представить, в каком напряжении сейчас местные, если даже мы, чужаки, так неспокойно идем на Распределение, – рассудила я, когда мы свернули с дороги, которая вела в трапезную. В животе заурчало: – Интересно, сколько я проспала?»

На площади собрался весь Институт. Площадь так густо была заполнена людьми, что Ярет пришлось использовать свой громкий голос и острые локти, чтобы мы могли пройти дальше.

– Разойдись! Неопределеннных веду! – прикрикивала она, периодически оборачиваясь на нас, намекая на то, чтобы мы двигались быстрее.

Все девушки и женщины с пониманием расходились, разглядывая нас во все глаза. Быть в центре внимания было очень неуютно, поэтому я опустила взгляд и, пока Ярет не вывела нас из этого столпотворения, глаз не поднимала. Но нашей проводнице, кажется, наоборот, нравилось, что нас все разглядывают и обсуждают, поэтому под конец она даже немного замедлила шаг.

Женщины разных возрастов обступили площадь полумесяцем так, что вход в храм и центральная часть остались пусты. Мы прошли наискосок, присоединившись к группе Неопределенных. Это было видно по их бледным, чуть ли не испуганным лицам. Некоторые из них, наоборот, уверенно подняли свои подбородки, рассматривая исполинских богов, охраняющих вход в святилище. Среди последних я заметила Хенсу – ее безумные светло-голубые глаза были направлены в сторону храма, а тонкие брови то и дело нетерпеливо вздымались вверх.

Ярет рачительно поправила волосы Сифен, заправив некоторые ее косички за уши, и я первый раз за все знакомство с ней заметила нескрываемую нежность в ее глазах. Ее забота по отношению к чужестранке немного удивила меня, но чего я совсем не ожидала, так это того, что следом она подойдет ко мне и сожмет мою руку в знак поддержки.

– Девочки, вы со всем справитесь, – прошептала она и, озорно подмигнув нам, двинулась обратно к толпе зрителей.

Никто из Неопределенных до сих пор не произнес ни звука. Одна темноволосая девушка рядом со мной начала разминать кисти, а потом и колени. Я озадаченно осмотрелась, встретив лишь взгляд Сифен. Она наклонилась ко мне так близко, что я почувствовала ее мятное дыхание прямо у себя на щеке:

– Она хочет попасть в ифаат и стать танцовщицей.

– Хочешь сказать, она будет плясать, чтобы ее взяли?

Сифен нахмурилась.

– Нам всем придется что-то показать. Иначе как они поймут, принимать тебя или нет?

Мое сердце ушло в пятки. Я округлила глаза, уставившись на Сифен:

– А что, если я не сделаю ничего? – спросила я слишком громко. Некоторые девушки смерили меня строгими взглядами.

Морщинки Сифен еще сильнее углубились. Она открыла было рот, но спустя пару секунд закрыла обратно, не зная, что ответить. Я немного подтолкнула ее плечом, чтобы хоть как-то ускорить ответ.

– Да такого не было никогда, – недовольно зыркнув на меня, выпалила девушка, потирая плечо. – Все, кто тут находятся, либо с детства мечтают попасть в определенную группу, либо просто не представляют для себя другой жизни. Быть почитательницей – это престижно, если ты до сих пор не поняла. Все эти девушки уже когда-то проходили отбор либо по роду, либо по умениям. Благодарной надо быть, что ты тут.

«А заранее, конечно, предупредить нельзя, – подумала было я, но, вспомнив свой эмоциональный срыв после завтрака, направила это внезапное раздражение на себя: – Дура дурой. Нужно было информацию добывать, а не сопли распускать. Отец бы точно не оценил такую мою глупость».

Страх, паника и вопросы, что происходит с не прошедшими Распределение, нахлынули волной. Желание провалиться под землю прямо здесь и сейчас зашкаливало.

– Да, ладно тебе, – заметила мое слегка сбившиеся дыхание Сифен. – Не бывает людей, которые не умеют ничего. Неужели дома тебя ничему не учили?

Окинув взглядом толпу, я заметила Ярет, которая что-то тихо обсуждала с девушкой по соседству. Кажется, она хотела, чтобы мы попали к ней и к другим шемант – местным певчим птичкам. Петь я точно не умела, даже пытаться не стоило, так что я поднапрягла свою память и попыталась вспомнить остальные четыре группы. Первыми на ум, конечно, пришли хенеретет. Мне они не были так противны, как Ярет и Сифен, но и попасть к ним не очень хотелось. Как в принципе и в любую другую группу, но сейчас мне нужно было попасть хоть куда-то, лишь бы не оказаться в темнице. Даже если отец спасет меня уже завтра, я в любом случае не особо хотела оказаться за решеткой. И тем более слышать, что он скажет, когда я настолько опозорю нашу семью.

Но и что сделать, чтобы стать хенеретет, было не очень понятно. Я вспомнила свои занятия в сферистериуме, бесконечные уроки с Онесикратом и загон моего любимого коня.

«И ничего, кроме языка, мне сейчас не пригодится. Жаль, что моего знания масерского им недостаточно», – расстроенно закусила я губу.

Ифаат. Да, физическая подготовка у меня была, но уж точно не акробатическая. Да и танцы у меня на родине не были особо популярны среди высших слоев общества. Оставались только хесит. С музыкальными инструментами у меня тоже было туговато: когда-то в детстве меня заставляли учиться играть на тибии – латтанском духовом инструменте, – но после того, как я начала стрелять из него камушками во всех подряд, мама настояла, чтобы его у меня изъяли. Не помню, чтобы это меня сильно расстроило.

Но я даже не подозревала, на каких инструментах играют здесь, в Масерии, поэтому рассчитывать на какой-нибудь местный аналог было бы глупо. Я медленно выдохнула. Как любил говорить мой грамматик: «Пока дышу – надеюсь».

Только я решила уточнить у Сифен про местную музыку, как она шикнула на меня. Я вначале оторопела, не ожидая такой грубости от этой хрупкой девушки, но, проследив за ее взглядом, сразу все поняла.

Толпа утихла. В полной тишине у входа в храм показалась женская фигура. Как только она вышла из тени богов, на нее упал алый отблеск заката, который одним быстрым мазком окрасил ее белое платье. Бритая голова женщины, как и все остальное тело, включая лицо, было покрыто темными рисунками.

