Kitabı oxu: «Предательство жениха. Ты сделал любовницу хозяйкой моего ателье, но потерял всё!»

Глава 1. Ширма

Запах в примерочной ателье всегда один и тот же: тёплая пыль утюга, индиго из красильного цеха и чуть-чуть — шафран, который бабушка Умм-Икрам сыплет в мешочки с вышивкой, чтобы моль не тронула, а мы помнили, ради чего бережём её вышивку. Шафран пахнет, как воскресенье у бабушки: солнце на подоконнике, чай с кедровыми орешками, её пальцы, находящие мой изъян в строчке одним движением — вот тут, второй стежок сверху, ты спешила, Лея.

Стояла на коленях перед зеркалом, подкалывая подол свадебного платья — заказного, своё ещё предстояло сшить, — и держала иглы во рту, поэтому дышала носом, медленно, как учила бабушка: «Ткань чувствует твоё дыхание, Лея. Злись — и она заколет тебе же пальцы». Заказчица, дочь владельца магазина благовоний, была капризная, тонкая, как тростинка, и хотела, чтобы подол струился «как вода, но чтобы держался, как характер». Характер я вшивала уже третий день. Семнадцать складок, каждая подколота, каждая отмерена на глаз и перепроверена ниткой.

За ширмой говорили. Сперва слышала лишь привычный шум — Амин разговаривал с кем-то из швей каждый день, у него бархатный голос, из тех, что делают с женщинами странные вещи: мы начинаем кивать раньше, чем поймали смысл. Он говорил и с заказчицами так — наклонится чуть-чуть, положит ладонь на ткань рядом с их рукой, не касаясь, и уже всё решено, уже всё согласовано, и они выходят из ателье счастливые, точно им вернули приданое. Четыре года любила этот голос. Через месяц собиралась выйти за него. У нас уже была назначена дата, заказан двор, тётя Марием варила пробную партию сладкого миндаля по выходным и заставляла меня пробовать каждую партию: «Ну? Ну как? Скажи честно». «Вкусно, тётя». «Вкусно — не ответ. Скажи: свадьба или не свадьба?» «Свадьба, тётя».

— ...к главному швейному столу подходить не будешь, — говорил он негромко. — Зачем тебе? Твой стол будет у окна.

— У окна сейчас сидит Лея, — ответил женский голос. Наиля. Узнала её сразу по певучему голосу — даже ножницы она просила нараспев. Она и ходила красиво — слишком красиво для цеха: каблуки, браслеты, даже фартук у неё был как головной платок, повязан небрежно, с длинными концами, мешавшими при раскрое.

— Лея уедет, — отозвался Амин. В его голосе звучала усталая нежность — так он уговаривал меня по вечерам. — Она всё равно уедет после свадьбы. Я отправлю её к тётушке в Марсель. Дом, море, рынок с тканями — она мечтательница, ей там будет хорошо. А здесь, Наиля, здесь останешься ты. Главная швея ателье. Ты и я.

Иглы выпали у меня изо рта. Три штуки звякнули о паркет — тихо, почти нежно, как бубенцы на свадебных конях. За ширмой на секунду стихло. Замерев на коленях с последней иглой над подолом, смотрела на три маленькие иглы на паркете — они лежали параллельно, как стежки, возле носка моей туфли.

— Что там? — Наиля понизила голос и замолчала.

— Кажется, дверь, — легко отозвался Амин. — Сквозняк. Так о чём мы... ах, да. Смету главного стола подпишешь сама, мне не нужно ходить за тобой.

— Ты обещаешь? — Наиля вновь заговорила громче. — Про стол. Про должность. Ты знаешь, Амин, я не из тех, кто ждёт долго.

— Когда я тебе не выполнял обещаний?

Он засмеялся — негромко, горлом. Знакомый до боли смех. Четыре года он стоял у меня в ушах вместо музыки. Он смеялся так, когда тётя Марием спрашивала, когда свадьба. Он смеялся так, когда я спрашивала, правда ли, что дочь судовладельца осталась довольна платьем. «Правда, правда, — смеялся он, — она плакала от счастья». Теперь его веселье обжигало стыдом. Плакала она или нет — позже выяснится ещё и то, что подпись под эскизом стояла не моя.

Осталась за ширмой, на коленях перед платьем. Подобрала иглы — все три, медленно, сжимая каждую покрепче, чтобы справиться с дрожью, — воткнула их в булавницу на запястье, разгладила подол, который подкалывала, — заказчица придёт завтра, и подол должен быть идеален, потому что я — Лея, закройщица этого ателье, и я не бросаю ткань на полпути, даже когда у меня самой пол вынут из-под ног. Доколола все складки. Седьмая легла криво, пришлось распороть и переложить. Двенадцатая — распорола и переложила. К семнадцатой руки перестали дрожать. Поднялась. Вышла через другую дверь, в коридор пахнуло чесноком из столовой, и до своего стола у окна дошла, считая шаги, села и стала рисовать на обрывке кальки рукав — новый рукав, с лампасом из индиго, который заказчица попросила «как-нибудь по-восточнее, но скромно».

Карандаш послушно шёл по кальке. Бабушка говорит: закройщице нужно унять дрожь, прежде чем вести линию. Дрожать можно внутри, под фартуком.

Свет из моего окна лежал на кальке косо и тёпло, и в этом свете линия лампаса вышла сразу — живая, с изгибом у запястья, даже стирать не пришлось. Пусть будет. Пусть лежит на столе, как доказательство, которое ещё предстояло предъявить.

