Kitabı oxu: «Автограф»

Şrift:

Любимой бабушке Вере Михайловне

и сестре, другу Наде посвящается

Предисловие автора

Дорогой читатель! История, изложенная на страницах этой книги моими скромными стараниями, сложилась во многом помимо моей воли. Правильнее будет сказать, что она мне явилась. Зазвучала мелодия, проступили чьи-то лица, послышались приглушённые временем отголоски невнятных разговоров, и невольно захотелось удержать их на листе бумаги. Тени давно минувших дней показались мне знакомыми и близкими. Однако бесполезно искать реальную подоплёку моего рассказа. Наверное, эти образы достались мне по наследству от моей бабушки Веры Михайловны, скромной преподавательницы литературы, прекрасного педагога и ровесницы драматичного XX века.

Привольем пахнет дикий мёд,

Пыль – солнечным лучом,

Фиалкою – девичий рот,

А золото – ничем.

Водою пахнет резеда,

И яблоком – любовь.

Но мы узнали навсегда,

Что кровью пахнет только кровь…

А. А. Ахматова

Пускай судьба, таинственный биограф,

Оставит мне единственный автограф.

Пускай блуждает в предрассветной мгле

Любовь моя – тень Ваша на Земле.

В. Долина

Пролог

– Ты крови не боишься? – задумчиво спросил Дмитрий. Юноша смотрел на Женечку изучающе и даже с некоторым изумлением, будто внезапно осознал, что проглядел нечто в этих серо‑голубых глазах, обрамлённых густыми светлыми ресницами, смотрящих на него одновременно доверчиво и с вызовом. Женечка невольно замешкалась, смущённая пристальным вниманием юноши и его вопросом, казавшимся совершенно не к месту в тот волшебный, напоённый любовью и нежностью день. Царапины не пугали её, а вот если огромная рана… не упадёт ли она позорно в обморок?

– Думаю, что нет. Не знаю. Надеюсь, что справлюсь, – наконец произнесла она, стараясь придать своему голосу уверенность. Хотя они с Митей дружили уже почти полгода, Женечка робела в его присутствии и тщательно это скрывала.

«Почему я сейчас об этом вспомнила? Я ему что‑то ответила. Митя поцеловал меня тогда? Нет, это было позже», – в полусне подумала Женечка и перед тем, как окончательно провалиться в тёмное забытьё, успела вспомнить: «Ах, да, мне его давеча опять кто‑то задавал. Кажется, Павел Петрович».

Знакомство

Тягучими тревожными ночами Женечка то ли от холода, то ли от какого‑то недуга мучилась бессонницей, до ломоты и дрожи во всём теле. Вот тогда она научилась усыплять себя воспоминаниями о прошлом: как будто перелистывала немного пожелтевшие и потерявшие былую чёткость страницы с картинками своего детства, юности. Больше всего она любила возвращаться мыслями в ТУ, ИХ первую зиму. Первая встреча, первый поцелуй, первое свидание, первая любовь… её… единственная любовь.

Как они встретились? Случайно? Женечка была уверена, что нет. Она ни минуты не сомневалась, что они с Митей предназначены друг для друга, а их союз получил благословение свыше. Ей 17 лет, ему – 22. Они познакомились во время гимназического благотворительного рождественского концерта. Собственно, на праздник Женечка могла и не попасть. После рождественской службы у неё разболелось горло, поднялась температура, но утром 27 декабря она проснулась совершенно здоровой. Боясь поверить этому счастью, Женечка прислушалась к своим ощущениям. Горло не болело! Она еще немного полежала, наслаждаясь праздным утром. За окном солнце лениво, нехотя, видимо, находя бессмысленным пытаться обогреть землю в такой мороз, всё же выпустило несколько лучиков, которые, едва коснувшись наледи на окне, заставили её вспыхнуть подобно россыпи бриллиантов. Женечка ещё немного полюбовалась этой картинкой, понежилась в постели. Затем осторожно, немного покачиваясь от слабости, подошла к шифоньеру, отворила дверцу и замерла на несколько секунд, любуясь своим новым платьем. Его пышная юбка из атласа цвета сливок плавной волной спускалась к середине щиколотки, лиф с короткими рукавами из кисеи плотно облегал фигуру, а скромный вырез в форме каре утопал в пышной пене кремового оттенка кружев. Гардеробом Женечки и младшенькой Маши занималась их старшая сестра Варя. Именно по её настоятельному требованию в тот год девочкам вместо парадной гимназической формы сшили платья на выход. Варя решила, что до окончания гимназии, которое должно было состояться в новом году, Женечка выезжать не будет, поэтому Рождественская ёлка должна была стать первым Женечкиным балом. Каждый раз, мысленно возвращаясь в тот день, девушка старалась вспомнить аромат духов, которые ей преподнёс на Рождество отец, маленькую мамину сумочку с бисерной вышивкой, одетую на запястье…

С помощью служанки удалось сплетённые косы закрепить на голове в виде короны. Женечка почувствовала себя взрослой, красивой, с сердцем, открытым неизвестному, но манящему будущему, которое не могло не быть прекрасным. Её переполняло ощущение, что у неё получится всё, чего бы она только ни захотела. В приподнятом настроении, напевая что‑то своё, она забежала проститься к Маше. Восторг в глазах младшей сестры сказал Женечке больше, чем зеркало. Маша, хитро прищурившись, вынула из ящика секретера маленькую круглую металлическую коробочку с нежно‑розовой пудрой и пушистой пуховкой.

– Вот возьми, припудрись, папа’ не заметит.

Женечка с осторожностью взяла пуховку и провела ею по носу, по щекам. Посмотревшись в зеркальце, осталась довольна: под лёгкой дымкой пудры её лицо выглядело безупречно, и даже несколько маленьких прыщиков на лбу стали незаметными.

– Барышня, барышня, спускайтесь. За вами приехали, – крикнула с лестницы служанка.

Чмокнув Машу в щёчку, Женечка стремглав пролетела по коридору, а затем, приняв степенный вид, чинно спустилась по лестнице. Привратник Митюря помог ей надеть шубку с капором, обитым кроличьим мехом. Перчатки, муфта, сапожки – она готова. У дома девушку ждала коляска, в которой, подпрыгивая от нетерпения, сидела Оля Барашкова – её школьная подруга.

– Что ты так долго? – укоряла она Машу, – опоздаем!

– Здесь близко, не опоздаем, – уверила её Женечка. Не опоздали, но пока раздевались, раскутывались, меняли ботики на туфли, стояли в очереди в гардероб, концерт начался.

Когда девушки вошли в зал, они увидели ряды стульев, на которых сидела разновозрастная публика: тут были гимназисты из соседней мужской гимназии, некоторые учителя и дамы из попечительского совета, чьи‑то родственники, учащиеся младших классов. Перед ними стояло невысокое возвышение, на котором выступали участники любительского концерта. Как раз в тот момент Елена Микулина, учившаяся на класс младше, читала стихотворение обожаемого Женечкой поэта А. Блока «Гамаюн, птица вещая». Девушки застыли в дверях, опасаясь нарушить стоявшую в зале напряжённую тишину.

На гладях бесконечных вод,

Закатом в пурпур облачённых,

Она вещает и поёт,

Не в силах крыл поднять смятённых…

Вещает иго злых татар,

Вещает казней ряд кровавых

И трус, и голод, и пожар,

Злодеев силу, гибель правых…

Предвечным ужасом объят,

Прекрасный лик горит любовью.

Но вещей правдою звучат

Уста, запёкшиеся кровью!

Глубокий, сильный голос Елены звучал то плавно и проникновенно, то страстно. Её темно‑серые глаза сверкали, волосы, уложенные локонами, растрепались, яркий румянец выступил на светлой коже щёк – всё вместе это делало чтицу похожей на грозного карающего ангела с мечом. Женечкино сердце подпрыгнуло, словно мячик, и замерло. Она заворожённо слушала, забыв, где находится, что происходит вокруг. Когда Елена закончила читать, возникла пауза; публике потребовалось время, чтобы прийти в себя. Вслед за тем мгновение тишины сменилось громкими аплодисментами. Приглашённые на праздник гимназисты из мужской гимназии Носкова кричали восторженно: «Браво! Бис! Ещё!». Девочка, казалось, не замечала оваций. Она сдержанно, без улыбки, поклонилась и спокойно спустилась со сцены, уступив место следующей участнице концерта, которая, ещё не успев добежать до стула, ударила со всей силой по клавишам рояля. Зал вздрогнул от звуков «Мазурки» Шопена, но покорился, приняв неизбежное.

Помявшись в нерешительности несколько минут, Женечка, неожиданно для самой себя, собралась с духом и подошла к Елене выразить свой восторг. Елена была младше, но её полные достоинства манеры, вкупе с осознанием собственной уникальности, заставляли всех держаться с ней уважительно. Девочка стояла у колонны, запыхавшаяся, безуспешно пытаясь скрыть свою взволнованность от выступления и успеха. Женечкиной похвалы, сбивчивой, но от чистого сердца, оказалось достаточно, чтобы вызвать у Елены дружественный отклик. Вблизи в её облике не было ничего грозного: худенькая, высокая, с бледным тонким лицом, длинной шеей, она походила на мраморную изящную, со слегка вытянутыми пропорциями, статуэтку. Красивый, низкий, сильный голос никак не вязался с её хрупкостью, придавая Елене некоторую изюминку, делая её особенной.

Женечка было стушевалась, когда Елена, уверенно взяв её под руку, повела прочь из зала. Смущение быстро прошло, лишь только Женечка поняла, что новая знакомая берёт на себя ответственность вести и направлять беседу. Тут же выяснилось, что обе они увлекаются поэзией, отдавая пальму первенства Блоку, за которым следовал К.Р., и лишь потом Бальмонт; обе считали, что жизнь женщины не должна ограничиваться семейным кругом, и что «женский вопрос» требует скорейшего разрешения; что м‑ль Киреева «душечка», а «Белка» (преподаватель по латыни Белковский) любит умничать, а в предмете путается. Елена призналась, что хочет стать драматической актрисой, как Вера Комиссаржевская. Женечка, немного шокированная такой, по её собственным меркам, откровенностью Елены, отвечала уклончиво, стараясь уйти от ответа о планах на будущее. Они вышли в украшенное разноцветными бумажными гирляндами фойе. Здесь прогуливались несколько классных дам и младших преподавательниц, наблюдавших за порядком. У большого стола, поблёскивая стеклянными боками, стояли ряды бокалов, наполненных лимонадом, а рядом, на соседнем столике, горделиво высились горы пышнотелых булочек, изящных кренделей с марципаном, украшенных орешками. Женечка, слушая рассказ Елены о поездке в Москву прошлой осенью и о посещении Малого театра, вбирала в себя атмосферу праздника, к которому добавлялась радостная надежда на продолжение нового интересного знакомства. Она не обратила внимания на Олю, проводившую их долгим изумлённым взглядом.

За разговорами девочки не заметили, что стулья из зала уже все собрали и расставили вдоль стен, и небольшой оркестр, расположившийся в его торце, заиграл марш, ознаменовав начало танцев. В противоположной от входа стороне зала открылась дверь в следующее помещение, в центре которого стояла огромная ель, украшенная свечами, шарами и канителью. Большая, сделанная из стекла Рождественская звезда, с подставленной сзади свечой, отбрасывала на стены разноцветные блики. В воздухе пахло воском, пряной свежей хвоей и сладостью праздника. Несколько пар уже танцевали. Группа девушек возбуждённо о чём‑то разговаривали, смеялись и усиленно делали вид, что гимназисты их совершенно не интересуют; те мялись, набираясь смелости и выбирая, кого пригласить. Тотчас к Елене подошел высокий молодой человек, представившийся Дмитрием, старшим братом Елены. После дежурных фраз, сопровождавших знакомство, молодой человек пригласил на па‑де‑катр сестру, а затем на вальс – Женечку. Что он тогда сказал ей? Женечка всеми силами пыталась вспомнить. Кажется, он спросил: «Покружимся?». Она в ответ сделала легкий реверанс. Да, именно так и было. Танцевал Дмитрий хорошо, беря на себя всю ответственность за танец, уверенно вёл партнёршу и лёгким касанием руки, обнимавшей её за талию, подсказывал следующее па. Женечку поначалу охватила паника, поскольку Митины движения казались ей непредсказуемыми; она боялась упасть, наступить ему на ноги, сбиться со счёта и опозориться на глазах у всех. Однако через несколько мгновений девушка растворилась в музыке и полностью доверилась партнёру. Он, казалось, летел над полом, увлекая Женечку. И вот тут что‑то произошло между ними: что‑то не имеющее словесного выражения, что‑то похожее на внутренний толчок, случившийся одновременно у обоих, и, удивительным образом, каждый почувствовал его в другом. От неожиданности молодые люди остановились, но уже в следующее мгновение их обоих накрыло такое спокойствие, такое ощущение неделимости, что в головах их родилась одна и та же странная мысль: «Я дома». Они продолжили вальсировать. Митя мило смущался, но пытался скрыть это за разговорчивостью и немного преувеличенной весёлостью. Конечно, после танца они угостились холодным лимонадом, но больше, по молчаливому согласию, не танцевали. Весь остаток вечера прошёл в беседе. Женечка, на удивление, чувствовала себя легко в обществе молодого человека. Куда только девались её сдержанность и молчаливость! Им обоим хотелось узнать всё друг о друге; любое совпадение в интересах, местах или событиях воспринимались подтверждением ещё не осознанного пока чувства судьбоносной неслучайности. Елена немного удивлённо, между танцами, наблюдала за новой подругой и братом. Таким взволнованным и довольным на светских мероприятиях она его никогда не видела. Поняв, что разговор поддерживается и без её участия, со спокойной душой Елена полностью отдалась танцам, благо кавалеров у неё было предостаточно.

Между тем, Женечка узнала, что Митя и Лена рано осиротели и находились на попечении дяди – Бориса Львовича Бортко, известного всему городу врача. Митя учился на третьем курсе медицинского факультета городского университета. Женечке так не хватало образованного в области медицины собеседника, что теперь она засыпала вопросами молодого человека обо всём, что интересовало её, и только боязнь сказать какую‑нибудь глупость несколько сдерживала её энтузиазм.

Незаметно пролетело время. В гардеробе снова толпилась возбуждённая и слегка подуставшая молодёжь, ожидавшая своей очереди за пальто. Бал закончился. Гимназисты стайками и парами расходились по домам. У гардероба Женечку поджидала Ольга, чтобы отвезти домой. Женечка отказалась, сославшись на необходимость прогулки для её, якобы больной, головы. Она видела, что Ольга не поверила ей, но какое это теперь имело значение?

Митя с Еленой вызвались проводить Женечку. Решено было возвращаться пешком. Неторопливо прошлись по центральной улице, одетой, в честь Рождества, в нежное снежное покрывало; мимо оперного театра, запорошённого снегом и оттого похожего на античный храм; свернули в переулок. В витринах магазинов поблёскивали рождественские игрушки, окна домов отбрасывали на мостовую приглушённый шторами свет. Женечка чувствовала удивительный покой, исходящий от неизвестно откуда взявшейся уверенности, что теперь её жизнь изменится; девочку не страшили перемены, а, наоборот, манили в будущее. Она украдкой бросала взгляды на Митю, стараясь запомнить его черты, чтобы, когда они через несколько минут расстанутся, унести с собой отпечатанное на сетчатке глаз изображение, и тогда каждый раз, прикрыв глаза, она сможет снова и снова восстанавливать его в памяти. Лёгкие снежинки порхали в свете уличных фонарей, снег искрился и скрипел под ногами. Всё было как вчера, как прошлой зимой, но молодым людям казалось, что подобного Рождественского вечера ещё никогда в их жизни не было. Всё знакомое, обыденное обретало новый смысл. Женечка уронила перчатку, Митя молниеносно поднял, но вместо того, чтобы тотчас отдать девушке, сам надел на её руку, при этом тихонько, будто случайно, погладив большим пальцем запястье. Девушка сжалась, стало жарко и отчего‑то очень неловко. К счастью, Митя смотрел на зимние холодные звёзды и что‑то про них рассказывал. Женечка перевела дыхание. Затем они несколько минут прощались у Женечкиного дома и всё никак не могли отпустить друг друга. Только предложение Елены сходить вместе на каток после Крещения помогло, наконец, молодым людям попрощаться. Женечка юркнула за дверь. Немного повременив для того, чтобы сердце откуда‑то из горла вернулось на своё место, она бегом поднялась на второй этаж и посмотрела в заиндевевшее лестничное оконце. Митя всё ещё стоял перед домом, о чём‑то, видимо, задумавшись, потом решительно повернулся и быстрым шагом пошёл догонять Елену. Через мгновение он скрылся из глаз. Безлюдная сине‑белая улица и чувство, что тебе посулили что‑то, но так и не дали. Глухая пустота. Стало неинтересно, и девушка, покинув наблюдательный пост, направилась в свою комнату. Женечка чувствовала, как внутри неё зарождается, растёт нечто тёплое и волнующее, достигает лица и распускается счастливой, нежной улыбкой, которая впоследствии неизменно возвращалась каждый раз, когда она думала о Мите.

Оставшиеся праздничные дни Женечка провела дома, отказавшись от всех приглашений на ёлки. Ей не хотелось никого видеть, не хотелось разговаривать, а хотелось только чувствовать, проживать то новое, что заполнило её сердце после встречи с Митей. Женечка боялась в развлечениях расплескать новые эмоции, которые накрыли её с головой. Она не задумывалась о природе своих чувств, не давала им названия, а беспечно отдавалась на их милость. Ей хорошо было сидеть рядом с изразцовой печкой в библиотеке отца, читать книги, временами вслушиваясь в полифонию ветра, и мечтать, мечтать, а потом сладко засыпать под вьюгу и зимнюю непогоду в тёплой уютной спаленке.

Откуда ей было знать, что в это самое время, тихо, крадучись, неумолимо, подобно леопарду, готовящемуся к прыжку, приближается Катастрофа, которая растерзает своими клыками всё: родной дом, близких людей, и утопит в крови всю страну.

Спустя всего три года, лёжа без сна в тревожной темноте в далёком чужом городе, к ней придёт непереносимое в своей беспощадности осознание непреодолимой пропасти между прошлым и нынешним: ни кресла у изразцовой печки, ни родных людей, ни ощущения тепла и безопасности родного дома у неё уже не будет никогда.

Сёстры

У Женечки были две сестры. «Точь‑в‑точь, как в пьесе Чехова. Мы с мамой старались», – посмеивался папа’.

Старшая сестра Варя характером и лицом пошла в отца: круглолицая, плотненькая, «сбитенькая», как говаривала её няня, неторопливая в движениях и речи, рассудительная. Любое решение принимала неспешно, рассматривая все «за» и «против», что можно было бы расценить как недостаток уверенности в себе, если бы Варя, однажды придя к какому-то мнению, не уподоблялась скале, которую с места сдвинуть не представлялось возможным никому. Младшенькие (на десять и одиннадцать лет моложе) Женечка с Машей немного побаивались её безапелляционных решений, спорить с которыми им было не под силу.

Маша, по словам родных, пошла больше в покойную мать: то же красивое, бледное, безупречного овала лицо с чётко очерченными бровями. Милая, обаятельная, любящая всех, особенно «сестру – подругу» Женечку. Несмотря на то, что ещё в раннем возрасте Маша стала калекой, редко кто видел её унылой или раздражённой. Её улыбка покоряла с первого взгляда. Девочка всегда с радостью откликалась на любое веселье и шалость. Казалось, она совсем не думает о своём увечии. Маша обожала рисовать до такой степени, что рисовала на всём: любом обрывке бумаги, фантике или – о, ужас, – на полях классных тетрадей. Её картинки с изображением цветов, моря, зарисовки домашних сценок, лошадей, кошек, собак, портретов родных и знакомых отличались бьющей через край любовью к жизни. У Маши в кармане платья всегда можно было обнаружить огрызки карандашей, мелков или перочинный ножик, на всякий случай.

Вопрос, в кого пошла сама Женечка, вызывал постоянные дискуссии среди родных и друзей семьи. В её внешности гармонично соединились черты обоих родителей: курносый нос, выпуклый лоб – папины; ямочки на щеках, серо‑голубые, обрамлённые пушистыми светлыми ресницами, как и у Маши, глаза, красивая форма бровей – от мамы. Однако характером Женечка пошла явно не в них. До смерти мамочки их дом славился хлебосольством, на праздники собирались за большим столом родственники, друзья, друзья друзей и друзья родственников. Женечкина память не сохранила воспоминаний об этих собраниях. Она росла замкнутым, застенчивым и молчаливым ребёнком, но при этом ни в выражении её глаз, ни в повадках не было никакой угрюмости; напротив, в ней чувствовалось расположение к окружающим, которое от смущения она не знала, как выразить. На детских праздниках старалась забиться куда‑нибудь и уже из укрытия с любопытством наблюдать веселье других детей. Если же её пытались выманить из убежища, девочка сердито отбивалась или убегала. В конце концов, домашние смирились с тем, что Женечка ни под каким видом не выйдет в гостиную поздороваться с гостями, а детскому празднику предпочтёт игру с отцом в шахматы или возню с Машей. Отец, по мнению своей старшей дочери Вари, слишком потакал младшим дочерям, предоставляя им свободу практически во всём, что не касалось учёбы. Поэтому он не стал настаивать на обязательном присутствии дочери за праздничным столом или на завязывании дружбы с другими детьми. Женечка любила читать, и читала всё, что хотела, в библиотеке отца. Её любимой детской книгой стала энциклопедия животных – большой фолиант в кожаном переплёте с яркими картинками. Многие сведения о животных Маша запоминала наизусть и могла поразить любого рассказами, например, о пауке‑птицееде.

Отец девочек, Михаил Аркадьевич, был известным в городе юристом, служил несколько лет мировым судьёй, а затем открыл частную практику. Потеряв рано жену, он более не находил удовольствия в домашних радостях, предпочитая свободное время проводить с друзьями в клубе за бильярдом, отчего всегда чувствовал себя виноватым перед дочками и старался загладить свою вину развлечениями и подарками. Он охотно уступил ответственность за дисциплину в семье Варе. Варвара с большим старанием и строгостью, за которой первоначально скрывала растерянность и опустошённость, затопившие её сердце после смерти мамы, взялась за ведение дома и воспитание сестёр. Она не терпела беспорядка и праздности, поэтому младшие сёстры были всегда чем‑то заняты. Варя просила отца нанимать им преподавателей по рисунку, танцам и фортепьяно, французскому, немецкому и латыни. Она настолько свыклась с ролью наставницы, что не перестала руководить сёстрами даже когда вышла замуж за чиновника из Департамента образования, переехала в его дом и родила ему двоих детей. Дважды в неделю Варя приезжала, чтобы убедиться, что дом живёт по составленному ею распорядку. Все слуги в доме – кухарка Настасья, служанка и садовник – во время таких визитов вытягивались в струнку и уважительно величали её по имени-отчеству. Несмотря на то, что Варя никогда не повышала голоса, в её непоколебимой уверенности в собственном знании «как надо» таилось нечто, заставляющее прислушиваться к её словам. Маленькими Маша и Женя подчинялись ей беспрекословно, а, став постарше, научились прибегать к разным уловкам, чтобы избежать её диктата, но в открытую спорить с ней не дерзали. Конечно, девочки продолжали искренне любить сестру, по сути, заменившую им мать, и относились к Варе с уважением, но настоящей доверительной душевной близости у них не возникло. Другое дело, Женечка с Машей. Они были погодками, у них была общая детская, общая няня, общая гувернантка, общее детство, общее горе – ранняя смерть мамы.

Женечка маму помнила смутно, а Маша – та не помнила её совсем. Когда речь заходила о маме, Женечка видела, нет, скорее чувствовала мамочку рядом. Вот она стоит, трёхлетка, держась за мамин подол, на дорожке в парке. Маминого лица Женечке не видно, оно где‑то там, высоко над ней, она только чувствует тепло маминого колена, запах маминых духов, и ей так радостно, так светло и так безопасно от маминого присутствия. Внезапно мама исчезла из её жизни. Сердечный приступ. Женечка долго не верила, что мамы больше нет. Она никому не задавала вопросов, а взрослым было не до неё. Её детская душа не могла принять такой чудовищной несправедливости. Она продолжала ждать маминого возвращения. С первой выученной молитвой она просила Бога вернуть ей маму, которая «ушла», как говорили взрослые. Её надежда на встречу с мамой обрастала придуманными сказочными историями, что, вероятно, в немалой степени помогло Женечке пережить эту первую в жизни страшную потерю, хотя страхи нет‑нет, а давали о себе знать. Поначалу Женечка боялась оставаться одна. Лет до шести у неё начинались судороги, если папа или Варя неожиданно задерживались где‑то, опаздывали к ужину. К счастью, Маша подрастала, и у Женечки появилась сестра, ставшая самым близким ей человеком. Женечка и Маша практически никогда не расставались, даже на день, с раннего детства вплоть до поступления Женечки в гимназию. В детской спальне их кроватки стояли рядом, и когда кто‑то из девчушек не мог заснуть от страха ли темноты, от дневных ли переживаний, они находили утешение друг в друге. Неудивительно, что Женечка компаниям сверстников предпочитала общество сестры, которая вынуждена была проводить большую часть дня в кресле, потому что с трёх лет не могла ходить без посторонней помощи. Скучно им не было никогда. Сёстры много читали, а затем, под впечатлением от прочитанного, начинали творить сами. Если Женечки по каким‑то причинам не было дома, а сюжет новой истории уже требовал своего оформления, Маша брала карандаш и зарисовывала его, чтобы не забыть. Часто и Женечка вносила свою лепту, на полях рисунков записывая продолжение эпизода или добавляя в него новые подробности. Получалось что‑то вроде самодельной книжки с картинками. Когда очередной альбом заканчивался, его торжественно помещали в большую деревянную, обитую металлическим орнаментом, шкатулку. Шкатулка запиралась на ключ, а ключ хранился в мешочке с орехами, который держала в лапках плюшевая белка. Между девочками был уговор – ничего не скрывать друг от друга, а свои самые важные секреты не поверять никому другому. Единственное, что расстраивало маленькую Женечку, так это то, что с сестрёнкой нельзя было вместе побегать, сходить в гости, покататься на санках и коньках, покупаться в красавице Волге. Зато в любое время можно было попросить у папа’ запрячь коляску и поехать кататься по городу, а то и за его пределы, так как Маше нужен свежий воздух.