«Signacula in corpore!»⁹ – удивилась я. У нас дома клеймили рабов или беглецов. Но ни один приличный человек никогда не опускался до того, чтобы написать или нарисовать что-то на своем теле. Тем более чернилами. Для меня это выглядело совсем неестественно и диковинно.

Но при этом каждое движение ее жилистого тела отдавало изящностью, каждый шаг будто кричал о женственности, скрытой в этом экзотичном теле. Она плыла в багровом зареве под восхищенные взгляды всех присутствующих. Должно быть, не только для меня она выглядела необычно.

Молча она остановилась посреди площади и, медленно осмотрев почитательниц вокруг, подняла руки в позе адорации. Казалось, ее пристальный взгляд плотно окутал всех присутствующих.

Еще пару лет назад я начала сомневаться в существовании богов. Атрект со своей книжной лавкой и философы Эльдеры, конечно же, приложили к этому руку. В одной из поэм я прочитала, что богам мраморно безразличен весь наш род человеческий, и на самом деле они никак не влияют на нашу жизнь. Именно это и натолкнуло меня на мысли о том, что, может быть, их тогда вообще не существует, и полагаться можно только на себя?

Так вот, сейчас, всем телом ощутив магию, исходящую от этой женщины, запах мирры и ладана, так и норовивший просочиться под мою кожу, меня первый раз в жизни окутали сомнения касательно моего мировоззрения. Но я быстро отогнала от себя эти глупые мысли.

Пять новых фигур со склоненными головами выплыли на центр площади. Все они встали вокруг лысой женщины и, не поднимая глаз, так же, как она, вознесли руки к небу ладонями вверх. Все, кроме одной. Она подняла глаза и развернулась лицом к нам, отчего по ее пышным черным волосам пошла легкая волна.

«Меритмут», – узнала я и немного успокоилась. Хоть женщина и была масеркой, она первая, кто дал мне еды, одежду, место для ночлега и вообще первая, кто увидел во мне не врага, а человека. Поэтому, завидев ее лицо, я словила себя на желании встретится с ней взглядами.

– Я Меритмут, глава хенеретет, настоятельница Института и верная почитательница Амона, поздравляю вас, девушки, – громко, но мягко заговорила она. – Сегодня настал день, когда ваша вера укрепится и даст свои плоды под надзором великой Супруги бога.

– Супругу бога зовут Ситамон, – прошептала Сифен мне на ухо, кивая в сторону жрицы, покрытой signaculis. Только сейчас я заметила, что у нее отсутствовали брови.

– Почему она лысая? И почему у нее эти символы по всему телу? – воспользовавшись разговорчивостью собеседницы, решила узнать я, не отрывая глаз от Ситамон и Меритмут, последняя из которых в этот момент объясняла разницу между шемант и хесит.

– В их культуре отсутствие волос – признак чистоты. Во всех смыслах. Мне уже выдали лезвие. Думаю, тебя тоже это ждет, – пояснила она. – А эти символы… У меня на родине их называют ви-шен и, если честно, я без понятия, зачем они. У нас это не очень… распространено. Может, в каких-нибудь отдаленных племенах.

Я понимающе кивнула. Первый раз я прочувствовала, насколько Сифен здесь чужая. Настолько же, насколько и я.

Меритмут прочистила горло и сделала паузу, перед тем как продолжить:

– Присутствуют ли желающие пойти первыми?

Новая волна напряжения заставила меня вздрогнуть: почти все местные девушки, не задумываясь, подняли руки вверх.

Меритмут спокойно оглядела девушек, которые взволнованно переступали с ноги на ногу, чем заставила даже их волосы встать дыбом. Кажется, в ее голове уже давно была продумана последовательность девушек, но виду она не подавала.

– Урсат, дочь Изи, – тихо сказала она, но все ее услышали.

Неопределенные почитательницы в первых рядах передо мной расступились, и я почувствовала себя уязвимой. Девушка, которая разминалась рядом со мной, сделала глубокий вдох и медленным шагом вышла к Меритмут в центр площади. Вечернее солнце растекалось по юной почитательнице густым золотом, отбрасывая длинные тени от колонн и статуй на ее белое облегающее платье.

Танцовщица не искала поддержки в глазах зрителей, не ждала одобрения толпы. Она знала, зачем вышла сюда.

Время шло, но Урсат стояла без движения, потупив взгляд.

– Хепри, дочь Кагемни, – вдруг добавила Меритмут и посмотрела на кого-то в толпе.

Когда следующая девушка вышла, я заметила в ее руке музыкальный инструмент – изящный, как изгиб луны, с темной, гладко отполированной древесиной. Тонкие струны замерцали в отблесках горящего солнца, готовые запеть под ее легкими пальцами.

Хепри была абсолютно спокойна. Она встала чуть поодаль от танцовщицы, и ее пальцы: длинные, тонкие, ловкие – коснулись струн. Первый звук, похожий на дыхание ветра среди папирусовых зарослей, дрогнул в воздухе.

Ее лицо было блаженным, глаза опущены, но в легкой тени ресниц таилось что-то далекое, неуловимое. Длинные пряди иссиня-черных волос ниспадали на плечи, мягко скользя по льняной одежде, скромной, но подчеркивающей грацию ее силуэта.

Мелодия разливалась, вплетаясь в дыхание вечера, перетекая из одного звука в другой, как зыбь на реке Хапи, несущей удлиненные лодки к неизведанным порогам. В этом ритме звучали голоса богов и тишина человеческих переживаний во время молитвы.

Урсат вступила почти сразу, и ее тело слилось со звуком. Первое движение – медленное, словно она слушает неведомый нам ритм, рождающийся у нее в голове. Затем поворот, легкий, как дыхание ветра. Потом еще один, быстрее, стремительнее. Ее тело гнулось, сгибалось, разгибалось, летело в прыжке, будто бы само стало музыкой.

Я, сама того не осознавая, перестала дышать. Взгляд танцовщицы был устремлен выше, туда, где в глубине темнеющего неба первые звезды пробивались сквозь багровый закат.