Вечером Амин пришёл за мной с цветами. Белые гвоздики, перевязанные синей лентой — цвет индиго, он помнил, что это мой цвет, он всё про меня помнил, он вообще был внимательный, оттого услышанное днём казалось такой дикой ошибкой. Вот в чём беда с обаятельными мужчинами: они помнят, что ты любишь, и не помнят, что ты есть.

— Стоишь тут вся такая, — заговорил он, кладя цветы на мой стол, поверх кальки, и накрывая мой рукав белыми лепестками, — а у меня весь день совещания, партнёры, контракты, голова кругом. Салим опять смету завалил, я его спасаю каждый месяц, скажешь тоже — мастерская, сплошные убытки и поэты. Поехали ужинать? У Мерима столик наверху, с видом на порт.

Он наклонился и поцеловал меня в висок — легко, привычно, как ставят печать на расписке.

— Амин. — Отодвинув синюю ленту от рисунка, подняла на него глаза. — А куда мы поедем после свадьбы?

— В смысле? — Он улыбнулся. — На неделю в Хаммамет, я снял дом у самого моря. С террасой, ты оценишь, там утром пахнет так, что просыпаешься и сразу рисуешь.

— А потом?

— Потом? — Он взял мои руки, мои исцарапанные ножницами пальцы, которые он называл «руки-птички», и четыре года это обращение казалось красивым, заставляло улыбаться. — Потом будем жить, Лея. Ты будешь рисовать свои цветочки, я буду вести ателье. Всё будет хорошо. Тебе вообще не нужно будет вставать к станку, представь: спишь до полудня.

«Ты будешь рисовать свои цветочки». Он говорил это и раньше. Прежде за этими словами слышалась нежность. Сегодня в каждом слоге проступал расчёт: уберу подальше, чтобы не мешалась. Спать до полудня в чужом городе, у тётушки, о которой за четыре года слышала два раза, пока здесь, за окном, Наиля подписывает смету моего стола.

— А ателье? — Высвободив пальцы, прикрыла ими угол кальки. — Мне же здесь всё дорого. Станкам даже — и тем.

— Ателье мужское дело, — Амин ответил ласково и чуть свысока, как говорят с ребёнком, который лезет не в свою полку. — Ты твори, а распределять буду я. Ты не умеешь в это, и слава небу, что не умеешь. Один в доме должен быть с головой для порядка.

— Один, — отозвалась, поправляя примятый рукав. — Один — это ты.

— Конечно, я. — Он засмеялся, горлом. — Кто же ещё?

— Я тебя люблю, — добавил он ласково, глядя мне в глаза. Гладко. Как прошивка на дешёвом отрезе — ровная, красивая и ни к чему не ведёт.

— Я знаю. — Улыбнулась ему, приподняв подбородок. Помогала привычка: у закройщицы профессиональная память на линии, а улыбка — тоже линия, её ведут одним движением и не дают дрогнуть до конца.

Он ушёл, унося запах своего одеколона и моё спокойствие. Сидела, смотрела на гвоздики, примявшие рукав, и держала локти подальше от них. Пусть лежат. Пусть рукав помнит, чем его накрыли.

Дома сняла с пальца обручальное кольцо и долго держала его на ладони. Обычное, тонкое, с гравировкой «Л. и А.», которое он заказывал у знакомого ювелира и вручал со словами: «Теперь ты моя». Тогда, в ресторане, весь зал смотрел, тётя Марием плакала в платок. Сжимала его в кулаке так, что оно впилось в кожу, — и думала: Наиля — это одна. Кому ещё он всё пообещал? Кому обещал моё окно, мой стол, мои эскизы, мою жизнь, разложенную по чужим обещаниям, как отрезы по полкам? Марсельской тётушке — обещал меня. Наиле — обещал должность. Салиму — обещал, наверное, долю, раз тот подписывает сметы, даже не читая цифр. Дочери судовладельца — обещал моё имя. Он раздавал меня по кускам, как щедрый человек раздаёт чужие апельсины.

Кольцо я надела обратно. Пусть висит на пальце, как флажок на моей территории, пока я не узнаю всё до конца.

Тётя Марием позвала ужинать — кускус, рыба, оливки, оливки она в этот раз купила у торговца с Хаммы, крупные, масляные, во рту тают. Ела, кивала её рассказам о соседском сыне, который опять поменял работу: «Третий раз за год, Лея, помирай моё сердце. Неужели нельзя так, как люди: одна работа, одна жизнь, одна...» — она запнулась на слове «жена», покосилась на моё кольцо и осеклась, и впервые за ужином повисла тишина: тётя умела осекаться.

— Тётя. — Отложив ложку, повернулась к ней. — А если бы ты узнала что-то плохое... про человека. Ты бы сразу сказала? Или сначала проверила? Ведь заговоришь — и он уже будет осторожнее. А промолчишь — ещё подумает, что всё ему позволено.

Она посмотрела на меня долго. Потом положила мне в тарелку самую большую долю рыбы, которая всегда была знаком «разговор окончен, ешь».

— Моя мать говорила: не тряси дерево, пока фрукт не созрел. — Тётя убрала ложку с рыбы и накрыла блюдо. — Но когда фрукт гнилой, Лея, его видно издалека. И его не жалко.

А внутри у меня, под рёбрами, тихо и деловито, как при подкалывании подола, раскладывалась по складкам одна мысль:

Завтра я приду на час раньше. И посмотрю, что лежит в контрактах ателье — под чьим именем.