Женечке непременно нужно было по несколько раз на дню прибежать, забраться на диван, обнять Машуню и поделиться всем, что на тот момент занимало её головку, затем выслушать Машино мнение: сестра всегда серьёзно вникала во все подробности Женечкиных мыслей и переживаний. Маша неизменно была готова к участию во всех Женечкиных фантазиях и играх. Все главные роли Женечка всегда забирала себе, и Маша никогда с этим не спорила, а просто принимала с радостью, что ей позволили участвовать. Из‑за Машиной проблемы с ногами подвижные игры исключались, но оставалось много другого: кукольный театр, фигурки для которого вырезались тут же из картона; поиски пиратского сокровища в кладовке; строительство замка и кареты для принцессы из диванных подушек, стульев и покрывала с дивана; обустройство жизни на необитаемом острове Робинзона Крузо. Да мало ли чего ещё могли придумать неуёмные девчушки, остававшиеся вечером, после ухода домашних учителей, без присмотра! Машина инвалидность, в каком‑то смысле, обернулась счастьем для Женечки, поскольку уж кто‑кто, а Маша всегда была дома. Страх потери любимого человека у Женечки так до конца и не прошёл, застряв, подобно осколку снаряда, глубоко в душе, но, по крайней мере, годами не напоминал о себе.

Мечта

Женечкина жизнь изменилась с того момента, когда однажды в неё вошла Мечта. Мечта не о какой-нибудь ерунде вроде куклы с закрывающимися глазами, или игрушечной лошадки с настоящей гривой и хвостом, а серьёзная, настоящая. Несколько лет назад отец подарил Женечке на Пасху чудесную коробку с малюсенькими врачебными инструментами, которые выглядели, как настоящие! Женечка бегала по дому и прослушивала лёгкие его обитателей: няни, кухарки, садовника и горничной. Ей так нравилось измерять температуру, щупать пульс и выписывать с серьезным видом «лекарства», что она решила стать врачом, и не просто врачом, а именно хирургом. Ей казалось, что врачи, делающие операции – самые главные герои. Они бесстрашно берутся за скальпель и вступают в борьбу с болезнью, а часто и со смертью, и побеждают! Служить этой высокой цели означало прожить жизнь не напрасно, подняться над обыденностью, предназначенной женщине её круга, сводящейся к «семья‑дом‑общественные обязанности». Глядя на старшую сестру Варю, Женечка радовалась её семейному счастью, но в глубине души испытывала лёгкое превосходство, потому что у сестры не было Тайны и Цели. Существовало ещё одно обстоятельство, которое подпитывало интерес Женечки к медицине: болезнь Маши. В раннем детстве, ещё при маме, Женечка смутно помнила периодические визиты докторов; проводились консилиумы и опробовались всё новые лекарства, но Машино состояние не улучшалось. Как‑то раз Машеньке на ноги надели страшные железные конструкции, и несмотря на то, что каждый шаг причинял ей острую боль, девочку заставляли ходить в них по коридору туда и обратно. Маша старалась терпеть изо всех сил, но удержаться от слёз было невозможно… Эти ежедневные страдания и слёзы становились невыносимы для Женечки, которой казалось, что ей было бы легче, если бы это происходило с ней, а не с Машей. Уж она как‑нибудь бы справилась, она вон какая сильная. Как‑то раз Женечка услышала, как очередной врач, выходя из кабинета отца, замешкался на пороге и сказал: «Медицина тут бессильна. Пока бессильна. Исследования ведутся, но о каком‑то определённом результате говорить рано. Может быть, в будущем…». Женечка стояла несколько минут поражённая – «пока»! Значит, если вдруг изобретут нужное лекарство или выяснят, как исправить ноги сестрёнки, Маша выздоровеет! Возможно, те, кто этим занимаются, не знают, как это необходимо её сестре, и трудятся над исцелением других болезней? Как же быть, как уговорить их сделать лекарство для Маши?

У отца в кабинете, среди большого количества технической литературы, ей попался двухтомный справочник по медицине. В нём за латинскими таинственными красивыми названиями порой скрывались страшные диагнозы, но читать про их лечение было увлекательно. Однако самой интересной оказалась книга по истории медицинских открытий, где описывались болезни, ранее считавшиеся неизлечимыми, но которые, в результате исследований, оказались побеждены. Это наполнило сердце девочки надеждой. «Маша, не бойся, я вырасту, стану врачом и вылечу тебя!» – возбуждённо шептала она сестре на ухо.

– Как? Это будет больно? – спросила заинтересованно Маша.

– Не знаю пока ещё. Но обязательно узнаю. Ты потерпи. Только никому не говори. Это наш секрет.

– Почему секрет? – удивилась Маша, с обожанием глядя на свою, такую умную, сестру.

– Понимаешь, я ещё точно ничего не знаю. Скажу, когда узнаю. Ладно? Всё, спокойной ночи! – и Женечка, поцеловав сестрёнку и подоткнув ей одеяло, отправилась спать.

С тех пор Женечке нравилось засыпать с мыслями об изобретении лекарства от всех серьёзных болезней и дающего долголетие. Она силилась представить, какой тогда будет жизнь Маши, как исчезнут калеки с церковной паперти, какими все станут весёлыми, и дядя Володя (старший папин брат) перестанет всё время ворчать и жаловаться на свой радикулит. Женечке такое будущее казалось вполне возможным, надо только постараться. Как любит повторять папа’: «терпение и труд всё перетрут», а ради такой цели можно отдать всю себя до последней капельки. Надо только выучиться и найти тех врачей, которые работают над этим лекарством. Первое было бы трудно без поддержки взрослых, но вот им‑то, вечным скептикам, говорить хотелось меньше всего. Отец, несомненно, подверг бы серьёзному анализу идею Женечки, убедительно доказав её никчёмность, затем высказал бы свои критические сомнения по поводу всесилия науки в том, что касается области, подконтрольной Богу, и от возникшей у Жени надежды, что в будущем, пусть и отдалённом, медицина победит смерть и все будут здоровы, не осталось бы камня на камне. Вера человека в чудо всегда проигрывает логическим построениям. В богатом воображении девочки картина мира представляла собой битву между Фениксом – жизнью, и Драконом – смертью, и жизнь должна была победить! Однако сидеть и ждать этого они с Машей не будут. В кудрявой головке Женечки стал созревать план действий. Поступив в гимназию, она сразу серьёзно углубилась в учебники по естествознанию и химии, записалась на общедоступные лекции по оказанию первой медицинской помощи. Несмотря на то, что в своём увлечении Женечка была одинока (никто из девочек в гимназическом классе о карьере медика не помышлял), Женечку это не смущало: у неё был постоянный и верный сторонник – Маша. Сестра не только выслушивала рассказы Женечки о найденной ею информации об уникальных операциях и научных открытиях, но и проверяла вызубренные ею формулы по химии, части тела по анатомии и порядок оказания первой помощи при переломах конечностей. Подрастая, Маша стала очень хорошо рисовать – везде в доме висели на стенах её акварельные лилии, полевые букеты и морские пейзажи. Для сестры она нарисовала большую схему анатомического строения человека, кровеносную и пищеварительную системы. Женечке казалось, что ничего красивее ей не встречалось ни на одной художественной выставке, и она повесила плакат над своей кроватью рядом с увеличенной копией «Витрувианского человека» Леонардо да Винчи, сочтя такое соседство вполне оправданным.

Совсем всё сохранить в секрете, конечно, не удалось. И папа’, и старшая сестра Варвара со временем поняли, куда дует ветер, и несмотря на то, что вполне сочувствовали идеям женского равноправия, считали, что такой жизненный путь не для тихони‑домоседки Женечки, не упуская случая невзначай сказать ей об этом. Как‑то отец, после воскресной церковной службы, обсуждая только что услышанную проповедь, заметил: «Похвально, что тебя привлекает идея служения обществу, но, может быть, это не единственный путь? Быть врачом – ответственная и трудная профессия даже для мужчин. Надо много знать. Проводить время над книжками годами. Надеюсь, ты не вознамерилась стать эдаким «синим чулком», скучнейшей занудой с папиросой в зубах, обкуренной опиумом, и лишить меня счастья иметь много внуков?». Женя мотнула головой, опустила голову и сжала губы, чтобы не заплакать. В словах отца ей слышалась насмешка взрослого человека над маленькой глупышкой; неверие в то, что она способна на что‑то мало‑мальски полезное, что её удел – вести дом и воспитывать детей. Михаил Аркадьевич, однако, долго не мог продолжать свои наставления, видя расстройство доченьки, и закончил примирительно:

– Лапочка, не сердись, я пошутил. Ну что ты, моя маленькая. Живи, как хочешь. Ничего более я так не желаю в жизни, как только видеть тебя и Варю счастливыми. И Машу, – добавил отец, тяжело вздохнув и в глубине души продолжая надеяться, что, по прошествии времени, Женечкины фантазии исчезнут сами собой.

Варя, после своего успешного замужества и рождения первого ребёнка, вообще не понимала, как можно мечтать о чём‑то другом, кроме семейной жизни. Она настойчиво пыталась показать Женечке все прелести материнства и часто приглашала сестру поиграть с малышкой. Женечке нравилось возиться с племяшкой, но Варин образ жизни казался ей однообразным, скучным и даже пустым. Она старательно делала вид, что не замечает усилий старшей сестры наставить её на путь истинный, ведь спорить с Варей было бы сложно, тем более, что и саму Женечку одолевали сомнения в возможности осуществления её мечты, ведь женщин на медицинские курсы брали лишь вольнослушателями. Только Маша бесконечно верила в Женечку. Она готова была слушать рассказы сестрёнки о медицинских экспериментах и опытах, о загадках и новейших гипотезах. Бросалась, как отважный оловянный солдатик с мечом наперевес, чтобы побороть Женечкины сомнения, поддержать и укрепить её веру в себя. Она очень хорошо знала, что в её молчаливой и застенчивой сестрёнке живёт мятежный огонёк, который может со временем превратиться в яркое пламя, достаточно только не дать ему потухнуть.

Даже если бы Женечка хотела объяснить папе и Варе свой не совсем ожидаемый ими выбор жизненного пути, то и тогда не смогла бы выразить свои чувства словами. Сначала это было наивное детское желание помочь Маше, однако по мере того, как Женечка всё больше узнавала из книг о врачах, об их борьбе со смертью, эпидемиями и невежеством, об устройстве человеческого тела, хранившего ещё много загадок, тем больше всё это – тайны и открытия, борьба и победа – притягивало, дарило девушке ощущение значимости цели, возможности бросить вызов и подняться над пыльной обыденностью, ощутить себя в силах пройти через все преграды и, возможно, даже спасти жизнь кому‑то. Биология и химия открывали ей законы природы, позволяли по‑другому взглянуть на жизнь; давали ей в руки ключ, не воспользоваться которым она не могла.

К окончанию гимназии Женечка уже вполне трезво представляла себе трудности, стоявшие на её пути, но какими соблазнительными казались даже они! Три года назад в Петербурге открылся первый в стране женский медицинский университет, однако женщин‑хирургов никто никогда в глаза не видел, а женщин‑докторов можно было и вовсе пересчитать на пальцах двух рук. На то, чтобы стать хирургом и добиться признания своего права заниматься этим делом, у неё уйдут годы тяжких трудов. То Женечка опасалась, что её способностей может не хватить для такой сложной специальности, то боялась дрогнуть под тяжестью разумных и весомых доводов старших, но в то же самое время она чувствовала в себе нечто, что не позволит ей отступить – всё возрастающий интерес к познанию, азарт в погоне за неизведанным. Ночами она тайком читала статьи и лекции С.П. Боткина и И.М. Сеченова. Понимала в прочитанном немногое, но, как ни странно, Женечку это не останавливало. Её невероятно взбудоражила работа Сеченова «Рефлексы головного мозга», в которой автор утверждал, что именно мозг управляет всеми рефлексами организма, но как именно он функционирует, науке предстояло ещё исследовать. Женечка даже разбудила Машу, чтобы прочитать ей несколько страниц. Маша жалобно просила оставить её в покое, и Женечка непонимающе уставилась на сестрёнку: в её голове не укладывалось, как можно спать, не узнав об удивительных исследованиях, приоткрывающих тайну внутреннего содержания наших голов.

Однажды Женечка из газеты узнала, что в Петербурге работает ученица Сеченова Надежда Суслова – первая женщина‑хирург в России! Женечка мечтала познакомиться с ней, но сначала надо было получить образование, и таким образом у девушки появилась ещё одна причина зарыться в учебники.

Со временем Варя и папа’ перестали задавать Женечке вопросы, хотя их обеспокоенность не исчезла. Между тем, Женечка взялась за освоение техник массажа и гимнастики. Каждый день она занималась с Машей, которая, всецело доверяя сестрёнке, старалась делать всё, как та говорила. К удивлению окружающих улучшение, пусть крошечное, было достигнуто – Маша могла теперь стоять без посторенней помощи. Женечка сияющими, ставшими огромными от счастья, глазами смотрела на сестру. Маша стояла! Вдруг Маша сделала что‑то вроде шага, потом попыталась ещё – и упала на руки успевшей подхватить её Женечки. Увидев в глазах Женечки слезы, Маша оттолкнула её руки и снова попыталась встать. Во второй раз ей это удалось лучше. Отдохнув пару мгновений, Маша повторила попытку стоять, не падая. Теперь ей удалось простоять минуты две, а затем Женя вернула её на кровать, устроила среди подушек и окинула сестру задумчивым взглядом. Пробормотав: «возможно, здесь дело в голове», она поспешила из спальни сестры к себе и зарылась в кучу книг. Тем не менее, с той поры Маша стала смелее передвигаться самостоятельно с помощью рук и костылей, не прибегая к посторонней помощи.

«Господи, Машуля, где ты? Как ты? Прости меня, прости. Машенька, умоляю, только живи, только живи!» – шептала Женечка, и даже во сне слёзы текли по щекам, уходя в подушку. Она пыталась молиться, но ничего не получалась. «Как ты, ты могла её оставить? Как?!» – в который раз кричала её измученная душа, обращаясь к Варе. Проснувшись и придя в себя, разум подсказывал ей, что ничего другого, как уйти без Маши, Варя сделать не могла. Она понимала, что Варя страдает не меньше её, а также и то, каких усилий той стоило написать Женечке Письмо.

Митина семья

После каникул знакомство Женечки с Еленой продолжилось, но Митя не всегда мог их сопровождать: учёба в университете и практика в городской больнице, помощь дяде с частным приёмом пациентов не оставляли много времени для встреч. Иногда по воскресеньям молодые люди втроём ходили на городской каток, где под музыку, держась за руки, медленно скользили по льду, не замечая никого вокруг. В первый их приход на каток к Женечке подбежала её одноклассница Ольга, и ничего не оставалось, как представить её своим новым друзьям. Ольга с воодушевлением принялась что‑то рассказывать, не забывая возносить драматический талант Елены и «гениальные» танцевальные способности Мити. Женечка почувствовала себя неловко, Митя сразу сделался рассеянным, одна Елена не скрывала удовольствия от Олиных комплементов. С тех пор, если с ними шла Елена, она обязательно приглашала Ольгу. А вот Женечка с Ольга встречалась теперь лишь на уроках. Даже вместе домой перестали ходить. Это задевало Женечку, но лишь в малой степени, поскольку все её мысли были теперь о Мите.

На Масленице гуляли в городском парке, катались на карусели и слушали оркестр. Время пролетало незаметно, им его всегда было огорчительно мало. Лёгкое пожатие руки, глухой хлопок двери. Вот и всё. Снова сладко‑томительное ожидание следующей встречи.

У Женечки перехватывало дыхание от одного, даже беглого, взгляда на Митю, горячая волна накрывала её с головой, оставляя на щеках пунцовый след. Ни один человек до сих пор не оказывал на Женечку такого, непонятно с чего, тревожного, волнующего впечатления. Её настроение менялось постоянно: то Женечка не могла дождаться следующей встречи с Митей – с надеждой на неё просыпалась по утрам и засыпала ночами – то необъяснимая паника охватывала девушку, и ей хотелось убежать, спрятаться. «Вот почему так? Что со мной происходит? Почему мне так страшно порой, а в другой раз так тепло и покойно?» – размышляла Женечка и ответа не находила. Странным ей казалось и то, что, думая о своём приятеле постоянно, она не нашлась, что ответить на вопрос своей младшей сестрёнки о том, красивый ли Митя. Она вовсе об этом не задумывалась. Были ли у него правильные черты лица? Пожалуй, нет. Нос, тонкий и длинный, придавал юноше в профиль сходство с какой‑то задумчивой птицей. Светлокожий, с пшеничными слегка волнистыми волосами, с тонкой щёточкой усов над верхней губой – одним словом, ничего особенного. Был ли он богатырского сложения? Нет. Хотя Мите в наследство от польского дедушки достался высокий рост, худоба придавала ему совсем мальчишеский вид. Иными словами, мужественности и степенности юноше, может быть, пока не хватало, а между тем, его пытливый, временами озорной взгляд карих, с золотыми крапинками, глаз, порывистость в движениях, обаятельная улыбка, безупречные манеры легко завоёвывали расположение окружающих любого пола и возраста. Для Женечки же Митя был самым что ни на есть особенным. В общении с ней он проявлял заботливое внимание, что, безусловно, льстило и, одновременно, пугало Женечку. Ещё она чувствовала, как между ними порой возникало манящее, сильное до невыносимости, напряжение, требовавшее какого‑то действия, поступка, да чего угодно, лишь бы сбросить с себя этот морок, но внутренний голос нашёптывал, что, даже если бы такое произошло, принесло бы лишь временное облегчение. Девушка отмечала каждый Митин жест, даже если не смотрела в его сторону, улавливала малейшие перемены в настроении, понимала его, ещё даже не озвученные, мысли. Она видела, что и Митя ловит малейшее движение её сердца. Чем бы он ни был занят – разговором ли с гостями, делом ли каким – он всегда располагался так, чтобы видеть Женечку. Иногда девушка изумлялась тому, как они неосознанно повторяют движения друг друга, словно двигаются в некоем танце под только им двоим слышимую мелодию. Женечка тушевалась, но в то же самое время чувствовала себя красивой и особенной, как никогда прежде. Может быть, со стороны это и выглядело по‑детски наивно до глупости, но про себя она называла его «мойпрекрасныйрыцарь». Женечка, разумеется, никогда бы не произнесла подобное вслух, а если бы кто‑то прочитал Митино «тайное имя» в её сердце, умерла бы от стыда, но в своём сердце мы имеем право хранить любое имя, не так ли? Женечке казалось, что «её рыцарь» умеет и знает всё на свете, она гордилась знакомством с ним. У Мити, действительно, был широкий круг интересов, начиная от античной археологии и вплоть до химических опытов, он много читал, прекрасно музицировал, был всегда окружён друзьями и, главное, он учился на медицинском факультете Казанского университета! Женечка могла бесконечно слушать Митины объяснения и рассказы, какой бы темы они не касались, но разговоры о медицине особенно волновали её. Митя умел доходчиво объяснять. В его изложении сложные задачки по химии или математике теряли свой устрашающий вид. Кроме того, общение со студентом‑старшекурсником разрушало ставшие узкими стены домашнего мирка и открывало дверь в ещё не изведанный и манящий круг университетской молодёжи. Увлечённость, горячий интерес к наукам, политике, литературе, музыке незаметно вовлекал в Митин интеллектуальный водоворот всех окружающих. У них дома постоянно собирались студенты с медицинского, естественно‑научного и физико‑математического факультетов. Молодые люди щедро делились друг с другом своими идеями и опытом. Спорили, иногда ссорились, мирились, читали стихи, влюблялись, играли в буриме и в лото. Женечка в разговор вступала редко, но слушала внимательно – эти дискуссии, обсуждения давали ей порой много больше, чем книги и, уж конечно, больше, чем уроки в гимназии. Горизонты медицины раздвигались, предвкушение новых открытий будоражило умы. Примеры врачей, таких как И.Мочутковский, Г.Минх, Н.Вещёва‑Струнина, ставивших опыты на себе, вдохновляли на будущие жертвы ради победы над болезнями. Смерть во имя науки представлялась девушке в романтическом флёре красивых страданий. Женечка тогда не знала, что не бывает красивых смертей и страданий. Ей очень нравилось бывать в доме Бортко. В отличие от её родного дома, где всегда царили лёгкий полумрак и тишина, здесь кипела жизнь, приходили-уходили друзья Мити и Елены, пациенты и коллеги Бориса Львовича; самовар не убирался со стола до позднего вечера. Уютно пахло тестом, корицей, сдобой – её замечательно и в больших количествах, так, чтобы хватило на всех многочисленных посетителей, каждое утро выпекла кухарка Глаша.

Время от времени к их молодёжной компании присоединялся дядя Мити и Елены, Борис Львович. Он знал нескончаемое количество просто смешных и поучительно смешных историй из своего богатого врачебного опыта. Рассказывал он всё это с таким серьёзным и значительным видом, что не смеяться было решительно невозможно. Иногда «на бис» Борис Львович рассказывал о своей встрече с А. П. Чеховым, которого боготворил не только как писателя, но и как врача. «Он – Человек, – любил повторять Борис Львович. – Вот вы думаете, что для хорошего врача достаточно просто много знать? Нет, господа, это необходимо, но сами по себе знания ещё не сделают вас докторами. Тут нужен особый сплав сочувствия к людям, смелости, сомнений, но и уверенности, и решимости победить. Вот Антон Павлович это понимал. Да ещё и души врачевать старался. Царство ему небесное».

Для Женечки, как и для остальных гостей, сам по себе факт знакомства Бориса Львовича с Чеховым вызывал благоговение, но надо признать, что и профессор заслуженно имел репутацию одного из самых известных и уважаемых в городе врачей. Он работал в городской больнице, имел частную практику и преподавал в университете. Две комнатки на первом этаже с отдельным входом, небольшой приёмной с портретом Чехова на стене служили Борису Львовичу для приёма больных в свободное от работы в больнице время. Он принимал всех, вне зависимости от размера кошелька и времени суток. Словно забыв, что по специальности он травматолог, к нему обращались с самыми разнообразными проблемами. Митя, в первый раз представляя Женечку дяде, вскользь упомянул об её интересе к медицине. Борис Львович удивлённо окинул критическим взглядом молоденькую девушку, ещё почти ребенка, стоявшую перед ним потупившись, и ничего не ответил. Женечка была благодарна ему за это молчание, за то, что он не пустился в пространные рассуждения о неуместности подобного увлечения для женщин.

Сблизил их один случай. Как-то раз Женечка не застала Митю дома. Борис Львович любезно предложил ей остаться и подождать племянника в гостиной. Вдруг послышался крик, звали доктора. Оказалось, что это Петя, соседский мальчик, весь в слезах, притащил истекающую кровью собаку Дусю. Кто-то стрельнул в неё из пугача и попал в живот. Доктор осмотрел несчастную, будто бы только и делал, что работал ветеринаром. Затем, объявив, что нужна небольшая операция, отправился мыть руки. Пете он указал ждать во дворе. Женечка осталась в комнате одна. Она боялась посмотреть на неподвижное, залитое кровью тельце, но прерывистое хриплое дыхание собаки заставило её, собрав волю в кулак, подойти и погладить по её голове. Собака приоткрыла измученные глаза. «Не бойся, тебе сейчас помогут. Только не умирай!», – прошептала Женечка, продолжая поглаживать животное. Вошел доктор и, быстро оценив ситуацию, коротко бросил Женечке: «мой руки, будешь помогать». Она послушно выполняла всё, о чём распоряжался доктор, и лишь после того, как они закончили, не выдержала и зарыдала. Борис Львович несколько мгновений растерянно смотрел на безутешно подрагивающие плечи, не зная, что предпринять. Затем, нерешительно подойдя к девочке, он неловко обнял её, погладил по голове так же, как давеча Женечка гладила собаку. «Ну, перестань плакать, пожалуйста, перестань. Операция прошла удачно. Слышишь меня? Она жива. Ты молодец». Наконец до Женечки дошёл смысл произносимых доктором слов. «Она жива?». «Конечно! А я о чём вам, барышня, полчаса уже тут толкую?». Постепенно Женечкины всхлипы стихли, и она осмелилась вернуться к лежавшей на столе собаке. Вид у той был жалкий, но она, без сомнения, была жива. «У нас получилось! Борис Львович смог!». Девушка с таким восхищением посмотрела на доктора, что он от смущения закашлялся. Было решено отпраздновать первый Женечкин врачебный опыт чаем с пышущими жаром, только что из печи, фирменными Глашиными шанежками с курагой и непременным вареньем из ранеток.