И вот – плавное поднятие руки, тело выгибается, белое платье слегка натягивается при завершающем ее танец вращении. Остановка. Точная, уверенная. Пальцы арфистки изящно замерли.

Мгновение молчания.

Дома, в Латтании, после такого выступления на каком-нибудь пире все присутствующие сразу же взорвались бы овациями. Но женщины на площади не торопились. Большинство подняли руки ладоням вверх, а некоторые из хесит начали трясти какими-то местными музыкальными инструментами, похожими на погремушки – видимо, так тут выражали поддержку.

Танцовщице же не нужны были ни овации, ни какая-то другая поддержка. Она повернулась в сторону Супруги бога, присела на колени и опустила голову в ожидании приговора. Словно была не уверена в своем очевидном для зрителей успехе.

Бритая женщина, гипнотизировавшая всех томным взглядом, медленно кивнула Меритмут. Ее движения были расслабленными, вязкими, словно мед, но я всем телом ощущала волны энергии, исходящие от нее, даже на таком расстоянии.

– Урсат, дочь Изи, уверена, ифаат будут рады принять тебя в свои ряды, – обрадовала почитательницу Меритмут. – Хепри, дочь Кагемни – вы прекрасная арфистка, достойная быть среди хесит.

После нескольких выступлений других почитательниц я заметила, что никто не изъявлял желания попасть в хенеретет, а Неопределенных девушек оказалось куда меньше, чем мне показалось вначале, – едва ли набралось бы с десяток. Однако больше всего меня тревожило другое: нас с Сифен оставили напоследок. Кто знает, как Супруга бога будет оценивать чужестранок?

Я судорожно сжала пальцы, очередная волна паники накрыла меня с головой. Но в этот момент ровный голос Меритмут, словно нить, протянувшаяся сквозь хаос моих мыслей, вернул меня к реальности:

– Хенса, дочь Хорхуфа.

Из толпы выступила последняя местная девушка, и я сразу узнала ее. У нее были серые глаза, озорно блестевшие в отблесках заходящего солнца. Волосы торчали в разные стороны, взлохмаченные ветром, а пальцы нервно накручивали переднюю прядь. Губы были сжаты в тонкую линию, челюсть напряжена так, что на щеках играли желваки.

– Я буду проходить испытание для хенеретет, – отчетливо произнесла она.

Толпа загудела. Девушки перешептывались, кто-то ахнул, кто-то покачал головой. Но настоятельница Института и Супруга бога даже не дрогнули, а хенеретет, стоявшие обособленно в толпе, и бровью не повели.

Меритмут слегка повернулась к одной из своих помощниц – невысокой женщине в темном парике. Та прижимала к груди деревянный сундук. По знаку настоятельницы жрица шагнула вперед и вытянула сундук перед собой, приглашая Хенсу принять то, что находилось внутри.

Девушка уверенно протянула руку, словно это был дар, а не испытание. Но едва ее пальцы приблизились к сундуку, воздух сгустился.

В толпе раздались вскрики, ветер усилился, бросая в лицо присутствующих песок. Я резко зажмурилась, прикрывая глаза, но, когда смогла снова посмотреть, меня охватило странное ощущение, будто я стала свидетелем чего-то по-настоящему великого.

На мгновение показалось, что само солнце задержало дыхание, прежде чем раствориться во тьме. Лучи скользнули по фигуре Хенсы, обнимая ее, как старую подругу, и вспыхнули в ее волосах живым огнем. Рябь света пробежала по прядям, и теперь они больше не казались слегка рыжеватыми – они пылали, словно раскаленная медь в кузнечном горне, переливаясь золотом и кроваво-красными бликами.

Тени дрожали на ее лице, как пляшущие языки пламени, а глаза вспыхнули отражением огненной вспышки. В этот миг казалось, что свет не просто освещает ее – он вырывается изнутри, пробиваясь сквозь кожу, заполняя ее до кончиков пальцев. Будто в самой глубине ее существа кто-то зажег свечу и ее пламя становилось все ярче с каждым ударом сердца.

Воздух вокруг нее плавился, как будто дрожащий от жара, и толпа затаила дыхание.

Я ничего не успела понять – все происходило не больше пары секунд, но по телу прокатилась едва ощутимая, почти призрачная волна тепла, оставляя странное, тревожащее чувство. Позже я пыталась убедить себя, что это была лишь игра воображения, но в тот момент все было слишком… завораживающе и потусторонне.

– Не может быть… – раздался чей-то сдавленный голос.

– Такого не случалось уже несколько сотен лет, – прошептала девушка недалеко от меня.

Единственная, кто не выглядела удивленной, – бритая жрица с чернеющими символами по всему телу. Она довольно улыбалась, словно дикий кот, наконец-то получивший свою добычу.

– Хенеретет, – произнесла Меритмут, и ее голос раскатился по двору, словно предначертание судьбы.

Глава V

Пришло время десерта. Я зажмурилась в ожидании имени Сифен. Хрупкая рука освейки коснулась моей, а я еле сдержалась, чтобы не отдернуть ее. Проявление поддержки и каких-либо других эмоций не было принято у меня на родине, да и сама я не видела в этом смысла.

– Наура, – объявила Меритмут, не акцентируя внимания на моем происхождении. Возможно, это было и к лучшему, но кровь в моих венах забурлила, а кулаки сжались.

Да, смысла в эмоциях я не видела, но контролировать ярость я только училась.

– Дочь императора Луция из династии Антонинов, – громко представилась я, смотря в глаза Супруге бога. Звуки окружающего мира заглушило биение сердца, я словно находилась в небытии. – Выносите свой сундук.

Терпение к чужакам закончилось. Меритмут кивнула той же жрице, что подходила к Хенсе.

– Сатседжет, – подозвала ее по имени настоятельница.

Жрица уверенно подошла ко мне, но во взгляде ее читался испуг, который она прятала за редкими ресницами.

– По традиции, если Амон настроен благосклонно, он защитит свою почитательницу от любой опасности, даже от посланницы Уаджит, – пояснила Меритмут скорее мне, чем толпе, которая это и так знала. – Как будешь готова, открой сундук. Назад пути не будет.

Мне уже хотелось побыстрее закончить, я незамедлительно потянулась к деревянному сундуку. Осторожно приподняла крышку, и в этот самый миг, словно тень, вырвавшаяся из глубины веков, из сундука метнулась кобра.

В груди у меня все сжалось, сердце замерло, а воздух застрял в легких, но снаружи – ни тени испуга. Только еле заметно прикрыла глаза и медленно выдохнула. Я знала, что толпа смотрит – стоит дрогнуть, и мою слабость заметят.

Вместо того чтобы отшатнуться, я медленно, почти грациозно протянула руку вперед. Пальцы не дрожали. Я смотрела в глаза змее – черные, глубокие, отражающие не страх, а решимость без единого сомнения.

Кобра раскачивалась, распахнув капюшон, словно оценивая меня. В этот миг решалось все: поддамся ли я первобытному ужасу, или стану той, кто обманет саму смерть, скрыв дрожь в груди за маской безразличия.

А обманывать смерть я умела.

Я только родилась, а моя страна уже готовилась к войне. И нас с младшим братом готовили к ней с пеленок. Лоллиану не было и трех лет, когда папа первый раз подсыпал нам в ужин яд и заставил все съесть. Братец не сильно понимал, что происходит, но я думала, что мы умрем той же ночью.

Все обошлось легкой болью в животе.

В Латтанской империи это называлось митридатизмом – практика самозащиты от яда путем постепенного введения несмертельных доз. Название происходило от имени Митридата VI, царя Эльдеры, которого пыталась отправить на тот свет собственная мать, добавляя маленькие порции яда ему в еду.

Тепло разлилось по моему телу, вырывая из плена воспоминаний. Оно напоминало то, что я чувствовала, когда Хенса проходила свое испытание. Но тогда солнце отдало ей свои последние лучи, а сейчас его уже поглотил горизонт. Казалось бы, вечер и холодный песчаник под босыми ногами должны были заставить меня дрожать, но вместо этого во мне росло странное, неподвластное разуму тепло.

«Это все от волнения», – попыталась убедить себя я.

Вдруг что-то ледяное скользнуло по моей коже. Я едва сдержала вскрик от неожиданности. Змея, извиваясь, медленно обвила мою руку, превращаясь в живой браслет. Она зашипела, и этот звук отозвался в ушах зловещим эхом. Я зажмурилась, боясь сделать лишнее движение. Сердце неистово билось в груди, мысли метались, как потревоженные пчелы в улье.

«Так они делают с добычей…» – думала я. Эта мысль только усугубляла панику.

Секунды тянулись мучительно долго. Когда терпение мое почти иссякло, а глаза предательски наполнились слезами, все стихло. Я открыла глаза. Кобра свернулась кольцами и, словно удовлетворенная чем-то, скользнула обратно в сундук. Его тут же захлопнули.

Только теперь я заметила, как сильно дрожали руки жрицы, державшей его. Она провела языком по пересохшим губам и, будто стараясь не спугнуть наступившую тишину, медленно отошла на свое место.

Меня определили к хенеретет. Во время выступления Сифен, которая волнительно пела освейскую песню, я пыталась найти в толпе Ярет, но мой поиск не увенчался успехом. После Распределения Меритмут напомнила о приближающемся празднике Хеб-Нефер-эн-Инет, а после одна из жриц отвела нас с Хенсой, моей новой соседкой, в наш домик. Он и правда был сильно скромнее гостевого – кровати были поуже, подушек стало сильно меньше, а ванной не было вообще.

– Бани у хенеретет общие, – пояснила Хенса, до этого не произносившая ни слова. – Я сейчас туда как раз собираюсь. Присоединишься?

Я лишь мотнула головой и легла на одну из кроватей. Сейчас мне было все равно. Я вспомнила императорские термы, в которые мы ходили с мамой каждый день, и мое сердце снова сжалось. Когда уже все вернется на круги своя? Сколько еще можно ждать?

Глава VI

Я проснулась от едва слышного шороха. В полутьме комнаты различила силуэт соседки, а затем заметила нечто, заставившее сердце пропустить удар. Но, осознав, что это лишь изображение, сразу успокоилась. В изножье моей кровати так же, как и в гостевом доме, танцевал отвратительный карлик по имени Бес.

Резко сев и протерев глаза, я попыталась прийти в себя.

– Сколько времени? – спросила я хрипло.

В темноте блеснул безумный взгляд широких глаз Хенсы.

– Четвертый веневет, – почему-то шепотом ответила она. – Сегодня Хеб-Нефер-эн-Инет. Если уж проснулась – сходи омойся – иначе в храм тебя не пустят. Скорее всего, там еще пусто.

Я провела пальцами по растрепанным волосам и по привычке пригладила челку. В полусонном сознании слово веневет смутно напомнило мне понятие нашего часа. Четвертый час? Никогда не вставала так рано.

– Тут всегда такие подъемы? – нахмурилась я и зевнула.

– Хенеретет обычно просыпаются позже. В месяце шему молитва восходящему солнцу – в пятом веневет. – Хенса пожала плечами, присаживаясь на свою скрипучую кровать. – У меня просто появились некоторые дела.

Какие именно – уточнять не хотелось. Да и вести долгие разговоры на масерском тоже. Я уже скучала по родному латтанскому… Никогда бы не подумала, что можно тосковать по языку.

Хенса коротко объяснила дорогу до общественной купальни и исчезла во мраке за дверью. Я задержалась на мгновение, словно надеясь, что сон вновь примет меня в свои объятия, но он окончательно рассеялся. Пришлось подняться. Порывшись в сундуке, я нашла свежее платье, которое прихватила с собой, а также несколько листочков жевательной мяты, которые сразу сунула себе в рот. Терпкий вкус немного взбодрил, но все равно хотелось забраться обратно в постель.

Вместо этого я вышла на улицу в сумрак Института. Воздух был свежим, почти ледяным. Я поежилась. Неужели здесь всегда так холодно по утрам? Над горизонтом уже разливался приглушенный голубой свет, и я ускорила шаг. Вокруг стояла почти мертвенная тишина – только редкие крики птиц да плеск Хапи вдалеке напоминали, что здешний мир жив.