Через пару недель собачка стала самостоятельно заходить к ним в гости. Глаша, кухарка Бориса Львовича, всегда находила, чем её угостить. Женечка играла с псом в мячик и удаляла клещей. Гладя волнистую шёрстку, целуя тёплый нос, Женечка не могла понять, как может прийти в голову кому‑то стрелять в это беззлобное существо, как это возможно – взять и убить просто так, от нечего делать, и дальше продолжать жить как ни в чём не бывало? После этого случая Борис Львович стал внимательнее приглядываться к девушке. В ней не было той экзальтации, демонстративной мужеподобности и неуёмной говорливости, которые часто встречались среди дам-волонтёров и разного рода «эмансипэ». Чувствовалось, что она черпает силы в сострадании и любви – именно они помогают ей становиться храброй и решительной в поступках. Всё это, вкупе со сдержанностью и застенчивостью, импонировало доктору. После случая с собакой между ними возникло взаимопонимание и дружеская симпатия. Женечка обрела в Борисе Львовиче ту серьёзную поддержку в осуществлении своих планов, которой ей так не хватало.

Если в гости к Бортко удавалось прийти пораньше, Женечка поднималась в комнату к Елене. Её новая приятельница, казалось, радовалась Женечкиному появлению и тотчас принималась демонстрировать новый выученный отрывок из какой‑нибудь пьесы. Елена выбирала трагические монологи и часто в конце умирала, стараясь грациозно приземлиться на ковёр. Женечку потрясал накал страстей, бушующих в этой незаурядной девочке, и она не смела ей признаться, что предпочла бы послушать что‑нибудь повеселее. К Женечкиному огорчению, Елена не любила разговоров о медицине и лишь брезгливо морщилась, услышав о тифозных вшах, о врачах, ради поиска лекарств прививавших себе восточную язву и ставивших на себе опыты по переливанию крови, про уникальные операции. Она совершенно не понимала, что увлекательного находит её подруга в подобных разговорах. Поэтому ей не сиделось с Митиными друзьями. Дождавшись первой же паузы в разговоре, Елена обычно впихивала брату в руки гитару и требовала музыки и песен «для завядшей от их болтовни души». Митя слегка хмурился, но устоять перед напором сестры не мог. У него был приятный голос – тенор с баритональным тембром. Особенно удавались ему два романса: «Вечерний звон» и «Выхожу один я на дорогу». За большим окном гостиной день медленно растворялся в сумерках, свет зажигать не торопились, на последних тактах строчки «вечерний звон, как много дум наводит он» вступали хором, подражая колокольному звону, «бом‑бом». Получалось складно. Иногда Митя и Елена пели дуэтом, а заканчивался вечер разудалым хоровым исполнением «Гаудэамуса». Бывало, Елена уходила делать уроки к однокласснице. Тогда беседа могла продолжаться не один час, пока, вдруг спохватившись, что давно пора гостям предложить чай, Митя не изображал ужас на лице и под хохот всей честной компании не бросался в кухню за самоваром. После чаепития кто‑нибудь, чаще – сам Митя, садился за рояль, и начинались танцы. Учитывая возраст и учёбу в гимназии, Женечке часто приходилось уходить домой в самый разгар веселья. Было обидно, но девушка понимала, что ей и так повезло, что папа’ и Варя разрешают ей одной приходить сюда, полагая, что Женечка уходит в гости к гимназической подруге. Только Маша была в курсе настоящего положения вещей. Она всегда с нетерпением ждала прихода Женечки с её рассказами о проведённом вечере, ведь в их родном доме всегда за полуспущенными даже днём портьерами пряталась тишина.

Митя часто досадовал на себя из‑за того, что порой замолкает на середине фразы, забыв, что, собственно, хотел сказать, а то путает слова из песен. И всё из‑за Женечкиных глаз, широко распахнутых, почти не мигающих, смотрящих на него с огромным вниманием и неподдельным восхищением. Последнее и смущало его, и в то же время вызывало желание стать лучше, образованнее, умнее, чтобы не разочаровать, чтобы соответствовать своему отражению в душе девушки. Ещё отчаянно хотелось её защитить, сберечь, укрыть от огорчений и напастей, обид и всего того тяжёлого и страшного, без чего не бывает жизни. Да, Митя понимал, что желание спасти от «всего» нереально, но уже со всей определённостью знал, что возьмёт на себя, вытерпит и сделает невозможное, лишь бы милая Женечка была счастлива. Он угадывал в ней спрятанную глубоко ранимость и детскую бесхитростность. Над вопросом, почему именно Женечка стала для Мити той женщиной, без которой он не представлял своего будущего, молодой человек не задумывался, принимая её в свою жизнь, в своё сердце, как безусловную данность.

Сколько ни пыталась Женечка позже, в своих воспоминаниях, найти час или хотя бы день, когда она влюбилась в Митю, ей никак это не удавалось. В памяти всплывали картинки их прогулок, бесед, ничего не значащие подробности… Казалось, что ещё немного, и из хаотично набегавших образов, обрывков каких-то фраз сложится цельная картина причин и следствий, но сон улетучился от чьих-то попыток растолкать Женечку. Она открыла глаза.

– Евгения Михайловна, простите, – смущённо затараторила санитарка, – Вас зовёт старшая медсестра, Аглая Яковлевна.

Через 14 часов дежурства Женечка вновь вернулась на свой топчан, чтобы быть рядом на случай, если вдруг понадобится её помощь. Голова кружилась, пришлось прилечь. Усталость не давала заснуть, чувство страха и тревоги усиливалось, стоило Женечке закрыть глаза. «На чём я остановилась? Ах, да, наше первое свидание», – подумала девушка, стараясь сосредоточиться только на счастливых воспоминаниях.

И погода была хорошей

С первого мгновения она чувствовала доверие к Мите, и не только заворожённо слушала молодого человека, но и сама могла делиться с ним своими как важными, так и пустяковыми проблемами. Митя всегда одинаково вдумчиво относился ко всему, что волновало девушку, никогда не подчёркивал разницу в их возрасте или уровне знаний, не говорил, как Варя, что всё это – ерунда, высосанная из пальца. До знакомства с Митей такой доверчивой и открытой Женечка была только с Машей, но Маша была младше, да и трудности с передвижением не позволяли ей часто покидать дом, в силу чего её жизненный опыт был ограничен. С Митей Женечке открывалась дверь в другой мир, во взрослую жизнь. Это пьянило и кружило голову.

И настал «тот самый День». День, подобно любимой, с обтрёпанными уголками, фотографии, которую трепетно хранят в самом дальнем уголке секретера, но по нескольку раз на дню достают, чтобы ещё раз подержать в руках. Постепенно теряли свежесть впечатления, лица стирались, а задник и вовсе расплывался. И всё же, и всё же… с каждым днём то время становилось всё драгоценнее.

Весной и у Мити в университете, и у Женечки в гимназии начались выпускные экзамены. Тут уже было не до встреч. Выпускные гимназические экзамены сдавали в торжественной обстановке, в присутствии попечителей гимназии, учителей и гостей. При одной мысли о том, что придётся отвечать перед большим количеством людей, руки‑ноги холодели, на лбу выступала испарина. Женечка понимала, что выпускные экзамены – это первая ступенька по лестнице, ведущей к мечте, и надо взять себя в руки, но ночами часто просыпалась от ужаса, что не только забыла ответ на вопрос, но и сам вопрос не может удержать в памяти. Все билеты она сначала читала Маше, потом Маша изображала строгую учительницу, а Женечка тянула наугад и старалась без запинки всё ответить. Маша подошла к своей роли ответственно и задавала вопросы почти к каждому произнесённому сестрой слову. Женечка иногда вскипала, но, поостынув, возвращалась к игре. И не зря! Репетиции очень помогли. На экзамене Женечке уже не стоило труда представить, что она отвечает Маше, а не строгой комиссии. Страх забился в кончики пальцев правой руки, от чего они стали мелко подрагивать, левой же руке пришлось время от времени зажимать их в кулак. И всё получилось! Женечкины труды не пропали даром, и в её аттестате по всем дисциплинам стояли отметки «отлично», кроме «хорошо» по музыке.

У неё будет золотая медаль! Она смогла! Женечка радостной птичкой носилась по дому, сообщая всем его обитателям о своём успехе. Нюте, кухарке, было приказано испечь пирог с яблоками, марципаном и взбитыми сливками. Вечером за столом собралась семья: пришли Варя с мужем и двумя детьми трёх и пяти лет. Пришла и Елизавета Максимовна – сестра хозяина дома и крёстная Женечки и Маши. В домашнем обиходе все её называли «крёстка». Елизавета Максимовна – пожилая женщина за пятьдесят, маленького роста, полная, но её абсолютно прямая спина, гордая посадка головы и уверенная походка скрадывали недостатки фигуры и внушали невольное почтение. Она любила своих крестниц, но более всего – Машу. Машины картины неизменно вызывали у неё слёзы умиления и благоговения. На Рождество и на Пасху Маша непременно дарила ей свои произведения. Елизавета Максимовна жила при монастыре, и по стенам её светлой уютной комнаты, с выбеленными стенами, на самом видном месте висели Машины ангелы, букеты ромашек, маков и маргариток, пасхальные цыплята в ярко‑зелёной траве. За столом она была радостно‑говорлива и с удовольствием прикладывалась к рюмочке с крюшоном. Звучали тосты с поздравлениями и пожеланиями виновнице торжества, Женечка краснела и сияла от удовольствия, что давало окружающим ещё один повод для веселия. Женечке впервые налили рюмочку тёмно‑рубинового кагора. Голова немного закружилась, счастье, вкупе с хмелем, вызвали ощущение свободного парения. Она мужественно опустошила рюмку, но про себя отметила, что вишнёвый домашний компот намного вкуснее.

В Женечкиных снах‑воспоминаниях лица родных расплывались, сменяя друг друга. Как различно воспринимаются одни и те же события в настоящем, ещё без знания будущего, и с тем смыслом, который мы находим в них, когда они становятся прошлым. Гимназия, экзамены, оценки – то, что казалось Женечке таким значительным – теперь не имело никакого значения.

Женечка вспомнила, как после ужина они все вышли на террасу, выходящую во двор. Отец помог Маше устроиться в кресле, бережно укрыв пледом в чёрную и белую клетку. Отчего‑то его рисунок Женечка видела очень чётко, а вот о чём шёл разговор, не помнила. Тихий спокойный вечер, свежий аромат, впитавший в себя запахи молодой листвы, новорождённых ландышей, напоённой влагой травы, мокрой древесины от ещё не успевших просохнуть дров, и всё это приправлено нотками навоза. Весеннее благовоние, от которого успеваешь отвыкнуть и соскучиться за зиму, а теперь вдыхаешь и не можешь надышаться. Запах начала, предчувствия лета со всеми его радостями и развлечениями.

Крёстная села рядом с Женечкой на лавочку и приобняла её за плечи.

– Боже мой, ты ещё выросла с Рождества, повзрослела! Как твоя покойная мама была бы счастлива, если бы дожила. Так и вижу её восторженную улыбку в тот день, когда ты впервые пошла… Да, вот так Бог рассудил, забрал её от нас… – присказка, обычно сопровождавшая упоминание о покойной снохе. Помолчали. – Чем теперь хочешь заняться? Поедешь в путешествие за границу, или уже есть молодой человек на примете?

– Молодого человека нет. Мне не до этого. У меня другие планы – хочу учиться дальше.

– Женечка, девочка моя, зачем тебе это?

– Мне нравится учиться.

– И что потом с этой учёностью делать‑то будешь? И как Михаил относится к этим твоим прожектам?

– Рано, крёстка, об этом говорить. Не волнуйся, я знаю, что делаю, – Женечка попыталась произнести эти слова уверенно и спокойно. Крёстная с сомнением покачала головой. «Ну, вообще‑то, с их деньгами можно позволить себе такой каприз. Всё‑таки вот что значит, выросла без матери. К семье и дому тяги нет», – подумала она. Видя по напряженному упрямому выражению лица Женечки нежелание продолжать разговор на эту тему, Елизавета Максимовна поцеловала строптивицу в макушку и перекрестила.

– Храни тебя Господь, детка.

Проводив гостей, все обитатели дома разошлись по спальням. Женечка села на кровать. Весенние сумерки мягко вплывали через распахнутое окно. Неожиданно девушку охватила непонятная тоска, и тихие слёзы поползли по щекам. Что она оплакивала, Женечка и сама не знала: то ли ушедшее детство, то ли пустоту, образовавшуюся после напряжения последнего месяца, а может быть, неизвестность, которая ждала её впереди. Однако усталость взяла своё, и девушка заснула, как была, в одежде.

Проснувшись на следующий день ближе к полудню, Женечка тщательно привела себя в порядок, не торопясь позавтракала, погуляла по саду. Заметно повеселев, вернулась домой и взялась за разборку своей комнаты. Убрала в шкаф учебники, тетради – в ящик стола. Взялась было за новый роман, но смысл прочитанного ускользал – тут же бросила, и вдруг поняла, что невероятно соскучилась по Мите. Они не виделись больше месяца. Елена как‑то приходила к Женечке с просьбой проверить её перед экзаменом по греческому, но толком поговорить им не удалось из‑за нехватки времени. Посланная Елене записка с приглашением на чай вернулась с ответом, что барышня и молодой господин в отъезде, когда вернутся – точно неизвестно. Несколько дней, а точнее, три с половиной, Женечка провела в меланхолии, стараясь больше помогать Машуне, возила её на пленэр и позировала часами для карандашного портрета. Помогала садовнику обрезать ветки в саду, пыталась вышить наволочку в подарок крёстной на грядущий день рождения. Через два дня такой жизни Женечка почувствовала растущее недовольство и даже обиду на друзей. «Ну вот как так можно? Мы же давно не виделись! Даже не предупредили о своём отъезде!». На третий день её охватил страх, что брату с сестрой просто стало с ней неинтересно, и они нашли новый круг общения; к вечеру беспокойство накрыло Женечку с головой. Маша внимательно наблюдала за сестрой. Наконец, не выдержала:

– Женя, пожалуйста, перестань метаться по зале, твоё мелькание мешает мне завершить рисунок. Лучше почитай мне что‑нибудь, пока я закончу работу. – Женечка замерла на секунду, только сейчас осознав, что действительно давно уже кружит по комнате, и взяла с полки томик Гейне. Её большие испуганные глаза встретились со спокойным ласковым взглядом Маши. Женечка удобно устроилась в кресле. Нервозность покидала её, уступая место тихой грусти. Ветерок влетел в открытое окно, легко коснулся портьер, выдохнул принесённый с собой сладковатый запах черемухи и начинающих цвести яблонь, а затем лёгкой, слегка танцующей походкой прошёлся по залу и скрылся в его глубине.

Мне приснилось: я на небе,

Помнится: была ты рядом,

А иначе стал бы адом

Тот небесный райский сад.

Женечка остановилась и посмотрела на Машу. Лучик заходящего солнца нежно гладил девушку по щеке, заставляя чуть‑чуть жмуриться и мило морщить нос.

– Какая же ты красивая! – не удержавшись, воскликнула Женечка.

– Вот ещё, что выдумала. Скромность – вот истинная красота настоящей леди, – немного гнусавя, назидательным тоном их бывшей гувернантки миссис Тэйлор ответила Маша. Получилось похоже, и Женечка не смогла сдержать улыбки.

– Представляешь, Маша, теперь никаких училок и гувернанток у нас не будет! Никогда! Да здравствует свобода!

– Ура! Но я ещё собираюсь попросить папа’ пригласить для меня преподавателя живописи.

– Господи, зачем он тебе? Сколько их уже у тебя было! Ты и так прекрасно рисуешь. Вон как похоже меня нарисовала, – удивлённо сказала Женечка, разглядывая набросок.

– Ты же всем говоришь, что любишь учиться. Вот и я люблю. У меня школы, техники не хватает. Я чувствую это.

Позже вечером Митя прислал Женечке записку с извинениями. Оказалось, дело в том, что из‑за внезапно возникшей юридической надобности съездить по делам в их небольшое загородное хозяйство он не смог уведомить о том Женечку. В записке также было приглашение на прогулку на озеро Кабан. Отдельно Митя просил разрешения поговорить с ней наедине о серьёзных вещах, но клятвенно обещал доставить девушку домой к обеду. Подписался: «Ваш Дмитрий». У Женечки возникло предчувствие, заставившее сильно колотиться сердце. «А, что, если… Но люблю ли я его?», – в растерянности подумала девушка. – Я же не хочу замуж, по крайней мере, до окончания университета. Что мне сказать Мите? Может быть, мне только кажется, что это «то самое»? Может быть, он просто хочет со мной обсудить последний семинар по инфекционным болезням?

Тревога и смятение возросли ещё больше от многозначительного взгляда отца. Услышав о намечавшейся прогулке, отец, в довершение ко всему, хитро подмигнул дочери. Затем, приняв серьёзный вид, поцеловав и благословив, разрешил ей принять Митино приглашение. Он не сказал ей, что ещё неделю назад у него был с визитом старший Бортко, и был с вполне определённой целью. Они с приятностью побеседовали и пришли к полному взаимопониманию.

Как всегда, перед уходом Женечка зашла к Маше. Сестра отложила книгу, которую перед тем читала, и вопросительно посмотрела на Женечку. Они всегда понимали друг друга.

– Маш, как ты думаешь, можно понять, любишь ли ты человека или нет? Можно же очень хорошо относиться, но не любить?

– Речь идёт о ком‑то конкретном, или тебя волнует данный вопрос чисто теоретически? – хитро спросила Маша, сделав при этом невинные глаза.

– И то, и другое.

– Ну, я небольшой специалист в вопросах отношений с мужчинами. Наверное, любовь – это если без человека жить не можешь, готов на любые жертвы ради него…

– Ясно. Я про другое. Вот, предположим, встретишь человека. Он хороший, интересный, добрый. Как определить, дружба это или любовь?

– Не знаю… наверное, если с человеком хочешь быть рядом постоянно, каждый день, каждый час, то это любовь. Друзья же могут иметь потребность встречаться лишь время от времени. Потом, ни в одной книге про дружбу мы с тобой не встречали ситуации, когда бы, будучи друзьями, мужчина и женщина целовались.

– Как ты думаешь, папа’ всё ещё любит маму? – задумчиво спросила Женечка.

– Думаю, да. Он же так и не смог найти после мамы ту, которую захотелось бы целовать и видеть каждый день, – подумав, ответила Маша.

– А как узнать, – тут Женечка немного замялась, – что хочешь целоваться?

– Наверное, только попробовав, – засмеялась Маша.

– Машуня, ты самая‑самая умная из всех, кого я знаю! Мне надо торопиться, мы с Митей едем на озеро гулять. Приеду, поговорим.

Женя пошла в свою комнату одеваться. «Хотела бы я постоянно быть с Митей? Пить с ним чай, ходить в гости, принимать гостей, обсуждать меню обеда? Хочу ли я его поцеловать? А он – хочет?» – размышляла Женечка, перебирая платья в гардеробной. Ответ не находился. Женечка не понимала, хочет ли она постоянно быть с кем‑то. До сегодняшнего дня только Маша всегда присутствовала в её жизни, но она своя, родная. А Митя? Кто ей Митя?

Размышлять об этом уже не было времени. Молодые люди виделись часто, но всегда в присутствии кого‑то из друзей или родственников, и вот – первое взрослое свидание. Женечка совершенно измучилась в выборе между матроской и длинным кисейным белым платьем. В матроске она чувствовала себя свободнее, а кисейное платье предполагало умение изящно сесть и выйти из коляски, ещё надо будет внимательно следить за подолом, чтобы не зацепиться за сучок или колючку. Зато в нём она выглядела взрослой дамой, а не вчерашней гимназисткой. Итак – кисейное платье. Проходя мимо зеркала в прихожей, Женечка увидела в нём свой силуэт в широкополой шляпе и остановилась. С удивлением смотрела она на своё отражение: что‑то появилось в нём, ей незнакомое. Светло‑русая коса, уложенная в пучок под шляпой, тонкая шея, немного скошенный подбородок, по‑детски припухлое лицо – ничего особенно выдающегося в своей внешности Женечка не нашла. К тому же настроение подпортил прыщик, неведомо откуда выскочивший на носу. Ну разве только глаза – большие, серо‑голубые под густыми ресницами, взгляд слегка испуганный. Несмотря на всё это, из глубины зеркала на неё глядела взрослая дама. «Вот я, оказывается, какая», – удивлённо подумала Женечка, сделала глубокий вдох‑выдох и решительно распахнула дверь в залитый солнцем день.

До озера доехали на извозчике. По дороге Митя рассказывал ей смешные происшествия, случавшиеся на занятиях будущих медиков в университете. Рассказывал он замечательно, но Женечка чувствовала какое‑то напряжение, возникшее между ними с самого начала поездки. Опять‑таки никак она не могла выбросить из головы прыщик, и старалась поворачиваться к молодому человеку так, чтобы этот досадный дефект был менее заметен. Почувствовав её рассеянность, Митя деликатно замолчал, и дальнейший путь они проделали, лишь иногда обмениваясь впечатлениями от проплывавших мимо пейзажей. Когда сквозь невысокие заросли вдоль дороги блеснула синева озера, Митя приказал извозчику остановиться и ждать. Женечка, почувствовавшая себя более уверенно лишь после успешного выхода из коляски, чуть ли не вприпрыжку стала спускаться по дорожке к озеру. Митя еле за ней поспевал. Освободившись от неловкого вынужденного соседства в экипаже, Женечка почувствовала восторг от свободы, знакомой многим городским жителям, когда они оказываются на природе. Всё ей служило поводом для смеха и радостных восклицаний: очень серьёзный и занятой шмель, который на большой скорости и с громким жужжанием так спешил по государственным делам, что, не заметив Женечку, врезался в неё на полном ходу, затем, испугавшись, сделал резкий разворот и, возмущённо жужжа, полетел дальше. «Митя, смотри, божья коровка. Надо загадать желание!» – верещала Женечка. Слегка запыхавшись, они, наконец, добежали до озера.

Молодые люди выбрали тенистое местечко на лавочке под развесистой ивой. Был тихий покойный июньский день. Томно плескалась о берег вода, лениво крякали утки. Пьянящий запах, в котором чувствовались лёгкая горчинка молодой зелени, приторная сладость цветущей рябины, кружил голову.

Митя рассеянно смотрел на озеро. Помолчали. Наконец молодой человек, как будто пересиливая себя, нарочито безразличным тоном поинтересовался, какие у Женечки теперь, после окончания гимназии, планы на будущее.

– Планы? – пытаясь собраться с мыслями, повторила Женечка и замолчала. Теперь уже оба они рассматривали безмятежную гладь озера. Женечка чувствовала Митино присутствие, тепло, исходившее от его плеча. Девушка, не смея поднять глаз, невольно посмотрела на Митины руки, лежавшие у него на коленях: его пальцы дрожали. Это как‑то не вязалось с его спокойным лицом. «Отчего он так волнуется»? – недоумевала Женечка, ощущая, как её сердце, выбившись из ритма, подпрыгнуло и тут же упало.

– Евгения, Женя – наконец заговорил Митя, сначала медленно, потом всё более торопясь, – я недавно понял, что не представляю, и не хочу представлять большего счастья, чем прожить вместе с вами всю жизнь, служить вам опорой и защитой, стать нужным вам. Вы закончили гимназию, я получу через месяц диплом. У нас много общего, мы понимаем друг друга. У меня есть некоторые средства, чтобы обеспечить вам жизнь, к которой вы привыкли.

Женечке стало, неизвестно от чего, страшно, захотелось повернуть время вспять, когда они могли подолгу разговаривать и им было легко. Сейчас же невыносимая неловкость вновь охватила её. Отмолчаться или соврать было бы нечестно. Как Митя отнесётся к её ответу – неизвестно. Бывает в поворотные моменты нашей жизни, что секундная пауза становится безразмерной, а в молчании, повисшем после вопроса, слышится уже сам ответ. Митя медленно повернулся к ней, осторожно взял её руку и поднёс к губам. Женечка видела его склонённую голову и смешной, маленький, торчащий на затылке хохолок, её сердце захолонуло, забилось, словно пойманный птенчик в зажатой руке. Внезапно её пронзило, как стрелой навылет, откровение: «люблю». Как именно и почему она его любит, Женечка не могла бы выразить словами, но в тот момент она всем своим существом, каждой его клеточкой осознала, что «любовь» – это нечто связанное с молниеносно сменяющими друг друга состояниями умирания и возрождения, которые она переживала по нескольку раз на дню; с жизненной необходимостью постоянно видеть и слышать Митю; с ослепительными вспышками счастья и чёрными провалами в сомнения, и с этим Митиным детским хохолком на затылке. До сих пор все эти переживания не связывались у неё в одно целое, теперь же она ясно поняла, что не властна над новым охватившим её чувством, что от неё теперь ничего не зависит. Выбор, оказывается, уже сделан. Что произойдёт, если Митя не сможет принять её со всем, что теснится в её голове? Если он поставит условие – никакой медицины? Дмитрий не раз говорил, что материнство – первейшая миссия женщины; и «какой смысл женщине браться за мужскую работу, которую и так выполняют без неё».

– Дмитрий, я… я, наверное… не та, женщина, которая вам нужна, – девушка почувствовала, что её губы как будто онемели и двигались с трудом. – Я должна вам признаться, что мои мечты не ограничиваются семейным кругом. Я не смогу быть только женой и матерью. Я уже давно решила, что стану врачом, возможно, хирургом, – тихо, но твёрдо произнесла Женечка. Воцарилось молчание. Она ждала Митиного приговора с трудно скрываемым волнением – от этого зависело её счастье, да и просто возможность сделать следующий вдох.

– Ты крови не боишься? – задумчиво спросил Дмитрий. Он смотрел на Женечку изучающе и даже с некоторым изумлением, будто внезапно осознал, что раньше проглядел нечто в этих светло‑серо‑голубых глазах, обрамлённых густыми светлыми ресницами, смотрящих на него одновременно доверчиво и с вызовом. Женечка невольно замешкалась, смущённая вниманием юноши. Царапины не пугали её, а вот если огромная рана… не упадёт ли она позорно в обморок?

– Думаю, что нет. Не знаю. Надеюсь, что справлюсь, – наконец произнесла она, стараясь придать своему голосу уверенность.