Бани оказались круглым глинобитным зданием с едва заметной резьбой на стенах. Внутри – только пустота, гулкое эхо шагов и тазы с прохладной водой. Мне и без того было холодно, но выбора не оставалось. Глубоко вдохнув, я заставила себя быстро раздеться и облиться водой.

– Никогда не любила закаливание… – пробормотала я сквозь стучащие зубы, делая последний рывок.

Мне вспомнились купания в императорских термах. Влажный пар, аромат мускуса и розы, множество рабынь, обливающих тебя теплой водой. С ледяными каплями с меня стекали эти воспоминания, а вместе с ними и сонливость. Острее чувствовался запах влажного камня, приглушенное дыхание ветра за стенами, далекий голос Института, пробуждающегося ото сна.

Я не стала задерживаться в этом неприятном месте надолго – быстро оделась и вышла наружу. Свежий воздух наполнил легкие, оставляя внутри небольшой холодок.

По тропинкам, ведущим к купальне, уже двигались силуэты. Хенеретет выходили из своих домов, не обмениваясь приветствиями. Их фигуры тонули в предрассветной дымке, словно не существовали вовсе. На мгновение мне показалось, что и я растворяюсь вместе с ними. Становлюсь прозрачной. Невидимой. Хотя они шли мне навстречу, я ни с одной из них не встретилась взглядами.

Я медленно шагала по территории Института, стараясь избавиться от суматохи в голове, будто каждый шаг стирал из памяти что-то лишнее, позволяя хоть на миг почувствовать пустоту. Я прошла мимо хранилищ, домика, где ночевала в первую ночь. Шуршащие звуки тишины смешивались с запахом свежеиспеченного хлеба, доносившегося из трапезной.

Раз уж так получилось, что я оказалась здесь, в этом странном месте, на короткий промежуток времени и меня не убили, несмотря на унизительный статус пленницы, то почему бы не использовать его с пользой? Может, стоит собрать как можно больше информации, пока отец меня не спасет? Чем больше я узнаю о том, что происходит вокруг, тем яснее будет враг, и, возможно, я смогу стать полезной своей семье и стране.

Я ступала по узким дорожкам сада, скромного и тихого, намного меньшего, чем внутренний двор моего дома на родине. Здесь не было наших шумных игр с Лоллианом, прячущейся от солнца мамы и мраморной Венеры, бесконечно льющей воду из бездонной раковины, которую она держал в руках целую вечность.

Я подошла к дому книг, и оказалось, что двери закрыты. Это не стало неожиданностью, но взгляд черных глаз статуи Тота показался мне осуждающим. Птичья голова смотрела прямо на меня, протягивая свой длинный клюв. Я развернулась и направилась к храму. Пусть храм был тоже частью этой загадочной и одновременно чуждой мне жизни, его величие привлекало меня.

Я вышла на площадь как раз вовремя. Хенеретет собрались у входа в храм, пропуская вперед Ситамон – Супругу бога. Я присоединилась к толпе, наблюдая, как бритая женщина, покрытая signaculis in corpore, пала ниц, коснулась земли лбом и начала нашептывать что-то неразборчивое. На ее запястьях и лодыжках звенели браслеты, а на голове красовалась расшитая местными узорами повязка. Хенеретет, опустив головы, терпеливо дождались, когда она встанет и пройдет вперед.

Жрицы и простые почитательницы двинулись за ней. И я за ними, ступая босыми ногами по гладкому камню, хранившему дыхание ночи. Капители колонн – словно цветки лотоса, распустившиеся в камне. Стены храма, испещренные рельефами, будто оживали при свете первых лучей солнца. Я подняла голову – высоко под сводами потолок утопал в глубокой синеве, усеянной звездами и созвездиями. Словно самое настоящее небо вдруг превратилось в камень.

Белые льняные одежды женщин текли, как вода, украшая шаги едва слышным шелестом. Они несли с собой ароматы благовоний, от которых кружится голова – мирра, ладан, тмин. Все вокруг дышало ожиданием.

Мое сознание отчаянно искало опору, привычное объяснение тому, что я вижу, но здесь, в сердце храма, латтанская логика теряла силу. Все было подчинено иному порядку. Даже воздух был плотнее, наполненный таинственной силой.

Жрицы заводили меня все дальше и дальше. Я искала глазами Хенсу, но ее не было. Мы пересекали залы, где колонны с божественными ликами следили за каждым движением, словно сам Амон вглядывался в наши души.

Мы подошли к святая святых. Ситамон, ведшая за собой десяток почитательниц, вдруг остановилась перед высокими деревянными дверями.

– Откройте врата неба! Освободите путь владыке света! Дайте увидеть лик его, сияющий, как солнце, – громко приказала Супруга бога.

Хенеретет немедленно подчинились. Две девушки шагнули вперед и с усилием распахнули тяжелые створки. Неожиданно для себя я узнала в одной из них Хенсу, хотя еще секунду назад ее нигде не было видно.

Темнота святилища была плотной, вязкой, и лишь дрожащие языки тлеющих факелов цеплялись за росписи на стенах. Посреди комнаты возвышался наос. Я вспомнила, что Онесикрат называл его каменным ящиком, в котором покоится божество. Двери были запечатаны, и только избранные могли открыть их, чтобы пробудить бога ото сна.

Я замерла, вглядываясь в знаки, вырезанные в камне. В каждом изгибе, в каждой тени между иероглифами было что-то, что невозможно передать словами. Теперь я тоже была избранной. И я чувствовала – за этими дверями было что-то живое. Что-то древнее смотрело на меня в ответ.

– Лицо его открыто, его глаза видят, его уста говорят! – проговорила Ситамон, раскрывая двери наоса, и тут же пала на колени, преклоняясь перед богом.

Все почитательницы последовали ее примеру. Я тоже опустилась, но голову не склонила, рассматривая статую Амона – главный источник сияния в этом помещении.

Бог стоял на пьедестале, неподвижный, вечный. Его тело было полностью отлито из золота. Драгоценный металл ловил колеблющийся свет факелов, и на секунду мне показалось, что он дышит. Он был не высоким, ростом со свою Супругу, лежавшую у его ног. Упрощенные черты лица застыли в вечном спокойствии. Он видел сквозь нас, сквозь стены, сквозь саму ткань мироздания. На его голове возвышалась корона с двумя перьями, а в руке я заметила тонкий позолоченный скипетр, увенчанный головой неизвестного мне животного.

– Приветствую тебя, владыка двух земель, великий бог, рожденный из Нуна! Прими Маат, она установлена для тебя, она пребывает в твоих руках, – почти хором прошептали жрицы.

Я опустила взгляд и едва слышно повторила священные слова. Они дрожали на губах, как пламя факелов. Я не знала, зачем это делаю, но вдруг ощутила: меня слышат.

Все знали свое место в этом ритуале. Здесь не было места суете, лишь благоговейное спокойствие, витавшее в воздухе. Супруга бога встала и подняла руки, восхваляя Амона. Несколько жриц выступили вперед. Каждая из них была задействована в ритуале – каждая, кроме меня.

– Хор и Тот приходят, чтобы ты мог прозреть в храме, – медленно проговорила Супруга бога. – Они приносят тебе воду из первозданных вод, зерна Нехена, дают мази твоим начальникам, одежду для твоего тела, благовония, смолы и черную краску для глаз.

Почитательница с кувшином вышла вперед и, окропив статую, поставила сосуд у пьедестала.

– Вода чиста, возьми ее! Она течет из Элефантины, освященная в Хатмену. Это влага, что исходит от Осириса, сила, что исходит от Геба. Прими ее, чтобы оживить свои члены и укрепить свою плоть, о великий бог!

Жрицы следовали одна за другой, каждая неся свой дар. Девушка с мешком зерна присела на колени и аккуратно высыпала содержимое перед богом.

– Я приношу тебе эту пищу, о владыка богов, да будешь ты доволен. Я насыпаю для тебя зерно, наполненное жизненной силой, как наполняется земля во время разлива Хапи. Прими эти подношения, что даны тебе согласно великому уставу Ра.

Руки Супруги бога оставались воздеты в позе адорации, пока не были сделаны все приношения. Но даже после этого она не опустила их. Жрицы вложили ей в ладони тонкие свертки ткани. Она медленно подошла к статуе и, касаясь золотого тела осторожными, почти нежными движениями, облачила бога в одежды.

– Я надеваю на тебя одеяние чистоты, ткани белее пены, сверкающие, как солнечный диск. Да будешь ты облачен, как сам Ра, сияющий на горизонте.

На протяжении всего действа жрицы тихо мычали, создавая монотонную, но завораживающую мелодию. Я вдруг почувствовала себя не наблюдателем, а участницей процесса. Закрыв глаза, я погрузилась в это спокойствие, в это незримое течение времени, растворяясь в трансе.

Запах ладана становился все гуще, смешиваясь с миррой и смолистым кедром. Длинноволосая жрица взяла позолоченную кадильницу и аккуратно положила благовония в ее чашу. Рукоять кадильницы была украшена головой барана, обращенной прямо на статую. Его золотистые глаза мерцали в полумраке, отражая пляшущие языки пламени.

– Фимиам восходит, аромат его сладок, как дыхание богов. Пусть он очистит этот храм, пусть он наполнит твое сердце радостью, о великий Амон! – продолжала Супруга бога, а жрица с кадильницей медленно обходила наос.

– Прими этот дым, что чист, прими этот аромат, что свят! Пусть он станет для тебя сладок, пусть он будет радостью для твоего носа!

Трижды обойдя ковчег, жрица покинула святилище, окуривая все пространство храма. Почитательницы пали ниц в последний раз. Я опустилась вместе с ними.

– Да пребудет храм очищенным, да пребудет Амон доволен, да пребудет Маат в сердце его! – провозгласила Ситамон и, склонив голову, зашептала молитву уже тише.

Я шагнула во двор вместе с другими жрицами, направлявшимися в трапезную. Теплый ветерок коснулся моего лица, пропахшего ладаном и пылью утренних обрядов. Вдруг я встретилась взглядом с выцветшими, слишком внимательными глазами Хенсы. Мне стало очень некомфортно, и я поспешно отвернулась, не выдержав этого изучающего взгляда. В животе заурчало, и, опустив голову, я ускорила шаг.

– Наура, дочь Луция, – внезапно раздался знакомый, глубокий голос.

Я замерла – (вдруг показалось?), а затем резко обернулась. У входа в храм, словно воплощение самой скромности, стояла Меритмут. Ее черные курчавые волосы развевались на ветру, а в руках покоился свиток, желтоватый, запечатанный воском.

Сердце замерло на мгновение, а затем бешено застучало в груди. Я подошла к ней. Настоятельница Института кивнула мне и, не говоря лишних слов, протянула свиток.

– Тебе весть от царицы, – произнесла она ровным, спокойным тоном. – Она просила передать его до начала праздника.

Я вгляделась в ее лицо, надеясь прочесть хоть намек на содержание письма. Но оно оставалось непроницаемым, словно выбитым из камня. Я кивнула, забирая послание, по коже прошел холодок волнения.

Меритмут, убедившись, что свиток у меня, молча развернулась и двинулась вслед за жрицами, которые шли на завтрак.

Я же, не в силах ждать, свернула за угол храма, прижимая свиток к груди. Пальцы дрожали, когда я его разворачивала. Масерские иероглифы поплыли перед глазами, но я быстро перевела их, вцепившись взглядом в строки:

«В прошлом Император Латтанской империи – теперь лишь наместник на новых территориях Масерии. Твой отец обменял кровь своей семьи на остатки призрачной власти. Твой брат умерщвлен».

Глава VII

Онесикрат медленно расхаживал по просторному залу дворца. Высокие расписанные своды отбрасывали мягкие тени на стены, облицованные полированным мрамором. Сквозь высокие окна, затянутые тонкими тканями, проникал теплый свет заходящего солнца, окрашивая комнату в золотистые тона.

Учитель не спеша водил ладонью по густой бороде, глядя в пространство перед собой.

– Те, кто слышал, но не понял, глухим подобны: присутствуя, отсутствуют, – процитировал Онесикрат, оборачиваясь ко мне. Его голос, ровный и глубокий, звучал в зале, как колокол, растекаясь по мраморным плитам пола.

Я сидела на низком кресле, обитом пурпурной тканью, наблюдая за ним. За моей спиной струился тонкий звук журчащей воды: где-то в глубине внутреннего дворика скрывался фонтан с мраморной Венерой.