«И я справляюсь», – во сне пробормотала Женечка, – «а крови‑то оказалось больше, чем воды вокруг. На самом деле кровь – не самое страшное. Даже собственная смерть не так ужасна, как невозможность помочь самым родным, самым хорошим людям. Зачем их убивать, преследовать? Почему они стали врагами своим же соотечественникам? Так, всё, не думать об этом» – Женечка вновь попыталась вернуться в воспоминания.

– Женя, откуда у тебя возникло такое необычное стремление? – наконец нарушил молчание Митя. В его голосе Женечка не услышала ни насмешки, ни осуждения, и это придало ей сил. Они оба осознавали, что этот разговор, без сомнения, самый важный за всё время их знакомства. Беседа замедляла свой ход, слова тщательно подбирались, волнение постепенно стихало. Женечка рассказала Мите о своих мечтаниях, о попытках обрести смысл жизни, о смерти мамы, о Маше. Она уже не боялась выглядеть смешно и наивно, чувствуя, что в Мите обрела союзника.

– Вот поэтому я хочу стать врачом, – заключила Женечка и замолчала.

Митя перевёл взгляд на блестящую гладь озера. По тому, как он сосредоточенно, не отрываясь, смотрел на лёгкую рябь на воде, можно было подумать, что и озеро, у которого он вырос, тоже явило ему тем чудесным утром нечто новое. Митя лихорадочно обдумывал ответ. Интерес Женечки к медицине, разумеется, не был для него сюрпризом, но в своих мечтах Митя видел себя известным и уважаемым врачом – таким, как его дядя Борис Львович. Женечке же Митя отводил роль хозяйки дома, матери его детей, друга и помощницы в его частной медицинской практике. Образ «эмансипэ» – и в этом он был вполне солидарен с дядей – вошедший недавно в моду среди некоторых праздно-скучающих, что тоже было в моде, городских барышень, не вызывал у него ни малейшей симпатии, казался наигранным и пошлым. В его Женечке не было никакого притворства и желания эпатировать. Теперь выяснилось, что она хочет идти по другому, достаточно трудному неженскому пути. «Зачем это ей?» – недоумевал Митя. Нарисованная им картина счастья потребовала срочной коррекции. Митя внимательно слушал, боясь неловким словом оттолкнуть Женечку. Хотя о чём тут было раздумывать, когда он уже знал, что без Женечки не мыслит своего будущего… «Потом разберёмся», – решил молодой человек и уже было открыл рот, но Женечка его опередила.

– Митя, ответь честно, ты считаешь, что я фантазёрка? Только не говори со мной, как с кисейной барышней, для которой в жизни главное – ручек не запачкать, или как будто предел мечтаний для меня – стать сестрой милосердия. Если ты полагаешь, что женщина не может быть хорошим врачом, то знай, я так не считаю! – выпалила с горячностью Женечка, чувствуя, что вот‑вот расплачется.

– Я этого не сказал. Но не все люди могут быть хирургами, и, кстати, я видел мужчин, падающих в обморок в прозекторской. Вообще, это довольно‑таки грязное занятие. Прежде чем обвинять меня, может быть, расскажешь, почему именно эта профессия? Почему, на крайний случай, не акушерка? Хочешь кому‑то что‑то доказать? – наконец произнес Митя и замолчал, готовясь внимательно выслушать её. Женечка начала рассказывать о книгах по медицине, которые захватили её ещё в детстве, о своем интересе к исследованиям. Поначалу она путалась в словах, запиналась, но затем увлеклась, и голос её обрёл силу.

– Хм. А сколько у нас будет детей? – поинтересовался Митя, когда девушка закончила свой рассказ. Он был изумлён красноречием любимой: куда делась её обычная сдержанность? Такой она нравилась ему ещё больше.

– Шестеро, – не задумываясь, выпалила девушка.

– Тогда становитесь врачом, вообще, кем хотите, я на всё согласен, мадмуазель, раз мне всё‑таки удастся примоститься с краешка вашей жизни, – быстро проговорил Митя, стараясь шуткой прикрыть волнение.

– Если ты не воспринимаешь меня всерьёз, то скажи прямо, и закончим разговор, – опять начала Женечка.

– Ты ошибаешься. Я понимаю, что для тебя вопрос профессии – важный. Просто сегодня, сейчас это прозвучало как‑то неожиданно. Надеюсь, у нас будет ещё время поговорить об этом… Обещаю не чинить тебе препятствий. Прости меня. Так все‑таки: да или нет? Мы женимся? Смею ли я надеяться? – слегка запинаясь, поинтересовался молодой человек, снова став серьёзным.

– Да, да, да! – смеясь, ответила Женечка. Ей вдруг стало удивительно легко, камень упал с души.

– Тогда венчаемся в конце следующего месяца. Нам надо успеть с шестью детьми до того, как ты станешь профессором. – Ответом ему стал заливистый смех девушки.

Женечка могла бы поклясться, что в этот момент воздух вокруг них наполнился радужным свечением. Всё изменилось, всё стало каким‑то нереальным. Она – невеста, будущая Митина жена! Господи, и что теперь делать?

Митя подхватил растерянную Женечку на руки и стал кружиться, горланя при этом: «Я люблю вас, Женя, я люблю вас!».

Беда и яблоки

Действительно, надо было спешить, поскольку с каждым часом, с каждой минутой, с каждой секундой не только они, но весь мир приближался к Бойне. Она началась через три с половиной месяца после Счастья. С какой лёгкостью человек готов схватиться за оружие! Дипломаты ведут переговоры, подписывают какие‑то важные документы, все призывают к мирному решению конфликта, но под этими энергичными усилиями подспудно лежит желание найти повод (который обычно не заставляет себя ждать) помериться силой. Какие‑то скрытые механизмы приходят в движение, и вот уже грохочут пушки, гибнут люди, и горе большим чёрным жирным пятном растекается по свету, оно ест глаза, и из них текут безутешные слёзы до тех пор, пока не превратятся в сухие строчки умных, и не очень умных, книг, на страницах которых умные, и не очень умные, учёные напишут про причины и предпосылки войны. Всё будет подробно и тщательно задокументировано. Школьники прилежно вызубрят эти все «во‑первых», «во‑вторых», их будущие дети будут бубнить под нос, готовясь к переводным экзаменам: «эрцгерцог Фердинанд был убит… ультиматум Сербии… война». Имена и названия могут быть другими, но сути это не меняет. Так будет продолжаться до тех пор, пока новые подспудные конфликты, наслоения различных кризисов, подковёрная борьба интересов и глупого тщеславия, алчности и страха, желание поиграть в маленькую «войнушку», вопреки выученным урокам, не приведут к новой Бойне. Трагедия, горе тысяч и тысяч людей. Зачем они соглашаются в этом участвовать? Ещё со времён Крестовых походов их – наивных, беспечных, покорных – обманывают правители, выдумывают для подвластных себе красивую благородную идею, чтобы заманить на бойню. Женечка впервые поняла, что не только незнание – её противник в борьбе против тяжелых недугов и смертельных болезней, но и война.

Митю призвали через месяц после венчания и направили в полевой госпиталь. Ему самому не терпелось применить полученные знания на практике. В новой военной форме, сшитой на заказ, он старался держаться солидно, но то и дело, не выдержав, начинал насвистывать марш Верди из оперы «Аида». Женечка с грустью смотрела на мужа.

– Ну как тебе твой муж в форме? – поинтересовался Митя, приосанившись и вытянувшись во фрунт. Женечка молчала.

– Что‑то случилось? – с беспокойством спросил Митя.

– Ничего. Ты просто такой весёлый, как будто в театр собираешься. Ненавижу войну! Ненавижу!

– Дорогая моя девочка, что я могу поделать? Запретить войну? Дезертировать? Закидать немцев яблоками? – с этими словами Митя приблизился к Женечке. – Я не хочу, чтобы ты грустила. Служба в полевом госпитале – прекрасная практика. Вспомни Пирогова! Кроме того, тебя за эти речи могут уличить в недостатке патриотизма, – уже серьёзно произнёс юноша.

Женечка сделала вид, что слова мужа подбодрили её, но про себя решила отправиться вслед за мужем на фронт.

Казалось, абсолютно всем вокруг для счастья и обретения смысла в жизни не хватало только войны: столько ликования, всеобщего подъёма, доходящего до экзальтации, Женечка и представить себе не могла. Родные, друзья, знакомые – буквально все в ажитации только и говорили про фронтовые новости, малейшие успехи на фронте воспринимались как проявление превосходства силы духа русских солдат в сравнении со всеми прочими. Неожиданно для себя Женечка оказалась в изоляции перед сплочённостью всех остальных. Даже у Маши она впервые не нашла полной поддержки. Та сказала, что понимает сестру, но если произошла несправедливость, то возможно и силой оружия защищать обиженных – своих братьев по крови. Женечка не стала спорить, поскольку от разговора с Машей её растерянность и недоумение только возросли. «Не может быть, чтобы все ошибались, одна я была бы права», – рассуждала Женечка, на что внутренний голос устало и в который раз отвечал ей: «Может, может». В любом случае, не в её силах было прекратить войну; значит, всё, что она может сделать – это быть рядом с мужем.

Женечка понимала, что без знаний и навыков никто её в полевой госпиталь или санитарный поезд не возьмёт. Поэтому мысль о поездке в Петербург для поступления в университет была отложена до лучших времён. Женечка решила, что самый короткий путь оказаться рядом с мужем – пойти на курсы сестёр милосердия. С началом войны от желающих попасть туда не было отбоя – девушки рвались внести свой вклад в грядущую победу. Были созданы дополнительные группы. Женечке повезло, поскольку в её группе занятия по оказанию первой помощи раненым проводил фельдшер Пётр Анисимович, прошедший и Крымскую, и Японскую войну. Он делился с ученицами своим опытом, стараясь подготовить к непростой военной реальности, в которой им придётся работать. Девушки уважали фельдшера за знания и обожали его захватывающие рассказы. Остальные преподаватели ничем особенным Женечке не запомнились. Через несколько месяцев ей наскучило слушать только про уколы, корпий, морфий и перевязки. Её тянуло в хирургическое отделение. В операционную учениц, разумеется, не пускали, но Женечка могла брать дежурства в послеоперационной палате. Конечно, самостоятельно дежурить она ещё не имела права, но помогать медсёстрам разрешали. Женечка относилась к себе строже самого строго начальства, не позволяя ни единой небрежности или невнимательности. Вскоре медсёстры, оценив её усердие, принялись учить её сложным перевязкам, объяснять назначение выписанных врачом препаратов, признаки возможных послеоперационных симптомов. Женечка всё записывала в толстую тетрадку и по несколько раз за день перечитывала и выучивала наизусть.

Настал день Митиного отъезда. Как полагалось, Женечка устроила прощальный обед для родных и друзей дома. Компания собралась тёплая, весёлая. Пили шампанское, звучали тосты за скорейшую победу, за здоровье Дмитрия и Верховного главнокомандующего. Пели песни под аккомпанемент гитары и рояля. Всё было как всегда, но за весельем в уголках улыбающихся губ, в часто отводимых в сторону глазах, в некоторой нарочитости смеха робко пряталась грусть расставания. На рассвете Митя уехал. Грусти уже незачем было скрываться, и она, в обнимку с беспокойством, полностью завладела Женечкиным сердцем. Спасением стали занятия на курсах и работа в больнице, переименованной теперь в госпиталь. Когда знаешь, куда и зачем идти – нельзя останавливаться и раздумывать, надо просто передвигать ноги, – говорила себе девушка.

На семейном совете было решено, что Женечке разумнее всего было бы пожить у Митиного дяди Бориса Львовича, в его уютном старинном деревянном доме с мансардой и садом недалеко от госпиталя, где находились Женечкины курсы. Сад поражал количеством развесистых яблонь и кустов крыжовника, малины, смородины – основных поставщиков душистого и вкусного варенья к вечернему чаю. Борис Львович слыл знатным садоводом, но к цветам был совершенно равнодушен, а вот яблоки, вслед за уважаемым А. П. Чеховым, почитал наипервейшим залогом здоровья, заставляя домашних каждый день съедать по две штуки. Ночами, лёжа без сна, Женечка слышала, как падают поспевшие яблоки с деревьев, а стоило приоткрыть окно – комната наполнялась чудесным ароматом антоновки, и вместе с ним приходило некоторое успокоение. Когда на столе вкуснейшее варенье, блюдо с яблочным пирогом, а где‑то в углу стрекочет кузнечик, не может в этом мире случиться никакая БЕДА, – успокаивала себя Женечка. Однако приближение серьёзных перемен чувствовалось в какой‑то особенной хрупкости осеннего утра, в сдержанной грусти прохладного вечера, в размытости солнечного света днём, в прощально склонённых под тяжестью ягод ветках рябины. Женечка стремилась укрыться от нарастающей тревоги в подготовке к занятиям на курсах, в хлопотах по дому, в домашней библиотеке за чтением книг. Чего тут только не было! В отдельном шкафу хранилась литература, собранная ещё дедом Бориса Львовича, военным врачом. Он оставил потомкам в наследство свой труд «Исследование органов живота» и пожелтевшие от времени тома с экслибрисами «Черемнин Павел Сергеевич». Они, главным образом, были посвящены военной истории, географическим открытиям и инженерии, но встречались и стихи Пушкина, Дельвига, Веневитинова. Несколько шкафов были отведены медицинской литературе, а в специальной стеклянной витрине хранились археологические находки, старинные монеты и грамоты. Женечке очень нравилось проводить свободное время, разглядывая какие‑то старые журналы, открытки, папки с вырезками из старых газет. Как‑то открыв наугад одну из книг о животном мире в Африке, она увидела подчёркнутые строчки и комментарии на полях, сделанные Митиной рукой. Книги, которые человек выбирает себе для чтения, могут рассказать о нём многое, пометки – и того больше. Если от Мити задерживались письма, и тоска рука об руку с вечерними сумерками прокрадывалась в сердце, Женечка шла в эту молчаливую комнату и листала книги в надежде найти другие пометки Мити. Для неё это времяпровождение превратилось в своего рода игру. Она старалась угадать, какие книги могли привлечь внимание мужа. Иногда ей это удавалось, и она радовалась, обнаружив там следы его карандаша – ещё одну ниточку, связывающую её с Митей.

Война продолжалась. Всё больше раненых в госпиталях, всё больше тревоги в разговорах людей. Никто уже не кричал возбуждённо: «Мы им ещё покажем, этой немчуре! Наш великий славянский мир не победить!». С каждым днём всё очевиднее становилось, что война – это надолго. В городскую больницу стали поступать раненые средней тяжести. Женечку же чем дальше, тем больше терзало чувство неудовлетворённости. Ей хотелось большего и быстрее. В конце концов, с помощью Бориса Львовича ей удалось получить разрешение присутствовать на операции перелома ноги. Женечка вошла в операционную с благоговением, с каким и в церковь не заходила. Она не знала, как перенесёт это зрелище, но знала, что необходимо как можно больше рассмотреть и запомнить. Через несколько минут Женечка забыла обо всём, сосредоточившись только на лаконичных командах хирурга, адресованных операционной медсестре. Эти двое работали чётко и слаженно. «Ни одного лишнего движения!» – восхитилась Женечка. Всё прошло успешно. Никаких потрясений и обмороков у неё не произошло. Дома она записала всё, что успела запомнить. Вечером за ужином Борис Львович, выслушав её отчёт о посещении операционной, предложил устроить девушку на только что открывшиеся дополнительные курсы хирургических сестёр. Женечка с энтузиазмом согласилась. Началась захватывающая, полная новыми впечатлениями жизнь. Несколько раз занятия проводились в прозекторской. Странное место не то, чтобы с гнетущей, а, скорее, ошарашивающей своей обыденностью атмосферой. Заурядность происходящего совсем не вязалась с великим таинством смерти, перед которым принято смиренно склоняться. Здесь же мёртвое тело было не более, чем учебный экспонат. Трём девушкам стало нехорошо, и их увели. Остальные выглядели не лучше покойника на цинковом столе. Женечку снова спасло от шока… любопытство: «а что там внутри?». Оболочка тела скрывала от взгляда Тайну – устройство человека. Механизм человеческого организма – вот что по‑настоящему занимало Женечкино внимание, а об остальном она просто старалась не думать. Книга Ж. Мальген «Руководство к оперативной хирургии» не покидала прикроватной тумбочки. Женечка читала и перечитывала её, если не спалось, до тех пор, пока практически не выучила наизусть.

Однажды Женечка вернулась из больницы и застала в доме переполох и тревогу. Дверь открыла заплаканная горничная, которая на недоумённые вопросы Женечки только безнадёжно махнула рукой в сторону столовой. Наспех скинув пальто и боты, Женечка пошла туда. За пустым столом она увидела Бориса Львовича. Он сидел неподвижно, обхватив голову руками. Заслышав её шаги, он поднял голову. По его лицу было видно, что он сильно расстроен. У Женечки упало сердце. «Митя?» – прошептала она, опускаясь на банкетку.

– Нет, нет, не Митя. Елена, – ответил доктор. – Она сбежала.

– То есть как, сбежала? Куда? Зачем? – растерянно спросила девушка.

– Пока мы не знаем. Она сбежала со своей подругой Ольгой, – ответил доктор, поправляя манжеты сорочки, одетой под пиджак.

– Я знаю Ольгу. Мы с ней вместе учились и даже какое‑то время общались… После гимназии она, кажется, пошла работать учительницей младших классов… Странно, не понимаю, – растерянно проговорила Женечка, безуспешно пытаясь совместить образ одноклассницы со словом «побег».

– Теперь стало ясно, как им удалось сесть в поезд. Билет покупала совершеннолетняя подруга, – Борис Львович вновь резко поддёрнул манжет, опять было скрывшийся в рукаве пиджака. – Вот, – он протянул Женечке листочек бумаги, на котором аккуратными буквами было написано следующее: «…мне всё невыносимо в этом городе: скучная учёба, каждый день одно и то же, ханжество и лицемерие, которое здесь называют «моралью». Между тем, где‑то кипит жизнь, рождается новое искусство, новые идеи и другое, более передовое представление о свободе, о смысле жизни. Почему же моя молодость обречена на увядание в этой провинциальной пошлости? Лишь бы никого не расстроить? Дядя, милый дядя, я люблю тебя и очень признательна тебе за всё, что ты дал мне в жизни, но быть «как все» для меня невыносимо и смерти подобно. Я надеюсь, что ты поймёшь меня и простишь. Я знаю, что в нашем побеге будут обвинять Ольгу, но она ни в чём не виновата! Она уговаривала меня закончить гимназию. Это я, не она, спланировала и организовала наш отъезд. Это я полгода бегала за ней. Умоляю, дядя, не думайте плохо об Оле. Она самый близкий мне человек. Я люблю её, а она меня. Этого не изменить. Я раньше никогда бы не подумала, что такое возможно, но оказалось, что я не такая, как другие. Мы не пропадём, не бойся. Я поступлю на сцену, а Оля будет преподавать. Через полгода моё совершеннолетие, и я смогу пользоваться маминым наследством. Не переживай за меня. Я обязательно дам о себе знать, когда чего‑нибудь достигну. Твоя виноватая, но счастливая Лена».

– Вот так. Не сберёг я её, не досмотрел, не сдержал обещание, данное её покойной матери, – безжизненным голосом произнёс Борис Львович и замолчал, как будто прислушиваясь к своим же собственным словам. Было очевидно, что он до конца не может осознать случившегося.

– Не знаю, чего Леночке не хватало? Зачем тайком бежать? – продолжал он размышлять.

– А знаете, она права, – сказала Женечка, всё более воодушевляясь. – Жизнь без цели, без желания вносить свой вклад в общественное благо… вообще, зачем тогда жить?!

Борис Львович в ответ раздражённо пожал плечами. – При чём тут общественное благо? Елена ещё не готова к взрослой жизни, она может попасть в опасную ситуацию. Ты, вообще, слышала, о чём она пишет? Она, понимаете, влюбилась, влюбилась в женщину! Понимаешь, в женщину! Как она додумалась до такого? Что себе нафантазировала? В богему решила поиграть! Благопристойная жизнь ей неинтересна, решила познакомиться с пороком! Какой стыд! Ведь у столичных творческих людей в моде кокаин и всякие другие непотребства, и это – общественное благо?

Женечка нахмурилась. Она как‑то совсем об этом не подумала и, надо признать, своего мнения на этот счёт у неё не было. Девушка ничего не знала об однополой любви, даже думать о таком не хотелось. Тем не менее, она попыталась найти в этом хотя бы что‑то положительное. – Борис Львович, пожалуйста, не волнуйтесь так. Елена не одна. Ольга старше её. Она хорошо училась, и вообще, никакие безумства за ней не наблюдались. Дай бог, Елене хватит ума…

– Ума?! – голос Бориса Львовича сорвался на крик, – умные люди не совершают подобных безумств и не скрывают от близких своих мыслей! Умные люди следуют своей природе, а не поддаются греховным соблазнам! Почему она не сказала об этом мне? Я‑то, дурак, наивно полагал, что она мне доверяет.

– Она боялась, что не сможет себя отстоять в споре с вами, что сломается. Елена сильно привязана к вам, уважает ваше мнение. Я точно так же не посвящала родных, кроме Маши, в мечту стать врачом. Я понимала, что очень их люблю, и мне будет трудно не поддаться на их увещевания, – сказала Женечка.

– Что делать? Что делать? – казалось, Борис Львович не слышал свою невестку, продолжая думать о своём.

– Мне кажется, надо узнать их адрес – возможно, родители Ольги что‑то знают – и написать Елене, что мы её любим и с уважением относимся к её решению. Если она пойдёт на контакт, мы не потеряем её, – Женечка постаралась придать голосу больше уверенности и решимости.

Неожиданно для неё самой, эти слова произвели впечатление на Бориса Львовича. Он резко встал со стула и твёрдой походкой направился к себе в кабинет.

– Я пошлю, пожалуй, телеграмму своим друзьям в столице. Попрошу навести справки или нанять частного сыщика, – обернувшись, уже более спокойно сказал Борис Львович. – Я не допущу, чтобы с Леночкой, с нашей девочкой, что‑то случилось. Не допущу. Ни за что.

Провожая взглядом Бориса Львовича, Женечка уже было вздохнула с облегчением – слишком уж тот разнервничался – как внезапно пришедшая мысль: «Что же будет, когда Митя узнает об исчезновении Елены?» – будто иглой кольнула сердце девушки. Было очевидно, каким ударом для него станет сумасбродство Елены.

«Загад не бывает богат» – гласит русская пословица. В точном соответствии с ней Женечке не удалось, как она планировала, уехать к мужу. Митя сам неожиданно вернулся в декабре. Тревога, которая подспудно железной хваткой сжимала сердце его молодой жены, отступила. И хотя Митю комиссовали из‑за проблемы с лёгкими, она не сомневалась в благополучном исходе лечения дома. Митя попал в зону газовой атаки, однако, к счастью, его задело только краешком, и они вдвоём с Борисом Львовичем уверяли Женечку в несерьёзности происшествия по причине крепости молодого организма.

Выяснилось, что Елена писала брату, и, хотя обратного адреса на конвертах не было, письма оставляли вполне благополучное впечатление о новой жизни сестры. Что же до всего остального, Митя сказал, что, хотя совершенно не понимает, что хорошего Елена во всем «этом» находит, но это её жизнь и, так или иначе, он уважает её выбор.

На какое‑то время прерванное войной семейное счастье вернулось. Молодые так же, как и раньше, читали друг другу книги по вечерам, рассказывали друг другу обо всём, что произошло за день, обсуждали планы на будущее. Ночью Женечка засыпала под смешные Митины истории, придуманные им на ходу. Он шептал их ей на ухо, и небольшие усики щекотали ей щёку. Женечка притворялась рассерженной, но на самом деле как это было прекрасно! Огорчало лишь одно – Митино состояние пока не позволяло им большей близости, но «какое счастье, проснувшись ночью, почувствовать рядом мужа», – думала Женечка. «Он жив, он теперь мой, только мой!». Временами Митя просыпался и, чтобы не разбудить жену, шёл в соседнюю комнату. Женечка слышала его шаги, приглушаемые ковром – он почти беспрерывно ходил по комнате, останавливаясь только затем, чтобы прикурить ещё одну сигарету, после чего заходился приступом кашля. Иногда его хождение продолжалось до рассвета, когда он, измученный, возвращался в постель и забывался тяжёлым сном. На все встревоженные расспросы жены Митя лишь улыбался и убеждал Женечку, что ему становится лучше. Действительно, лечение кумысом, забота и уход домашних оказывали своё благотворное влияние. Однако постепенно Женечка стала ощущать непонятное беспокойство, сумрачная тень которого нет‑нет да пробегала по лицу мужа; оно заполняло собой молчаливые тяжёлые паузы в их разговорах, превращаясь в невидимую преграду между ними. Женечка никак не могла найти объяснения происходящему. О войне муж ей почти ничего не рассказывал; между тем, она подмечала происшедшие в нём перемены. Он старался выглядеть беззаботно, но Женечка чувствовала какую‑то его подавленность, то ли от усталости, то ли от пережитого на фронте. Кроме кашля у Мити случались сильнейшие приступы мигрени, и тогда он, не двигаясь, часами молча лежал на кровати, не в силах пошевелиться.

Однажды Женечка услышала через полупретворённую дверь, как Дмитрий с усилием, словно погибая под тяжестью произносимых слов, что‑то втолковывал Борису Львовичу о грядущей неизбежной Катастрофе, нежелании солдат воевать, массовом дезертирстве на фронтах и беспомощности командования. Что ответил ему Борис Львович, Женя не слышала, но затем вновь послышался Митин взволнованный голос: «Дядя, вы не представляете, на что мы, современные люди, способны! Кажется, нет такого зверства, которое человек не мог бы совершить! Мы оперировали по 12 часов в день, а искорёженные тела всё несли и несли. Зачем всё это? Кому это нужно? Никто ни во что не верит, за что воюем – не знаем! Солдаты бегут с фронта! Это конец».