Онесикрат шагнул к столу, украшенному резьбой в виде виноградных лоз, и, легко опершись на него ладонью, продолжил:

– Тут еще не нужно быть делосским ныряльщиком, чтобы понять, что имеет в виду Гераклит. Присутствуя, отсутствуют. Они присутствуют перед лицом логоса, но как отсутствующие. Они слышат, как к ним обращается логос, но они подобны глухим.

Он сделал паузу и многозначительно посмотрел на меня, будто проверяя, не отношусь ли я к таким людям. Грамматик говорил спокойно, словно бы произносил правила, священные и незыблемые.

– Вот еще важный фрагмент учения о логосе: поэтому должно следовать общему, но хотя разум – общ, большинство людей живет так, как если бы у них был особенный рассудок.

Он снова замолчал. Он всегда так делала после особенно важных мыслей, чтобы я могла повторить их своими словами. Таким образом он проверял, поняла ли я его или нет.

– Хотя у нас есть общее основание для понимания, каждый ведет себя так, будто у него свой ум, вместо того чтобы строить свое мышление на общем разуме… то есть логосе.

Он строго запрещал мне переводить слово λόγος на латтанский. Слишком обширное это было понятие: мысль, слово, закон, разумение, голос, причина, смысл – я успевала забыть половину значений к следующему уроку.

– Хотя Гераклит не один, – продолжил Онесикрат, убедившись, что я внимательно слушаю. – Он чувствует одиночество, он видит, что его не понимают. Но то, что он говорит, он считает не своим частным мнением, а истиной общей. Универсальной истиной. Философу дано высказывать универсальное – говорить о том, что нас объединяет. И все равно его не понимают: большинство людей ведет себя субъективно. В этом и порок большинства.

В дверь постучали. Онесикрат прервался и обернулся. До этого момента он стоял у окна, глядя во внутренний двор. В дверном проеме появился отец, за ним звенела форма преторианцев. Я выпрямила спину, а грамматик почтительно поклонился.

– В одну и ту же реку входим и не входим. Мы есть и нас нет, – начал отец без приветствий. – Нельзя дважды вступить в одну реку… Прошу прощения, я проходил по коридору и услышал, что вы занимаетесь эльдерской философией.

Онесикрат сделал легкий жест рукой, приглашая его продолжить, и с почтением процитировал:

– На входящих в те же самые реки притекают в один раз одни, в другой раз другие воды. Что еще вы любите у Гераклита, император?

Отец ответил, все еще не входя в комнату:

– Образ играющего ребенка. Эльдерец часто говорил, что необходимость, судьба – это главная сила. Мы не можем ей противостоять. Мне близка эта мысль, особенно в его рассуждениях о войне: πόλεμος – мать всех: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными.

Слушая его, я бессознательно скользнула пальцами по подлокотнику кресла и, подняв голову, тихо спросила:

– А при чем тут ребенок?

Онесикрат, улыбнувшись уголками губ, словно предвкушая объяснение, взял с блюда виноградную кисть, но оставил ее нетронутой.

– Век – это дитя, играющее в кости, – ответил он. – Царство принадлежит ребенку. В этом образе Гераклит соединяет скрытый порядок и случай: как в игре – есть правила, но мышление ребенка нам недоступно. Так и судьба: мы можем уловить ее знаки, но полностью понять ее не дано.

Отец задержал взгляд на Онесикрате, лицо его оставалось непроницаемым. Потом коротко кивнул:

– Не буду вам мешать. Если позволите, присоединюсь к вашему чтению, когда доберетесь до Платона. Давненько я не брал в руки его диалоги.

– Для нас это будет честью, император, – склонил голову Онесикрат, уважительно сложив руки на груди.

Кинув на меня еле заметный взгляд, отец бесшумно покинул зал, растворяясь в полумраке коридора.

На чтение Платона он так и не пришел.

Я перечитывала строки письма снова и снова, но суть их не менялась. Буквы перед глазами плыли, как если бы я смотрела сквозь мутную воду. В груди разливалась ледяная пустота. Сердце сначала сжалось, а затем застучало так громко, что заглушило все звуки вокруг. Мне хотелось кричать, но недостаток кислорода не давал даже вдохнуть – не то что издавать какие-либо звуки. Я прижалась к холодному камню спиной, ища опору.

Он предал меня. Он предал всех нас.

Я крепче сжала свиток, но пальцы дрожали. Боль подкралась незаметно, но, когда ударила, была похожа на нож, воткнутый меж ребер.

Гнев вспыхнул мгновенно: обжигающий, яростный, необузданный. Как он мог? Как посмел? Кровь, его же собственная кровь, оказалась для него ничем. Я провела по лицу холодной ладонью, словно это могло стереть наше родство.

А потом пришел страх. Если он продал нас, значит, все было предрешено задолго до этой записки. Когда я ждала от него помощи, жила надеждой, рассчитывая на него, он уже все решил. Я ощущала предательство каждым атомом тела. Дрожь в руках и колкий озноб вдоль позвоночника мешали мне думать.

Значит, мы для него – просто пешки. Значит, брат…

Горло сжалось. Веки защипало. Но я не позволила себе слез. Не здесь. Не сейчас.

Я медленно разжала пальцы, позволив свитку опуститься к груди. Эти слова были для меня приговором.

Не до конца осознавая своих действий, я сдвинулась с места и быстрым шагом пошла вдоль главной аллеи. Все почитательницы либо уже завтракали, либо медленно прогуливались недалеко от трапезной, поэтому по дороге к реке мне никто не встретился. Подходя к берегу, я услышала мужские голоса кормильцев Института, поэтому свернула чуть раньше и вышла к воде подальше от причала, скрывшись за одной из финиковых пальм.

В висках стучала кровь, а взгляд был чуть рассеян. Мощное течение Хапи манило меня, обещая не отпустить, если я сделаю к нему шаг. Легкий ветер нес запах влажной земли, рыбьей чешуи и лотосов. Чем ближе я подходила к обрывистому берегу, тем ярче видела перед глазами образ матери – ее зеленые глаза, очерченные морщинки у губ, тонкие темные брови и ямочки на щеках.

Где она? Тоже мертва и уже воссоединилась со своим сыном или страдает где-то на чужой земле? Она всегда была своенравной, поэтому я боялась представить, что с ней мог сделать враг.

На противоположном берегу кипела жизнь. Рыбаки тянули сети, наполненные серебристыми тельцами, слуги набирали воду в большие гидрии. Привязанные к причалу лодки покачивались от мелких волн. Вдали возвышались белоснежные стены, возведенные вокруг царского дворца. Их перекрывали лишь столпы дыма из печей глинобитных домов, теснившихся поближе друг к другу.

Всем было куда идти. А мне не было. Я больше не наследница, не дочь, не сестра.

Я сделала шаг, и глина осыпалась с края берега, размываясь в прохладе утренней воды. Хапи принимал меня, а холодная вода обнимала каждый дактиль¹⁰ моего тела. Белая облегающая ткань платья запузырилась. Я погружалась все глубже и глубже, вода заполнила мой нос, рот и горло. Течение подхватило меня, а я отдалась ему безвозвратно.

Под водой все казалось бесконечно медленным и ужасающе быстрым одновременно. Но страха не было – только боль предательства и жар в легких. Каждый вдох давался мне мучительно тяжело, я не понимала, где дно, а где небо. Вода забирала меня все глубже и глубже. Тело предавало меня, как мои родные, а каждая инстинктивная попытка вырваться к поверхности сопровождалась оглушающим осознанием собственной беспомощности. Мучительные ощущения плавно тускнели, разум перестал бороться с неизбежным. Я сама приняла это решение, а вода не изменяла своей природе. Мысли путались, и вдруг в моем сердце вместо стука раздался женский шепот:

– Я – матерь своего создателя и дочерь своего сына, – медленно проговорил сверкающий голос. – Не умереть тебе сегодня в Единственно текущем. Еще не время возлежать твоему сердцу на весах Маат.

Внезапно что-то мертвой хваткой вцепилось в мои волосы, удерживая, пока течение, как разъяренный зверь, рвало и дергало, пытаясь утащить в пучину. В легких горело, мир сжимался до боли в висках, а затем… крепкие пальцы впились в мое плечо.

После – лишь темнота.

Сквозь густую пелену, отделявшую меня от реальности, прорвался обеспокоенный крик. Меня резко перевернули, и я, задыхаясь, судорожно откашляла из легких воду, корчась от удушья. Воздух, такой тяжелый и влажный, врывался в грудь, резал легкие и с каждым вдохом все более казался раскаленным ножом, впивающимся в горло.

«Не так я представляла себе загробный мир», – промелькнула мысль в голове.

– Ты совсем из ума выжила?! – Голос раздался так близко, что заставил меня вздрогнуть. – Там же крокодилы!

Сначала я решила, что это снова отголоски сознания, бред, смешанный с шумом воды. Но, когда взгляд прояснился, я увидела мужскую фигуру. Бритая голова, льняная набедренная повязка, синие большие глаза, в которых отражалось мое лицо.

Он был так близко, что я чувствовала его дыхание – неожиданно свежее, с едва уловимой ноткой мяты. Он показался мне очень знакомым, но я не могла понять, где видела его раньше.

– Не зря вас называют живыми мертвыми. – Его голос звучал глухо, но в нем сквозило напряжение. Он не отпускал моих плеч, пристально вглядываясь в лицо. – Ты меня слышишь?

Я кивнула, поежившись. Холод пробирал до костей, мокрое платье, пропитавшееся илом, липло к телу, сковывая движения. По ногам и рукам побежали мурашки.

– Немая?

Его брови удивленно взлетели вверх. Я вдруг почувствовала себя слишком уязвимой под этим внимательным взглядом и, прижав колени к груди, мотнула головой в ответ на его вопрос.

– Как ты оказалась в реке?

– Оступилась, – тихо солгала я, отводя глаза.

– Ты из Института? Кто-нибудь зна… – начал было он, но не договорил.

– Джеди!

Чей-то встревоженный голос оборвал его. Я вздрогнула и только сейчас увидела, что мой собеседник сам насквозь промок. К нам подбежал еще один юноша, очень похожий на моего спасителя. Я узнала его мгновенно – это был тот самый парень с мешком, в которого я врезалась в первый день.

– Что ты… – громко начал он, но, заметив меня, осекся.

Его лицо исказилось от неприязни. Губы сжались в тонкую линию, кулаки дрогнули. Он метнул гневный взгляд на брата.

– Джеди, зачем ты разговариваешь с вражеской дочерью? – прошипел он, раздраженно сведя брови. – Торопись, отец ждет.

Джеди выпрямился, все еще хмурясь.

Разглядывая их, я мгновенно поняла, что передо мной братья. Только один был, очевидно, добрым человеком, спасшим меня от гибели, а второй – жестоким грубияном. Это читалось в их глазах, мимике, выражении лиц и даже в движениях тела.

– Она могла умереть, Хафра, – твердо сказал Джеди.

Только теперь его брат, кажется, осознал случившееся. Он снова осмотрел меня с ног до головы – с еще большим презрением. Под его глазом все так же зеленел большой синяк.

– Ты что, нырял за ней? – В голосе прозвучало изумление, будто он услышал сущий бред. – Зачем спасать ей жизнь? Она все равно скоро подохнет.

Ярость вспыхнула во мне, словно пламя на ветру. Кулаки сжались, в венах забурлила кровь.

– Я бы на твоем месте следила за языком, масерец, – процедила я, поднимаясь на ноги.

Хафра зло сощурился, но не ответил. Вместо этого он резко схватил брата за локоть и повел прочь. Я смотрела им вслед, стиснув зубы. Злилась на Хафру за его мерзкие слова, но еще больше – на Джеди за то, что вытащил меня из воды.

«Если бы я действительно дорожила своей жизнью, разве оказалась бы в этой зеленой пучине?» – мысленно задала я вопрос своему спасителю.

Капли с волос стекали на плечи и спину, как ледяные иголки. Я отвернулась к реке и, загипнотизированная неспокойной рябью на ее поверхности, приняла решение бежать.

Теперь бежать нужно было не просто ради спасения. Мне нужно было найти своего отца и посмотреть в глаза этому предателю.