– Человек не только на зверства способен, но и на героизм во имя служения Отечеству, – возразил доктор.

– Да кому он нужен, героизм на этой Бойне! Живые тела превращают в пушечное мясо. Кто больше убил, тот и герой?

– Митя, не нам об этом судить. Мы не политики, мы многого не знаем, но мы врачи! Что бы мы ни думали о происходящем, мы должны лечить и спасать. Всегда, в любых условиях.

– Лечить и спасать… Дядя, я убил человека. Не в бою, а просто… Мы везли на двух подводах из штаб‑квартиры Красного Креста медикаменты. Телега, в которой я ехал, вырвалась вперёд. Шедшая следом попала под обстрел. Казалось, мы проскочили. Кроме меня в телеге были две сестры милосердия. Вдруг я увидел немецкого сержанта, который на секунду высунулся из‑за кустов, чтобы лучше прицелиться, так мне показалось. Я успел выстрелить раньше него. Он упал. Перестрелка продолжалась где‑то позади нас. В части не хватало винтовок, и мне пришлось подойти к убитому, но дело даже не в этом – мне нужно было непременно его увидеть. Маленький, щупленький, немолодой человек. У него было растерянное выражение лица и не было винтовки! Он оказался безоружен! То, что я принял за нее, было лишь самодельной удочкой. Рядом валялся железная банка с червями. Я полез к нему в карман за удостоверением. Немец, оказалось, родился 26 июня 1873 года, как и мой покойный отец! Один раз во сне я опять попал в тот день, и… у убитого мною сержанта было лицо моего отца. Я смотрю на фотографию отца, а вижу того, убитого. Дядя, как мне теперь жить с этим? Как мне возвращаться на фронт? Я не хочу, не могу убивать! Когда я сказал об этом главврачу, он обозвал меня молокососом и трусом. Ты тоже считаешь меня трусом, да?

– Нет, конечно, нет. Однако, Дмитрий, как ни прискорбно, но это война. На войне есть присяга, приказ и долг. Ты думал, что будет, как на параде? Я понимаю, тебе тяжело, но ты не заставишь меня перестать восхищаться нашими солдатами и офицерами, которые в таких условиях продолжают сохранять верность царю, отечеству и воинскому долгу. Если бы ты не опередил того солдата, то наши раненые не получили бы медикаменты, одеяла и прочее. О них подумай. Не мы начали эту войну.

– А кто начал? Те, кто начал, сидят в тёплых кабинетах, по‑прежнему отдавая приказы, и… – Митя закашлялся – я не смогу, я не хочу больше убивать… я врач! – прохрипел молодой человек, заходясь в кашле. Дядя накапал какое‑то лекарство и протянул ему стакан.

– Тише, дорогой, тише. Успокойся, тебе нельзя волноваться. Так устроен мир – в нём всегда были и будут войны, как бы отвратительны они ни были. И на войне выживает только тот, кто успел сделать выстрел первым. Тебе повезло – ты успел, – Борис Львович мгновенно замолчал, увидев в дверях Женечку. «Почему ему нельзя волноваться? Почему именно сейчас его кашель беспокоит Бориса Львовича? Обычно он относится к нему спокойно», – удивилась про себя девушка. «Значит, Митя тоже, как и я, против войны! – с облегчением подумала она, – а я‑то боялась вновь заговорить об этом. Только бы Митю не отправили обратно на фронт. А о какой катастрофе он говорил?».

Женечка тихонько пересекла комнату и подошла к мужу. Митя лежал на оттоманке, бледный, с закрытыми глазами. Женечка легонько сжала его руку. «Ты слышала?» – не открывая глаз, тихим голосом спросил Митя. «Да» – так же тихо ответила жена. «Осуждаешь?» – «Нет, дорогой. У тебя не было выбора. И ты не трус, ты врач». Борис Львович взял Митю за руку и проверил пульс, покачал головой, затем обнял Женечку за плечи и слегка подтолкнул её к двери. «Всё хорошо, ему нужен покой. Это нервы, это пройдёт» – успокаивал он.

Казалось, что старый доктор прав. Через месяц Митя заметно порозовел, прибавил в весе, приступы кашля, хотя и сохранялись, не бывали продолжительными. Мигрени ещё продолжали изводить молодого человека, но случались всё реже. Митя смог даже подменять дядю на домашнем приёме, когда тот уходил в госпиталь. Женечка по‑прежнему увлечённо занималась на курсах, однако рассказ Мити о тревожной ситуации на фронте не забылся. Если раньше Женечка радовалась за каждого раненого или больного, которого удавалось врачам вылечить и выходить, то теперь мысль о том, что все усилия врачей приводят лишь к тому, что их отправляют снова на Бойню, не оставляли её. «Мы лечим, они убивают. Мы лечим, они убивают. Мы лечим, чтобы их убили здоровыми? Они лечат, мы их убиваем. Врачи на стороне Жизни. Они или мы – те, кто поднял оружие – на стороне Смерти» – размышляла Женечка, и горькие слова мужа уже не вызывали в ней удивления. Эту тему супруги по‑прежнему обходили молчанием, но теперь оно приобрело совсем другое качество – наполнилось пониманием без слов, благодарностью и повзрослевшей вместе с ними любовью.

Между тем, жизнь продолжалась. В их молодой семье стали складываться свои традиции, свой распорядок. По воскресеньям они навещали Женечкиных родных. Как бывало в детстве, Женечка первым делом взбегала по лестнице в комнату Маши, садилась рядом с ней и рассказывала обо всём, что произошло за неделю, и особенно подробно – про то, чему учили на курсах. Маша, как всегда, серьёзно выслушивала сестру, восхищаясь каждым, даже малюсеньким, Женечкиным успехом. «Человек – это совершенная система, познание которой далеко от завершения», – важно рассказывала Женечка Маше, наслаждаясь впечатлением, которое эти слова производили на сестрёнку. «Нужно иметь смелость, чтобы лечить людей». Знаешь, кто это сказал? – продолжала Женечка. Маша отрицательно мотнула головой. – Великий физиолог И. Сеченов, – сама на свой вопрос ответила Женечка, – и я клянусь тебе, что стану смелой. Маша широко раскрытыми глазами восхищённо смотрела на Женечку, одновременно надеясь, что тяжёлых испытаний, проверяющих клятву на прочность, не случится.

Маша, в свою очередь, показывала сестрёнке свои работы и делилась домашними новостями. Однажды Женечка застала Машу в задумчивом и рассеянном настроении. Она слушала сестру с меньшим интересом, чем всегда. Женечка забеспокоилась – такой Маша бывала редко. На её вопрос сестрёнка молча протянула ей письмо, в котором твёрдым, красивым официальным почерком было написано приглашение принять участие в благотворительной выставке и аукционе «предметов самодеятельного искусства» в пользу раненых.


– Ну, и? – удивлённо спросила Женечка.

– Я не знаю, соглашаться ли? Это всё Варя. Она возглавляет организационный комитет. А Андрей Галактионович (теперешний учитель Маши по рисованию) говорит, что продавать ещё рано – пригодится для будущих выставок. Да и неподходящее это место – вешать картины среди шкатулочек, вязаных шарфов, носков, кисетов для табака и прочей мелочёвки, – со вздохом произнесла Маша.

– Так, ладно. А сама‑то ты как считаешь? Ты бы хотела? – спросила Женечка.

– Наверное, хотела бы, но Андрей Галактионович не советует.

– Ну и бог с ним, с Андреем Галактионовичем. Главное, что ты сама этого хочешь.

– Андрей Галактионович – профессор, член Академии Художеств, – благоговейно произнесла Маша.

– Ну и что? Ты – художник, тебе и решать. Твои картины приносят радость всем, кто их видит, но видят‑то их только несколько человек. А тут их увидит много народу, и все получат удовольствие, не сомневайся.

– Ты правда так думаешь? – произнесла нерешительно Маша.

– Разумеется! Что с тобой? Это Андрей Галактионович тебя напугал? Я поговорю с ним! – раздражаясь всё больше и больше, воскликнула Женечка.

– Нет, нет, не надо! Это не он, это я трусиха, – грустно ответила Маша.



– Что? Это ты‑то трусиха? – возмутилась Женечка и осеклась. Она поняла, что Маша действительно боится. Боится людского приговора. Все эти годы она рисовала, не задумываясь о том, как её рисунки воспримут зрители, ведь родным нравилось всё, что она делала. Впервые Маше представилась возможность показать свои работы совершенно чужим людям. Её рисунки – это же она сама, её душа. Выставить их напоказ сродни прилюдной исповеди. Женечка задумалась. Ей вдруг так захотелось, чтобы её восторг от Машиного творчества разделили как можно больше зрителей; чтобы Маша получила свою долю заслуженного успеха; чтобы все узнали, какая она талантливая, необыкновенная; чтоб больше никто не смотрел на неё с нескрываемой жалостью, когда Маша, опираясь на костыли, заходит в церковь или садится в экипаж.

– Мне кажется, что тебе надо попробовать, – наконец решительно сказала Женечка. – В твоих рисунках так много радости, света! Почему бы тебе не поделиться этим с другими? Если кому‑нибудь они дадут повод для улыбки, что в этом плохого? Да и цель ярмарки благородная. Хочешь, я помогу тебе в отборе картин?

Маша кивнула, и сёстры пошли разбирать сложенные у стены мастерской холсты.

Всё произошло так, как надеялась Женечка. Шесть из девяти рисунков, отобранных сёстрами, приобрели посетители ярмарки. Варя, со своей стороны, постаралась разместить их на самом видном месте. Некоторое время Женечка наблюдала за лицами посетителей, задерживающих взгляд на рисунках. Они смягчались, и лёгкая улыбка пробегала по губам. Да и как могло быть иначе, если, будь то кот, задумчиво смотрящий на падающий за окном снег, или свежий букетик фиалок в простенькой вазочке на старой потёртой скатерти – если все эти незамысловатые сюжеты были пропитаны такой любовью к миру, такой радостью бытия, что сердце не могло не отозваться и не преисполниться ответным чувством.

Машу, несмотря на ворчание Андрея Галактионовича, этот маленький успех окрылил, и она старательнее прежнего принялась работать над техникой.

В будни за ужином, когда за овальным столом в гостиной собиралась семья и двое‑трое коллег, Борис Львович, владевший четырьмя языками, делился последними новостями из мира медицины, почерпнутыми из зарубежных журналов. Эти обсуждения иногда сопровождались долгими дискуссиями. Женечка понимала не всё, но слушала с интересом «профессуру» – так гостей называла кухарка Глаша. Через какое‑то время неизбежно разговоры с медицины перескакивали на события на фронте, потом на парламентские выборы в Думу. Бывало, что кто‑то из гостей, приняв на грудь две‑три рюмки вишнёвой настойки, начинал яростно спорить на повышенных тонах, и тогда Митя садился за рояль и играл всё подряд: классику, модные шлягеры и романсы. Глаша вносила зажжённые свечи: Борис Львович не спешил проводить у себя в доме электричество, хотя на телефон всё‑таки согласился. Комната наполнялась тёплым мерцающим светом, пахло мёдом, Глашиными пирогами с капустой и шанежками с курагой. Опять‑таки, в такие минуты призраки Катастрофы ретировались перед дружеской тёплой атмосферой, и вновь легко верилось в перемены к лучшему, в окончание войны, в укрепление свобод и прав в стране, во всеобщее замирение, в торжество справедливости. В такие моменты Женечка была близка к тому, чтобы корить себя за излишний нигилизм.

Музыка

Митя любил музыку, неплохо играл на скрипке, рояле и гитаре, ходил на все сколько‑нибудь значимые концерты. Пытался он и Женечку приобщить к этому, но в её памяти ещё слишком свежи были воспоминания о m‑m Грушкевич – преподавательнице музыки. Хищно сверкая пенсне, она, казалось, только и ждала, когда Женечкин палец промахнётся мимо нужной клавиши, чтобы с нескрываемым злорадством иметь повод высказаться в том смысле, что, дескать, некоторые слишком много о себе возомнили, и напрасно они думают, что родственные связи с неким высокопоставленным лицом (тут делалась многозначительная пауза) могут повлиять на беспристрастное суждение её, m‑m Грушкевич, которая и не «таких» видала, и т. п. Женечка старалась, но от волнения с каждым разом играла всё хуже. Часто назидательно‑издевательские речи преподавательницы заканчивались вынесением ею вердикта: оставить нерадивую ученицу после уроков учить ненавистный этюд, пока он не будет исполнен «идеа‑а‑ально», нараспев заключала Женечкина мучительница. M‑m Грушкевич выводил из себя молчаливый протест, легко угадывающийся в плотно сжатых губах и упорном молчании ученицы. «Хотя бы заплакала и попросила прощения, – думала m‑m Грушкевич, – так нет, ничто её не берет. – Ещё раз с начала! Вы опять сбились со счёта! Вы считать хотя бы умеете? Нет, хватит, пощадите мои уши. Вы безнадёжны, вас нельзя подпускать к роялю! Или вы рассчитываете, что из‑за ваших родственных связей я пойду наперекор своей совести? Не надейтесь получить у меня удовлетворительно на выпускном экзамене». Источником её раздражения являлся тот факт, что главным попечителем гимназии был Владимир Афанасьевич Забаев – муж Вари, и благодаря его протекции Женечку приняли в гимназию уже после начала учебного года. В ту первую осень она много болела, и учителя относились с пониманием к частым пропускам занятий, тем более что после болезни Женя всегда приходила подготовленная к урокам. M‑m Грушкевич раздражало привилегированное и незаслуженное, как ей казалось, положение девочки, тем более, что годом раньше её родственницу не приняли в гимназию, несмотря на все приложенные усилия.

– Женюра, пора забыть эту злобствующую ведьму. Гореть ей в аду синим пламенем, – убеждал её Митя. И пропел: «Нельзя позволить ей лишить тебя наслаждения, кое дарует нам музы́ка».

Женечка кивала головой, но освежать свои фортепьянные навыки, чтобы играть с мужем в четыре руки, не спешила. «Пустая забава, – ворчала она себе под нос. – Вот был бы талант, тогда да, а так…».

Быстро, боже мой, как быстро промчались эти дни, каким немыслимым счастьем они казались спустя всего несколько недель, месяцев.

Тем ненастным вечером шёл сильный дождь, ветки яблонь бились о стёкла окон, как будто ища спасения от непогоды в сухом и тёплом доме. Все уже готовились ко сну, как вдруг раздался звонок в дверь. Ох уж эти нежданные ночные звонки, предвестники печали. Прибежал сторож из родительского дома с известием, что у отца апоплексический удар. Через пять дней подвижность тела у него частично восстановилась, но говорить отец всё ещё не мог. Варя занялась поисками сиделки. Она, как всегда, подошла к вопросу серьёзно, благодаря чему в течение двух недель дежурить у отца было некому, поскольку все кандидатки, одна за другой, были отвергнуты. Пришлось Женечке забросить на некоторое время курсы и проводить все дни рядом с отцом. Поначалу было странно и тяжело видеть его беспомощным, погружённым в своё немощное состояние, трусливо хотелось убежать прочь, лишь бы этого не видеть. Потом Женечке удалось начать относиться к нему как к обычному больному, сосредоточившись на чётком и неукоснительном выполнении рекомендаций врача. Стало легче. Вечерами за ней заходил Митя. Он прямиком направлялся в спальню тестя с желанием развлечь больного, по его собственным словам, «заговорить ему зубы»: читал ему журналы, рассказывал смешные байки из медицинского фольклора, играл на гитаре. Тем самым Женечка получала возможность часок отдохнуть за чаем у Маши в комнате. Маша, как могла, помогала отцу ночью. Наконец, то ли Варя нашла идеальную сиделку, то ли ей самой надоело заниматься отбором, но у отца появились сразу две, дневная и ночная. Медленно, но состояние Михаила Аркадьевича улучшалось. Сёстры, заходя к нему после каждой церковной воскресной службы, с радостью отмечали, что за неделю у отца стала чуть больше двигаться рука, или он уже может улыбнуться уголками губ при виде дочерей.

Не успев прийти в себя от этого тревожного события, Женечка столкнулась с ещё одной неожиданностью. Митя проходил плановый осмотр военной комиссией, по завершении которого её мужу было предписано отправиться на долечивание к морю в лечебницу Карла Виттера. Митя сначала настаивал на том, чтобы поехать одному, но, наткнувшись на категорическое несогласие жены, сдался. Женечке очень не хотелось оставлять отца в ещё не окрепшем состоянии, было как‑то неуютно от мысли, что впервые так надолго (на несколько недель!) придётся уехать от родных, пропустить учебную практику, но другого выхода она для себя не видела.

Через две недели супруги вместе покинули родной город, как оказалось впоследствии, навсегда.

Не хочется, ох, как не хочется вспоминать расставание, но оно нет‑нет, да и возникнет в памяти: достаточно услышать гудок паровоза или заехать за ранеными на станцию и вновь ощутить запах вокзала, едкий запах прощания. Наверное, это от него родные глаза Маши сощурены, но Женечка знает, что под прозрачными алмазиками невыплаканных слёз тёплым светом мерцают понимание и любовь. У Женечки тоска сжимает горло, слёзы текут по щекам, она идёт к вагону, где уже ждёт её Митя, и вдруг не выдерживает и бросается обратно, обнимает Машу. Маша гладит её по спине одной рукой, второй опирается на костыль.

«Женюра, ну что ты, ну ты меня как на фронт провожаешь! – пытается шутить Маша. – Вы же скоро вернётесь, подумаешь, несколько недель, не навек же расстаёмся. Я буду писать тебе каждый день!». Женечка кивает головой. Ей становится стыдно, что она так расквасилась. Чмокает Машу в щёку и возвращается к вагону. Поезд трогается, последнее, что видит Женечка – немного растерянная Варя опирается на руку мужа, Борис Львович энергично машет на прощание платком. Мгновение – и нет перрона, лишь полоска деревьев и склады выстроились в шеренгу вдоль дороги. Вдруг страх, будто стрела, пронзает сердце: «Куда, зачем я еду?! Не хочу! Мужчина рядом со мной – он мне едва знаком! Мне надо назад!». Женечка чувствует такую пустоту внутри, что хочется завыть, но в этот момент Митя нежно обнимает жену за плечи, гладит по голове, быстро целует её волосы, виски, и боль растворяется под его тёплыми руками, и вновь успокоительная мысль: «Я дома».

– Прости меня, любимая. Мне жаль, что из‑за меня тебе пришлось расстаться с родными, – огорчённо произносит Митя.

– Теперь мы – семья. Мы должны быть вместе. Я больше не смогу без тебя, – не терпящим возражений тоном отвечает Женечка и вновь погружается в уютную нежность родных рук.

Дальнейшее восстанавливать в памяти Женечка себе запрещала, но получалось это у неё не всегда. Очередной бессонной ночью она вновь хотела вернуться в начало своей истории, но её сморила усталость, и девушка провалилась в глубокий вязкий сон, где картины недавнего прошлого настойчиво вытесняли более отдалённые приятные воспоминания.

Она видит Митю и себя на южном железнодорожном вокзале. Холодный ветер и бьющий по лицу, подобно душу Шарко, сильный дождь. Так началась их с Митей жизнь вдали от дома, родных, друзей. Ещё до приезда супруги решили, что жить в санатории не будут, а снимут домик где‑нибудь поблизости. Сначала они поселились в небольшом посёлке в нескольких вёрстах пути. Поскольку приехали они в конце промозглой, ветреной зимы, место их временного дома показалось им достаточно унылым. Всюду прошлогодняя выцветшая трава, голые деревья, пусто, людей в несезон мало, но из окон их спальни и столовой открывался прекрасный вид на море.

Прекрасный сон, но подспудно Женечка часто испытывала страх от того, что там, впереди, маячила Страшная Дверь. Она пыталась пропустить тот день или перенестись в своё детство, но полная доза снотворного притупляла её бдительность, и она проваливалась в чёрную бездну забытья, а когда выныривала из него, уже не могла противиться хронологической очерёдности обрывков своих воспоминаний.

На самом деле, скучать и грустить было некогда – утром Митя уезжал в коляске в санаторий на процедуры, возвращался только к обеду. Женечке повезло найти место здесь же, в маленькой сельской больничке, в которой всего‑навсего было лишь три небольших помещения: смотровая, кабинет врача и амбулатория. Она работала по четыре часа в день. Серьёзных случаев не было. Всех тяжёлых больных прямиком везли в город. Здешний фельдшер был любитель выпить и редко приходил на работу трезвым. Женечке приходилось самой справляться с нарывами, порезами, вывихами и растяжениями. Было скучновато, радовало лишь то, что не пришлось бездельничать, сидя дома.

Молодые обедали поздно, и уже перед самым заходом солнца отправлялись на обязательную прогулку к морю.

Впоследствии Женечка, закрывая глаза, часто видела Митю, задумчиво смотрящего на серо‑зелёные волны. Она отчётливо ощущала нараставшую в муже тревогу, и у неё сжималось сердце – тогда он часто вот так замолкал. О чём он думал, Женечка не знала, интуитивно чувствуя, что лучше в такие моменты Митю не расспрашивать, и лишь плотнее прижималась к нему. Время, проведенное наедине друг с другом, способствовало созданию тонкой настройки струн, связующих их души в один инструмент, в одно гармоничное звучание. Моменты грусти и тревожных предчувствий сменялись долгими днями, наполненными маленькими и большими радостями.

Как‑то раз из дома пришло известие, что Маша и её преподаватель по живописи обручились, но свадьбу откладывают до возвращения Женечки и Мити. Девушка потащила мужа в поход по магазинам в поисках свадебного подарка. Настроение у обоих было приподнятое, они много смеялись, вспоминали собственную свадьбу и шутя спорили, какой подарок, преподнесённый им, оказался самым бесполезным. В тот раз они так ничего и не купили из задуманного. Вместо этого для Маши приобрели акварельные краски, и шляпу с букетиком фиалок для Женечки. Как приятно было вот так легко и беззаботно никуда не спешить, гулять, есть жаренные каштаны, и при этом испытывать не выразимое словами, а только взглядами и прикосновениями, безграничное счастье от того, что они вместе.

Митя взялся обучать Женечку по программе университета, чтобы по возвращении домой она могла сдать экзамены экстерном. Они выписывали журналы по биологии и медицине, которые читали взахлёб, споря каждый раз, кому первому достанется свежий номер. Частым гостем в их доме стал главный врач местного санатория Павел Петрович Сухоруков. Павел Петрович был старше их лет на десять, выезжал за пределы курорта редко и с удовольствием слушал Митины рассказы о состоянии дел в медицине в больших городах, о театрах и художественных новинках. Если что‑то казалось ему особенно занимательным, он тотчас доставал из кармана пиджака маленький блокнотик со вложенным в него огрызком карандаша и принимался быстро в нём делать пометки малюсенькими буковками. Павел Петрович сам был из этих мест, и обсуждение медицинских проблем за столом с бутылочкой молодого вина непременно переплеталось с его рассказами о древней истории, удивительных археологических находках, которые не были редкостью в здешнем краю. Тут уж наступал черёд молодёжи слушать внимательно и стараться запомнить сведения об исчезнувших народах, об оставленных ими таинственных памятниках, да и просто о своей жизни здесь. Особенно Женечке запомнился один разговор, когда однажды их новый знакомый поинтересовался её подготовкой к университету.

– Позвольте полюбопытствовать, – начал он с искренним интересом, – почему столь молодая и прелестная женщина забивает себе голову таким количеством знаний по естественно‑научным дисциплинам и собирается поступать в высшее учебное заведение? Не поймите меня неправильно, ваши устремления достойны всяческой похвалы и вызывают уважение, но, согласитесь, ситуация необычная, если ещё принять во внимание, что вы совсем недавно вышли замуж.

– Спроси вы меня об этом, когда мне было лет десять или пятнадцать, я без запинки ответила бы вам, что хочу научиться очень хорошо лечить людей, вылечивать самых безнадёжных больных и найти лекарство для бессмертия, – с застенчивой улыбкой ответила Женечка. – Видимо все от того, что я рано потеряла мать, сестра – инвалид с раннего детства; меня преследовал страх новой потери. Нынче же я не знаю, что вам сказать. То, что происходит вокруг, заставило меня задуматься: а хотят ли люди стать бессмертными, если человечество никогда не жило, и теперь не может жить без больших и малых войн? Всеми силами стремиться избавить от страданий, вернуть к полноценному существованию для того, чтобы сорвать последний засов – страх смерти, удерживающий нас от бесконечного истребления себе подобных? Мне начинает казаться, что достижение человеком бессмертия приведёт к тому, что человечество захлебнётся в собственной крови и война превратится в своего рода игру, в основании которой лежат самые низменные инстинкты. Митя со мной не вполне согласен, говорит, что я слишком мрачно смотрю на мир.

– Однако, несмотря на разочарование и пессимизм, вы по‑прежнему не отказываетесь от намерения стать доктором?

– Не отказываюсь. Лучше быть на этой стороне, чем на другой с винтовкой, – отозвалась Женечка. Митя подошёл со спины и обнял её за плечи: «Ты станешь врачом, дорогая, я в этом не сомневаюсь». Напряжение, которое охватило Женечку во время разговора, тут же спало. Тело обмякло, на лице вновь появилась улыбка. Она повернулась к мужу лицом, и лучистая нежность её взгляда отразилась в Митиных глазах. Они стояли и смотрели друг на друга, погружаясь в мысли и чувства другого. Павел Петрович почувствовал себя лишним, как будто подсмотрел что‑то, не предназначенное для посторонних. Тихо, стараясь не шуметь, вышел на балкон. Незнакомое прежде грустное чувство охватило его: то ли от зависти к такой любви, которая приходит не к каждому – в жизни самого доктора ничего подобного не было – то ли потому, что молодость прошла безвозвратно и, хотя он и жил в своё удовольствие и был, как ему самому казалось, вполне счастлив, тот факт, что ему уже не двадцать, вызвал чуть‑чуть горчившее ощущение потери.

– Павел Петрович, вы где? Самовар готов, давайте чай пить! – позвала к столу Женечка, и Павел Петрович, вместе с комарами отогнав от себя меланхолические мысли, отправился на зов хозяйки.

Однажды утром к молодожёнам в спальню ворвались солнце и тёплый ветер – долгожданные предвестники весны. Митя стал спокойнее, и настала пора подумать о возвращении домой. Не только в природе всё пришло в движение, но и мир вокруг стал стремительно меняться. В конце месяца пришло известие об Отречении. Газеты пестрели сенсационными новостями. Митя был очень воодушевлён, читал Женечке все газетные статьи, которые только можно было достать. С Павлом Петровичем они, забыв про медицину, и археологию, и даже шахматы, с жаром обсуждали будущие преобразования, и всё говорили и говорили о будущем России. Женечка не вполне разделяла их энтузиазм; тем не менее, надеялась, что эта неизвестная новая власть прекратит войну.

Война, действительно, закончилась. Только закончили её не те, и не так, как надеялись многие. Иноземцев не пустили в столицу, но радость была недолгой: началась другая, ещё более страшная, война народа с самим собой.

Кто первый или Хлеб с изюмом

К осени Митя практически совсем перестал кашлять, поправился и загорел. Бессонница отступила, мигрени и головокружения прекратились. Оставалось только пройти медицинскую комиссию и можно, наконец, возвращаться домой. Только они не вернулись. Не успели. Разразилась КАТАСТРОФА.

Женечка не понимала, что происходит, а Митя теперь мрачнел после каждого прочтения газет. Какие‑то бунтовщики совершили переворот в столице, после чего полыхнуло везде. Что происходило в их родном городе, молодые люди понять не могли. Письма сначала приходили с опозданием, а затем и вовсе перестали приходить; в газетах о нём, кроме неясных слухов, что власть в городе сменилась, не сообщали ничего. Хорошо, что железнодорожное сообщение ещё функционировало и, пускай окружным путём, вернуться домой представлялось вполне возможным.

Пока Митя ждал решения военной медицинской комиссии и нового назначения, Павел Петрович попросил его помочь в санатории, который всё больше стал походить на больницу. В городе возрастало количество приезжих со встревоженными лицами, суетливыми и испуганными движениями. Они тащили за собой какие‑то узлы, коробки и чемоданы. Вновь прибывшие привозили различные инфекции: от гриппа до сифилиса. Часть беженцев двигались куда‑то дальше, другие оставались здесь. Начались перебои с продуктами, стало не хватать свободного жилья для иногородних, а медперсонал в городской больнице не справлялся с наплывом пациентов.

Чтобы не тратить времени на дорогу, Митя с женой перебрались из домика у моря в служебный флигель санатория. Женечка попросилась помогать фельдшерам. Благодаря Павлу Петровичу её взяли, несмотря на отсутствие диплома, и определили в палату для выздоравливающих. Там всем заправляла медицинская сестра Аглая, сухопарая женщина лет пятидесяти с лицом, на котором, казалось, кроме широких, будто углём проведённых полос бровей не было ничего. Аглая требовала как от персонала (двух санитаров, одной нянечки, одной сестры милосердия), так и от пациентов неукоснительного выполнения указаний врача, порядка и идеальной чистоты в палате. Если кто‑то позволял себе схалтурить или сделать что‑либо недобросовестно, громкий Аглаин голос был слышен далеко за пределами палаты, а слова, которыми она выражала свой гнев, не всегда можно было найти в словарях. Между собой больные уважительно называли её «атаманшей». Женечка ей приглянулась, поскольку разделяла Аглаин взгляд на дисциплину. Сложнее девушке оказалось сработаться с младшим персоналом. Если ей выпадали ночные дежурства, когда Аглая уходила спать, оставляя её за старшую, Женечке оставалось только молиться, чтобы ничего экстренного не произошло. Она проверяла и перепроверяла выполнение всех указаний врача, перевязывала раны и тщательно вела дневник наблюдений за каждым пациентом. В то время как нянечки, будучи старше Женечки лет на десять, в её смену откровенно отлынивали от работы, санитар таинственно куда-то исчезал, обед и ужин приносили холодными.

Бывало и так, что в палате больные лежали не только на кроватях, но и на матрасах между ними. Военные и гражданские, молодые и в возрасте, монархисты и республиканцы, и даже два «перебежчика с той стороны» – различия между ними стирались, едва они становились пациентами. Когда состояние улучшалось, они развлекались игрой в карты или в домино. Редко такие развлечения заканчивались миром; чаще всего на почве игр возникали ссоры, переходящие в громкое выяснение отношений, сдобренное непримиримостью политических разногласий, о которых тут же вспоминали. Тогда нянечка звонила в звонок, на который прибегал дежурный санитар разнимать бузотёров.

Как-то раз, после очередной вспышки выяснения отношений, погасить которую удалось только с помощью вовремя подоспевшего санитара, Женечка перевязывала «перебежчика с той стороны» с обморожением. Это был уже немолодой мужчина, как выяснилось, из рабочих. Звали его Захар. Он никогда не принимал участия в этих разборках, по большей части лежал молча, отвернувшись к стене. Женечка уже закончила свою работу и собралась уходить, но вдруг старик заговорил.

– Пустое всё, из‑за чего они (кивок в сторону недавних смутьянов) ругаются. Всё обман. И там, и здесь. Наобещают, а потом всё себе заберут, а ты майся от ран и радуйся, что ещё живой. Человек, по природе своей, зверь, ничего с этим не поделаешь.

– Мне кажется, каждый сам за себя решает, брать винтовку в руки или нет. Вы‑то почему согласились в этом участвовать? – задала Женечка давно волновавший её вопрос.

– Так я за справедливость. Моя бабушка под помещиком жила, мать в батраках всю жизнь, а другие и сыты, и учёны, и нос в табаке, – с пафосом произнес Захар, – а мне тоже пожить в свое удовольствие хочется, хлеб с изюмом каждый день есть.

– Иными словами, вы пошли убивать ради буханки хлеба? – изумилась Женечка. – Если завтра в бою вы убьёте тех, с кем ещё вчера плечом к плечу терпели все невзгоды… или тех, кто сейчас с вами находится в этой палате, или врача, который сделал всё для вашего излечения, то это будет справедливо?

– Вы хорошая, но вы не поймёте. Я пошёл ради справедливости. У меня в роду все горбатились на хозяина, а я хочу, чтоб мои дети сами были хозяевами! А те, кто ими командовал, пошли бы и поработали бы на них. Вот так было бы справедливо. Но вы такое не поймёте, – у вас‑то, небось, бабушки‑дедушки, мать‑отец тяжелого труда не знали – вона какие у вас ручки белые, пальчики длинные, – назидательно продолжал Захар, приходя постепенно в благодушное настроение от осознания своего несомненного превосходства правого.

– Вы хотите отомстить за ваших предков? Отобрать хлеб с изюмом? И что будет дальше? Сыновья тех, кого вы убили, этого не забудут и тоже будут мстить, и так будет продолжаться до тех пор, пока убивать уже будет некого? – возмутилась Женечка.

– Эх, барышня, если бы всё было в жизни по уму… То одни придут, всё отберут, то другие, и все о нашем благе говорят. Заварилась каша. Если не ты, то тебя. Чей верх будет, тот и заживёт, – закашлялся старик.

Женечка с трудом удержалась от продолжения спора и подала Захару воды. Он выпил и вновь отвернулся к стене. Девушка вышла из палаты в раздражении на него, но, первым делом, на себя: «Вот зачем я ввязалась в этот бесполезный разговор? Накинулась на старика. Он повторяет чьи-то слова, чтобы оправдать свое желание перебить всех, кто чище одет, образован, кому «повезло», не понимая, какая разрушительная сила движет им, и я не верю, что она имеет что-то общее с якобы обидой за предков. Нет, тут что-то другое. Зависть? Многовековая несправедливость? Растерянность? Как же я раньше этого не замечала. Значит, Глаша, Митрич, горничная Наташа, ямщики, дворники, крестьяне на рынке – все они только притворялись, что хорошо к нам относятся, а на деле ненавидели нас настолько, что готовы теперь убить? Всё было неправдой?». Женечка чувствовала себя потерянной, почва уходила у неё из-под ног. Несмотря ни на что, она жалела Захара, с его болями в спине и с грызшей его изнутри мучительной неудовлетворенностью жизнью, обидой на всех и вся. Только думать об этом уже не было возможности. Её ждала работа, а после работы – долгожданный вечер с Митей, который сегодня заканчивал своё дежурство в терапевтической палате раньше неё.

«Нет, я не хочу, только не надо, не надо об этом», – жарко во сне бормочет Женечка. Но её не слышат ТАМ, и она попадает в водоворот Страшного Последнего Дня. Усталость и двойная доза снотворного не отпускают из кошмарного сна.

Тем утром Женечка заступала на дежурство после обеда. Ей захотелось сегодня хотя бы немного побаловать Митю. Она отправилась на базар в поисках чего‑нибудь вкусного. Женечка брела задумчиво мимо прилавков с мёдом, ароматными сотами, сочной чурчхелой, приценивалась, прикидывая в уме, на что ей хватит денег. Вдруг её окликнули. Девушка обернулась и увидела перед собой давнего знакомого отца Сильвестра Ивановича. С радостным изумлением она смотрела и не верила. Знакомый человек оттуда, из дома! После объятий и взволнованных восклицаний воодушевлённое выражение лица Сильвестра Ивановича сменилось на озабоченное и, по непонятной причине, виноватое. Едва он открыл рот, чтобы ответить на её сумбурные вопросы, Женечка мгновенно поняла, что сейчас услышит что‑то страшное. Она отшатнулась, но слова Сильвестра Ивановича всё равно настигли её: Бориса Львовича, уважаемого и любимого многими в городе человека, расстреляли прямо в его саду у дома, когда он пытался остановить вандализм, учиняемый «рэволюционным классом». Об отце и сёстрах Женечки Сильвестр Иванович не знал ничего. Власть в городе была захвачена «рэволюционерами», части жителей удалось бежать. Он говорил без остановки, пытался утешить онемевшую от горя девушку. Женечка ничего не понимала из того, что он говорил. На прощанье Сильвестр Иванович обнял девушку и поспешил в сторону вокзала. Женечка долго бродила по кривым немощёным улицам, пытаясь собраться с силами и придумать, как сообщить Мите об этой трагедии, а также о том, что возвращаться им теперь некуда. Она замёрзла, ноги стали ватными и еле передвигались. Увидев знакомую церковь, Женечка доплелась до её дверей и вошла внутрь. Службы не было, тихо потрескивала одинокая свечка у иконы Богородицы. Женечка присела на боковую скамью. В голове было пусто. Всё, что ей сейчас нужно, так это посидеть молча и подумать, что делать дальше. На неё накатил такой страх за родных, что перехватило дыхание, она закашлялась. Откуда‑то с первых рядов поднялась тощая фигура в куцем пальтеце, направилась к ней и села рядом с явным желанием поговорить. Только тогда Женечка обратила на неё, вернее, него, внимание. Это был пожилой сморщенный господин с пышными бакенбардами, закрывающими значительную часть лица, на котором, будто красные угольки – то ли от недосыпа, то ли от чего‑то ещё – тлели глаза. От него разило перегаром и несчастьем. Женечка притворилась, что занята молитвой, в надежде, что тот посидит и уйдёт. Однако желание старика поговорить одержало верх над воспитанностью.

– У вас кто‑то умер? – без обиняков спросил он.

– Да, – пришлось ответить девушке, чтобы не показаться невежливой.

– У меня тоже. Расстреляли? – девушка кивнула головой, не поднимая глаз от рук, лежащих на пюпитре.

– Вот‑вот. Моих тоже, – с каким‑то непонятным для Женечки подъёмом проговорил мужчина. – У вас кто?

– Деверь, – тихо прошептала Женечка, чувствуя, что слёзы сейчас хлынут из глаз.

– А у меня двух сыновей. Они учились в юнкерском училище в Москве. А закончить не успели, – со странной гордостью поделился мужчина.

Женечка молчала, не понимая, как на это реагировать. Она чувствовала, что с этим человеком что‑то не в порядке. Наверное, тронулся умом или напился.

– Я сюда прихожу и думаю, думаю. Вы знаете, я всё время думаю! – сказал старик, как будто сообщил сенсационную новость. – Смерть, я считаю, – часть жизни. Одного же не бывает без другого. Но время ухода – решать не людям, а Богу. Люди верят всегда в каких‑то богов, но именно в этом важнейшем вопросе мы не доверяем им, а берём на себя решение, кому жить, кому умирать и когда. За это платим немыслимую цену, но никак не можем остановиться. И чем больше убиваем, тем больше нам хочется. Я никак не могу придумать, что с этим делать… – внезапно детской беспомощной фразой закончил он свои рассуждения. – Как вы думаете, чем всё это кончится?

– Я не знаю, извините, мне надо идти, – заторопилась Женечка. – Я, наверное, уже опоздала на дежурство, – с этими словами Женечка поспешила к выходу, стараясь не замечать разочарования в глазах её собеседника, оставляя странного старика наедине с его раздумьями.

Всю дорогу до санатория она бежала и всё‑таки опоздала на целых полчаса. Надевая на ходу косынку, Женечка буквально пролетела по коридору второго этажа до своего поста дежурного, и только тогда смогла отдышаться. Она увидела, что к ней идёт Павел Петрович в сопровождении медсестры, которую Женечке полагалось давным‑давно сменить. Павел Петрович что‑то сказал, но она не слышала его голоса, а лишь видела, как двигаются губы. Он поманил её рукой. «Нет! Куда они меня ведут? В Ту Комнату?! Нет!» – Женечка услышала свой крик и проснулась. Её трясло. Горло обожгла ледяная вода из чашки. Она заставила себя дышать глубоко и ровно. Завернувшись в одеяло, села в кресло. В постель, как уже случалось неоднократно, она сегодня больше не ляжет из страха увидеть продолжение сна. Женечка зашептала какие‑то знакомые с детства молитвы. За окном с трудом сквозь мглу пробивался рассвет. Она протянула руку за книгой, лежавшей на столе, и вынула из неё исписанные карандашом листочки – Варино письмо. Раньше у неё так и не нашлось сил, чтобы написать ответ. Да и какой в нём теперь прок? Вряд ли дойдёт он до далёкой Бессарабии. Тем не менее, Женечка взяла чистый медицинский бланк (ничего другого под рукой не оказалось) и вывела карандашом: «Милая Варя, я очень рада получить от тебя весточку. Варя, Мити больше нет с нами. На больницу, где мы работали, был совершён налёт какими‑то бандитами. Говорят, что они искали наркотические вещества и сами были нетрезвыми. Они требовали их от заведующей аптечным отделением, стреляли во все стороны. Митя случайно оказался рядом, за спиной убийц. Он выхватил пистолет у одного из нападавших и убил его. Потом другой выстрелил в Митю. Кто‑то вызвал военный патруль, но задержать их не удалось. Так мне рассказали, а было ли всё в точности так на самом деле, уже не узнать. Меня при этом не было, я выходила за покупками. Митя умер до моего прихода. На всякий случай: похоронили на Кислевском кладбище, первый поворот налево от церкви Успения Богородицы. Далее прямо по аллее. Шестая могила от её начала напротив большого склепа в античном стиле.

Я пока не могу уехать отсюда, поезда в западном направлении не ходят, на железной дороге, говорят, грабежи и повсюду брошенные без паровозов составы. Только ты не волнуйся за меня. Я живу и работаю в больнице. Здесь хорошо кормят. Я помогаю врачам на правах медсестры. Как только обстановка нормализуется, буду стараться добраться до дома. Я каждый день молюсь за папу и Машу. Ты не могла поступить иначе, не кори себя. Поцелуй от меня Басю и Соню. Пусть пока читают без меня. Встретимся, буду читать им каждый вечер. Так и скажи. Береги себя и детей. Любящая вас всем сердцем твоя сестра Евгения».

Родька

С каждым днём поток беженцев в городе увеличивался, и слово «расстрел» всё чаще встречалось в рассказах о том, что происходило ТАМ, но ужаснее всего было то, что ТАМ превращалось в ВЕЗДЕ. Бывший санаторий стал военным госпиталем. Фронт приближался, и число раненых, обмороженных и больных тифом постоянно возрастало. Последних помещали в бывший «курортный павильон» санатория, в холле которого не действующий ныне фонтан и большие кадки с засохшими пальмами стояли подобно давно ненужному театральному реквизиту. Женечка делала перевязки, помогала врачам всем, чем только могла, вплоть до стирки окровавленных и гнойных бинтов – перевязочных материалов не хватало, как и медикаментов, медицинского персонала, матрасов. Приближался КРАХ.

Однажды вечером Женечка кипятила использованные бинты, чтобы можно было назавтра снова пустить их в ход. Неожиданно ей передали просьбу дежурного хирурга зайти к нему. Потратив некоторое время на поиски, девушка, в конце концов, обнаружила его в пустом кабинете начальника госпиталя. Её встретил бесконечно усталый человек в помятом, с пятнами, врачебном халате, из дырявого кармана которого выглядывал фонендоскоп. Фамилия его была Сверчковский, и неудивительно, что больные прозвали его Сверчок. Не только фамилия, но и внешность доктора как нельзя лучше соответствовала прозвищу: объёмную голову чудом удерживала короткая шейка на весьма тщедушном туловище, а длинные конечности, казалось, вечно мешали самому их обладателю. Его всегда и везде не представляло большого труда опознать по терпкому сильному запаху махорки, спирта и пота.

– Голубушка, Евгения Михайловна. Я остался без операционной сестры сегодня. Не могли бы вы войти в положение и ассистировать мне сейчас на операции? Павел Петрович положительно отозвался о вас, говорил, что вы учитесь на хирурга, присутствовали на операциях. Помогите, прошу вас, – вкрадчиво, стараясь быть галантным, на едином выдохе произнёс Сверчок.

– Я бы с радостью, но Павел Петрович, наверное, забыл упомянуть, что у меня нет диплома.

– Экая жалость! Без диплома не положено, – Сверчок кивнул головой в знак согласия и вдруг подмигнул Женечке, – но госпиталь переполнен, рук не хватает… Оперировать нужно срочно. Давайте так: я вас поставлю в паре с опытной сестрой милосердия. Попробуем все вместе.

– Я согласна. А что за операция? – спросила Женечка.

– Ампутация ноги, обморожение. Вы не боитесь крови? В обморок не грохнетесь? – поинтересовался хирург.

– Нет, я привычная, – устало ответила Женечка. – Скажите, а вы всем этот вопрос задаёте или только мне?

– Никогда об этом не задумывался. Возможно, что и нет. И что с того? – озадаченно спросил Сверчок.

– Да ничего. Если вы зовёте ассистировать, то, значит, нужно доверять. Подобные вопросы вы задаёте с единственной целью – напомнить мне, что я женщина, а женщине, да ещё и без специального образования, полагается падать от вида крови в обморок, но вы забыли, что я здесь не первый день, и вряд ли ещё осталось что-то, чего бы я не видела. Так вот, я не упаду, – с этими словами Женечка решительно повернулась и направилась к дверям.

– Прошу простить, если мои слова задели вас, но ничего подобного я не имел в виду. Женщины – существа иной породы, чем мужчины. Никогда не могут без опозданий, капризов и головных болей. Никогда не знаешь, что они выкинут в следующее мгновение. Идите и подготовьте раненого к операции. Он ещё не в курсе, что его ступню придётся ампутировать. Скажите ему об этом, – сухо распорядился Сверчок, которому, по всей видимости, Женечкино заявление не понравилось. Женечка почувствовала, что ещё секунда, и она не выдержит и выскажет прямо в лицо этому сморчку своё нелицеприятное мнение о нём. От греха подальше, Женечка опрометью бросилась вон из кабинета.

Внутри неё клокотали злость и обида, пришлось несколько минут постоять, упершись лбом в стену коридора. Наконец отдышавшись, Женечка вошла в палату, где лежал нужный ей пациент. Под палату, для вновь прибывших со вчерашним санитарным поездом, выделили бывшую подсобку – маленькую тесную комнатку без окон. На сдвинутых почти вплотную кроватях находились шесть – семь пострадавших разной степени тяжести. Один тяжёлый, без сознания; остальные, видимо, спали. Дежурная сестра милосердия подала ей листок с указаниями фельдшера. Женечка пробежала его глазами: санобработка и перевязка сделаны, температура 39,1. Сестра помогла ей пробраться к постели пациента. В первый момент Женечка было подумала, что перед ней ребёнок, и замерла от изумления. Приглядевшись, она поняла, что ошиблась. Тем не менее, раненый был, действительно, очень молод. «Лет 16, не больше. Совсем ведь мальчишка! Наверное, из юнкеров», – подумалось Женечке. Она, в свои двадцать с небольшим, почувствовала себя старше этого мальчика на целую жизнь. По раскрасневшемуся, с капельками пота, лицу и без градусника можно было с уверенностью сказать, что у раненого лихорадка от высокой температуры.

– Вы кто? – шёпотом спросил он, с трудом приоткрыв глаза.

– Я – медсестра. Как вы себя чувствуете? – спросила она, наклонившись к нему, чтобы разобрать ответ.

– Хорошо, – испуганно прошептал он.

– У вас высокая температура, вам нужна операция. Вы хотите сообщить кому‑нибудь из родственников о вашем нынешнем месте пребывания? – стараясь говорить тихо, но чётко, спросила Женечка.

– Какая операция? – взволнованно прошептал юнкер.

– Небольшая ампутация. К сожалению, стопу нам спасти не удастся, – сказала Женечка.

– Нет, нет, только не ампутация! Мне нельзя, слышите, мне нельзя! – пытаясь встать с постели, захлёбываясь словами, проговорил раненый.

– Нужно сейчас прооперировать, – начала спокойным, ровным голосом объяснять Женечка, одновременно стараясь уложить его на кровать, – иначе вы вскоре умрёте. А если ампутировать, то с протезом вы даже ходить сможете самостоятельно. У вас вся жизнь впереди, надо только собраться сейчас с духом.

– Нет, вы не понимаете, – в отчаянии проговорил «юнкер», – у меня мама! Мама! У нас отец умер, я сбежал на фронт. Я не мог, понимаете, не мог не пойти, – торопливо заговорил юноша, – не мог не пойти сражаться за свободу! Отец мой – сельский священник. Так ОНИ разгромили папину церковь, они даже пытались её взорвать, но у них не получилось. Дьякона расстреляли… Там их командир кричал: «Грабь награбленное!». А какое в церкви‑то награбленное может быть? Старинные иконы да деревянный иконостас, который мой папенька собственноручно вырезал в течение нескольких лет. Он красиво резать умел… Хорошо, что папенька уже два года как помер и не увидел, что с его трудами сделалось. Понимаете? – с надеждой, что теперь всем уже понятно, что оперировать его нельзя, спросил юноша. Женечка кивнула. Сколько трагических историй она наслушалась даже за недолгое время работы в госпитале. У раненого жар, он сейчас выплёскивал свою душевную боль, которую, видимо, долго сдерживал в себе. Ему отчаянно хотелось найти поддержку и оправдание у постороннего человека. Женечку его история не интересовала, сейчас первым делом нужно было уговорить мальчика на операцию.

– Я уверена, что ваша мама сама бы сказала то, что говорю теперь я. Ничего нет страшнее, чем потерять своего ребёнка. Пусть инвалид, но только чтоб живой вернулся. У меня у самой детей нет, но я теряла родных, никому такого не пожелаешь. Вы должны согласиться на операцию, обязательно выздороветь и вернуться домой.

– Нет, вы всё‑таки не понимаете, – удручённо сказал раненый. Он собирался несколько секунд с духом и, наконец, признался: «Я тайком от матушки сбежал. Мать заставила меня поклясться, что я не уйду, не оставлю её одну. Я поклялся на Библии, но не выдержал и сбежал. Оставил ей записку, что поехал к папиным родственникам в Самарканд. Я думал, что, если стану героем, мама меня простит. И героем не стал, и ещё калека. Я не могу вернуться к маме без ноги. Она сразу поймёт, что я ей наврал. Она проклянёт меня», – с отчаянием сказал юноша. На Женечку с мольбой смотрела пара васильковых глаз. От изумления она потеряла дар речи: «Я ему об операции, а он вон о чём думает. Ввязаться в эту отчаянную бойню не побоялся, а чтобы матери признаться, так лучше умереть. Господи, ребёнок же совсем! Наивный и глупый ребёнок».

– Мне кажется, ваша мама была права: лучше всего вам было бы остаться дома. Надеюсь, она поймёт причины вашего поступка и, даже если не поймёт, всё равно простит. Возможно, она будет даже вами гордиться. Вы не испугались сразиться за правое дело. Если же вы исчезнете, это будет просто трусость, – Женечка нашлась, что ответить.

– Вы думаете? Простит? – с надеждой спросил раненый.

– Да. Для начала надо только сделать операцию. Пока мы живы, ещё можно что‑то кому‑то объяснить, покаяться, утешить и вернуть сыновний долг, – сказала Женечка. Молчание тянулось несколько минут, молодой человек старался собрать воедино свои разбегающиеся от жара мысли.

– Я согласен, – наконец спокойно произнёс раненый.

– Вы приняли правильное решение. Как вас зовут? – спросила Женечка.

– Родион Сухопаров, – не открывая глаз, ответил юноша.

– Итак, Родион Сухопаров, сейчас вас прооперирует доктор Сверчковский. Он хороший хирург и всё сделает быстро. Вам будет больно, но у нас есть маска, пропитанная морфием. Она немного заглушит боль. Кричите, ругайтесь, плачьте, не думайте о приличиях, но старайтесь не слишком сильно дёргаться, – наставляла больного Женечка по дороге в операционную. Два санитара несли носилки с Родионом в приёмную перед хирургическим кабинетом.

Операция завершилась удачно. Ловко орудуя молотком и стамеской, Сверчок не задел ни одной из артерий. Для Женечки операция прошла как в тумане. Она максимально сконцентрировалась на указаниях хирурга и, кажется, ни разу не ошиблась в инструментах, которые подавала врачу. Три санитара держали пациента, сестра милосердия оказалась опытной и без команд хорошо знала, что делать.

Когда Родиона вернули в палату, Сверчок, смывая кровь со своих рук, неожиданно, ни к кому конкретно не обращаясь, сказал:

– Хирург – тот же мясник. Чем я сейчас орудовал? Молотком. Не женское это дело – кромсать тела. Однако спасибо. Вы – молодец, Евгения Михайловна, но не советую продолжать идти этой стезёй, тяжёлая это ноша… это я вам по‑доброму советую, – проговорил Сверчок перед тем, как удалиться. Женечка глянула в таз, куда только что окунула руки, и увидела, что вода стала розовой от крови. Какой‑то спазм сжал её горло, воздуха не хватало. Она накинула платок и выбежала на крыльцо. Холодная зимняя красота не взбодрила её. Единственное, что она чувствовала, так это бесконечную усталость, пустоту и одиночество. Отдышавшись, девушка вернулась обратно.

Скоро Женечка поняла, что сна нет ни в одном глазу, и решила проверить состояние Родьки, как она окрестила его мысленно. Он лежал уже не в «кладовке», а в большой комнате. Свет в палате был приглушён, две дежурные сестры милосердия вскакивали с табуретов при каждом стоне раненых и просьбе дать воды. Отыскав взглядом Родиона, Женечка второй раз за сегодняшний вечер, рискуя своей единственной юбкой, пробралась по узким проходам между кроватями к пациенту. На сутки после операции больному полагалась персональная сиделка. Женечка шёпотом расспросила её о состоянии юноши и выяснила, что в сознание он ещё не приходил. Сославшись на бессонницу, она предложила сиделке подменить её. Та с радостью согласилась: не каждый день ей удавалось дойти до своей постели. Женечка присела на стул и стала ждать, когда раненый очнётся. Перед глазами прошла давешняя операция. Она запомнила её во всех подробностях и теперь как бы пересматривала, проверяя, не упустила ли чего. Покончив с этим, Женечка стала вспоминать учебник по полевой хирургии, мысленно сопоставляя текст с тем, как оперировал Сверчок. Она почувствовала, что раньше недооценивала хирурга. Его движения были спокойны, точны, а зашивал он просто виртуозно. «Вот бы хотя б ещё разок ассистировать ему. Неважно, что он там говорит, но своё дело делает хорошо», – подумала Женечка. Из задумчивости её вывел то тихое, то вскриком отчаянное бормотания Родиона: «Мамаша, вы только простите, простите, я не мог, так все сложно, что не распутать. Не знаю, ничего не знаю. Только не серчайте». Подав ему воды, она снова вернулась на место, но продолжить свои размышления ей не удалось. Родион громко застонал и пришел в сознание. Боль скрутила его худенькое мальчишеское тело в узел, потом он резко выгнулся и завыл. Получив свою долю морфия, он, казалось, затих, но вдруг спросил: «Можно я вас за руку подержу?». Женечка уже было собралась призвать его к порядку, но широко открытые глаза смотрели на неё с такой щенячьей мольбой, что девушка просто молча протянула Родиону руку. Так он и провалился в полусон‑полузабытьё, держа её руку в своей. «Ох‑хо, какой же этот мститель, на самом деле, дитя», – в который раз за сегодняшний вечер подумала Женечка и вновь вернулась мыслями к операции. Когда наутро пришла её смена, у Родиона жар уже спал.

Сдав дежурство, Женечка добралась до своей комнатёнки, и только было прилегла прямо на одеяло, чтобы не тратить время на раздевание, как в дверь постучали. Открыв, девушка увидела перед собой вчерашнюю сиделку Родиона. По виду до войны она вполне могла быть учительницей или библиотекарем. «Может быть, мне так кажется из‑за её очков?» – подумала Женечка и спросила:

– Чем обязана?

– Я вам так благодарна за вчерашнюю подмену, а то у меня ноги болели – мочи не было. Третью ночь подряд на дежурстве… Мне хотелось бы отблагодарить вас маленьким подарком. Мой муж работает в здешнем финансовом управлении. Им вчера билеты раздавали на концерт, билет один, а мы всегда всюду только вдвоём ходим, и решили подарить его вам в знак признательности. – Женечка с удивлением вертела в руках конвертик из серенькой бумаги, в котором прощупывалась картонка билета. Не дожидаясь благодарности, женщина повернулась и заспешила прочь. Женечка открыла конверт. – Этого не может быть, – девушка, не веря своим слезящимся от бессонницы глазам, перечитала ещё раз: «…в Доме офицерского собрания состоится единственный в нашем городе концерт прославленного композитора и виртуоза – пианиста А. В. Раковского». Раковский – любимый композитор её мужа… Они ходили на его выступления. Женечка тогда не столько слушала, сколько смотрела на Митю. Она не могла оторвать взгляд от его лица – одухотворённого, восторженного и распахнутого навстречу волшебству, льющемуся со сцены. По возвращении домой с концерта Женечка и Борис Львович в течение не менее получаса слушали Митины восторженные впечатления. Женечка не обладала тонким музыкальным слухом и не разбиралась так хорошо в музыке, как её супруг, но всегда была готова разделить с ним его радость. В минуты душевного подъёма Митя любил наигрывать зажигательные мелодии из «Итальянских напевов» Раковского. Пару раз им даже посчастливилось встретить музыканта на праздничных обедах у Бориса Львовича. Выяснилось, что доктор несколько лет назад вылечил у будущей знаменитости травму руки, тот проникся к своему спасителю горячей признательностью и каждый раз, возвращаясь в родные места с гастролей, навещал его. И вот теперь, в этом промёрзшем до костей городке, где люди ёжились не только от холода, но и от страха перед будущим, где электричество еле работало, куда не доходили письма и откуда не ходили домой поезда, будет выступать человек, известный не только в России, но и в Европе – не пойми откуда возникшая тоненькая серебряная ниточка, связанная с самым дорогим, что у Женечки было в прошлом. Невероятно.

Концерт

Женечке удалось на полчаса задремать без сновидений. Разбудил её настойчивый стук в дверь, сопровождаемый громким голосом старшей медсестры:

– Евгения Михайловна, вы здесь? Евгения Михайловна, откройте! Новых раненых привезли, не справляемся. Павел Петрович просил всех собрать!

– Да‑да, я сейчас! – ответила Женечка, вскакивая с кровати. Плеснула в лицо холодной воды из кувшина и, не вытираясь, поспешила в вестибюль корпуса. С грузовика понесли первые носилки с тяжелоранеными. Женечка вместе с другими сёстрами занялась приёмом пострадавших. В отличие от предыдущих дней среди них было много раненых, тогда как обычно больше бывало заболевших гриппом и обмороженных. «Видимо, бой был где‑то недалеко», – подумала Женечка, – слишком много тяжёлых. В таких случаях, как правило, далеко не везут».

Наконец, к вечеру удалось всех помыть, обустроить, накормить. Усталые нянечки, санитары и сёстры милосердия уступили место дежурным сёстрам и потихоньку стали расходиться: кто‑то домой, кто‑то на съёмные квартиры, несколько человек остались ночевать в госпитале. Женечка посмотрела на часы. До концерта ещё больше часа, успеет. Девушка умылась, расчесала волосы. Проблем с выбором туалета у неё на этот раз не было. На холод у Женечки имелось только одно шерстяное тёмно‑синее платье с кружевным воротником кремового цвета. Однако, надев его, девушка своему отражению в зеркале не обрадовалась: сшитое два года назад точно по фигуре, нынче оно висело на ней, как мешок. Последние месяцы Женечка ходила в коричневом платье, в белом фартуке и косынке: получалось что‑то похожее на форму сестёр милосердия, только без красного креста на нагрудной части фартука. Впрочем, какое теперь значение имел её вид? Женечке давно уже казалось, что её не существует. Если она вдруг исчезнет, никто этого не заметит, ну разве только Павел Петрович задумается на минуту, а, потом, решив, что она уехала домой, забудет о её существовании. В этом городке, куда забросила её случайность, а может быть, судьба, у Женечки не было ни подруг, ни родных, ни даже знакомых. Всё, что она знала в нём – это госпиталь, страдающие раненые и лечебный персонал – бесконечно усталые, измученные люди, просто каждый день делавшие свою работу столько времени, сколько было необходимо. Прежде Женечка не задумывалась о своём одиночестве, живя как все, подчиняясь внутреннему распорядку.

Она подхватила со стула пуховый платок, накинула на плечи жиденькое пальтецо – действительно тёплых вещей из дома они с Митей не взяли в уверенности, что уезжают ненадолго. Вышла в больничный коридор. Одинокая лампа под потолком еле тлела. Уже было направившись к выходу, Женечка внезапно вспомнила про Родиона и решила зайти справиться о его состоянии. Стараясь не помешать никому из стонущих, хрипящих или мирно спящих раненых, она прошла к кровати, в которой полусидел Родион. Завидев её, мальчик встрепенулся и заулыбался, хотя Женечка увидела по его глазам, что боль от раны еще не утихла. «А он молодец», – с уважением подумала Женечка.

– Я уже думал, вы про меня забыли, вон как много раненых теперь. С утра вас ждал. Всё поблагодарить хотел.

– За что? – удивилась Женечка.

– За поддержку. Ваши слова так помогли мне, дали надежду на прощение матушкино и Божье. Я вот всё время думаю: неужели Господь хотел, чтобы я стерпел осквернение святынь Его? Надругательство над памятью отца, над всеми нашими людьми православными? Неужели я, следуя заповедям Его, должен был в смирении «подставить другую щёку»? – быстро, скороговоркой проговорил юноша и доверчиво‑вопросительно посмотрел Женечке в глаза.

– Не знаю. Месть всегда порождает месть, – задумчиво произнесла Женечка, – и как это остановить тогда? У каждого своя правда. Может быть, надо как‑то иначе, но на вашем месте я бы тоже стала защищать своего отца и то, во что верю.

– Вот‑вот, я тоже так думаю. Вы такая необыкновенная! Никогда никого красивее не видел! – без всякого перехода восторженно воскликнул Родька.

Женечку несколько смутили его порывистость и повышенная эмоциональность, возможно, вызванные небольшой, к счастью, температурой. Поэтому она уже суше сказала:

– Лучше вам сейчас ни о чём не думать. Вам волноваться вредно.

– Вы уже уходите? – расстроено произнёс Родька.

«Того и гляди сейчас расплачется» – подумала про себя Женечка, а вслух сказала не терпящим возражения голосом:

– Мне надо идти. Постарайтесь заснуть. Потом договорим.

– А куда вы уходите? – вопреки всем правилам приличия спросил Родион.

– Ваш вопрос неуместен. Вы этого не понимаете? – строго спросила Женечка.

– Евгения Михайловна, извините, то есть прошу покорно извинить меня, – сконфузился юноша и замолчал.

– Я иду сегодня на концерт, – про себя улыбнувшись, ответила Женечка.

– Ничего себе! На концерт! А я никогда не был на концертах. Вы расскажете потом, как там? – тотчас воспрянув духом, воскликнул Родька.

– Посмотрим. Если будет время, завтра в обед зайду, – Женечка встала и вышла не оборачиваясь. Она знала, что Родька смотрит ей в спину, как щенок, который не может ослушаться приказа «сидеть», но чья душа рвётся пойти за хозяином.

Погода на улице встретила Женечку негостеприимно: раздражённо бросила в лицо колючий снег и со злостью пихнула в грудь порывом холодного ветра. Скользя по льду и увязая в только что наметённых сугробах, Женечка медленно пробиралась по тёмным безлюдным улицам туда, где на центральной площади находился жёлто‑белый двухэтажный Дом офицерского собрания. Как‑то летом они с Митей, гуляя, обратили внимание на странное здание – видимо, его неоднократно перестраивали и надстраивали, в результате чего дом окончательно утратил свои первоначальные пропорции, и теперь уже трудно было оценить замысел архитектора. Фронтон украшали барельефы в стиле классицизма, в этом же стиле выполнены были и колонны, но, вероятно, один из его владельцев захотел придать оригинальность постройке и приказал в небольших нишах по углам здания поместить средневековую символику: геральдические щиты, шлемы и мечи. Среди жителей строение получило обиходное название «Рыцарский дом». Незадолго до войны городские власти приобрели этот дом в собственность и предложили офицерскому собранию занять первый этаж для проведения различных патриотических мероприятий. Второй этаж заняла военная канцелярия. Учитывая, что в городке никаких других примечательностей не водилось, этот особняк стал его визитной карточкой и неизменно присутствовал на фотографиях и открытках, которые отдыхающие так любят рассылать всем знакомым и даже малознакомым людям. Женечке казалось, что «Рыцарский дом» находится недалеко от бывшего санатория. Она не подумала, что в такую непогоду ей потребуется больше времени и усилий, чем ранней осенью, когда они с Митей часто предпринимали прогулки по городу. Необычно холодная и снежная зима изменила южный город. Тёмные одноэтажные деревянные постройки, без огней в окнах, казались насторожённо замёрзшими в ожидании чего‑то, серые сугробы стояли, как горные цепи, высотой вровень с заборами. Низкое иссиня‑чёрное небо в облаках брюхом лежало на крышах домов. Пустынные улицы, тишину которых даже редкие прохожие не могли нарушить, проскальзывая, словно тени, и растворяясь в темноте. Женечка ускорила шаг, зябко кутаясь в потёртый воротник пальто. Вдруг, перекрывая завывания вьюги, послышался взрыв, за ним ещё один. Женечка, никогда прежде не слышавшая стрельбы, вздрогнула и замерла. На несколько мгновений раскатистое эхо создало иллюзию, что стреляли где‑то рядом. Прошло несколько секунд, и всё стихло. «Наверное, что‑то взорвалось на складах» – стараясь не поддаться панике, подумала девушка. Возвращаться ей не хотелось – большая часть пути уже была проделана. Выждав ещё немного, Женечка почувствовала, что окоченевает, ресницы и те покрылись инеем. Стоять на месте нельзя, надо идти вперёд. «Осталось совсем немного. Вот дойду до перекрёстка, за церковью поверну направо, а там рукой подать до «Рыцарского дома» – успокаивала себя Женечка. Для того, чтобы изгнать из головы тревожные мысли, она принялась считать свои шаги. Так, наконец, добралась она до городской площади, где и увидела искомое здание. Площадь тускло, но освещалась. Здесь присутствовала хотя бы какая‑то жизнь. Перед входом в дом стояли две машины, что означало, что военное начальство пожаловало – с начала Войны лошади и автомобили были реквизированы для нужд фронта. У дверей толпились несколько человек, желавших купить билеты. Женечка вошла внутрь и, словно Алиса через дырку в норе, попала в другой мир.

В фойе было тепло и светло, официанты разливали по бокалам шампанское, прогуливалась разношёрстная публика, среди которой выделялись офицеры в военных мундирах, дамы в вечерних туалетах, сшитых по ещё довоенной моде, и господа во фраках с орхидеями или хризантемами в петлицах. Некоторая карикатурность этих персонажей усиливала и без того охватившее Женечку чувство нереальности происходящего. Последние месяцы изо дня в день её окружали лишь больные и раненые, страдание и смерть, холод и бессонница, страх и отчаяние. Оказалось, совсем рядом существуют люди, которые не подозревают, что их самих, и мира, в котором они родились и выросли, уже нет. Они продолжают жить, как жили: смеются, флиртуют, делятся новостями, оценивающе рассматривают друг друга. Женечка явственно ощутила бездонную пропасть между прошлым, которое вот‑вот исчезнет, и наступающим уже ему на пятки настоящим. Ей в это прошлое дороги заказаны. Только теперь пришло осознание необратимости перемен. Фатальное одиночество, подобно стреле навылет, пронзило острой болью её сердце. «Ничего и никого не осталось. Меня больше нет. Я нигде», – второй раз за день подумала Женечка. Это чувство было непривычным для девушки, о которой всегда кто‑то заботился, любил, переживал вместе с ней и хорошее, и плохое. «Если я погибну, заражусь тифом или сама… никто из родных никогда не узнает обо мне. А может быть, так даже лучше будет. Жить страшнее, чем умереть», – неожиданно для самой себя сделала вывод Женечка и тут же с удивлением, смешанным с некоторой долей удовлетворения, поняла, что совсем не боится смерти, но не от храбрости, а от охватившего её безразличия. Размышления девушки прервал звонок колокольчика в руке капельдинера, и публика хлынула в распахнувшиеся двери зала.

Женечка нашла своё место в последнем ряду бельэтажа. Видно было хорошо. Вскоре в зале погас свет, и упавший на сцену луч софита высветил чёрный рояль и табуреточку перед ним. Женечку охватило давно забытое предвкушение волшебства, смешанное с нетерпением. В кулисе метнулась тень, и вслед за ней на сцену вышел Раковский. Женечка мгновенно узнала его, он мало изменился: среднего роста, с гордо откинутой немного назад головой, с выразительным, красивой лепки, лицом. Артист был одет в безукоризненно сидящий на его фигуре фрак, в вырезе которого виднелась белоснежная манишка. Лёгкий поклон публике в ответ на аплодисменты, и Артист, не тратя время попусту, сел за рояль. Даже внешне его игра выглядела удивительно: небольшие на вид руки, казалось, вовсе не прикасаются к клавишам, а грациозно выделывают какие‑то па, паря над клавиатурой. Играл он легко, никакого физического напряжения в нём не чувствовалось. В следующее мгновение все размышления смыло волной эмоций, охвативших Женечку. Мощный вихрь звуков обрушился на неё, захватил и унес с собой, чувства слились с музыкой. Не осталось никакой отдельной «её», только единение и растворение в божественных звуках. Впервые в жизни Женечки музыка заговорила с ней. Восторг, счастье, полёт, свобода, печаль, неотвратимость разлуки и неизбежность встречи – всё, о чём рассказывала музыка, было понятно и находило отклик в душе. Зазвучала знакомая мелодия на мотив народной русской песни, напомнившая Женечке то, чем когда‑то питалась её душа. Ей привиделся парк над рекой, заросли сирени всех оттенков: от белого до терпко‑малинового. Закат, стрёкот кузнечиков, вдалеке слышится пение под аккомпанемент гармошки, лёгкое касание тёплой руки… Женечка ощущала себя игрушкой в руках стихии звуков, но одновременно в неё проникало нечто невероятное по силе и красоте, что‑то, что пробуждало в ней ощущение могущества, наполняя сердце девушки жизненными потоками, и только где‑то на периферии сознания тихо, уходя в задумчивое пиано, звучала тоска от невозможностью вобрать и унести с собой в безграничной целостности этот дар небес. Новая мощная волна рокочущих звуков накрыла Женечку и заставила её инстинктивно схватиться за края кресла от страха, что под таким напором ей не усидеть. Внезапно мелодия оборвалась – закончилась первая часть сочинения. Секунду или две стояла мёртвая тишина. Музыкант слегка откинул голову назад и, не глядя на клавиатуру, прикоснулся к клавишам. Женечка вздрогнула, ей послышался тихий стон; вслед за тем рояль застонал уже громче. Казалось, инструмент ожил сам по себе, и пианист не имеет к этому никакого отношения. Протяжная скорбная мелодия рассказывала Женечке о том, что творится вокруг, что невидимая душа, говорящая с ней при помощи звуков, страдает и мучается так же, как и душа Женечки. «Твоя боль и моя боль, твоё горе и моё горе», – девушке казалось, что она явственно расслышала эти слова, – «вокруг страдания, смерть, ненависть, ничего не осталось. Оплакиваю с тобой каждого невинно пострадавшего. Слышишь, как мне страшно? Слышишь в моём звучании вой всех матерей, потерявших своих детей, слышишь, как с ним сливаются предсмертные стоны? Это разрывает сердце, я знаю». Неожиданно Женечка поняла, что давно уже плачет. Слёзы непроизвольно сочились из глаз, стекали по щекам и каплями висели на подбородке. Она давно не плакала – не могла; даже когда узнала о смерти Бориса Львовича; даже тогда, когда прочитала письмо Вари; даже тогда, когда смотрела на безжизненное лицо Мити, там, в Той палате. Музыка стихла. Безграничная минута скорби ещё не закончилась, а её уже перебила третья часть произведения. Полилась мелодия необыкновенной красоты, полная света и тихой смиренной грусти. Женечка замерла от восторга. В её душе вновь зазвучал голос Музыки: «Да, жизнь полная страданий, жестокости, алчности, кажется, что ничему другому в ней уже нет места, но наравне с этим существую Я, и, что бы ни происходило, во Мне обязательно живет светлая и чистая ЛЮБОВЬ, Она – утешение и надежда». Женечке показалось, что кто‑то бережный, с тёплыми и добрыми руками, вернул на место её, утерянное было, сердце.

Аплодисменты, крики «браво!» зазвучали со всех сторон. Раковский улыбался и кланялся, прижимая руки к груди. Женечка сидела потрясённая, заплаканная и совершенно счастливая.

Между тем, Артист покинул сцену, и публика, возбуждённо делясь впечатлениями от услышанного и пережитого, потоком хлынула к выходу. Подождав несколько минут, Женечка неохотно (хотелось подольше сохранить в себе отзвуки концерта, прожить ещё немного в этом ощущении счастья, запомнить его вкус) поднялась с кресла и вышла в фойе. Там она увидела Раковского, принимающего восторги и подарки от самых преданных своих поклонников. Женечка замешкалась, не решаясь подойти поближе. Музыкант несколько раз посмотрел в её сторону: видимо, силился вспомнить, где прежде он уже встречал это лицо. Последний раз поклонившись публике, под аплодисменты Раковский направился к двери, ведущей в служебные помещения. Он было прошёл уже мимо Женечки, но вдруг обернулся и стал внимательно разглядывать её. В ответ Женечка сделала несколько шагов навстречу.

– Простите, мы ведь встречались раньше? – спросил музыкант.

– Да. Давно. В доме Бориса Львовича Бортко. Я – Евгения, жена его племянника Дмитрия, – ответила Женечка.

– Боже мой, конечно, конечно. Какими судьбами вы здесь? – изумлённо продолжил Раковский.

– Это долгая история. Мы приехали сюда потому, что Дмитрию нужно было пройти курс реабилитации после фронта, – сказала Женечка, испытывая облегчение от того, что маэстро её узнал.

– Что же мы тут стоим? Пожалуйте в гримёрную, и вы всё мне расскажете, – спохватился маэстро и распахнул перед девушкой дверь. Пройдя по узкому небольшому коридорчику, они оказались в комнате, приспособленной под грим‑уборную. Женечка осмотрелась. Помещение было завалено всяким хламом, на небольшом столике стояла бутыль тёмного стекла и блюдо с экзотическими фруктами: ананасом, персиками, апельсинами и виноградом. Девушка не могла поверить своим глазам. Откуда здесь такая роскошь?

– Местный купец, кажется, фамилия его Шкерц, оказался большим почитателем моего таланта. Вот, прислал из собственной оранжереи. Угощайтесь, прошу, – заметив изумление девушки, пояснил Раковский и отодвинул стул, приглашая сесть, – позвольте вас угостить этим божественным напитком.

– Благодарю, но я не пью, – сказала Женечка.

– Тогда прошу, попробуйте фрукты, они свежие, по крайней мере, на вид, – предложил Раковский и продолжил, – ну, расскажите, как Борис Львович? Он здесь, с вами?

– Нет. Он остался дома, и его убили, – сглатывая слёзы, замотала головой Женечка.

– Как?! Вы точно знаете? – любезная улыбка сползла с лица Раковского. Он отвернулся к окну.

– Я не знаю, ничего не знаю. Знакомые передали, – всхлипнула девушка. За всю свою жизнь она, наверное, столько не плакала, как в этот вечер. Раковский подошел к ней, не найдя слов утешения, погладил её по голове.

– Всё, всё, не надо плакать. Борис Львович, друг мой дорогой, Царство тебе небесное, ушел достойно, как и жил, а это удаётся далеко не каждому, – задумчиво произнес маэстро. Заметив, как зябко поёжилась Женечка несмотря на то, что в помещении было довольно‑таки тепло, Раковский, уже не спрашивая, разлил алкоголь по рюмкам.

– Давайте помянем талантливого врача и доброго человека. Пусть земля ему будет пухом, – тихо сказал он и выпил залпом. Второй раз Женечка отказываться не стала и чуть пригубила терпкого, обжигающего напитка. На глазах выступили слёзы, в горле защипало, но буквально через секунду по всему телу разлилось приятное тепло; тогда девушка решительным движением вновь поднесла рюмку к губам и выпила до дна.

– А вы, что вы тут делаете? Где Дмитрий? Уже на фронте? У вас есть тут кто‑нибудь, кто мог бы о вас позаботиться? – продолжил Раковский после приличествующей случаю небольшой паузы.

– Мити больше нет. Он погиб во время бандитского налёта, здесь недалеко, в госпитале. Я и сейчас там работаю – это единственное место в городе, которое я знаю, и я знакома лишь с его персоналом. Мне этого достаточно, – скороговоркой проговорила Женечка. Раковский молчал. Внезапно он встал и, плеснув себе ещё бренди, осушил залпом стакан. Первой прервала молчание девушка, торопясь рассказать о своих чувствах, переполнявших её. – Я хочу выразить вам огромную благодарность за сегодняшний концерт. Вы не можете себе представить, что я пережила. Вы возродили меня. После гибели Мити я перестала что‑либо чувствовать, только кошмары и отчаяние, жила по инерции. Теперь же иначе, я плакала впервые за долгое время. Значит, я живая, смотрите! Поразительная музыка! Никогда, никогда ещё со мной не происходило ничего подобного! – горячо проговорила Женечка. Раковский удивлённо посмотрел на неё. В тот момент она выглядела молоденькой девушкой, предвкушающей вступление в манящую будущую взрослую жизнь.

– Голубушка, Евгения, как вас по батюшке? Михайловна? Так вот, Евгения Михайловна, я, без сомнения, тронут вашей благосклонной оценкой моего выступления, но, увы, всё это в прошлом, всё в прошлом, – горько ответил ей Раковский. – Позвольте вам ещё налить немного бренди, оно, право, очень недурно, хотя и местного разлива.

– Как это в прошлом? – не поняла Женечка.

Раковский нахмурился и выпил ещё, помолчал, взвешивая: отвечать или отделаться банальными фразами. Бренди помогло ему остановиться на первом.

– Нет у меня никаких планов. Я больше не могу писать, играю старьё, чтобы заработать на кусок хлеба. Все куда‑то бегут, и я бегу вместе со всеми. Спросите – куда, а никто не даст вам ответа, поскольку вопрос не в том, «куда», а в том, «от кого» или «от чего». Понимаете? – Женечка кивнула. – Вот и хорошо, – с удовлетворением отозвался Раковский. Он сел на табурет напротив Женечки, и она, наконец, увидела вблизи его лицо, глаза, наполненные такой безысходной тоской, что не выдержала его взгляда, опустила голову и тихо спросила:

– Почему? Почему не пишется?

– Да потому, что муза – богиня капризная, приходит не каждый раз. Главное, что писать‑то не для кого. Сами видите, что вокруг происходит, – Раковский развёл руками. – Я был из тех, кто наивно полагал, что все мы – композиторы, музыканты, поэты, художники – станем в XX веке править миром, мы чувствовали себя творцами, демиургами нового этапа в развитии человечества, в котором искусству отведена главная роль. И что теперь? Всё рухнуло в одночасье, когда кучка подлецов втравила нас в кровавую бойню, перечеркнув разом все начинания и надежды. Возникли иные потребности: в пушках, порохе, оружии всех видов, а главное – потребность убивать.

– Всё так, – задумчиво согласилась Женечка, – в том, что вы говорите, много правды, но есть и что‑то, что не позволяет мне с вами полностью согласиться. Не далее как сегодня со мной уже вели разговор на эту тему, и я просто уже не представляла, как с этой правдой о нас самих, после насилия, крови, массовых убийств, потерей духовных ориентиров, веры мы сможем жить дальше. Я потеряла надежду, а как без неё жить? На вашем концерте я почувствовала, как что‑то ожило во мне, и это даст мне силы не возненавидеть, не мстить, а делать своё дело. Я не умею сказать об этом, но у меня теперь меньше страха и отчаяния. Я подумала, что наравне с беспредельной жестокостью, озлоблением, убийствами существуют люди, которых это не затронет, которые, силой своего дара божьего, не позволят нам навеки забыть о лучшем в нас – доброте, любви, сострадании, способности не только разрушать, но и создавать прекрасное. В музыке, я поняла, главное – гармония, которая не даёт нам потерять Бога в каждом из нас. Вы, композиторы и музыканты, сохраняете для человечества ценности, которые, себе на горе, оно способно предать забвению. Понимаете? Сегодня, наверное, не у меня одной оттаяло сердце, и это всё благодаря вам, вашей музыке. Я обычный человек, таких, как я, много – отчаявшихся, потерявших себя в этом кошмаре, в котором убить подобного себе – порой единственное средство выжить, но выжить телесно, я думаю, далеко не самое главное, главное – душа. Вы знаете, ещё недавно я не могла вспомнить, что означают слова «счастье, любовь, наслаждение», а вот услышала вашу игру, во мне отозвались эти эмоции, значит, они не покинули меня. Вы меня не слушаете?

Раковский смотрел на Женечку и думал: «Сколько же ей лет?». Давеча он не сразу узнал её потому, что она выглядела значительно старше. Седая прядь в волосах, заметные морщинки на лбу, сгорбленная фигура в мешковатом платье – всё это так не вязалось с обликом молодой девушки, какой он её запомнил. «Восторженная молоденькая, несмотря на усталое лицо, барышня», – снисходительно заключил Маэстро, а вслух произнёс:

– Всё, о чем вы говорите, мило и не лишено смысла, но, поверьте, очень скоро мне некому будет играть. Вас, уверяете вы, моя музыка воскресила, но беда в том, что единственное, что порой ещё звучит во мне – это звуки ада. Ада на земле хватает и без меня, а другому неоткуда взяться, – неожиданно для себя самого, его голос дрогнул, и боль, подобно шаровой молнии, прошла через него насквозь. До этой встречи он даже себе, не то, что другим, не признавался в отчаянии от ощущения пустоты внутри, которое овладевало им каждый раз, когда он брался за карандаш и нотную бумагу. Страшная пустота. Он мог сидеть часами, так и не написав ни единой ноты. Музыкант стыдился и боялся того, что с ним происходило. Теперь же присутствие этой женщины с её вдохновенными речами, открытостью и теплотой во взгляде вызвало у него желание выговориться; не важно, как он будет при этом выглядеть.

– Мой дар покинул меня. Я теперь просто притворяюсь артистом, композитором, но любой обман рано или поздно раскрывается. Одна мысль об этом – и хочется вынуть из чемодана револьвер, – с горечью, злясь на самого себя за проявление слабости, сказал Раковский. Он вновь наполнил свой бокал, не забыв и про Женечкин. Выпив, Женечка осмелела, и ей стало казаться, что она должна именно сейчас, в эту минуту, во что бы то ни стало раскрыть маэстро глаза на то, как страшно он заблуждается.

– Упаси вас бог, даже не думайте, – нахмурилась Женечка. – Мне очень жаль, что это так, – тихим голосом продолжила она, – но позвольте усомниться в ваших словах. Если бы в вас, как вы выразились, «звучали только звуки ада», вы не смогли бы сегодня тронуть душу, заставить нас вновь уверовать в доброту, милосердие, любовь. Как же возможно жить дальше без этой веры?

– Произведение, которое я исполнил, написано давно. Возникает своего рода рефлекс: начиная играть, я погружаюсь в прежнюю жизнь, вспоминаю, как и вы, прежние чувства, но уже год ничего нового я написать не в состоянии. Прошу прощения, если не оправдал ваши ожидания. Знаете что? А давайте‑ка ещё выпьем! – предложил Раковский, показывая, что говорить больше, чем сказано, он не намерен. Вдруг раздался взрыв, потом ещё один, затем послышались откуда‑то издалека пулемётные очереди. Дверь открылась, и в комнату вошёл деловитый господин с озабоченным лицом. Даже не посмотрев в сторону Женечки, он направился к Раковскому и протянул ему конверт.

– Надо скорее собираться и уезжать. А вы, маэстро, ещё даже не переоделись. Поторопитесь! Вы слышали, как недалеко стреляли? – сказал он.

– Ещё как слышали, – спокойно сказал Раковский. – Позвольте представить Елисея Макаровича, моего антрепренёра и товарища, – продолжил он, обращаясь к Женечке. – Елисей, а эта очаровательная женщина – Евгения Михайловна, родственница моего близкого друга. Прошу любить и жаловать. – Женечка взглянула на антрепренёра: судя по выражению лица, ему было не до светских условностей, а беспечный и несколько фривольный тон маэстро вызвал у него едва скрываемое раздражение. Раздались беспорядочные одиночные выстрелы и вновь затихли. До сознания девушки внезапно дошло, что время позднее, стреляют, а ей ещё возвращаться в госпиталь. Она вскочила на ноги, быстро всунула руки в рукава, накинула платок и поспешила раскланяться. Однако маэстро остановил её, загородив собою дверь.

– Куда же вы одна пойдёте в такое‑то позднее и неспокойное время? Позвольте проводить вас? – галантно предложил он, но в голосе его звучала искренняя тревога. Женечка, заметив, каким мученическим при этих словах сделалось лицо антрепренёра, отказалась.

– Что вы, я прекрасно знаю дорогу, тут недалеко, – заверила девушка. Её с энтузиазмом поддержал Елисей Макарович: «Маэстро, девушка абсолютно права. Сейчас не до условностей. Нам надо ещё собрать вещи. Мне повезло, я нашел санки – погрузим чемоданы на них и дотащим до поезда. Времени в обрез».

– Нет, я категорически настаиваю, – сказал маэстро, но увидев, что Женечка, нахмурившись, отрицательно мотнула головой, продолжил, – ладно, я не буду настаивать… но при одном условии. Я только что получил письмо от главнокомандующего. Этот город наши войска защищать не будут, а обойдут с севера. Хм, а где тут север? – пробормотал он и вернулся к письму. – Самое позднее завтра до обеда в город войдёт противник. Главнокомандующий предлагает мне место в своём личном бронированном вагоне, чтобы, как он выразился, «спасти достояние российской культуры от варваров». Да‑с, будто у нас варвары только с одной стороны, – с сарказмом произнёс Раковский. – Поедемте с нами, голубушка. Места в личном вагоне нашего главнокомандующего будет достаточно на троих. Скажу, что вы мой секретарь. Иначе пойду с вами, «культурное достояние» не успеет на поезд – пшик – и нет никого «достояния».

– Но это невозможно! – растерянно сказала Женечка.

– Ну почему же? Неужели вы думаете, что я вам предлагаю что-то не вполне «comme il faut»? Ни в коем разе. На правах старинного друга вашего семейства – слово чести. Здесь оставаться опасно, знаете, что они с медсёстрами делают? – прямо спросил Раковский. Женечка грустно опустила голову, дискуссия опасно затягивалась, надо было что-то предпринять. – Хорошо, я согласна, но мне надо сказать в госпитале и взять вещи.

– Договорились, – бодро произнёс повеселевший Раковский. Наш вагон прицепят к поезду, который подгонят на вокзал через два часа. Приходите прямо туда. Успеете?

– Да, госпиталь рядом с вокзалом, – ответила Женечка.

– Евгения Михайловна, я очень буду ждать. Рад нашей встрече. – Тут маэстро кинулся к кожаному небольшому баулу, стоящему под столиком, достал какой‑то маленький лист бумаги, что‑то написал на нём карандашом и отдал Женечке. – Всё, идите, по дороге прочитаете, времени мало. – Он проводил её до дверей, поцеловав на прощание руку. Это был всего лишь вежливый жест, но Женечке почему‑то стало и неловко, и приятно одновременно.

Оказавшись на улице, Женечка с удивлением огляделась. Всё изменилось за время её отсутствия. Метель прекратилась, тучи, стряхнув с себя снег, налегке сбежали в другие края. На небе сияла луна в окружении звёзд, сверкающих подобно бриллиантовым бусинам, разлетевшимся с лопнувшей нити ожерелья по тёмно‑синему бархату неба. Видимо, некоторые бусины разбились, и их осколки покрыли сугробы, крыши и заборы. Женечка как заворожённая смотрела на вдруг открывшуюся ей непостижимую красоту мироздания. От выпитого было тепло и немного кружилась голова. Однако нужно спешить, в госпитале сейчас каждая пара рук на счету, и девушка, подумав, решила срезать угол и пойти не по улице, а наискось через парк. Городской парк гордо и с безмолвным достоинством нёс на своих плечах зимнее парадное убранство. «Как в сказке!» – восторженно подумала Женечка. Дорожки были заметены снегом, и девушка то и дело проваливалась в него. Не пройдя и половины пути, она почувствовала, что ноги не слушаются, и решилась позволить себе совсем небольшой отдых – всего несколько минут посидеть на ближайшей скамье, которая под снежным покрывалом казалась царственным троном. Женечка села прямо на это «покрывало» и с облегчением вытянула ноги. Ей не хотелось никуда торопиться, хотелось вот так сидеть и любоваться. Девушка не заметила, как прикрыла глаза, поскольку продолжала видеть перед собой деревья, замёрзший фонтан, какую‑то статую, спрятавшуюся в снегу. Ей стала слышаться невесть откуда взявшаяся мелодия, она показалась знакомой. «Да! Я её знаю! Это зажигательный «Итальянский танец» Раковского». Мите пьеса нравилась, особенно он любил, когда под его аккомпанемент Женечка начинала приплясывать, изображая то томную, то пылкую «итальянку». Тут она увидела Митю, который почему‑то не надел пальто, а вышел просто в одной рубашке. Внешне он был таким же, как всегда, только неправдоподобно чистым, настолько, что от него исходило слабое свечение. «Ой, Митя! Как же я тебя сразу не заметила! – сказала Женечка и засмеялась, легко и беззаботно. Какое‑то буйное веселье охватило её, захотелось прыгать, бегать, найти выход бурлящей внутри энергии. Как будто прочитав её мысли, хитро улыбнувшись, Митя с церемонным комическим поклоном предложил ей покататься на коньках. Женечка с радостью согласилась. Музыка заиграла громче.

– Ой, Митя, но у меня нет коньков, – огорчённо сказала Женечка.

– Я прихватил их вместе со своими, видишь? Можно я сам надену их тебе? – спросил Митя.

– Хорошо, – согласилась девушка, – мы будем кататься, как раньше, за руки.

Они кружились, смеялись и целовались. – Знаешь, кого я сегодня видела? – напустив на себя загадочный вид, спросила Женечка. – Ни за что не угадаешь! Твоего кумира Раковского! Я была на его концерте, а потом мы пили с ним бренди, и он даже поцеловал мне руку. Не хотела говорить, но скажу, кажется, он немного мной увлёкся, – поддразнивала любимого девушка. – Он мне что‑то написал, только я не успела ещё прочитать.

– Увлёкся?! Написал?! – изображая ревнивца, закричал Митя и запустил в жену снежком.

– Ах, вот ты как! Ну, держись! – и Женечка кинула снежок в ответ. Тогда Митя взял большой ком пушистого снега и бросил им в девушку. – Зачем ты так? – обиженно спросила Женечка, – мне что‑то стало холодно. – Митя перестал улыбаться и перчаткой стал стряхивать с её пальто снег. Потом заботливо надел ей на руки, поверх её перчаток, свои. У Женечки слёзы подступили к глазам.

– Митя, любимый, мне так плохо без тебя. Почему ты ушёл, оставил меня одну? Зачем понадобилось тебе именно в ту минуту идти за лекарством?! – сердито выговаривала мужу Женечка. Митя не отвечал, но в его взгляде было столько боли и сочувствия, что у девушки защемило сердце.

– Извини, я больше не буду. Это я во всем виновата, зачем я только ушла! Я бы не позволила тебе, я бы не пустила… Дорогой, единственный, родной, солнышко моё, голубчик мой, Митенька. Я люблю тебя и буду любить всегда, ты – часть меня. Как мне жить теперь, Митя? Хороший мой, только не уходи, возьми меня с собой, я больше не выдержу. Пожалей меня, умоляю. Нет нам места на этой земле, – слёзы душили Женечку, мешая говорить.

– Любимая моя, девочка моя, не было и дня с момента нашей встречи, чтоб я не думал о тебе. Я так хотел сделать тебя счастливой, я был уверен, что смогу. Ты моя маленькая отважная птичка‑синичка, ты нежный ангел мой, с любящим и открытым сердцем. Сможешь ли ты когда‑нибудь простить мне то, что ничего у меня не получилось? Я всегда знал, чувствовал, что нельзя мне было увозить тебя из дома, но сил расстаться с тобой у меня не хватило. Я всегда душою буду с тобой, у нас не так уж много изменилось – мы есть, и мы будем, только по‑другому. Понимаешь? Не мы решаем, когда приходит время уходить. Пока оно не пришло – я не могу взять тебя с собой, хотя и очень этого желал бы. Однажды мы вновь встретимся в одном мире, и уже навечно, а до этого я побуду твоим охранителем. Не плачь, милая, не позволяй себе жить воспоминаниями, не думай обо мне, как о прошлом, я всегда рядом. Тебе пора. Тебя ждут Павел Петрович, Родька, Сверчок, кстати, приглядись к нему. Тип он не очень приятный, но поучиться у него кое‑чему советую. Знаю, ты не сможешь их бросить. Все понимают, какая судьба ждёт наших пациентов, если не успеют эвакуировать госпиталь. Там сейчас рук не хватает для того, чтобы всех погрузить в поезд. И ещё у тебя есть цель, помнишь?

– Митя, – вытирая рукой мокрые от слез щёки, тихо заговорила Женечка, – ты уже, наверное, узнал о Борисе Львовиче?

– Да, – коротко ответил Митя.

– Скажи, что с папой и Машей? Ты знаешь? – преодолевая страх, спросила девушка.

– Знаю, но не имею права говорить об этом. Тебе надо торопиться. И не забудь прочитать записку Раковского. Он подарил тебе музыкальный автограф, – спокойно сказал Митя, затем повернулся, пошел прочь и… исчез.

Женечке казалось, что она очутилась на дне странного глубокого водоёма, над ней километры плотной молочно‑серой жидкости, сквозь толщу которой доносится приглушенный голос: «Барышня, проснитесь, замёрзнете. Барышня, нельзя вам тут лежать, замёрзнете».

Раковский

Вагон сильно потряхивало, видимо, пути были плохо расчищены. Маэстро сидел на прикрученном к полу топчане. Он опустил голову в поднятый бобриковый воротник и делал вид, что спит, во избежание разговоров с кем бы то ни было. Он думал о девушке, не успевшей к поезду, поскольку его отправку ускорили. За ним и Елисеем командование прислало машину вскоре после ухода Женечки. Маэстро ждал до последнего, но напрасно. Раковскому представлялся недавно покинутый вокзал, толпа народа, штурмовавшая поезда в надежде хотя бы пробраться в тамбур, что удавалось лишь немногим счастливчикам. Паника, крики, плач, паровозные гудки. Среди всей этой неразберихи он представлял Женечку, которая пришла на вокзал вовремя, но поезд уже ушёл. Она, конечно, растеряна, узнать про поезд нет никакой возможности, – от этой картины у него заболело сердце. «Может быть, ей удалось сесть в другой состав?» – со слабой надеждой подумал маэстро. На подаренной открытке со своим фото он набросал ей несколько нот, которые в тот момент пришли первыми ему в голову: «Как там было? Кажется, в до‑диез минор. Аккорд до‑соль‑до…». Раковский машинально вынул из кармана огрызок карандаша и на салфетке, лежавшей перед ним на столе, стал записывать мелодию.

Вскоре появился Елисей Макарович, с осторожностью неся подмышкой бутылку самогона, а в руках две кружки с чаем. При виде Раковского, который отрешённо что‑то чиркал на салфетке, он чуть было не выронил драгоценную ношу. «Пишет! Пишет! Благодарю тебя, Боже. Как приедем, в церковь сбегаю, свечку поставлю. Сочиняет, дорогой!» – с умилением подумал Елисей Макарович. Он поставил напитки на стол и, стараясь не привлекать к себе внимания, сел на топчан в углу и стал ждать, когда композитор закончит терзать салфетку.

Традиционный вопрос, который сотни и тысячи раз задавали знаменитому, ставшему ещё при жизни классиком, композитору, музыканту, обладателю самых престижных наград в мире музыки, г‑ну Раковскому, касался истории написания его небольшой пьесы под названием «Eugénie», последней из написанных им на родине, но в последующие годы неожиданно ставшей всемирно известной. Сначала Раковский недоумевал по поводу популярности произведения, ему лично дорогого, но не отмеченного поиском новых форм и нового музыкального языка, как все последующие его сочинения. Постепенно он смирился как с вопросами о названии пьесы, так и с тем, что эту вещицу чаще всего просят исполнить «на бис». Невероятно трогательная, нежная, светлая, полная чувством первой робкой влюблённости (неважно, что её автору в то время было без малого за тридцать) мелодия. Она – напоминание слушателям о том, что бывает в жизни каждого человека, но в силу мимолётности ускользает из рук подобно лучу солнца, оставляя после себя в душе самые светлые, сокровенные воспоминания, которые живут с нами до последнего нашего вздоха на этой земле.

Раковский уже давно забыл, как именно выглядела девушка, что она говорила, название городка, в котором их пути пересеклись на мгновение, не знал, жива ли она, но каждый раз, исполняя «Eugénie», он играл только для Неё и ощущал Её присутствие так явно, что порой ловил себя на желании обернуться.

Однажды ему даже показалось, что он увидел Её после окончания своего выступления. Женщина, вроде бы похожая на Неё, протянула ему скромный букетик осенних цветов и мгновенно затерялась в славящей маэстро толпе. Раковскому нравилось думать, что всё‑таки это была Она, а, значит, Она выжила в том аду и теперь у неё всё хорошо, есть муж, дети и, возможно, внуки; что Она не забыла о нём, ходит на его концерты и знает, что это – Ей. Ему хотелось, чтобы Она была счастлива, насколько это вообще возможно в этом мире, как счастлив бывает он в часы, проведённые у рояля за соединением непокорных звуков в гармонию. В конце концов, Она оказалась права: настало то время, когда его музыка пригодилась.

P.S. Письмо Вари

Дорогая моя сестра Женечка, как ты? Как Митя? Где вы теперь? Не проходит дня, чтобы я не думала о вас, не молилась за вас Всевышнему. Я часто плачу по ночам, вспоминая наш дом, маму за роялем, тебя и Машу маленькими. Вы были такими забавными, всегда вместе во всём: и в проказах, и в играх. Наши будни представляются мне теперь не менее счастливыми, чем наши праздники, и одинаково нереальными. Не могу свыкнуться с мыслью, что всё безвозвратно потеряно. Днём я стараюсь держаться при детях; после всего пережитого они такие потерянные, что, глядя на них, у меня разрывается сердце. Родная моя девочка, умоляю тебя и Митю, Христом Богом прошу, приезжайте к нам, здесь всё спокойно, только не возвращайтесь в наш город! Вчера встретила у магазина соседей наших Юшкевичей. Помнишь их? Они года три назад переехали в Симбирск. Добирались сюда окольными путями около месяца, но теперь они здесь, в безопасности. За несколько дней до сдачи города я навещала Бориса Львовича, он собирался на следующий день выехать к вам. Надеюсь, что сейчас он жив и здоров, и уже с вами, и все вместе вы вскоре приедете к нам. Передавай ему поклон. Дорогая моя, мы живём в страшное время, но мне кажется, что, если бы мы собрались все вместе, то были бы счастливы, несмотря ни на что. Теперь о самом трудном для меня… ты, конечно же, ждёшь сведений о Маше и папе. Родная, я очень виновата перед ними и перед тобой. Не знаю, сможешь ли ты меня простить. Я сама себе этого не смогу простить никогда. Всё произошло слишком быстро. Решение командования об отступлении после месяца боёв застало нас врасплох. В городе началась паника. Часть жителей пытались сесть на какой‑нибудь случайный поезд, другие бросали всё и бежали из города кто на чём мог. Все средства передвижения были конфискованы, так что идти предполагалось пешком. Я не знала, что предпринять. Владимиру опасно было оставаться в городе. В последние два месяца он занимал пост министра снабжения армии в нашем правительстве. Надежды на то, что, взяв город, его не станут искать для расправы, не было никакой. Уходить без меня и детей он отказался наотрез. Но что делать с папой, который по‑прежнему подволакивал левую ногу, и Машей? Идти пешком они не могли, а увезти их было не на чем. Андрей Галактионович к этому времени уже ушёл добровольцем в нашу армию и известий от него не приходило. После долгих поисков Владимиру где‑то удалось достать садовую тележку, но тащить её предстояло нам самим. Двух взрослых и двоих детей нам было не потянуть. Я не представляла себе, как смогу сказать папе и Маше о том, что нам придётся их оставить. Маша всё поняла и поспешила помочь мне, начав разговор первой. Она заявила, что они с папой остаются, что они решили оставить дом, как есть, а самим поселиться у Крёстки. Убеждала меня, что будет ждать Андрея и без него никуда не поедет. И я дала себя уговорить! Крёстка прислала нам монастырского сторожа, молодого парня‑силача. Он взял Машу на закорки и понёс. К вечеру он вернулся и увёл папу. Вслед за ними покинули дом и мы. С тех пор мы ничего не слышали о папе и Маше. Я написала им сразу по приезде, послала адрес, но ответа пока не получила. Я часто хожу на местный вокзал, надеюсь встретить кого‑нибудь из земляков, кто что‑нибудь о них знает. У меня кончается бумага. Обними от меня и Владимира Афанасьевича Митю и Бориса Львовича (надеюсь, он с вами).

Твоя сестра Варвара

Послесловие

Спасибо пластинкам Александра Вертинского, которые околдовали меня в детстве. Спасибо чудесному поэту и композитору Павлу Кашину за вдохновение.

Я от всего сердца благодарю редактора Л.Лебедеву за её терпение, благожелательное отношение, всемерную поддержку и, конечно, за профессионализм. Без неё издание книги не состоялось бы. Я также хочу выразить свою глубокую признательность художникам–оформителям В.Наймушиной и А.Войленко, которые с энтузиазмом и душой откликнулись на мою просьбу об участии. Спасибо моим дорогим друзьям: вы поддерживали меня и помогли мне довести дело до конца.

Yaş həddi:
12+
Litresdə buraxılış tarixi:
20 iyul 2020
Yazılma tarixi:
2020
Həcm:
131 səh. 3 illustrasiyalar
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: