Kitabı oxu: «Отравленные земли»

© Звонцова Е., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Мы знаем, что Зло существует, и знаем, сколь уязвимы к его козням. Снова и снова оно добирается до нас, овладевает нашим Домом, заражает наши души, умы и тела, обращая нас во врагов рода людского и в собственных врагов. Всё правда, но правда и то, что никто ничего никогда не вершит без дозволения Господа, а значит, и Самое Великое Зло, терзая нас, лишь исполняет некий Его высший план. Не тому ли доказательство – три искушения Христа в пустыне?..

Ге́рард ван Сви́тен. Трактат о тёмных силах

Пролог. 31 марта 1755 года. Вена

«Никто. Ничего. Никогда».

Вызолотив слова, пламя свечи моргает в дымчатом сумраке и замирает сияющим росчерком. Маленький меч во тьме, маленький часовой на стене притихшего бастиона. Неколебимый до нового сквозняка.

«Никто. Ничего. Никогда», – отдаётся в голове воем Дикого Войска¹.

Ветры, шальные ветры вернулись в Вену.

Не помню марта, чтобы эти бессовестные псы-призраки не теряли хозяев в заснеженных горах, не прокрадывались в поисках ночлега к нам в дымоходы и не находили дорогу в комнаты, по углам которых так удобно сворачиваться колкими зябкими клубками. Едва их почуяв, оживляется огонёк-часовой, пляшет без страха – он, как дитя, в восторге от незваных лохматых гостей. Его можно понять, ему скучны мой чинный кабинет, и скрип пера, и тёмные переливы чернил, и слова, слова, слова.

«Никто. Ничего. Никогда».

Не грусти, дружок, и не тянись так доверчиво к псам. Скоро я закончу – и погашу фитиль. Ненастной ночи в наследство отойдет всё, что уже лежит в свежих могилах, осталось лишь присыпать их землёй веских, витиеватых последних фраз.

Я устал. Мне нужен сон, но Морфей отворачивается всё брезгливее, всё насмешливее прячет за спину руку с благословенным красным цветком. Огарок почти истаял, свет уже выхватывает только верх листа, строчки очевидно кривы. Но epistula, тем более adversaria non erubescit: черновик стерпит всё. Спина затекла, скрипящее перо уже действует на нервы даже мне самому, не то что непоседливому пламенному компаньону. Когда измождён ум, любой резкий звук вонзается в него сродни игле. Я малодушно уворачиваюсь, ловя секунды тишины: то проклятое перо ныряет в чернильницу, то его плешивым концом я чешу нос, то вглядываюсь в омут зеркала на дальней стене. Двойник, ссутулившийся в отражённой черноте, – слишком плечистый, с хищным носом усталой птицы, рыже-седой, как побитый жизнью лис, – смотрит в ответ, но сквозь меня, в могилы, присыпанные словами.

Мы не ладим в последнее время. Разозлили Януса и не можем собраться воедино.

Придётся взять новый лист, чтобы уместить всего-то два завершающих предложения. Но ничего, кому важна растрата казённой бумаги? Главное – расквитаться сегодня, мне больше нечего сказать, я выполнил задачу, и даже Господь, с которым я не всегда в ладах, признал это. Разве нет? Первый из тех, к кому мои мысли отныне обращены неустанно, подтвердил бы теплой улыбкой, полной печали; второй бы желчно бросил: «Помилуйте, любезный доктор, Ему всегда мало!»; ну а третий, вероятно, посоветовал бы мне опрокинуть сливовой настойки, вонзить зубы в рульку, выспаться и думать забыть о вредном для здоровья Атлантовом долге – удержать всё небо до единой звезды на своих плечах.

Императрица – единственная, перед кем мне теперь отвечать, – поддержала бы и гуманность первого, и весёлую желчь второго, и земную заботу третьего, знаю. Наши вкусы на людей всегда совпадали, иначе едва ли я пробыл бы Её другом и союзником столько лет. И пробуду ещё немало, хотя в собственных глазах я теперь предпоследний, кому можно доверять, и последний, с кем стоит дружить. Полуживой чужак в зеркале считает так же, но властные окрики Асклепия, шипение змей на его посохе всё ещё заставляют меня сражаться.

Потому что никто ничего никогда, верить в это – проще. И я пишу:

«Таким образом, все верования в вампиров, все «доказательства» их существования, вся приписанная им гибельная мощь суть не более чем пагубное заблуждение наших добрых соседей – и след пропасти, нравственной и научной, что лежит между нами. Она преодолима, но от кровавых пропастей и хищных бездн, что люди создают своими руками, есть в мире только одно лекарство – мосты. Построим же их. И тогда же возблагодарим Господа: вампиры едва ли будут ходить по земле…»

Всё. Недели работы, холодное путешествие… они получили письменный итог.

Теперь прочь, прочь, прочь.

Листы – к краю стола, подальше, и пусть недовольно шуршат от подобного обращения. Спина ноет, пальцы ломит. Подняться, потянуться, вдохнуть глубже – радость: сколько же я просидел сегодня? С полудня, а уже крадётся полночь. Полночь… Наверняка натопленные Густавом или Типси комнаты выстыли. Даже в ходе часов – насмешливая укоризна: мои ленивые, вечно отстающие механические друзья, привезённые ещё из Лейдена и плохо пережившие то путешествие, не понимают, куда же я спешу. Золочёный ангел, венчающий циферблат, смотрит с сочувствием, и я быстро отвожу глаза: Господь всемогущий, этой безвкусице не меньше двадцати лет, но теперь я вижу в худом тонкоруком создании знакомый образ, призрака, который уже…

Никто.

И ничего, никогда более мне не скажет.

Часы бьют полночь. Что-то стучит в окно. Сердце – хотя подобное неповадно старым сердцам вроде моего – ухает вниз. Тук. Тук. Тук.

Знаю: жители осаждённого города быстро начинают различать, из каких именно орудий стреляют по их стенам, сколь далеко. Уехавшие продолжают на новом месте запоминать убежища, копить еду в избытке, собирать и ставить под рукой тревожные пожитки. Так и я. В каком-то смысле.

Тук. Тук. Тук.

Тихо. Тихо. Тихо.

Просто качаются ветки лип, стряхивая дождь. Их много здесь – степенных деревьев, дом у самого Шёнбрунна: Императрица всегда желает лицезреть мою постную физиономию поблизости. Я прожил тут немало, вот-вот дождусь внуков – и год за годом липовый стук в окна казался мне безобидным, естественно-мелодичным. А теперь? Я лезу за воротник, и вот уже пальцы смыкаются на тонком серебряном кресте – чужом.

Тук. Тук. Тук.

Как тихо. Как мирно.

Только дышится трудно, никак не усмирится сердце, ноет нога, по которой продолжают расползаться чёрные пятна. Мысли о выстывших комнатах и спящей прислуге потеряли значимость. Я слишком хорошо понимаю себя – и, пожалуй, псов, призрачных и живых, одинаково бесприютных, тех, что воют на улицах. Удивляюсь, что рассудок вообще пока при мне. Когда-то, убеждая академических и практикующих коллег, что наши доблестные герои – солдаты и офицеры – несут свой, не похожий ни на что груз душевных болезней, а значит, тут нужны свои подходы к лечению и свои лекарства, я сказал: «Страшнее не погибнуть в бою, а вернуться из него не собой»², – и меня услышали.

Теперь я знаю это сам. Разительно, как иные наши суждения опережают наш же опыт.

Но кое в чём я уверен – и уверенность крепнет, стоит коснуться листов на столе. Каким бы диким ни было писать и говорить то, что написано и сказано, я прав. Это повязка на глаза – и оружие одновременно. Записи лягут Императрице на стол, будут скопированы и распространены по библиотекам, выдержки – по газетам. Я брошу луч истины на тёмные сказки. Принесу мир и покой, всё как мне и приказали. Я дорого их купил, я ничего в этой жизни не покупал так дорого и ни в одну плату, даже когда предметами торга были гордость, успех и честь, не впивался так крепко, прежде чем отдать. Мне жаль. Мне очень, очень жаль.

Одна тайна так и останется тайной, так вернее. В моём фундаментальном труде есть главы, не предназначенные для лишних глаз. А ещё много гипотетических рекомендаций, о том, например, как же всё-таки победить Детей Ночи – тех самых воскресших разбойников и блудниц, которых, разумеется, не существует, – если вдруг столкнёшься с ними в сумерках, будь то сумерки мира или сумерки души. Я сдобрил иронией каждую деталь. Венцев это позабавит, но в памяти засядет крепко. Учёное сообщество сочтёт, что я старею и становлюсь падок на фольклор, эту новомодную забаву поэтов и музыкантов. Имеющие уши – услышат. А я…

Я ношу чужой крест. Свою тетрадь в окованном уголками переплёте, давнее хранилище каждодневных впечатлений, я запираю в столе, более всего опасаясь, что кто-то прочтёт тринадцать последних записей. А сейчас – вынимаю из резного ящика обёрнутый в чёрную парчу арбалет с осиновыми стрелами.

Тук. Тук. Тук. Тихо. Тихо. Тихо.

Сегодня я никого не убью, верю, что больше не убью никого никогда.

Я солдат Асклепия, только его.

Я победил. Но я должен помнить.

1/13. Окрестности Брно 11 февраля, прибл. полночь

Что ж, подведем итог, и уместить его можно в одно слово – «какофония». Иначе начало моего путешествия и не опишешь.

Карета дребезжала, скрип, лязг и стук не прекращались ни на секунду, ввинчивались в виски. Я устал, даже не успев особо удалиться от Вены, – не говоря о каких-то полезных делах! Дрёмой забыться не мог: непременно ударился бы обо что-нибудь головой при очередном прыжке на ухабе. Меня не занимало ни чтение, хотя для него пока хватало света, ни разглядывание природы, хотя после каменной столицы она казалась небывало живописной. Красночерепичные крыши, лазурно-озорные речки, сонные леса и невысокие горы Нижней Австрии. Сокровища, хитро выглядывающие из бескрайней шкатулки: рубины, малахиты, опалы, синие шёлковые ленты. Собрать бы да подарить домашним.

Но даже потеряться в туманной синеве, смешанной с зеленью, и навоображать чудесных элегий, которые мог бы написать тут кто-то менее душноумный, мешали механические шумы. Дорогу, ещё недавно подмороженную, не вовремя развезло. Неудачно вообще сложилось разительно многое, хотя бы то, что, вопреки планам, я выехал один: герр Вабст и герр Га́ссер³ в последний момент погрязли в незавершённых делах и перенесли отбытие. Хотя подозреваю, правда может быть и в нежелании лишний раз делить карету со мной, особенно если кто-то из этого достопочтенного duo опять прихватит в совместное наше странствие какую-нибудь дикую книгу, которую я на днях запретил⁴.

Настроение моё не испортилось бесповоротно, но не было и подъёма, что приходил прежде, стоило ветру перемен лихо мне свистнуть. Путешествия и встречи в прошлом горячили мне кровь – даже сейчас, на склоне лет, она не остыла достаточно, чтобы я обратился равнодушной к новизне жабой. Врачи Вены не зря говорят, как важны перемены для тела и духа, и пусть они повторяют это за мной, как хор учёных воронов, это правда: приросший к месту – что седалищем, что умом – неумолимо каменеет и зарастает мхом. Я поныне гадаю, что было бы со мной, не собери я знания от Амстердама до Брюсселя и не найди затем приют в Австрии⁵. А уж как завидую храбрым путешественникам, которых сам же отправляю за необыкновенными травами, тварями и ядами в Новый Свет…

Так или иначе, в послеполуденные часы омерзительной дороги я хандрил. Утешал лишь факт: в целом впереди любопытное путешествие – в забытый богом край на западе Моравии. Я и раньше догадывался, что по укладу места эти столь же далеки от столицы, сколь близки, например, к трансильванским территориям, полвека назад нам отошедшим. Последние события укоренили меня в этом убеждении, да и весь двор заставили признать: Моравия наша давно, но нрав её непредсказуем.

Удивительно, сколь двояким оказался трофей прошлого – тенистые чащи, вёрткие реки, нежные виноградники и протяжённые хребты, изглоданные пещерами. Двуликие люди, двуликие нравы, вечный поединок мракобесия и света… впрочем, уверен, что с нашим мракобесием я разберусь, не затратив и пары недель. Может, когда два моих недотёпы всё же присоединятся ко мне, им уже нечего будет делать! Заодно напомню, что полвека… хорошо, полвека плюс одна двадцатая от века! – ещё не возраст, в котором почтенного мужа – тем более собственного преподавателя! – можно списать со счетов.

Однако, кажется, в последнее время тема возраста слишком меня тревожит, ловлю её в записях не впервые (sic!). Ладно, за этим в том числе я их и веду, не так ли? Сродни самодиагностике, разве что отслеживаю не частоту вдохов-выдохов или ударов пульса, но частоту навязчивых, пустых, зловредных мыслей.

Тем не менее как-то так я и размышлял, а постепенно и вовсе забыл про пейзажи за окном: решив не расточать времени, принялся собирать воедино всё, что знал как о конечном пункте, так и о цели моего предприятия. Припомнил и подстегнувшие его обстоятельства, они заслуживали повторного обмозгования. Верно решил: маяться я перестал. Ну а в нынешнюю запись уже выношу плоды тех размышлений, пока они свежи. Полагаю, они пригодятся мне, когда поток новых впечатлений и знакомств их заслонит.

Что ж. Каменная Горка – полугородок-полудеревня, одно из многих таких моравских поселений, важное разве что одним: стоит на самой границе с Богемией, дальше только хребты и чащи. Население – едва три сотни жителей. Провинция из тех, где не происходит ничего из ряда вон, – ну может, кто-то напьется так, что распугает у соседей всех свиней и гусей. Разве не так я подумал, впервые услышав название? И не усомнился ли в слухе, когда Её Величество, потерев кончиками пальцев широкий крепкий лоб, задумчиво произнесла:

– Всё началось с того, что там исчезли все собаки и кошки. А несколько последних недель жители не выходят из домов ночью, иные же теперь спят в городской часовне. Кто-то появляется с приходом темноты, кто-то чужой, кто… пьёт их кровь? Верно я услышала, мой друг? А что скажете на эту фантасмагорию вы, дорогой мой герр Умная Голова?

Я засмеялся. Императорская чета – тоже, засмеялись и присутствовавшие придворные. Беседовали мы в предрождественские дни, на утренней аудиенции, под пробивающимся в залу солнцем, за крепким кофе, этим модным османским веянием. В такие минуты о чём только не толкуют праздные умы. Золочёные своды, свет и начищенные паркеты цивилизации в чём-то опасны: располагают потешаться над страхом, даже его воспринимая как некое пикантное дополнение к кремовым пирожным и ленивому флирту. Так что услышанным мало кто впечатлился.

Весть о странностях в ещё неизвестном мне городке привёз наш старый знакомец, приглашённый на празднества, – Йо́хан Густав Ми́школьц, тамошний наместник, бывший в Вене проездом. Странности эти его скорее раздражали, чем тревожили. Чего ещё, говорил он брезгливо, ожидать от краёв, заселённых на значительную часть славянами, – о, как сплёвывал он это безобидное слово! Мол, своих детей они, за неимением ума и вкуса, так запугали сказками о вампирах, что начали бояться сами, вот и результат.

Слово «вампиры» – и диалектное upir – прозвучали не впервые. Мы тут же начали вспоминать моравские, сербские, румынские и прочие байки, с ним связанные: например, о многомесячных трупах женщин, что якобы вставали ночами, а поутру перепуганные горожане вскрывали гробы и не обнаруживали и тени тления, лишь румянец да нежную улыбку. Или вот о красавцах-разбойниках: сегодня одного такого лихача повесили, а завтра он уже лезет в окно к очаровательной большеглазой девице и зовёт разделить с ним вечность через нежный поцелуй. Или истории хлеще: как в некоторых поселениях и поныне мертвецам, молодым и старым, если смерть их сколь-нибудь подозрительна, «на прощание» вбивают в грудь осиновый, рябиновый или боярышниковый кол, кому и рубят голову, а иным тот самый кол вгоняют в зад! Тема была неаппетитная, Его Величество, предпочитающий «к столу» анекдоты, не преминул это отметить, но Императрица с присущей ей прямотой шутливо укорила его:

– Как можете вы воротить нос, если речь о ваших подданных? Вгоняющих друг другу колья в зады! А нетленные красавицы-кровопийцы в гробах? Кто защитит их честь от посягательств иных мужчин, а честь мужчин от них кто защитит? – Посерьёзнев, она прибавила: – Это скверные суеверия, которые усиливают страх смерти и одновременно подрывают всякое уважение к ней. Герр Ми́школьц, а как же вы это пресекаете?

Мишкольц – высокий ширококостный малый с грубым, изъеденным давней оспой лицом – раздулся от важности и, потрясая кулаком, отчитался:

– Как надо! Запрещаю вскрывать могилы, Ваше Величество, теперь-то спуску не даём! Кладбище под охраной постоянно. Так будет, пока люди не поуспокоятся!

И что за акцент?.. Вечно он напирает на звук «а»; такое кваканье усугубляет его сходство с крупной лягушкой. Не думать об этом никогда не получалось, особенно учитывая необъяснимую любовь Мишкольца к зелёным камзолам и изумрудным кольцам. Вот и тогда я про себя усмехнулся, вдобавок зная, что последует за подобным «рапортом».

– Здраво. – Императрица расправила плечи. Скромное ожерелье на её шее заблестело снежным серебром, взгляд похолодел. – Но довольно ли?

Среди десятка её тонов этот яснее всего говорил, что вопрос риторический и ответ на него – «Я так не считаю». Сдвигая грязно-русые брови, Мишкольц поскрёб подбородок.

– О-ох, разумеется, медики ещё не дают подозрительным разговорам расползаться. Но по-хорошему… – кулак его раздражённо хрустнул, – всем бы дикарям отведать палки! Причащаться Дарами и увечить трупы ближних своих, да как это? В нашем-то веке! Когда же до них доберётся хвалёное Просвещение, а? Или вопрос к вам, барон? Не успеваете?

Вот кваканье и настигло меня, и все сразу прервали сторонние беседы; многие повернулись. Пока Императрица дипломатично – но как же шкодливо! – улыбалась, я молча смотрел на Мишкольца и в который раз тщетно перебарывал укоренившееся нерасположение. Понимаю, статус обязывает быть терпимым, возраст – тоже. Неспроста же при дворе меня прозвали Горой. Я горжусь тем, что у меня редки склоки: я порядочно от них устал, и все попытки задеть меня разбиваются о гранит этой усталости. Куда скорее я растрачу силы и чувства на тех, кто ищет моей помощи, чем на тех, кто ищет моей вражды.

– Столько обещаний посеяли, плодов три года ждём! – не отставал Мишкольц.

Вяло, не желая ввязываться в пустопорожнюю дискуссию, я ответил:

– Именно, посеял. Но как вам, надеюсь, ясно, всходы требуют времени. Недостаточно принять законы, чтобы люди начали им следовать, или, например, издать книги, чтобы их начали читать. Свет знаний, справедливости, терпимости и прочего ещё не добрался даже до иных закоулков Вены. Как вы предлагаете ему столь скоро достичь Моравии, гор?

– А отчего бы вам не поехать и не попросвещать нас самому? – Мишкольца, как обычно, беспокоили мой особняк, жалование, недавно полученный титул и сам факт: я живу здесь, а не в глуши. – Повоевали со всадником Мора⁶, повоюйте и с вампирами! Нет их – докажите, ну а если вдруг есть… – Тут я, клянусь, подавился! – …вылечите и сделайте обратно приличными людьми! Отчего нет? Или вон щенка пошлите! – Он напустился на худого веснушчатого доктора Гассера. Тот, явно желая провалиться сквозь землю, заёрзал на стуле. К своим тридцати он так и не приобрёл светскую броню и порой болезненно реагирует на выпады, особенно прилюдные и столь громогласные.

– Возможно, оттого, что нести свет, какой-либо, в провинции – всё-таки обязанность их наместников? – одёрнул Мишкольца я. – То есть, например, ваша? Умная голова – хорошо, но она ничто без рук.

«А меж тем вы, если я верно помню, и лазаретов в своих землях построили вдвое меньше, чем выделялось средств!» – но этого я не сказал и даже не спросил, появилась ли какая-никакая больница в злосчастной Каменной Горке. Отвлекся, глянул на Императрицу, немо укорил: она, забыв о рационе и решив воспользоваться атакой на меня, коварно потянулась за третьим – третьим за утро! – пирожным с жирными кремовыми цветами. Рука печально опустилась: тут мне пришлось побыть воистину тираном. Я опять посмотрел на Мишкольца, и на ум пришла новая метафора, достаточно тонкая, чтобы не затевать немедля скандал на тему «Куда вы дели деньги?», но намекнуть на его возможность:

– В столице мы зажигаем свечи науки и цивилизации. От вас требуется, чтобы той же Моравии доставались не только огарки.

Многие, включая Гассера, одобрительно зашептались и захихикали. Я намекнул и на дорогие перстни, и на отъевшегося кучера, и на породистых лошадей и большой экипаж с золочёными дверцами. Мишкольц, к его чести, не вспылил, лишь улыбнулся углом рта, но окраску улыбки я определить не сумел. Возможно, в ней и сквозила жажда убийства.

– О, я над этим тружусь неустанно, не сомневайтесь! И уж плоды моих-то трудов заметны без всяких там оптических приборов. Люди одеты, обуты, работают, здоровы, покорны, чтят ме… то есть на… государыню… вас!

– И процветают, ну разве что гурманствуя кровью, – иронично оборвала его Императрица, сделав вид, что ничего не заметила.

Он кивнул, приосанился, хмыкнул. И уж ему-то я мешать не стал, когда он завладел сразу несколькими пирожными с поднесённого блюда, лишь пожалел, что он не подхватил их длинным лягушачьим языком, как комаров. Мы замолчали, точнее, он, всё столь же распалённый, заговорил с кем-то другим, давая мне передохнуть.

До сих пор раздражаюсь, вспоминая ту беседу. Я ведь знаю Мишкольца давно, за вульгарщину невзлюбил с первой встречи, а рассуждения о Просвещении – неуклюжая попытка выставить меня бездельником – просто смешны. Ей-богу, будто оно – срочный курьер, которому, чтоб поскорее добрался до нужных мест, можно отсыпать плетей. Притом науки, даже медицину, Мишкольц презирает, оставаясь реакционером и едва ли не сторонником кровопускания при любой болезни. С его существованием меня примиряют лишь военные заслуги: ни от османов, ни от пруссаков он не бежал никогда, наместничество получил не по родству, а по праву доблести. Страха в Мишкольце нет, было бы ещё что-то, кроме смелости. С другой стороны, раз за разом вижу: пустоту, что оставляет пройденная война, каждый заполняет по-разному. Разнузданность, излишества, чёрная меланхолия, жестокость, такое вот неуважение к чужому труду – всё встречается.

Так или иначе, я возрадовался, когда три года назад Мишкольц отправился управлять областью в Моравии, наводить там порядок. Казалось, он с его хваткой действительно мог справиться. Но, увы, неплохие военные – часто посредственные политики, хотя, казалось бы, кому повелевать умами в мире, как не тем, кто властвует над ними в бою? Мишкольцу не хватает и глубины, и сердечности. Едва услышав его тон, я уверился: порядок, наводимый такой рукой, вряд ли найдет отклик у моравов, которым мы и так не слишком понятны – совершеннейшие чужаки, чистоплюйные оккупанты, пострашнее вампиров. Перестраивающие их церкви, забирающие их урожаи и горные сокровища, засылающие своих людей править ими… Излечивать бедняг от дикарства нужно не часовыми на погостах и явно не палкой. Для начала не помешает хотя бы пореже использовать слово «дикари».

– …или вот наш священник, Бе́сик Рушке́вич. И что в его голове? Разве не легче ему оттого, что кладбище сторожат солдаты? Нет же, твердит: опасно. Опасно? Да наш гарнизон – золото, да наши мальчики…

Я опять прислушался. Мишкольц жаловался, Императрица любезно внимала.

– А ещё я всё пытаюсь убедить его не пускать никого ночью в часовню. Это невозможное послабление, глупость! Каменная Горка – крохотный городок, и не так трудно дойти до собственного дома!

– А что же, тот священник упорствует?

– Ещё как! Ну скажите мне, спрашиваю, кто им повредит? При мне перевешали лесных разбойников, зверьё в город редко забредает. А он смотрит исподлобья своими синими глазищами и отвечает: «Вампиры!» То есть и он туда же! А ведь он, говорят, тайный сын самого… – Мишкольц назвал громкую фамилию. Император присвистнул; Императрица покачала головой; я, слегка знакомый с этим генералом словацкого происхождения, тоже впечатлился. – Герр Рушке́вич получал богословское образование в Праге и посещал там занятия по столь любимой бароном медицине! Клянусь, это один из самых светлых умов города. Но! Я бы и его палкой-то…

– Так, мой друг. – Императрица улыбнулась, отставляя чашку и сцепляя пухлые пальцы в замок. Взгляд потеплел, от строгости она перешла к любезным советам, однако я знал: не последовать им – смерти подобно, политической так точно. – Вы всё же излишне резки, и к нему, и к горожанам.

– Я?! – квакнул Мишкольц. – Но они…

Императрица с напором продолжила:

– Славяне мы или австрийцы, но оно живёт во всех нас – тяготение к страшным сказкам, древним легендам. – Она кинула взгляд на меня: – Барон подтвердит: судя по количеству одних только книг жутковатого содержания, иногда мы даже любим, чтобы нас пугали.

– Да-да, некоторые я даже не запрещаю! – засмеялся я. – Но, конечно, всё хорошо в меру: пока читаешь книгу в тёплом доме, а не бежишь раскапывать могилы… Вы же, герр Мишкольц, ситуацию явно запустили, и вы имеете дело с вещью поопаснее светской литературы: с суевериями, которыми моравы веками объясняли свои беды.

«А если суеверия усилились, значит, и бед прибавилось, – повисло в воздухе между нами. – Ну и кто из нас бездельник?» Язык я всё же прикусил, но поздно.

– Таки всыплю, – пробормотал Мишкольц угрюмо, – всем, включая…

– Остановитесь! – опять вмешалась Императрица. – Ему сколько, говорите? Нет и двадцати пяти? В таком возрасте мы легко заражаемся даже не суждениями, а эмоциями, а тут ещё и эмоции паствы… Суеверия кажутся весомее, если попадается правильный рассказчик. Но вы говорили, герр Рушкевич хорошо исполняет обязанности, златоглас в проповедях и чуток к исповедям. – В тон прокралась неявная, но угроза. – Подумайте трижды, много ли таких в регионах? Подбирать туда духовников очень тяжело, спасибо иезуитским соблазнам⁷. Сгладить суеверия куда как проще.

Она опять посмотрела на меня, и я тоже вступился за неизвестного юношу:

– Fortis imaginatio generat casum⁸. Насколько такая развалина, как я, помнит, юность весьма уязвима для подобных химер. Но не вижу ничего скверного в том, что они дают этому вашему… Бесику? – какое же неблагозвучное имя, я еле выговорил, – герру Рушкевичу проявлять терпимость. Вампиры или нет, но пусть горожане иногда спят у Бога под присмотром. Церковь – порог, который не грех и переступить лишний раз.

Мишкольц презрительно раздул ноздри, провёл по буклям перепудренного парика.

– Ваше мягкосердечие, барон, не доведёт нас до добра. Разброд, шатание!

Конечно же, Императрице он подобного не сказал. Она тихонько хмыкнула и всё же умыкнула лишнее пирожное. Я не уследил.

С Мишкольцем мы больше не спорили, разговор перешел на другое: на неизменно взволнованную Францию, на последние события при русском дворе, на кровавые столкновения поселенцев и аборигенов в колониях Нового Света – там пророчили скорую войну. Затем все мы забавлялись с очередным автоматоном Вокансона⁹ – славный француз, кажется, устал наконец от своих вечных уток и ещё более дерзко посягнул на дело Господа, сотворив человека. Усаженный за клавесин, автоматон его – изящный, нарядный, напудренный, пугающе похожий на сгрудившуюся вокруг публику вроде меня – сносно играл довольно сложные мелодии, а в ответ на аплодисменты вощёные губы даже расплывались в улыбке, впрочем, скорее всего, он среагировал бы так на любой резкий звук, не мог механизм подаренной Императрице игрушки быть настолько тонким! Наблюдая за автоматоном, я поражался: пока в одном уголке нашей громадной Империи настаёт эра подобных изобретений, в другом продолжают верить в каких-то чудовищ!

Спустя час Мишкольц, которому предстояли ещё какие-то дела, покинул нас. Вскоре ушёл и я, помнится, работать в библиотеку, где меня ждало несколько наконец переведённых с арабского трудов о кожных недугах. Поразительно, но чтение трактата о проказе и о том, как достойно прожил с ней короткую жизнь юный король Иерусалима Балдуин IV, быстро вернуло мне отличное расположение духа. Трагедии порой могут вдохновлять лучше самых жизнеутверждающих историй.

Увлёкшись, я забыл о пустой утренней беседе и только под вечер, уже когда камердинер запирал за мной дверь и осведомлялся по поводу ужина, вспомнил опять.

«Кто-то появляется с приходом темноты». Темнота как раз сгущалась.

Готфрид упоённо играл на клавесине некую грузную, унылую импровизацию, и я поспешил обойти гостиную стороной. Сколько же можно… Мой старший сын, при всём уме, совершенно не хочет понимать, что музыкальный дар не ниспослан ему Господом, если Господь и правда посылает нам – хотя бы единицам – нечто подобное. А без этой печати Гения нужно вшестеро больше усилий, денег, учёбы у мэтров – всего, для чего Готфрид слишком занят, жаден, горд. Жаль его, но, раз так, верю, что рано или поздно он смирится и утвердится наконец на основном поприще¹⁰, где вполне успешен, а музыку оставит ненавязчивым увлечением, скрашивающим вечера. Non omnia possumus omnes¹¹, дурная тяга всякое любимое дело пытаться за уши перетянуть в дело жизни и источник триумфов, но молодости она простительна. Очередная химера, изживаемая опытом.

– Отец?..

Я вздохнул и, пойманный, помедлил в дверном проёме.

– Здравствуй. Не хотел тебя отвлекать.

Готфрид, выпрямившись, размял пальцы, длинные, плотные, белые, с отполированными ногтями, на которые я бездумно уставился. Мои дети никогда не знали тяжёлой физической работы. Порой я радуюсь, что, променяв свободу в бесперспективном Лейдене на роль придворного в полной возможностей Вене, облегчил путь домочадцев, но порой – например, в такие минуты – сожалею. Приземлённый рутинный труд отрезвляет. Что бы ни говорили о небожительстве тех, чьё поприще – искусство, по-моему, лучше им хотя бы иногда брать в руки медицинские щипцы, ружьё, лопату или топор.

– Как тебе сочинение? – без обиняков спросил Готфрид, и вытянутое, напряжённое лицо его оживилось. Собственная музыка давно осталась единственной темой, говоря на которую, он забывает и правила хорошего тона, и привычную угрюмость.

– Я почти ничего не слышал, прости, – откликнулся я, и он тут же померк. – Но… м-м-м… услышанное недурно. – За окном, кажется, нашлась и подсказка, чтобы поддержать беседу хоть чуть-чуть. – Тебя вдохновила наша зимняя слякотная хмарь?

– Бабочки! – возмутился Готфрид. – Серебряные бабочки из нового французского романа, который ты недавно принёс! Где юная модистка ищет на улицах Парижа отца…

Книгу я помнил – еле отбил у бдительных иезуитов, углядевших в сюжете и дьявольщину, и оскорбления святых, и слишком привлекательный образ проститутки. Живой, местами до оторопи чувственный, но не без божественной искры текст. Ни капли вязкой грузности из этой импровизации; мелькнула даже грешная мысль: возможно, придворный автоматон, умей он сочинять, создал бы фантазию на тему «Изольды восстающей» лучше. Тему я скорее закрыл и, кивнув, осторожно поинтересовался:

– Кстати, скажи, а почему ты не на рождественском приёме у Кауницев-Ритбергов?¹² Тебе же присылали приглашение. Твоё назначение на миссию в Брюссель во многом зависит от того, как ты себя зарекомендуешь, да и та очаровательная племянница Венцеля…

– Знаю, – оборвал он, досадливо сверкнув глазами. – Но мне захотелось сочинять. Прямо сейчас – знаешь, это никогда не может потерпеть, это как поток. Возможно, я загляну туда… Так всё-таки как тебе, поподробнее? – Речь его чуть убыстрилась. – Правда ничего? Хочешь, я сыграю с начала?

– Ничего, конечно. – Я улыбнулся, но невольно попятился. – Прости, но я устал. Мне не помешает тишина. Но ты играй, играй, упражняйся, сколько нужно… а я пойду.

И я правда поскорее пошёл, терзаемый и досадой, и угрызениями совести.

«…Это же твоё время, тебе решать, на что его тратить; это твоя жизнь, тебе выбирать, какие твои иллюзии – любви, таланта или успеха – однажды рухнут и швырнут тебя на землю, поранив обломками». Я, как всегда, промолчал. Иногда мне вообще кажется, что к моему скепсису по поводу увлечения Готфрида примешивается зависть: погружённый в работу, непрерывно кому-то нужный, сам-то я праздных занятий не имею, хотя в далёком юношестве и играл чуть-чуть на виоле, и рисовал – хотя бы приглянувшиеся растения в университетском ботаническом саду. Но у меня это никогда не было серьёзным делом – скорее чем-то оздоровительным для сердца, сродни прогулкам и пробежкам. То же отношение я пробовал воспитать в детях. Ох, Готфрид, остаётся надеяться, что успехи служебные заменят ему успехи музыкальные и он будет счастливее, чем сейчас, когда раз за разом провожает меня – да и всех, кто опрометчиво соглашается послушать его музыку, а потом не чает сбежать, – обиженным, горящим, но уже обречённо-понимающим взглядом?

Определённо, это тоже не даёт мне покоя, иначе почему не имеющий отношения к вампирам разговор с сыном только что оказался мною задокументирован? Пора вернуться к делам и темам несемейным.

За привычными мыслями о Готфриде мелькнула другая, косвенно связанная с утренней аудиенцией. Что-то в кваканье Мишкольца мне запомнилось, засело в мозгу. Ах да, кошки и собаки… Всё началось с того, что в том городке не осталось кошек и собак, так? Видимо, вспомнились потому, что сочинительство сына непременно бы их распугало. Так или иначе, смутно встревоженный непонятно чем, я в ту ночь плохо спал, много думал о всяких потусторонних глупостях и наутро постарался скорее уйти в земные дела.

Следующие несколько недель разговоры о вампирах не прокрадывались под своды Хофбурга. По крайней мере, Императрица, видимо, понимая, что мне смешны эти пересуды, избегала их, и я был благодарен. Нам хватало тем для обсуждения, начиная от очередных церковных нападок на мой анатомический театр¹³ и заканчивая полным нежеланием Её Величества в угоду собственному желудку хоть ненадолго, на полмесяца, поумерить пыл насчёт жирных супов и отбивных! Наша с этой невыносимой эпикурейкой война, длящаяся десятый год, похоже, бесконечна. Насколько послушен её муж, настолько непобедима она, тайком лакомящаяся то засахаренными цветами, то пирогом на пиве – а потом с сетованиями пытающаяся преодолеть следствия этих излишеств постными бульонами.

Мне напомнили о Каменной Горке только в первые дни февраля, и то было странное напоминание. В конце утренней аудиенции, отведя меня в сторону от прочих собравшихся в зале, Её Величество спросила вроде бы небрежно:

– Что, доктор, не забыли, как герр Мишкольц пугал нас сказками своих владений?

– Вне всякого сомнения, – подтвердил я, отрывая взгляд от носков туфель и стараясь не выдать желчной иронии. – Как он, ещё воюет с вампирами и священниками?

Императрица кивнула, задумчиво опуская на подоконник свои по локоть обнажённые полные руки. Она выглядела рассеянной, и я не мог не отметить скверной перемены в цвете её лица, которая не укрылась даже под слоем белил и румян. Она тревожилась. О чём?

– С той беседы я получала от него письма трижды, – продолжила она. – Люди в Каменной Горке за время его отъезда вскрыли несколько могил и сожгли, обезглавив, ещё девять трупов сограждан. Якобы те восстали, вернулись и, если бы не это… аутодафе, в вампиров обратились бы все местные покойники: заразились бы через кладбищенскую землю. Солдатам не удалось остановить надругательство… И это не всё.

Я невольно присвистнул – подцепил этот мальчишеский звук изумления у её супруга. Императрица слегка улыбнулась. «Хотя бы вы в недурном расположении духа, – читалось на её лице. – Но это ненадолго».

– Была вспышка смертей среди молодых горожан. – Она понизила голос. – Такое, конечно, случается, но для столь короткого срока цифры великоваты, намного больше, чем прежде и чем в среднем по области. К одному из писем герр Мишкольц приложил заключения местных врачей: он пожелал дать мне понять, что ситуация объяснима и под контролем, однако меня насторожили те бумаги. Я хочу, чтобы вы изучили их. Сможете забрать их в приёмной, они ждут вас у герра Крейцера. Настоятельно прошу не затягивать.

Распоряжение, да ещё категоричное, меня удивило. Что я мог понять о тех, кого не наблюдал при жизни, не анатомировал после смерти? Откровенно говоря, мысль тратить на это рассчитанное по крупицам время меня не прельщала. Я постарался прощупать почву:

– А чем именно отчёты насторожили вас? Молодые люди точно так же, как старые, умирают от инфекций, жабы в груди, отравлений, пьянства…

Она непреклонно покачала головой:

– Увидите сами. Пока прибавлю одно: последнее письмо мною получено две недели назад; я немедля на него ответила. Больше Мишкольц не давал о себе знать, хотя срочный гарнизонный курьер с почтой успел доставить другую корреспонденцию из тех мест. Это беспокоит меня не меньше, чем бумаги медиков. В Моравии определённо происходит что-то, что от нас утаивают. Я этого не потерплю, от утайки до беды один шаг.

Я рассеянно вгляделся в голые деревья шёнбруннского парка. Моя интуиция ничего не подсказывала, хотя пара прозаичных вариантов развития событий просилась сама.

– Вы думаете, наш… – я тактично опустил прозвище «Лягушачий Вояка», – …друг пострадал в результате бунта? Те территории не слишком спокойные, но я уверен, что гарнизон, стоящий там, достаточно заботится о неприкосновенности власти.

– О гражданских волнениях уже знали бы в соседних областях, такие вести обычно не запаздывают. Откровенно говоря… – Императрица бросила взгляд на щебечущих фрейлин в противоположном конце залы: они поедали конфеты, пустив по кругу большую нарядную коробку. – …я не совсем понимаю, что именно так беспокоит меня во всех этих деталях, но они не понравились мне, ещё когда герр Мишкольц сказал о солдатах на кладбище и о священнике. А ведь… – она натянуто усмехнулась, – …стоило больше переживать о растраченных деньгах, нет?

Она была права. Дети Ночи будоражат, даже у венской публики экзотическая тема уже популярна, однако редко выходит за пределы газет и приёмов. Самым страшным в этих мифах для меня остаются изуродованные трупы невинных, якобы на кого-то напавших, разорённые захоронения – рассадники заразы – и чудовищное поверье: укусили тебя – для исцеления поешь земли с могилы вампира¹⁴. Прежде казалось, всё это преодолимо, сойдёт постепенно на нет, как и некоторые другие региональные дикости вроде охоты на ведьм¹⁵, а вот за возведением больниц, доступностью образования и поведением регионального духовенства действительно стоит следить строже.

Но то, что я скоро увидел в бумагах, обеспокоило и меня.

Во всех медицинских отчётах, присланных Мишкольцем, стояли вариации одного диагноза. Истощение. Малокровие. Слабость. Про пару покойных подтвердилось: они ели землю с «подозрительных» могил, пока солдаты их не выдворили. Ещё в двух случаях я открыто встретил самоизобретённый кем-то термин vampertione infecta¹⁶. Отчётов оказалось около дюжины за две недели – необычная статистика, над которой я ломал голову несколько дней. Моравия, конечно, не самый богатый, но и не голодающий край.

Прошло ещё немного, и по двору разнеслась будоражащая новость: Мишкольц не просто оставил без внимания новые вопросы и распоряжения Императрицы – он исчез. Никто из чинов области не мог ничего по этому поводу разъяснить, все отделывались обещаниями «немедля дать знать, как герр вернётся». То, что Императрица высказала мне осторожной догадкой, пришлось подтвердить официально: что-то там в горах случилось – или вот-вот случится. Каменная Горка замолчала.

И вот я отправляюсь туда. Должен попытаться разыскать Мишкольца – при мне специальное распоряжение о содействии на имя командующего гарнизона, Брехта Вукасо́вича. Впрочем, это побочная цель: Её Величество, как и я, не сомневается, что наш старый знакомец рано или поздно объявится – и скорее рано, едва узнав, что я в городе. Главная же цель обширнее, расплывчатее и сложнее.

– Посмотрите внимательно, что там происходит и какие настроения, мой друг. Не жалейте ни глаз, ни времени, ни уверений, ни, если понадобится, обещаний. И, может, когда-нибудь это поможет нам погасить огонь невежества.

– А если вдруг огонь невежества окажется огнем преисподней?

Я спросил это полушутя: на миг, забавы ради, представил нас дамой и рыцарем, героями какого-нибудь очередного оторванного от реальности литературного шедевра. Но Императрица нахмурилась, подумала и ответила серьёзно:

– Я не стану учить вас впустую. В таком случае поступите так, как велят вам честь и долг. – Её губы всё же дрогнули в подзуживающей, несолидной улыбке. – Прихватите с собой… чего там вампиры боятся… Перец? Лаванду?

– Чеснок, Ваше Величество.

– Чеснок. И пару кошек.

Так она меня и напутствовала, а вскоре мы расстались.

…Карета продолжала громыхать по колдобинам. Я уже с бо́льшим интересом посматривал в окно, хотя ровная голубизна воды давно не радовала глаз: реки сменились буреломами и грязно-серыми предгорьями. Небо поблёкло, дождь настойчиво залупил по крыше. Февраль, тучный и промозглый, плакал во всей унылой красе.

Откинувшись на сиденье, я стал думать о сыне, не знающем подоплёку моей поездки. Готфрид вряд ли мог бы заподозрить, что я оставил завещание, в котором на равные доли разделил имущество и поручил им с Лизхен – как старшим детям – заботу о Ламбертине¹⁷, малышке Мари и Гилберте. Мой душеприказчик с большим скепсисом заверил бумагу, бросив: «Полагаю, вы переживёте меня, Ваше Превосходительство». Зато он пообещал, что моя благоверная об этом не узнает. Для неё, как и для Лизхен, в её-то интересном положении, поездка – не более чем сановный визит с просветительскими целями. И пусть.

Конечно, я оставил завещание просто так, prо fоrmа: единственное, что грозит мне в путешествии, – отвратительные дороги, крутые ущелья и отсутствие нормального освещения. Ну и, может, уже по прибытии гнев горожан, которым не понравятся мои эксгумации и исследования – эти действа входят в мои планы. Два варианта смерти – от сломанной шеи или сожжения на костре, оба маловероятны. Нет, определённо, Готфрид не получит возможность беспрепятственно, без моего ворчания, музицировать с друзьями каждый день… хм, прочие домочадцы в этом вопросе излишне снисходительны. Я же… я отдохну от стонов клавесина и шума столицы. Воздух в горах чудотворнейший.

…В свете свечи, в придорожном трактире на выезде из Брно, я заканчиваю эти строки и отхожу к короткому сну, необходимому не столько мне, сколько кучеру и лошадям. Завтра моё путешествие продолжится.

2/13. На пути к Белым Карпатам 12 февраля, семь или восемь часов пополудни

Жизнь давно научила меня: если дню суждено стать неординарным, он будет таким с первых или почти с первых минут. Так и случилось. Происшествие, наверное, не назвать подлинно необычным, но у меня оно почему-то не идёт из головы.

Ещё под утро ко мне спустилось сновидение – мир в нём был густо-синим, а небо пронизывали острые звёздные взгляды. Дул ветер; скрипели двери на широких петлях, а под видневшимися в проёме сводами церкви, на крыльце которой я замер, кто-то стоял. Лицо – осунувшееся, окровавленное, почти неразличимое, как и вся фигура: девичья, мужская? Она дрожала и плыла, не понять. Но, кажется, человек ободряюще улыбался мне – тёмная улыбка напоминала шрам. И отчего-то я подумал… нет, неважно, что я подумал там, в дурмане дрёмы. Я не решусь этого написать хотя бы потому, что толковать это невозможно.

Ещё дальше, за спиной того, кто всё глядел и глядел на меня, светлел круглый витраж – лик Христа. В терновый венец вплетались красные розы, они ослепительно сияли. Их я видел, видел ясно, как ничто другое, и так же ясно понимал: должен помочь. Тому, кто передо мной. Тому, кто улыбается так, словно в помощи нуждаюсь я, хотя ранен он.

Я не сделал и шага: всё вокруг нас запылало, а земля под моими ногами взревела, будто во чреве её очнулся Левиафан. Мир… сдвинулся. Розы брызнули сверкающими осколками, а двери захлопнулись. От оглушительного звука я и проснулся: оказалось, во дворе кухарка уронила чан, который несла из кладовых. Из окна я вскоре наблюдал, как, ругаясь, она собирает вывалившиеся овощи и отгоняет бродящих поблизости любопытных, рассветно-розоватых поросят. Они задорно хрюкали, пока в голове моей звенел разбитый витраж.

В чувство меня привёл воздух: он пах чудно, его не отравила даже примесь помойного амбре. И всё же отходы здесь явно сливали куда попало – нарушая мои санитарные предписания! Я усилием воли запретил себе разбираться с этим сейчас и вообще не стал задерживаться у окна, хотя вид на вызолоченные солнцем Орлицкие хребты и сверкающую еловыми изумрудами чащу ласкал взгляд. Горы совсем не как в Австрии – ниже, темнее, таинственнее. Интересно, какими окажутся Моравские Ворота – и конечная точка моего пути за ними?

Я стал собираться. Невозможность нормально побриться из-за того, что накануне я не распорядился нагреть к утру воду, несколько удручила. Разбойничья щетина не была частью моего повседневного облика, но пришлось с ней примириться. Зато я вспомнил о приятном нюансе провинциальных путешествий, а именно о том, что парик – более не обязательная дань моде, а деталь, выделяющая богатого приезжего; деталь ненужная, способствующая к тому же разведению лишних насекомых, кусачих и плодовитых. Я лишь тщательно прошёлся гребнем по отросшим за последнее время волосам, а раздражающий предмет туалета запрятал подальше. Я всё чаще пренебрегаю им и дома, возвращая себе лейденскую волю и юность хоть так, – Императрица знает мою нелюбовь к напудренным буклям и прощает её. В общем, если парик и пригодится, то в Каменной Горке, где богачи наверняка подражают столичным нравам. Неизбежно, hоnоris саusа¹⁸, зазовут на приём, и я стану узником душной залы со скучными прошлогодними беседами и бог весть каких лет музыкой. Надеюсь, экзекуция эта будет разовой, не более.

Еда оказалась великолепной: тонкие блинчики, называющиеся забавным словом «палачинки» и поданные с кисловатым сливовым джемом, серый и золотистый зерновой хлеб, нежная ветчина из птицы, впечатляющие сыр и творог. Нашёлся даже недурной, хотя и грубого помола кофе. Завтракают здесь по-немецки плотно, но без вредных излишеств вроде солений и жирных колбас, что не может не радовать.

Вскоре мы тронулись в путь. Карета забралась повыше, горы с любопытством обступили её, и теперь вчерашняя тряска показалась нежным качанием колыбели. К тому же опять зарядил дождь, за которым не удалось увидеть Орлицкие хребты такими, какими они улыбались мне из окна. Жемчужные водопады стали мутными пятнами, насыщенная зелень – тёмными сгустками, заброшенные рыцарские замки – горбатыми великанами.

Клонило в сон, но, едва я прикрывал глаза, как снова видел горящую церковь. И почему она запомнилась? Мне снится множество вещей, совершенно невероятных. Я бывал и пиратом испанских морей, и буридановым ослом, и неким летающим созданием с Луны, в лучших традициях смелых сочинений мсье де Бержерака. Теперь же вроде бы тривиальный кошмар никак меня не отпускал. Тот раненый человек…

Нет, не может быть. Я его даже не разглядел.

От тягостных мыслей меня освободила перемена погоды. Клочковатые тучи исчезли столь же быстро, сколь появились, солнце опять заиграло на верхушках деревьев, кидая на массивные ветви пригоршни сверкающих самоцветов. Оно напоминало: до весны недалеко, а в этих краях весна наступает даже раньше. Я стал высматривать наконец вожделенные замки и водопады, резные пики гор и таинственные провалы пещер. Картины настраивали на благодушный лад, а творца вдохновили бы на рисование, лирику и музыку не хуже, чем вчерашняя синь Нижней Австрии. Я же с моим приземлённым умом мог лишь представить, сколь целительное действие пейзажи оказали бы на моих беспокойных пациентов. Красота и гармония лечат не хуже пилюль, микстур и припарок; иногда лучшее, что можно сделать с искалеченной душой, – увезти её в золото и зелень, морскую лазурь и цветочную пестроту.

Я подумал о том, что не взял ни кошек, ни чеснока, и усмехнулся: какая неосмотрительность! Более того, на мне не было креста – неизменного спутника большинства моих знакомых, даже видных учёных мужей. Всё чаще думаю и об этом: сколько во мне было христианского рвения в юности – и сколько я видел того, что его поколебало. Видел, как Господь зло смеялся, и как равнодушно отворачивался, и как заносил над агнцами кнут и опускал, опускал… Не стоило мне, рано загоревшемуся профессией, еретически судить о Нём по себе: как о Враче, но Враче Великом, единственном, кто вправду может блюсти все наши клятвы. Но увы. Это всё ещё со мной. Не так давно я по примеру иных протестантов – коих прежде осуждал! – даже перестал отягощать шею святым символом, более не чувствуя его частью себя. Так честнее, а дальше посмотрим. Думаю, Он – надеюсь, Он всё же есть, просто клятвы у Него свои, – поймёт меня, как никто.

Один час перетёк в другой, в третий. Края в основном были безлюдными или едва заселёнными, города и деревеньки – крохотными, с лепящимися друг к дружке лачугами. Но целых три раза безлюдье нарушалось очаровательными поселениями, успевшими стать курортными – благодаря бьющим в окрестностях термальным ключам. Запах стоял знатный – серный, тяжёлый, животворный. Когда мы ненадолго остановились – мне захотелось попробовать воду, – я обратил внимание, что даже широкая носатая физиономия моего кучера Януша сильно перекосилась. К источнику он не приблизился и отведать «полезной для печени» водицы наотрез отказался, пробасив, что «жижа эта смердит, как испражнения дракона», а печень он лучше полечит на постоялом дворе можжевеловой настойкой или сливовицей – традиционной в этих краях вариацией бренди.

Сами поселения, когда-то наверняка запущенные, как всё вокруг, прихорошились, вымостили или заровняли дороги: хоть где-то наши деньги пустили в дело! Путь вился вверх-вниз, постройки располагались ярусами, я мог иногда увидеть приютившийся у спуска между двумя ущельями хорошенький дом или нависающий над излучиной горного потока мрачный костёл. Попадалась и неплохо одетая публика: всё больше старики, чахоточные девушки с гувернантками и бледные, осунувшиеся офицеры.

Вскоре я сверился с картой. Мы ухитрились быстро покрыть приличное расстояние, и до Каменной Горки оставалось где-то полдня, почти по прямой. Мы уже достигли Моравских Ворот, леса стали реже, среди хвойных замелькали дубовые; всё чаще попадались бурные реки, через которые перекидывались крепкие узкие мостики. Приободрившись, я предложил остановиться на обед.

Местность снова стала малолюдной, и до ближайшего пункта, обещавшего отдых и что-то горячее, мы ехали ещё полчаса. Заведение оказалось широким и приземистым, очертаниями напоминало распластанного экзотического зверя – черепаху с мшистым панцирем округлой крыши. Потолки в трапезной зале были низкими и прокопчёнными; рисунки на стенах – как ни удивительно, с мотивами Mortis Saltatio¹⁹ – потемнели. В помещении стоял шум: смесь нескольких гудящих наречий сразу врезалась в уши.

Януш, как всегда, отверг мою компанию за столом: этот добряк с трудом переносит неаппетитные медицинские беседы, которые я имею привычку вести во время еды. Сегодня он тоже немедля нашёл общество получше – двух конюхов и лакея, те сопровождали какую-то знатную особу, трапезничавшую в соседней, уединённой комнате. Я же устроился в гуще простых посетителей, в гордом одиночестве за угловым столом, и принялся изучать некое блюдо местной кухни, считавшееся здесь лучшим и с небывалой помпезностью поданное мне в аккомпанементе белёсой варёной капусты. Как оно называлось, я не запомнил, но там явно фигурировало слово «колено»²⁰.

Уединение давало мне хорошую возможность прислушаться и осмотреться. Посетители преимущественно были местные: просто одетые, заросшие, крупные, не стесняющиеся ни крепких слов, ни зычного смеха. Лишь изредка попадался кто-то, в ком удавалось распознать заезжего – по деталям туалета, по жестам, в конце концов, по настороженному или заполошному виду.

Один из таких надолго привлёк мой скучающий взгляд – долговязый рыжий мужчина лет тридцати, с лицом будто бронзовым. Этот явно неестественный тон выдавал путешественника, причём по югам. Наряд был скромным: коричневый камзол без вышивки и отделки, серый жилет и грубая рубашка без кружева. Тем не менее он не сошёл бы за простого бродягу: из-за манер, и состояния кожи, и ухоженных пышных волос. Посмотрев на мужчину подольше, я предположил, что он англичанин из породы обнищавших дворян-авантюристов или из той же породы голландец, мой земляк. Как и я, он сидел один и только что окончил трапезу, посуду с его стола как раз убирали.

Я хотел отвернуться, но тут незнакомец перехватил мой взгляд и поднялся. Видя, что он направляется навстречу, я поспешил улыбнуться, несколько сконфуженный: наверняка моё рассматривание ему не понравилось. Тем не менее, приблизившись, мужчина этого не выказал, вопрос задал приветливо:

– Позволите? – Тёмные, почти чёрные глаза встретились с моими, голос был хрипловатый, но приятный. – Знаете, давно не обедал в приличном обществе, всё несло в дикие путешествия.

Он говорил на неплохом немецком, но я всё же рискнул пригласить по-английски:

– Разумеется, присаживайтесь. Я тоже опасаюсь одичать.

Он без удивления кивнул, ненадолго отошёл, заказал ещё вина. После этого, улыбаясь, уселся за мой стол и поинтересовался уже на английском:

– Значит, и вам недоставало компании, доктор?

– Пожалуй, – подтвердил я, отодвигая пустое блюдо. – В краях, куда я направляюсь, едва ли она у меня будет. – Тут я понял, как он назвал меня, и шутливо уточнил: – Вы угадали мою профессию по неким внешним признакам? Вы случайно не из штабных? Это ведь они различают шпиона чуть ли не по запаху.

Он негромко рассмеялся и изобразил задумчивость, постукивая по столешнице широкими пальцами: на указательном левой руки не было ногтя, зато поблескивал перстень без камня – тускловатая золотая печатка, соколиная голова. От вида вещицы в воспоминаниях что-то шевельнулось, и мой собеседник тут же их подстегнул:

– Что вы, всё проще. Нас как-то представляли друг другу на вечере у молодого ван Хелена. Но я нисколько не обижен, что вы меня забыли, довольно много народу жаждало тогда пожать вам руку, ваше… как вас теперь? Сиятельство? Высочайшество? Барон?

– Доктора достаточно, – хмыкнул я. Это пренебрежение к титулам нравилось мне куда больше бесконечных «превосходительств». – Я сам ещё не привык и не то чтобы хочу.

Присматриваясь к худому лицу внезапного собеседника, я действительно что-то припоминал. Леопольд ван Хелен… это же сын моего земляка Иоганна ван Хелена, после его смерти принял управление любимым моим «Венским вестником», газетой, без которой я, как и многие, уже не представляю утро. Интересный, хваткий, усердный юноша… ну разве что в последние годы поддался моде, слишком увлекся новыми, зачастую неоднозначными темами, на которые пишут для него столь же неоднозначные люди. Кажется, и мой знакомый незнакомец – из пёстрого круга редакционных агентов.

Когда прозвучало имя, я вспомнил окончательно.

– Арнольд Ву́дфолл, свободный собиратель новостей. Хотя я предпочитаю итальянское avvisatori²¹. Звучит благороднее.

Я сдержал усмешку. Ловкие разночинцы, бастарды, самозванцы, мистификаторы и прочие неаристократы и недоаристократы тяготеют к «благородным» словам, замечаю не впервые. Но Вудфоллу выбранное определение действительно шло, да и весь обманчиво неброский облик сидел ладно, словно лоснящаяся пятнистая шкура на хищнике. Я кивнул и внезапно припомнил новую деталь, а именно – какие конкретно материалы поставляет ван Хеллену мой avvisatori. Точно: мода, темы, будь они неладны – без них сидел бы я дома! Если я прав, то судьба иронична.

– Так-та-ак. Не вы ли пишете всякие ужасы о magia posthuma²² и, в частности, о чудовищах, например вампирах? – уточнил я и получил бодрый, небрежный кивок.

– Вспомнили! Польщён!

Он и правда приосанился, сверкнул зубами, но я шутливо его осадил:

– Вот как… вы, значит, пугаете читателей небылицами, а мне потом лечить взволнованную душу и такое её проявление, как morbus ursi!²³

Но Вудфолл только засмеялся, пожимая крепкими плечами. Подмигнул:

– Ну-ну, я не пугаю. Я предупреждаю. И, между прочим, рискую жизнью, разъезжая туда-сюда и собирая мрачные секреты!

Облик его и правда говорил о риске: на руках и шее темнели кое-где следы подживших ссадин и ожогов, одежда явно видела что-то помимо письменного стола и шуршащего пера. Впрочем, я не обманывался: скорее всего, передо мной был просто любитель драться в заведениях вроде нашего нынешнего. И большой мастер удирать от толп, так или иначе недовольных его творческими трудами, и от отцов хорошеньких девушек, наверняка падких на эти глубокие жгучие глаза, вкрадчивые интонации и хищную стать.

Аккомпанируя моим ироничным размышлениям, он всё щебетал:

– А не читали мой недавний отчёт о краснокожих и их шаманах-оборотнях? Я провёл в Новом Свете полгода, едва вернулся целым! Америка – тот ещё ящик Пандоры. А что таится в египетских песках… – Он повёл рукой, сверкнул перстнем-соколом.

Оттуда и привёз; что-то столь же дикое – кажется, о суровых татуированных бедуинах, стражах руин, пытавшихся не дать ему влезть в чей-то могильник, – он рассказывал и у ван Хеллена, под аханье дам и уважительное цоканье языков мужчин. Но не на того напал сейчас! Я шутливо погрозил ему пальцем:

– Если тот «отчёт» столь же правдив, сколь ваши россказни о встающих мумиях и потом ещё о румыне… сербе… ком там… Благоевиче, который якобы покусал девять…

– Четырнадцать! – поднял палец avvisatori, копируя мой жест.

– …человек, то неудивительно, если я бросил его, завидев ваше имя и первые строчки!

Я говорил без резкости. Я прекрасно видел, что его, так же как и меня, лишь забавляет праздный спор, на выходе из которого каждый всё равно останется при своём. И всё же, дослушав меня, Вудфолл покачал головой с видом чуть разочарованным. Ответил тоже мирно, но не без капли лукавого, многозначительного упрёка:

– Доктор, я безмерно уважаю ваш научный опыт и ум, больше – только вашу заботу о людях. Но ваше узкое мышление просто поражает. Что-то за гранью есть, разве жизнь не показала вам этого за годы жизни? Должна была делать это почаще, чем мне.

И делала. Я не раз задавался вопросом, почему, например, единственный остался жив среди братьев и сестёр, почему рано похоронил родителей и Мастера²⁴ – не мог ведь принять на веру слова некоторых духовников, что семья наша, уходящая корнями в тёмные ранние игры престолов, проклята за небывалый дар кого-то из предков-воинов призывать флотилии мёртвых кораблей струнной музыкой?²⁵ Удивляло меня и многое другое: пациенты, излечивавшиеся от касания к мощам, противоестественное расположение органов в некоторых анатомируемых трупах, тяга нашей старой кошки ложиться нам на больные места и наступающее следом облегчение… Да, я никогда не отрицал загадок жизни – но не считал их неразрешимыми. У всего рано или поздно найдётся ответ – если не верить в это, то во что?

– Пробовала, – ответил я Вудфоллу. – Но она же порой подбрасывала элементарные объяснения совершенно невероятных вещей. Взять хоть «чудодейственные» травы и минералы, в которых на самом деле просто есть полезные действующие вещества, некоторые из которых я – или мои коллеги – уже выделил.

Пока я договаривал, Вудфолл усмехнулся, вдруг вынул из кармана колоду карт и начал мешать их. Словно чётки перебирал, помогая себе сосредоточиться, – так ощущался этот шуршащий перестук. Сначала медленно, потом быстрее, быстрее, быстрее. Я замолк.

– Что-то разгадывается. Что-то – нет. Это как… брэг или похшпиль²⁶, например. Жизнь милостиво зовёт вас в игру и даёт вам выбор веры. Выбирайте.

Вера, загадки, разгадки… точное эхо моих недавних мыслей. Какой же странный человек – разбередил во мне так многое, и так стремительно.

Я следил за его ловкими руками, за мелькавшими меж пальцев лицами дам, королей, валетов. Колода была необычная: золотые и серебряные изображения на у́гольной бумаге. Явно дорогая вещь, дорогая – и пугающая, учитывая скалящиеся со стен скелеты. Приглядевшись, я убедился, что «рубашку» карт составляет орнамент из костей.

– Откуда такая диковина? – поинтересовался я. – На немецкие колоды не похоже.

Вудфолл показал мне серебристую даму, укутанную вуалью, но тут же спрятал.

– От прекрасной русской авантюристки, встреченной далеко отсюда. Она увлекалась гаданиями, тайнами и сокровищами, потом увлеклась мной. Мы славно провели время да и разбежались каждый своей дорогой. Бабочка, огонь… Помните, как это бывает?

Карты замелькали ещё быстрее, от них уже немного рябило в глазах.

– Нет, – не поддался на фамильярность я. – Гадалки обычно не дарят свои колоды.

– С сердцем они порой отдают многое! – Вудфолл подмигнул, продолжая мешать карты. – Колоду, мысли, честь, если имеется… – На лице расцвела усмешка. – Ну не надо, не надо корчить ханжу! Вам не идёт эта гримаса, а я лишь рисуюсь от скуки. Колода действительно досталась мне по доброй воле. Она дар любви и мой давний талисман.

– А что же девушка?.. – Я не мог остаться равнодушным к судьбе безымянной гадалки. Как иначе мне, отцу двух цветущих девиц, на такое реагировать?

Вудфолл показал мне золотого короля, холодного, рогатого, метущего мантией пол и неуловимо похожего ликом на дьявола. От этого образа слегка пробрал озноб.

– Забудьте. – Тон теперь звучал сухо, отстранённо. – Девушка о ней и не вспоминает.

– А о вас?.. – Я заметил, как его руки дрогнули, и спохватился: к чему мне такие деликатные детали, тем более на десятой-то минуте беседы? – А впрочем, я примерно понял, оставим это, хотя жаль, что её здесь нет.

Я вовремя себя одёрнул: если какое-то впечатление производить и не люблю, так это впечатление оголтелого моралиста. Действительно, зачем ханжествовать? Девицы-то мои обе в меня, достаточно стойки к манящим улыбкам всяких жуликов. Вдобавок одна уже замужем, вторая пока мала… Ну а личное благочестие этого любителя баек меня не касается, да я и не услышал ничего оскорбительного или пренебрежительного. Когда авантюрист сходится с авантюристкой, так ли очевидно, кто из них бабочка, а кто огонь? Женщины во многом дают нам фору, одной такой я служу, но и помимо Императрицы разве мало история знает дерзких дам – вроде нашумевшей Марии Пти²⁷, – выдававших себя за принцесс, переодевавшихся в мужчин и похищавших алмазы и старинные мечи?

Я с усилием оторвал взгляд от замедлившейся пляски карт, avvisatori тут же их убрал. Жест был шулерский: я даже не заметил, в каком кармане колода пропала.

– А что касается веры, – возобновил я прежний разговор, – я уже выбрал, равно как и вы. Вы получаете деньги за вампиров и духов, с которыми знакомите скучающую публику, а я – за то, что напоминаю ей о насущных вещах вроде зубной гигиены и слабительных.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, а потом одновременно усмехнулись, криво и понимающе: туше́. Так усмехаются гвардейцы, решившие, что дуэль – всё же не лучший вариант досуга в сравнении с выпивкой. Вудфолл, зевнув, уселся удобнее. Кажется, секундная его печаль развеялась столь же внезапно, как набежала.

– Не теряться в нашем безумном мире, не качаться на его ветру – немалый талант, – задумчиво проговорил он. – Моё уважение. О вас, пожалуй, не зря говорят, что сбить вас с толку, равно как и сдвинуть с дороги, невозможно.

– И кто же это говорит? – заинтересовался я.

– Все, кто хоть что-то видел при дворе. – Он снова пожал плечами и поскреб сильно заросший подбородок. – Вашему блеску сложно не позавидовать, тем удивительнее, что вы снисходите до трапез в подобных местах… Кстати, могу я уточнить, куда вы едете?

Я задумался. Моя поездка не была, что называется, inсоgnitо, Императрица считала её не более чем формальной инспекцией, несмотря на все шутки, которыми сочла нужным меня напутствовать. Поэтому я решил продолжить занятную перепалку и заявил:

– Я отправляюсь лишать вас заработка: проведу немного времени в одном городке, где объявились вампиры, и разъясню ве́нцам, откуда же вылезают сии порождения больного воображения. Будет любопытно и самому об этом узнать… ну и заодно разобраться с некоторыми делами финансовыми.

Слова вызвали совершенно не ту реакцию, которой я ждал: Вудфолл сразу растерял бахвальство, закашлялся, подался вперёд. Напряжённо прищурившись, глянул куда-то за моё плечо, а потом губы его сжались.

– Значит, они наконец начали бояться…

Я обернулся, но не увидел ничего примечательного, лишь стену. На фреске два особенно хорошо сохранившихся скелета сопровождали печального разодетого короля к вратам Смерти, в углу чернели ещё какие-то силуэты – люди, чудовища?

– Ещё как, это перешло все границы. В городе сжигают трупы, довели до того, что наместнику пришлось выставлять на кладбище солдат, а сам он… – я спохватился, – …ладно, неважно. Но пора моравам понять, что они боятся только собственной тени и проблемы их нужно решать иначе.

Вудфолл слушал, по-прежнему не улыбаясь: весь как-то подобрался, стал ещё более похож на хищника. Оставалось надеяться, что в голове его не крутится что-то вроде «Ничего себе, какая пропадает статья!». Ещё увяжется за мной, такие люди обычно чересчур легки на подъём! Надеясь избежать этого, я напористо продолжил:

– Нет, на самом деле я нисколько не против этих ваших материалов, они бодрят и будоражат. Но я уверен, что вы сами понимаете: одно дело – тешить страшными новеллами и статьями образованную публику, и совсем другое – видеть, как суеверия, подкрепляемые байками, сказываются на жизни тех, кто не обладает достаточным…

– Умом? – укололи меня. За дело: наверное, от моего тона повеяло Мишкольцем.

– Опытом. Знаниями. – Теперь нахмурился я. – Не нужно иронии, я не считаю людей, живущих на краю империи, глупыми. Они просто в других условиях, и некоторые вещи не поддаются их рациональному толкованию. Нужен кто-то, кто объяснит, вот и всё.

– И вы претендуете на роль этого мудреца? – Снова край губ Вудфолла, продолжающийся, как я только сейчас заметил, розовато-коричневым шрамом, дрогнул. Насмешливо, брезгливо?

– Ни в коей мере не претендую. – То, как он теперь цеплялся к отдельным моим словам, даже удивляло. – Просто вынужден поехать и взглянуть на «вампиров». Как говорится, лучше один раз увидеть. И обсудить со всеми, кто должен услышать.

– Хм. – Вудфолл повёл носом, словно впервые что-то от меня учуял. – Хм, хм… Вы высокая… особа. Слишком высокая для таких задач, нет? При титуле, гербе и…

Всё же нашёл моё больное место и ударил как надо.

– Мистер Вудфолл! – шикнул я. Слишком он упёрся в мой статус, придавал ему значения больше, чем моей профессии. – Люди там едят землю! И умирают! А я, если хотите знать, и в Вене каждое утро принимаю больных из простых горожан²⁸, так вот, я не привык раздавать направо-налево приказы, сидя в сторонке!

Не нужно было этого сообщать, теперь я гадал, как это прозвучало: оправданием, хвастовством? Ни тем ни другим не было, но язык я прикусил. Хотя бы не проговорился о наместнике, священнике и прочих очевидно таинственных деталях. И правильно, потому что avvisatori, оставив без внимания гневную отповедь на лейтмотив «с гербом или без, я всё ещё прежде всего врач», немедля подтвердил мои опасения:

– А славный мог бы быть материал! – Но, наверное, тут он рассмотрел моё лицо, потому что спешно замахал руками. – Ладно, ладно! Я-то направляюсь в другое место, не собираюсь составлять вам компанию. Хотя… это ведь здесь, поблизости?

– Да. Каменная Горка, – как можно суше ответил я. – И думаю, настоятельно попрошу мне всё же не мешать, не будоражить людей. Хотя бы пока. Заедете потом.

Он на удивление покладисто кивнул и тут же потёр висок, что-то вспоминая.

– Погодите-ка. Не тот ли, случайно, городок, в котором стоит Кровоточащая часовня?

– Да, я слышал, там есть такая достопримечательность; по-моему, она же и единственная… – я нервно усмехнулся, – помимо вампиров. Интересно, почему так назвали?

– Что ж… – Он задумчиво опустил взгляд, на лбу прорезалось несколько морщин. Я ждал, опасаясь, как бы беседа не завихляла всё же куда-то не туда. Наконец Вудфолл снова поднял на меня глаза и полюбопытствовал: – Доктор, а вы вооружились?

Завихляла. Но ладно, это был лучший вариант, чем если бы он правда начал резко менять планы и напрашиваться в напарники.

– Чем – кольями, серебром или кошками? – пошутил я.

– Хотя бы распятием.

Поразительно, но его тревога выглядела искренней, он даже покосился на свой лежащий рядом плащ, будто запасное распятие ждало в кармане. Или всё же он мастерски меня разыгрывал, нагнетая? Я так и не решил, что думать, и потому нейтрально отшутился:

– Да не бойтесь, со мной ничего не случится. Я в любом случае староват, суховат и желчен, чтобы вызвать соблазн мною подкрепиться.

Он будто очнулся, оценивающе меня оглядел.

– А откуда вам знать, что кровь ценится не как иные креплёные вина?

– Выдержкой? – Я едва сдержал смех. – Чем старше, тем лучше?

– Именно! – упорствовал он, да ещё с видом «ну что вы за ребёнок?». – Вампиры, как вы знаете, почти все бывшие люди, так отчего людские привычки…

Мне не верилось, что мы говорим об этом серьёзно; я даже всплеснул руками:

– Ну конечно, вы много повидали вампиров, вам лучше знать, что они пьют!

– Хм… кстати, интересно, сколько можно нести мне вино? – С этими словами Вудфолл резко поднялся и, пообещав вернуться, исчез в толпе завсегдатаев.

Я остался в некоторой задумчивости. Какой же бестолковый народ эти газетчики, ни дня не проживут без того, чтобы не напустить туману! Как там сказал Мишкольц про моравов? «Своих детей они так запугали сказками, что начали бояться сами». Так и мой знакомец, видимо, верит в собственные сочинения, а теперь пробует заразить этим недугом и меня. Или всё-таки играет от скуки дешёвую пьеску, проверяя, насколько я впечатлителен? Вероятность этого тоже есть. Вот только не того осла кусает.

Вудфолл вернулся. Тащившийся за ним худенький сын корчмаря поставил на стол две пузатых, не самых чистых чарки, к которым я предпочёл не присматриваться. Разлив вино из глиняного кувшина, мальчишка убежал. Напоследок он бросил на нас долгий любопытный взгляд, будто мы собрались делать нечто необычное, например, превращать принесённый напиток в воду. Вудфолл шутливо состроил сорванцу гримасу и хмыкнул.

– Выпьете со мной немного, доктор? Или я не вызываю у вас доверия?

Спасибо хоть не «Или вы слишком важная шишка?». Ну и нрав, лишь бы кольнуть.

– Отчего же, выпью. Моравские вина, говорят, отменны.

Я придвинул одну посудину к себе, но заметил, что avvisatori смотрит в сторону, и повернулся туда. На очередном куске «пляски смерти» скелеты вели прочь из мира живых влюблённую пару. Я впервые задумался, насколько уютно трапезничать в подобной зале. Сколько лет этим стенам? Прежде «пляски» украшали почти каждый знатный дом и многие церкви, прятались в проходных галереях и под сводами крытых мостов. Помнить о Смерти и соседствовать с ней было сознательным выбором прошлых поколений, это ныне мы старательно отгоняем её вилами. Вудфолл вернул меня к действительности:

– Жуть берёт, правда? – Он уже смотрел в упор, будто читая мои мысли.

– Так или иначе, пищеварению не способствует, хотя и презанятно.

– И напоминает о важном… – Он сощурился. – Жизнь очень коротка, доктор, как бы вам подобные ни старались продлить её человечеству. К вашему возрасту она, наверное, ощущается уже как убегающая в океан река, к моему – как бешеный ключ, а у совсем молодых, лет в двадцать, – как едва берущий разгон ручеёк. Но так или иначе, поток иссякнет. Любой поток рано или поздно иссякает. Черпайте из него, пока можете. Судя по всему, вы ещё как можете. За вас.

– За вас, – только и пробормотал я в растерянности: ну как же хорошо болтает. Не удивительно, что его статьи успешны, возможно, кто-то читает их просто ради слога, не вникая в кроющуюся за ладными фразами чушь.

Мы кивнули друг другу и выпили. Белое вино оказалось действительно неплохим, хотя ничего оригинального я не уловил. Да я и не из тех, кто в одном сорте ловит нотки фруктовые, в другом – дубовые, в третьем – мармеладные, а в четвёртом – и вовсе флёр скотобойни. Подобные рассуждения знатоков порой кажутся мне игрой воображения и намёком, что питейный азарт пора умерить. Тут я тоже слишком приземлён. Мне легче определить болезнь по запаху изо рта, чем изысканную нотку по глотку из бокала. Если от вина не сводит язык, для меня оно уже недурное.

– Не из всякого потока можно выбраться живым. Вы так не считаете? – продолжал философскую речь avvisatori. Чарку он рассеянно болтал в руках.

– Спорно. – Подумав, я уточнил: – Думаю, нужно просто хорошо плавать.

Вудфолл рассмеялся очень громко, но посмотрел опять пытливо, исподлобья.

– А вы умеете?

– Смею надеяться. – Тут я решил перевести тему: – А, кстати, куда отправляетесь вы, куда будете… нырять?

– Туда, откуда вы вынырнули, – сразу уступил он. – Давно не был в столице, не знал, что она как-то по-особому заинтересовалась вампирами. Загляну по делам, проверю, как там, например, нечисть местная, не шумит ли…

Видимо, странная игра продолжалась. Вздохнув и залпом допив вино, я уверил его:

– Местная? Когда я уезжал пару дней назад, там никто не пил кровь.

Вудфолл поставил на стол локти и опять подался ближе, понизил голос:

– Не все вампиры пьют кровь, доктор. Не все боятся солнца и кольев. И даже не все кем-то укушены. Но я могу, забавы ради, скуки из-за, разумеется, рассказать вам, как вы всегда отличите их – и истинных, и обращённых, – как бы они ни скрывались. Да и не только их, вообще-то, нечисть – понятие куда шире.

– И как же? – Не то чтобы мне было любопытно, но в разговорах с суеверными моравами сведения могли пригодиться, и я решил ими не пренебрегать. – Поразительная красота? Светящаяся кожа? Острые зубы?

– О нет… – Он выдерживал непонятную паузу. – Нет. – Наши взгляды снова встретились, заговорил он медленно, чуть напевно, будто цитируя древний трактат: – У таких созданий приятный голос, тон которого не меняется даже в минуты гнева, точно за них говорит кто-то, кто гнева не знает. Глубокие глаза – точно сквозь зрачки тоже глядит кто-то другой, древний и мудрый, кто-то вроде… – Вудфолл небрежно кивнул на скелеты, – их Праматери. Кто-то, с кем лучше не сталкиваться.

Какое разочарование, я-то думал…

– Такими бывают и люди, если владеют собой, – резонно возразил я. – Не так трудно контролировать эмоции и интонации, особенно с годами. Вы действительно считаете, что всех, кто на подобное способен, нужно пронзать колом? Тогда это грозит и мне.

Он отстранился, глаза блеснули. Обидой, досадой? Нет, чем-то ещё, что меня удивило.

– Я вообще не уверен, что, например, всех вампиров нужно убивать, доктор. Если бы вы лучше знали предмет нашей беседы, вы бы тоже засомневались.

А вот это уже звучало интересно, но, пожалуй, слишком смело. И в эти дебри мне лезть не хотелось, они вдохновили бы скорее романтичного поэта, любителя тех самых легенд, где благородные красавицы спасают столь же благородных чудовищ поцелуями любви.

– Пока, – я не сдержал улыбки, – я в принципе сомневаюсь в их существовании. И точно не буду ставить им диагноз по умению держать себя в руках и…

– Я говорю не о владении собой, – ровно оборвал Вудфолл. – Я лишь, – снова он подчеркнул эти слова, – забавы ради, скуки из-за, предупреждаю вас о Бездне, которая, возможно, однажды посмотрит на вас и заговорит с вами. И вы не сможете спастись.

Я озадаченно помолчал. Если наш диалог был, как я полагал, дешёвой устрашающей пьеской, то эта реплика удалась: меня опять пробрала дрожь. Впрочем, может, дело было скорее в толстых стенах, пляшущих на них скелетах и холодном терпком вине.

– Красиво, – наконец оценил я, собравшись. – Ну разве что слишком литературно.

Вудфолл не ответил: вынул ещё из какого-то кармана помятые часы на цепочке, глянул на них и энергично поднялся, подхватив плащ.

– А тем временем мне пора.

Не было похоже, что он обиделся, – скорее заскучал и решил поискать новых жертв. Пожалуй, вовремя: меня эпатировать сильнее уже бы не вышло.

– И всё же запомните мои слова, – разворачиваясь, бросил он. – В крайнем случае чтобы над ними потом посмеяться. Спасибо за беседу!

– И вам спасибо. – Я уже пришёл в себя, рассеянно глянул в пустую чарку и пошутил: – Удачи в ловле чудовищ.

– И вам, и вам… – грозным тоном библейского пророка парировал он.

Это я оставил уже без комментариев. На том мы и расстались, попрощавшись довольно тепло. А вот корчмарь сразу, как за Вудфоллом закрылась дверь, подлетел ко мне, жалобно заглянул в глаза, зачастил: «Ходят тут всякие, болтают тут всякое, липнут к славным господам, не испортили ли вам, герр, настроение? А не украл ли чего?» Я уверил, что всё в порядке. Что ещё я мог сказать? Настроение мне не испортили, разве что заставили задуматься: из чего нынче состоят наши газеты? Сколько там таких сорвиголов? Не много ли? С другой стороны, что дурного? Иезуиты, когда-то флагманы новаторства и свободы, будь они неладны, в последние годы увлеклись: сметают с полок и бросают в огонь не только вредную литературу, например с жестокой порнографией, опасными медицинскими советами или поношением Христа, но и всё, что стоит им поперёк горла, и даже если не стоит, но автор на светском приёме кому-то из них надерзил. Нельзя им уподобляться. Стоит об этом помнить. А avvisatori мой забавный. И явно не злой малый.

Ныне я продолжаю путь. Клонит в сон, я чувствую себя удивительно разбитым, но пользуюсь оставшимися минутами дня, чтобы записать последние события и лишний раз их обдумать. Определённо есть что обдумывать. И почему-то не хочется делать это в темноте.

3/13. Каменная Горка, «Копыто» 15 февраля, около пяти часов пополудни

Запись делаю pоst fасtum, в весьма неожиданных обстоятельствах и после задержки, которой не предусмотрел, да и не смог бы. А ведь я давно верен ежевечернему ритуалу: заполняю эти страницы, не только копаясь в своей натуре, но и систематизируя дневные впечатления, выделяя важнейшее. К тому же лет через десять, если память будет не столь тверда, сколь я рассчитываю, записи помогут мне восстановить детали прошлого. Всё же мысли – лишь мотыльки, тогда как текст становится смолой, где они застывают.

Так или иначе, я пропустил целых два дня. Первый был крайне беден на события, зато второй чрезмерно ими богат.

Итак, после встречи с avvisatori я продолжил путь. Через какое-то время снова начался и быстро усилился дождь, дороги стали совсем отвратительными. Одна из наших лошадей повредила ногу, и пришлось свернуть с маршрута, чтобы добраться до почтовой станции – она, как мне сообщили ещё в столице, находилась перед последним нужным нам куском перевала. До этой станции я шёл пешком, опасаясь, что на слабой тяге экипаж вот-вот увязнет в грязи или завалится при неосторожном толчке. Дождь всё лил, небо скалилось белёсыми молниями, сапоги быстро превратились в болота. После этой прогулки настроение и состояние мои, и без того не блестящие, ещё ухудшились.

Едва с лошадью всё уладилось, я с огромным облегчением забрался в экипаж и откинул гудящую голову на спинку сиденья. То ли я продрог, то ли еда и вино в корчме были не лучшими – во всяком случае, самочувствие моё разительно отличалось от дневного. Я не ощущал жабы в груди или рвотных позывов, а вот слабость отдавалась гулом во всём теле, скреблась в жилах и нагревала лоб. Кости ломило, разлепить глаза было трудно – веки отекли. По симптомам угадывалась аеstus fеbrisquе²⁹, но я надеялся, что недомогание не более чем сиюминутно.

Чтобы отвлечься, я стал смотреть в окно. Тёмные, мокрые горы нависали над дорогой, по которой мы теперь двигались. Казалось, к ним можно притронуться – и эта мысль почему-то мне не понравилась: дождливое мрачное уединение чем-то пугало, и даже стены экипажа начинали давить. Невероятная подлость, подумал я, что собственное тело меня так подводит! Могла ли природа придумать что-то хуже для рода человеческого, чем непредсказуемые, разбойничьи атаки болезней? Вино. Всё-таки это было вино…

В тот миг ясность ума покинула меня, всё поплыло и потухло, как если бы Господь погасил свет по всей земле. Ненадолго: вот перед глазами запылала таинственная церковь, и зашелестели карты, и разинул клюв сокол на золотой печатке. Но где я? Где?.. Даже в лихорадке я гадал об этом, а лихой хозяин сокола, возникнув из песчаного вихря, уже шагнул ко мне в глухой темноте, подмигнул, растянул в улыбке губы:

– А я, доктор, предупреждал! – Рот его распахнулся, оказался полон острых подгнивающих клыков, и все они впились мне в горло.

Под нашими ногами что-то хрустело, чавкало, по смраду я понимал: это трупы, десятки трупов, но не мог даже опустить голову и увериться в этом, а рот заполняла собственная кровь. Гадкий морок, от которого я всё не мог отмахнуться… неужели, мелькнуло в гаснущем рассудке, я впрямь обращаюсь в хлипкого старика, чью-то добычу, столь легко?.. Этой мысли я воспротивился так, что, кажется, зарычал; найдя откуда-то силы, оскалился сам, схватил Вудфолла за волосы, отшвырнул. Мельком всё же увидел под ногами изувеченные тела, среди которых узнал лишь Императрицу с обглоданной до рёбер грудью и оторванной правой рукой, вскрикнул… упал, и лишь тогда видения отступили, оставив смрад гниения, головокружение и смутную боль в лимфатических узлах.

Вернулось сознание, только когда откуда-то повеяло сквозняком. Мозолистая рука осторожно похлопала меня по щеке раз, другой.

– Герр! Герр ван Свитен!

Я с усилием открыл глаза – веки опухли ещё больше, под них будто насыпали песка. Лохматая макушка Януша темнела на фоне ночного неба, на круглом лице читался ужас.

– Долго не отзывались! – пробасил он. – Я уж подумал… Чего с вами?

Я приподнял голову – она опять загудела. Понять бы, сколько я проспал, но, видимо, мало, раз дождь не кончился. Я ответил, но, как оказалось, только пошевелил губами, сухими и шершавыми, как наждак. А вкус крови откуда?.. Януш сглотнул, лихорадочно забегал взглядом по всему вокруг, а потом, решившись, выпалил:

– Герр, давайте поворотим назад! Мы вроде постоялый двор проезжали, да и побыстрее попасть на станцию ещё можем. Вы что-то плохи совсем!

– Ерунда. – Голос наконец вернулся. – Чушь, Януш, всё пройдёт. Возможно, я просто что-то не то съел. Всё-таки это чужая кухня, непривычная, жирная…

Он аж подскочил и едва ли не потянул меня за воротник.

– А, так хотите выйти облегчиться? Помочь вам?

– Не хочу, – остановил его вспотевшие руки я. – И, уж если что, сам…

– Значит, не в еде дело! – с простодушной чёткостью поставили мне диагноз. – Она б уже наружу просилась, хоть через какую дырку, разве не так бывает? Вот я, как закушу свиными ушами…

Всё-таки язык без костей не изменял Янушу с бытности недорослем в рваных штанах. Но эта его уверенность в доскональном знании медицинской симптоматики – непростого предмета, коему я посвятил всю жизнь, – поднимала настроение даже в столь нерадостный момент. Я улыбнулся, с усилием выдохнул и, не дослушивая, велел:

– Едем дальше, хватит болтать попусту. Нам ведь осталось…

– Часа полтора пути, герр! Но по мерзкой этой грязючке побольше.

– Так зачем возвращаться? – Я постарался улыбнуться ещё раз. – Вперёд. Дотянем.

Януш смотрел на меня с сомнением. Я повторил приказ твёрже, и он, постенав ещё немного, подчинился: помог мне сесть удобнее, набросил на ноги плед и торопливо захлопнул дверцу. Я начал снова засыпать, едва экипаж тронулся. Меня то бросало в жар, то знобило; стук копыт отстреливал в левом ухе и заставлял дёргаться, но наконец я провалился в неприятное и всё же спасительное забытьё без сновидений.

На сей раз оно продлилось долго и было явно глубоким. Сколько ни стараюсь, не могу вспомнить, как мы прибыли в Каменную Горку и кто нас встречал. Не помню, как меня вытаскивали из кареты, куда несли, кто нёс. Правда, ощущение дождя, заливавшего лицо, смутно припоминается, но не говорит ни о чём конкретном. Проще считать, что остаток той ночи выпал у меня из сознания полностью. И следующий день, в котором мелькали иногда размытые лица, а что-то горькое обжигало губы. И ночь за этим днём. Только утро нынешнего принесло мне кое-что определённое, в частности – занятные знакомства.

Итак, я открыл глаза и сразу отметил, как легко это далось. Зрение было ясным: я различил невысокий деревянный потолок, затем – непримечательные медово-коричневые стены, усыпанные бликами солнца. Тесная комнатка была обставлена мебелью – без резьбы, но добротной. Как я ни привык к венской роскоши, подобные дома, пахнущие смолой, воском и сухими травами, были мне по душе. Тем более хорошо было очнуться здесь после… А кстати, после чего? Пошевелившись, я прислушался к собственному организму, выражавшему полную удовлетворённость происходящим: ни болей, ни головокружений, ни давления стен. Так что же со мной стряслось?

– Вы пришли в себя… как я рад. Нормально себя чувствуете?

Ко мне обратились по-немецки, но с моравским акцентом. Голос прозвучал рядом, и я осознал, что в помещении нахожусь не один. Такое со мной постоянно – в предметах я выискиваю какие-то ненужные мельчайшие детали и с опозданием замечаю очевидное. Вот я и не заметил высокого худощавого молодого человека, сидевшего неподалёку от кровати с книгой на коленях. Подняв взгляд, он улыбался и не без любопытства изучал меня.

– О… – Не сразу, но заговорить получилось. Я поёрзал, привстал на локте. – Да… скорее жив, чем мёртв. Здравствуйте.

Я сразу отметил, что у юноши, примерно возраста моего сына, примечательная внешность: он красив, причём той странной красотой, которая настораживает мужчин, мало привлекает женщин, зато верующих стариков и открытых сердцем детей заставляет в необъяснимом порыве протягивать руки. Тонкие черты лица, смугловатого, как у венгерских цыган-полукровок, иссиня-чёрные вьющиеся волосы необычайной густоты, хрупкие кисти. Но больше всего внимание привлекало мягкое выражение миндалевидных глаз под густыми уголками бровей. О глазах этих мне не удалось сказать иначе, кроме как «яркие». Они были почти неестественно синими, и это – вместе с чёрной сутаной – пробудило неожиданное воспоминание, а затем догадку. Я осторожно спросил:

– А вы случайно не отец… – я запнулся, – …не глава местной церкви, не Бесик Рушкевич?

На его лице отразилось замешательство, бледные губы приоткрылись. Я почти не сомневался, что ошибся: не может глава церкви быть настолько юным, даже в такой глуши. Упрямец из рассказов Мишкольца разве не постарше хоть лет на пять? Но молодой человек произнёс:

– Да. Это я. – Тон вдруг стал просительным: – И от людей вне паствы мне привычнее мирские обращения, не нужно «отцов». Кстати, – он сцепил пальцы в замок поверх страниц, – я уже знаю ваше имя, но, честно говоря, не понимаю, откуда вам известно моё.

Что ж, видимо, передо мной один из тех счастливцев, кому сама Фортуна вручила молодильное золотое яблоко.

– Слава о вас дошла до Вены. – Я улыбнулся искренности его недоумения. – Если захотите, я расскажу. Но сначала признайте, что у меня чуть больше прав задать вопросы первым… поскольку я не понимаю, что происходит и на каком я свете!

Юноша склонил к плечу голову и отложил книгу на подоконник. Краем глаза я отметил, что это едва вышедшая «Естественная история и теория неба»³⁰. Необычное, смелое чтение для священника, но расспросы о нём я всё же отодвинул как менее насущные.

– Это ведь Каменная Горка?

– Да.

– Сколько я уже здесь?

– Вас привезли вчера на рассвете. Ваш кучер едва не повернул назад, увидев наш… – священник потупился, – убогий уклад. У нас тут даже не Брно, всё запущено – думаю, и вы неприятно удивлены.

Неприятно меня удивляло только то, как он это сказал: будто виновен лично. Я-то знал, кого винить. Золочёный экипаж и изумрудные кольца Мишкольца вспомнились снова, следующая мысль была очевидна: если я лежу здесь, больницу в городе или близ него так и не построили. Да чтоб ему! Возмутительно. Да и недальновидно, учитывая, сколько времени он, по идее, должен проводить в этом пусть небольшом, но приграничном поселении, близ закреплённого за его областью гарнизона.

– Нисколько, поверьте. – Мыслями я делиться не стал, а обижать нового знакомого не хотел, тем более сам дом был симпатичный. – А что со мной случилось?

– Полагаю, вы отравились в корчме по пути, – подтвердил мою гипотезу священник, – но вам довольно быстро полегчало, когда в вас влили травяного настоя. Его готовит одна моя прихожанка, Марта, и им лечится полгорода… – Угол его губ дрогнул в виноватой улыбке. – Прошу, не оскорбляйтесь средневековыми методами, других не было. Наших медиков трудно добудиться до полудня, потому что… – Он совсем сконфузился и резко замолчал, явно не желая выступать жалобщиком и навлекать на кого-то столичный гнев.

– Дружны они не только с Асклепием, но и с Вакхом, верно? – Видя, что он даже покраснел, я едва сдержал смех, заметки же сделал лишь мысленно. – Печально, но при нашем труде ожидаемо.

Эта беда провинций, идущая от скудности жизни, была мне хорошо известна, да даже и в столице пьянство всегда цвело тем буйнее, чем старательнее с ним боролись. Я кивнул, объяснив себе наконец горький привкус на языке: значит, лечебные травы… Видимо, на моём лице отражалось желание услышать что-то ещё, потому что Рушкевич продолжил:

– Старая Марта живёт на отшибе, ближе к перевалу. Думаю, ваш человек стучался ко многим, но по определённым причинам… – я четко поймал мрачную заминку, – у нас не открывают двери ночью. Марта же милосердна и неблагоразумна. Похоже, она не поняла из речи кучера почти ничего, кроме слова «помощь». За помощью… – опять Рушкевич слабо улыбнулся, – …так сложилось, что за ней, как правило, бегут ко мне. Солнце едва взошло, когда Марта постучала в мою дверь. Я решил не везти вас к кому-либо из наших врачей, а послать за ними, но, как я, в общем-то, и ожидал…

– Мою жизнь пришлось спасать вам и той доброй самаритянке-знахарке?

Он кивнул, но тут же до смешного строго прибавил:

– Вряд ли вашей жизни что-то действительно грозило. Вам просто стоило осмотрительнее выбирать место для трапезы и знать меру.

«А, так вы полагаете, все мы, столичные жители, изнеженны, бестолковы и прожорливы?» – у кого-то вроде моего недавнего знакомца avvisatori я спросил бы это напрямую: именно такой намек почудился мне за наставлением. Но Бесику я лишь кивнул. Он, кажется, побаивался меня, как ни старался держаться. Сразу устрашать его сильнее, ловя на словах, не хотелось. Да и стоило помнить: дело я имею с духовным лицом, одним из тех, для кого не побичевать грех, не наставить ближнего-дальнего на путь истинный – значит прожить день зря. Чревоугодие вполне сойдёт, а рульки в той корчме я и правда съел многовато.

– И тем не менее, – я выше приподнялся на подушке, думая, как помочь ему перестать дичиться, – благодарю вас от всего сердца. Вы избавили меня от очень многих неприятностей, и у вас, как я успел заметить, чудесная, уютная обстановка.

Его глаза вдруг встретились с моими, и их открытый пронзительный взгляд оказалось трудно выдержать. «Правда?» – будто спрашивали они с непонятной печалью. Или показалось? Надеясь, что он сейчас отвернётся, я предложил:

– Хотите что-нибудь спросить в ответ? Кто я, что забыл здесь?

Он продолжал смотреть, и я смотрел в ответ – из чистого голландского упрямства. Рушкевич молчал, будто вчитываясь в меня, его печаль приугасла, зато в нём почудилось вдруг что-то от настороженного волчонка. Он не шевелился, я тоже замер. Так прошло секунд десять, после чего мы почти одновременно неловко засмеялись и моргнули. Он, запустив пальцы в волосы и словно бы выдохнув, наконец кивнул.

– Ваш кучер сказал, что вы медик и прибыли с инспекцией из столицы. Но что именно вы собираетесь инспектировать, он не уточнил.

Всё-таки разумно я не озвучил свои планы, а то ведь мог бы уже подняться переполох. Пока Януш искренне думал, что я, как обычно, еду просто считать чужие деньги.

– Прежде всего, вампиров и прочую magia posthuma, – без обиняков сообщил я и тут же поразился перемене в лице Рушкевича, тому, как он вздрогнул. – Что такое?

– Я… не ослышался? – Он ещё крепче сцепил пальцы на коленях, запнулся, потом натянуто усмехнулся. – Это же какая-то венская шутка?

Вся его поза выглядела теперь не то растерянной, не то испуганной. С чего? Он ведь прекрасно знал, что творится у него под носом, и, судя по рассказам Мишкольца, шуткой не считал. Вряд ли удивился. Значит, притворяется? Это подозрение кольнуло. Неужели он рассчитывает, что я недостаточно осведомлён, и сейчас заявит что-то вроде: «Глупости, нечего у нас инспектировать!»? Жаль, если так, он ведь совсем не похож на того, кто склонен к подобным обманам. Только если…

– Отнюдь. – Снова я заставил себя не придираться к его фразам и мимике, оперировать фактами. – Императрице не по душе слухи об осквернении трупов в вашем регионе, о мракобесных, скажем прямо, практиках. – Боясь, что он воспримет это как личный упрёк, дальше я подобрал слова аккуратнее: – Наместник Мишкольц жаловался на некоторые… волнения в свой последний визит, а теперь вовсе пропал, не отвечает на наши письма. Возможно, вы что-то проясните? По его словам, вы здесь не последний авторитет.

Что-то я сказал всё же не так. Священник, дослушав, уставился себе под ноги. Длинные пальцы его уже, кажется, хрустели – так он их сжал.

– Эти поиски… не то, чем стоит у нас заниматься, – наконец пробормотал он, а затем повторил с выразительной горечью: – «Мракобесные практики…»

То ли счёл это фатальным оскорблением своей горе-паствы, то ли… что?

– Так, поясните-ка. – Я сел, упираясь ладонью в поверхность кровати. Сам услышал себя со стороны: это уже прозвучало в приказном тоне. – Что вас смущает? Прошу, только не отрицайте, что некоторые, м-м-м, проблемы в городе есть.

Но Рушкевич ничего пояснять, да и отрицать, не собирался: помедлив, ответил, коротко и твёрдо, с отрывистым вздохом:

– Думаю, будет лучше, если вы сами это поймёте – раз ставите вопросы так. Проблемы… о да, их у нас немало. К столичной же терминологии я просто не привычен, она выбивает меня из колеи.

Теперь нахмурился я. Может, стоило извиниться, если я правда оскорбил горожан, но эта мысль пришла мне запоздало, до того как оскалились мои же зубы – фигурально выражаясь, естественно, собственная мимика-то мне пока подвластна.

– Становится всё интереснее, что же я пойму сам, если мне совсем ничего не объяснят. Пока, – не скрою, я всё же решил его немного напугать, – есть ощущение, будто вы утаиваете что-то серьёзное. Что-то, о чём, возможно, мне стоит сообщить Её Величеству?

Умалчивания о действительно серьёзных бедах, наверное, единственное, где маска ревизора и влиятельная фигура за спиной могут быть полезны: сразу получишь меньше тумана. Но Рушкевич опять не дрогнул – лишь слегка пожал острыми плечами.

– Вы вправе написать государыне что угодно, но пока, без конкретики, вряд ли станете, ведь так? – На секунду в глазах его я поймал искорки вызова, но тут же их снова затопила смутная печаль, а может, и чувство тяжелее. – Это не так просто объяснить, это правда нужно увидеть. И почувствовать. Понимаете?

А держался-то он неплохо, курсы риторики и логики явно прослушал и в студенческих диспутах участвовал. Тем не менее уступать я не собирался. Стал искать новые вопросы и аргументы, но рта открыть не успел: при очередном движении почувствовал вдруг нечто неладное.

– Так, погодите. – Я забрался рукой под расстёгнутый воротник нижней рубашки. Пошарил по груди. Замер. – Это ещё…

На моей шее висело нечто, чего там явно не было, когда я трясся в экипаже. Шнурок, а на шнурке – что-то металлическое. Вытянув это на свет, я увидел серебряный нательный крестик. Поднял глаза. Наблюдающий за мной Рушкевич опять подобрался, будто готовясь не то драться, не то убегать.

– Что это? Чьё? – озадаченно уточнил я.

– Ничьё, не беспокойтесь. – Снова голос его стал непреклонным, поистине священническим, как когда он припоминал мне рульку. – Пока вы здесь – ваше.

Нет, это было уже за гранью понимания! Качая головой, я принялся стягивать шнурок.

– Чушь какая-то, совершенно…

Но тут же мои кисти удержали, стиснули. Я и не заметил, как Рушкевич оказался на краю постели, как обдал меня запахом ладана и всё тех же горьких трав. Это внезапное вторжение в личное пространство удивило меня ещё больше, я даже подчинился, замер.

– Прошу, нет! Без него не стоит показываться на наших улицах, особенно ночью.

Руки священника, хрупкие и непропорциональные, были ледяными и удивительно сильными. А сколько тревоги и мольбы зажглось в его глазах… точно от того, что я сделаю дальше, послушаюсь ли, и впрямь зависела чья-то жизнь.

– Знаю, – он облизнул губы, – в столице на это сейчас смотрят шире… но не тут.

– Герр Рушкевич. – Я сурово вгляделся в него. Попахивало уже не просто заботой о грешной душе, как ни печально. – И вы намекаете, что я зря приехал? Оскорбляетесь из-за слова «мракобесие»? Вы тоже верите в местную ересь! Меня предупреждали, однако…

Похоже, прозвучало как пощёчина, он очнулся – смущённо убрал руки, отстранился, понурился, и на миг мне даже стало стыдно. Но, когда он заговорил, голос звучал без тени обиды, скорее устало. И по-прежнему твёрдо:

– Давайте пока решим вопрос так. Если хотите выказать мне хоть малейшую благодарность, например за гостеприимство, оставьте крест на шее.

Возразить помешало многое, но прежде всего стороннее обстоятельство – я впервые обратил внимание на его ладони. Они, теперь безвольные и беззащитные, открылись взгляду, и, при всём врачебном опыте, я вздрогнул: плоть была словно кожура гнилого яблока, а местами – неестественно розовая. Старые ожоги разной тяжести, плохо зажившие волдыри, образовавшие шрамы. Откуда они у мирного пастыря?

Он тем временем продолжил:

– Если в ближайшие дни вы не убедитесь в моей правоте, снимете его и вдоволь надо мной посмеётесь. – И снова он открыто, просто улыбнулся. – Посмеёмся вместе.

Я, продолжая думать о его руках, вздохнул и пока сдался. Местные правила, обычаи… о, их явно не разгадать по щелчку, но, наверное, не стоит вот так, сразу им сопротивляться. Что же касается умолчаний… а может, дело в Мишкольце? Вдруг наш дурной солдафон так запугал бедного юношу, что он просто ушёл в глухую оборону? Вот и разрывается теперь, что со мной делать: водить за нос, вводить в курс дела, оберегать как личную собственность Императрицы, в том числе от воображаемых вампиров?

– Что ж. – Сделав над собой усилие, я смягчился и отвлёкся. – По рукам, если ваш сан позволяет такие ребяческие споры. А теперь, с вашего позволения, я встаю. Вы ведь не будете меня удерживать? Нарекаю себя здоровым!

Это было правильное решение, принёсшее облегчение нам обоим. С необыкновенной поспешностью Рушкевич поднялся, оправил одежду и зачастил:

– Конечно! Я принесу нагретой воды и ненадолго вас покину, приводите себя в порядок спокойно! Потом я провожу вас куда пожелаете…

Его щёки опять горели, глаза бегали. Явно пряча это, он развернулся и поспешил к двери. Какой же… трогательный и занятный. При всей чудаковатой скрытности.

– Бесик, – окликнул я и, когда он замер, тихо повторил: – Спасибо за всё, не надо так переживать. – Казалось, он выдохнул, хотя лица я не видел. – И да. Если честно, я понятия не имею, куда мне нужно в первую очередь, таких мест много. Если у вас найдётся время, вы не побудете чуть-чуть моим проводником? О городе мне ничего не рассказали.

Он всё-таки обернулся и быстро сдул чёрные пряди со лба.

– Конечно! – Лицо почти прояснилось, от румянца остался лишь слабый след. – Впрочем, наш город невелик, вы быстро научитесь тут ориентироваться.

– Благодарю. – Я улыбнулся. – И вашу обстановку почувствую быстрее.

Он медлил, всё не уходя, – возможно, стыдливо прокручивал в голове свои упрямые увертки от вопросов. Всё же переживал. Наконец, точно решившись, спросил:

– Вы на меня… очень сердитесь? – прозвучало с искренней грустью.

– Не очень. – Я осторожно сжал в ладони крест, вслушался в себя. Удивительно, но избавляться от него пока больше не хотелось. – Вы явно добросовестны. Хорошо делаете свою работу. И, уверен, понимаете или скоро поймёте: я не враг, я приехал… – Только бы не прозвучало формально или напыщенно! – …помочь, не мешать.

И он всё-таки ответил на улыбку, но шепнул совсем глухо:

– Что ж. Спасибо. Надеюсь, всё… будет хорошо.

Он скрылся в соседней комнате. Вернулся лишь раз, с большим чаном воды. Когда он ставил свою ношу, я снова невольно посмотрел на его руки, но он быстро заложил их за спину и попятился. Я понял, что пока воздержусь и от таких расспросов.

Все мои вещи, к счастью, оказались здесь – от верхней одежды, в которой я путешествовал, до багажа. Я быстро уверился, что бумаги Императрицы не потерялись, и потратил следующие полчаса, возвращая себе приемлемый для австрийца вид. Я жалел о невозможности помыться, но на нагревание такого количества воды ушло бы слишком много жара и времени. Поэтому я ограничился умыванием, обтиранием, чисткой зубов, расчёсыванием и бритьём, наконец избавившим меня от щетины, – насколько было возможно с затупившимся лезвием.

За обыденными ритуалами я намётками выстраивал план действий. Мне нужно было наведаться в ратушу и повидать Мишкольца, если он вдруг нашёлся, или того, кто исполняет его обязанности. Ещё – узнать, где стоит местный гарнизон, познакомиться с Брехтом Вукасовичем и постараться расположить его к себе: исключая Лягушачьего Вояку, я неплохо нахожу с военными общий язык. Вукасовича же можно детальнее расспросить о вампирах, я почти утвердился в мысли, что от Рушкевича ничего содержательного не добьюсь. Мишкольц не ошибся: химеры городских сказок не обошли этого юношу стороной; оставалось надеяться, что рано или поздно его получится переубедить. «Естественная история…» на подоконнике вселяла надежду. Также мне стоило перекинуться парой слов с медиками, чьи заключения я читал в Вене, и, наконец, заняться наиболее привычной работой – разного рода исследованиями живых и мёртвых.

In соrроrе³¹ намеченные дела едва ли уложились бы в один день. А ведь предстояло ещё отыскать Януша и озаботиться крышей над головой, к тому же не стоило забывать о естественных потребностях вроде завтрака.

Бегло осмотрев свою одежду, я прошёл в соседнюю комнату. Помимо той, где меня положили, она оказалась единственной в доме, служила одновременно кабинетом, кухней и пристанищем для возможных гостей: тут я заметил стол с двумя лавками, небольшой книжный шкаф и даже пару старых кресел, явно сколоченных кем-то из местных. Здесь же приютился очаг, больше похожий на знакомые мне по книжным рисункам русские печи.

Рушкевич негромко говорил с кем-то возле входа – я мельком увидел плотного мужчину с пышными усами и квадратным красным лицом, услышал выговор с характерным «гаканьем». Закончив и прикрыв за человеком дверь, священник обернулся и пояснил:

– Заходил ваш собрат по профессии, Петро Капиевский. Он наконец понял, что ночью была нужна его помощь, и сожалеет, что не сумел её оказать.

– Вовремя, – хмыкнул я и тут же пожалел: священник снова понурился.

– По крайней мере, пришёл и спросил, не нужна ли помощь теперь… – попытался он заступиться за незнакомого доктора. – Для человека, тяжело переживающего семейный разлад и запивающего его чем попало, это неплохое достижение. Он не наш земляк, у него тяжёлый характер и неважные манеры, но какое же доброе сердце…

Тон звучал даже слишком тепло, опять я не сдержался:

– Вы поразительно терпеливы по отношению к пастве и её слабостям.

Бесик смущённо и с явной досадой закусил нижнюю губу:

– Недостаточно, они ко мне – терпимее. Моя-то натура тоже не подарок. Впрочем… – снова он посмотрел на меня серьезно, – я собирался сказать вам вообще о другом. Капиевский, узнав о вашем приезде, предложил его навестить – вечером, когда он закончит ходить по больным. Возможно, он будет полезен по вашим… делам.

Отличное продвижение вперёд, кто-то в этом городе сам захотел помогать мне! Да ещё и тот, кто нужен, – врач. Это ободряло. Бесик тем временем продолжил:

– Я поясню, как к нему дойти, или сам провожу вас, посмотрим по обстоятельствам.

Выразив благодарность, я всё же вспомнил о его сане и поинтересовался:

– Не много ли времени я отниму у вас, если заберу ещё вечер? Вам наверняка нужно проводить службы, ну, и заниматься другими обязанностями…

– Утренняя окончилась. В целом же… – он расправил плечи и сложил руки за спиной, – я не один. Ничего страшного не случится, если обязанностями займутся те, кто сменит меня, когда я уеду. Здесь ждут мест целых двое семинаристов.

Интересно, не иезуитские ли засланцы? В последнее время они мерещились мне в каждом кусте. Но задумываться я не стал, другое было важнее:

– О, так вы в ближайшее время уезжаете?

На самом деле я не особенно удивился: с такими-то задатками… Пожалуй, я бы огорчился, если бы оказалось, что Рушкевич самоотверженно привязывает себя к крохотной провинции на всю жизнь. Здесь нужны светлые головы, Императрица права, но такая голова тут может просто зачахнуть, особенно под началом кого-то вроде Лягушачьего Вояки. Последствия уже проступают. Решившись, я осторожно уточнил:

– Мне, кстати, говорили, вы учились в Праге и могли бы следовать моей стезёй? Так почему же я вижу вас тут и в таком положении?

На удивление, Рушкевич не уклонился от личного вопроса, даже опять улыбнулся:

– Да, именно так. Но мне нужно было вернуться и пожить здесь какое-то время. По определённым причинам, которые я не могу вам раскрыть, они… – он опять отвёл взгляд, – деликатные, связаны с моим происхождением.

Я кивнул, вспомнив ещё кое-что из баек Мишкольца. Увязать слова об именитом отце с необходимостью быть священником в Каменной Горке у меня не вышло, но я пообещал себе хорошенько обдумать всё впоследствии, когда выдастся свободное время, или же аккуратно расспросить нашего лягушонка при встрече. Я уже собрался заговорить о другом, когда Рушкевич вдруг негромко, словно про себя, заметил:

– Мне казалось, в столице не оставляют без расспросов подобное. О Вене рассказывают как о рассаднице сплетен и пожирательнице тайн. Спасибо вам за… такт.

И снова: что за трогательная искренность. В столице за такое давно не благодарят, а такт часто принимают за равнодушие, даже за высокомерие. Оправляя манжеты, я сделал несколько шагов Бесику навстречу и постарался вернуть улыбку:

– Да, в Вене любят болтать о чужих секретах и присочинять. Повторюсь, даже о вас сплетни есть! Но меня они волновали мало, будьте спокойны, я вечно слишком занят. Наводить ужас на пациентов и ленивых придворных, знаете ли, утомительно…

То, насколько он заинтересовал меня теперь, при знакомстве, я, конечно же, умолчал: тактом и не пахло. Бесик засмеялся и тут же, спохватившись, спросил:

– Вы голодны? У меня сейчас почти ничего нет, нужно на рынок… Но можем отправиться на постоялый двор, там вы заодно договоритесь о жилье. Это не лучшее место, и всё же в сравнении с моим домом…

– Ваш дом мне очень понравился, – мирно напомнил я, но, видимо, это прозвучало как некий намёк: Рушкевич опять помрачнел и скрестил на груди руки. Ладони его теперь скрывали дорогие, явно шитые на заказ и привезённые из дальних мест тонкие перчатки.

– Простите, но не могу предложить вам его как кров. Тут тесно и неуютно, к тому же иногда ко мне приходят посреди ночи за чем-нибудь, зовут причастить умирающего или…

– Я понял. – Я мягко покачал головой. – Я ни о чём и не прошу, это было бы верхом наглости. Конечно же, меня устроит другое место, я вообще неприхотлив.

Он всё ещё хмурился, глядя под ноги. Гадал, обижен ли я отказом? О, эта умилительно пылкая тяга всем быть удобным, лет до тридцати я сам ею страдал… но с возрастом она опалит душу и пройдёт, сменившись осторожной избирательностью, кого сажать на шею, а кому давать от ворот поворот. Сжалившись, я спешно попросил:

– Ладно, покажите мне ваш постоялый двор. Не откажетесь перекусить со мной? Можете сколько угодно бичевать меня за чревоугодие как священник, но как медик надеюсь, что вы не пренебрегаете завтраком, он крайне важен.

В ответ на шутливую суровость Рушкевич опять засмеялся, наконец, кажется, и вправду расслабляясь.

– Буду рад. Мне редко удаётся пообщаться с кем-то из столицы. Кстати, – он открыл дверь, выпуская меня на улицу, – как и большинству горожан. Так что готовьтесь: весть о вашем появлении быстро облетит знать. Она у нас общительная. Берегитесь.

Забавное предупреждение подтвердило мои догадки, а укрепились они, пока мы добирались до «Копыта» – местного постоялого двора. Никогда ещё я не ловил столько любопытных взглядов, каждый считал долгом бросить на меня именно такой: смерить от макушки до обуви, а потом ещё ужалить в спину. Видно, все тут знали всех – или камзол мой, даром что тёмный, выделялся золотом пуговиц. Бесику же неизменно улыбались, кто-то даже кланялся. Пара торопливых торговок пытались что-то ему вручить: одна – тёплый хлеб, вторая – увесистый кусок свинины, но священник мягко отказался.

Городок, как выяснилось, правда небольшой – скорее несколько сросшихся, едва облагородившихся деревень. Центров, точнее, людных площадей здесь три: южнее всего – ратушная; на востоке – рыночная, где торгуют всем подряд, от солений до скота; и, наконец, к краю третьей, в сердце города, жмётся дом Рушкевича. Отсюда же задумчиво глядит готическими окнами Кровоточащая часовня.

Красота загадочного, пережившего явно не одну эпоху строения впечатлила даже меня, а ведь я нечасто восхищаюсь церквями: большинство слишком помпезны для Божьих домов. То, что я увидел, силуэтом напоминает сказочную башню, увитую плющом, высокую и тонкую, но с длинной пристройкой. Тёмный минерал цвета мёда, смешанного с землёй, местами покрывают оправдывающие название багровые разводы. Вряд ли это кровь – вероятно, камни скрепляет некий состав, включающий красную глину, и от влажности глина эта иногда «плачет». Я не озвучил, да и не буду озвучивать своё предположение Рушкевичу. Он-то с юношеской наивностью сообщил мне, что часовня, в отличие от кладбищенского костёла Марии Магдалены, наделена душой, помнит умерших здесь мучеников во имя веры Гуса³² и неизменно кровоточит перед бедой, а затем добавил:

– Город вырос вокруг неё. Здесь хотели возвести ещё церкви, не раз начинали, но все отчего-то рушились. В конце концов обстроили это место; часовня уже не просто часовня, но мы годами зовём её так. И… здесь рады каждому, кто почитает Христа. Ни за что не осудят. Думаю, вы понимаете, о чём я.

В окнах переливались витражи. Удивительно, что в диком краю, известном столкновениями католиков и гусситов, сберегли их: грустного Петра, необычную для Римских канонов простоволосую Богоматерь и даже раскаивающегося Пилата – его я узнал на дальнем, выполненном в тревожных красно-золотых тонах стеклянном панно. Тонкая работа, превосходит многие виденные мной в Вене и Брюсселе. Сколько же ей веков?

– Часовня верит, что, вопреки всему, мы добры, – задумчиво произнёс Рушкевич.

Повторяя в дневнике эту фразу, я невольно проговариваю её. Очевидно, мне не понять тонкой духовной связи, возникающей между священником и его храмом, но в том, что она действительно возникает и порой сродни любви к живому существу, я не сомневаюсь. Беспокойная филигранность всего облика Бесика Рушкевича перекликается с мрачной стройностью Кровоточащей часовни, его глаза цветом напоминают стекло некоторых её витражей. Я не стал спорить с душеспасительным утверждением: людей не от мира сего, особенно юных, незачем выдёргивать из облаков, позже их всё равно ждёт падение. Но я подумал не без иронии, как он, весь такой чистый, правильный и в образном смысле крылатый, вообще ступает по мирской грязи. Впрочем, ступал он в неё смело, судя по лужам, попадающимся нам на пути, и моя ирония была благодушной.

Помимо часовни, смотреть оказалось особо не на что, разве что на статую Троицы в одном из переулков и дальние горы, похожие на россыпь бледных аметистов. Увы, у этого городка едва ли есть малейший шанс стать когда-нибудь, например, курортом; ему суждено либо и дальше нищенствовать, либо рано или поздно обезлюдеть. Тем не менее во время первой прогулки узкие улицы показались мне в чём-то обаятельными и тёплыми, хотя солнце опять успело скрыться и задул холодный ветер с хребтов.

– Бесик, а у вас правда нет здесь кошек и собак? – Я спросил это, когда мы уже приближались к постоялому двору.

Рушкевич, не удивившись, кивнул:

– Их и раньше было немного, а несколько месяцев назад пропали все. Это довольно странно, не даёт некоторым покоя до сих пор. Может, кого-то и растерзали лесные звери, но чтобы всех… вряд ли.

– Я слышал байки, будто они чувствуют приближение всяких тёмных сущностей, – осторожно произнёс я. – Опасные свидетели…

На лице Бесика ничего не отразилось. Он убрал назад волосы и прибавил шагу.

– Да, такое говорят. Но я не мог в этом убедиться, так как, когда животные ещё были целы, у нас никто не пил кровь.

– А сейчас, значит, пьют?

Я спросил без обиняков, решив немного его подловить. Бесик остановился и обжёг меня быстрым взглядом исподлобья. Возвращение к теме моей инспекции не понравилось ему – а возможно, никем не уполномоченный, он опять задумался, что говорить может, а что – нет. Но теперь, проветрившись и осмотревшись, я решил, что проявил довольно терпения. Хорошо, многого я у него не выясню, военные будут полезнее, но потихоньку разобраться в его ходе мыслей должен. Люди, очевидно, уважают его – а значит, более-менее прозрачные и доверительные отношения с ним нужны и мне.

– Вы верите в это неспроста, разве нет? Вы как будто… это видели?

Тут ветер забрался мне за воротник, и я вздрогнул: ну и погодка, словно поджидала вопросов подобного рода, какая же театральщина! Бесик, поняв, что в этот раз я не отстану, зябко дёрнул плечами и после промедления ответил:

– Я видел тех, кого провожал из этого мира. Они не выглядели поражёнными каким-либо из известных науке недугов. Ужасные кровавые следы на шее³³, груди…

– Язвы от кожных заболеваний? – резонно предположил я, опять делая мысленную пометку.

– Укусы, – отрезал он и жестом указал на крепкую дверь ближней постройки.

На петлях у крыльца качалась кованая вывеска с чьей-то ногой, трудно сказать чьей: обладателем её мог быть как дьявол, так и козёл. Но копыто там определённо было, удивительно наполированное, даже отливающее золотом поярче моих пуговиц – видно, горожане часто трогали его на удачу. Я шагнул к раскрошенным ступенькам, тоже бездумно пощупав копыто пальцами. Новое наступление пришлось временно свернуть.

Вскоре мы сели под прокопчёнными, но располагающими сводами – никаких «плясок смерти», стены оказались просто голыми, зато из округлых, удивительно чистых окошек проникал дневной свет. Нам быстро организовали незамысловатый завтрак, состоящий из яиц с огуречной подливкой, творога, тёплых кнедликов со шпиком и ветчины. Я невольно обратил внимание на наличие на блюде чеснока и на то, что свою дольку Рушкевич брезгливо отодвинул в сторону. Я не преминул уколоть его:

– Как неосмотрительно, неужели не хотите обезопаситься от ваших чудовищ?

Он примирительно улыбнулся:

– Не хочу дурно пахнуть. Я слуга Господа. Никому всё равно не выпить мою кровь.

Меня позабавила такая уверенность, и я даже хотел порасспросить о её истоках, но другие неожиданные слова сорвались с языка сами:

– Это обнадёживает. Вот только ведь не все вампиры пьют кровь.

Я сам не знал, зачем вплёл в беседу слова avvisatori, и не ожидал, что Бесик подавится, вздрогнет. Закашлявшись, он едва не выронил нож, на глазах даже выступили слёзы.

– Чт-то?..

Смущённый, я мягко постучал его по худой спине.

– Тише, тише, я…

– Что вы сказали? – отдышавшись, тихо перебил он. – Откуда…

– Глупость сболтнул! – спешно отозвался я, только сейчас осознав, как всё выглядит со стороны. Нет, ну какой казус и какое ребячество! Приехал развеивать суеверия – и сам пугаю мирных людей вампирами. Ещё и жертву выбрал самую впечатлительную.

Он, продолжая нахохленно смотреть на меня, даже отодвинулся подальше. Схватил травяной отвар, который пил, сделал жадный глоток, закашлялся опять. Я всё сильнее подозревал, что эта его нервозность – следствие нервозности его паствы. Такая тревога от такой ерунды… Я успокаивающе коснулся руки Бесика. К счастью, этот жест он принял, не сжимаясь в комок, даже выдавил улыбку.

– Простите, довольно жутко прозвучало…

Но во взгляде по-прежнему читался немой вопрос: «За что?» Возможно, он уже решил, будто я намеренно над ним издеваюсь.

– Не берите в голову, – попросил я виновато. – Абсурдные шутки, я склонен к ним. Но чеснок, кстати, весьма полезен, особенно от всякой заразы.

Говоря, я снова не мог не обратить внимания на удивительный цвет его расширенных глаз. Священнику с такими глазами, наверное, легко довериться: кажется, будто через него тайны и молитвы быстрее уходят к Небу, а там недалеко до нужных ушей. Но сейчас в этих глазах тихо горел упрёк.

– Да, – убито сказал он. – Знаю…

Больше извинений – или пояснений – я изобрести не успел: кое-что отвлекло меня, резко вернув к насущным проблемам. Возгласы. Слишком громкие. За столом по соседству с нами сидели несколько мужчин, они начали утро с пива и жирных колбасок. Один, самый крупный и румяный, как раз дожёвывал последнюю и возбуждённо шептал приятелям:

– А тут-то она-то! Светится! В космах эти её вечные лютики-цветочки. И зовёт, зовёт… Ну я и побежал со всех ног, хотя, знаете, от одного взгляда хотелось… – Он недвусмысленно щёлкнул языком, вздохнул. – Хороша, у-у-у! Мертвячка – а хороша!

Я насторожился: сначала вспомнил, что книгу с подобными сладострастными извращениями над красивыми покойницами как раз недавно запретил, потом осознал, что речь вообще не о литературе.

– Да, они, болтают, все такие, – тоненько поддакнул рассказчику чернявый приятель-венгр. – Томные, полнокровные… хотя я не видел, а ну как и не увижу, хвала Господу?! Ночами не мотаюсь, и ты сиди, Войтех! Хотелось ему, тьфу…

– Да если так, почему вы не сожжёте её, чёрт возьми, – вмешался третий, старший и лучше всех одетый. Он единственный говорил без акцента и, видимо, как и я, был заезжим. – Слухи по соседству, знаешь, ползут о вас уже о-о-ох… пересказывать противно.

Повисло недолгое молчание. Войтех икнул и с бульканьем приложился к кружке.

– Так её давно сожгли-то, – осторожно подметил венгр. – И даже…

– Вы закончили? Думаю, нам лучше идти.

Это произнёс Рушкевич, который, услышав разговор, ещё больше помрачнел. Я тоже окончательно понял, о чём шла речь, и не преминул поделиться догадкой, едва мы вышли на по-прежнему промозглую улицу. Бесик, угрюмый и напряжённый, словно его облили грязью, опять не стал ничего подробно комментировать, лишь со вздохом посоветовал:

– Не спешите с выводами. И с расспросами таких… личностей. Опасность их речей в том, что не всегда ясно, правда это или следствие выпитого. Увы, мы…

– А к чему склоняетесь вы, когда слышите такое? – снова попытался поймать его я. – Ваши суждения и поступки пока весьма… – едва нашлось слово поделикатнее, – противоречивы.

– Повторюсь, вам лучше составить своё мнение, – опять увильнул он.

При этом не разговаривая с теми, кого он «отбраковал»? Вроде болтунов-выпивох? Может, дальше он укажет мне, с кем можно разговаривать? Чтобы что? Как занятно, гнилая лапа Мишкольца во всём этом чувствовалась всё сильнее, но я, стараясь не складывать раньше времени два и два, опять мирно спросил:

– Но всё-таки, может, вы хоть немного поможете мне?

– А вы поверите мне? – прозвучало слишком быстро и нервно. – Вот так просто? Пока что-то не похоже.

Это начинало мне надоедать. Вообще-то я собирался довериться ему с самого начала, это теперь совсем запутался в его отношении к происходящему. Он всё ещё казался честным, приятным юношей, которого просто снедают постоянная тревога и собственное мрачное воображение, в целом свойственное иным церковникам. И всё же…

– Смотря насколько хорошо вы будете себя вести дальше, – опять попытался обратить всё в шутку я. И пожалел.

Печать раздражения легла на худое лицо Бесика и сделала его почти отталкивающим. Он замедлил шаг, развернулся ко мне, потом и вовсе заступил дорогу. Я покосился по сторонам. Как назло, у корчмы именно теперь не оказалось никого, одна разбитая повозка с перетаптывающейся лошадью, которой не было до нас никакого дела.

– И как же я веду себя сейчас, можно узнать? – спросил Бесик, расправляя плечи. – Мечтаю услышать свой диагноз, от столичного-то инспектора-ревизора это полезно…

Я замялся. Меня давно так не вызывали на поединки – да я сам редко позволял себе лишние выпады. Если они и случались, их обычно проглатывали: либо не понимая подтекста, либо следуя светской привычке держать каменное лицо, либо опасаясь моего положения. Что скрывать, взлёты отравляют. В последние годы я стал где-то излишне е́док и не зря в некоторых кругах слыву выскочкой-брюзгой. Но чтобы моим безобидным уколам – а тем более справедливым просьбам помочь в моей вообще-то нужной этому священнику работе! – вот так давали отпор?.. Я даже ответить не успел. Рушкевич, щурясь, склонил голову к плечу, и прядь упала на его правый глаз.

– Оставим этикет, вы довольно продержались в его рамках. Я вызываю у вас сомнения, не так ли? Здраво, если вы виделись с герром Мишкольцем и предавались обычному досугу в виде словоблудия. Какой я, по его словам? Блаженный? Юродивый? Я…

Я сделал навстречу резкий шаг, он тоже – мы почти столкнулись. Казалось, Рушкевич сейчас вспыхнет, да и я закипал: заподозрить меня в дружбе с Лягушачьим Воякой! «Скорее это вы как будто покрываете некие его дела, раз юлите!» – чего же мне стоило удержать обвинение! Но я справился. Я понимал, сколь многое, если я хочу завоевать доверие Бесика, нужно учесть: его юность, сан, обычное для морава недоверие к австрийцам и бесконечное бултыхание в тёмном болоте чужих суеверных страхов… И, похоже, это не всё, есть ещё личные обиды то ли на Мишкольца, то ли на саму судьбу. Ладно, неосторожным юмором я усугубил ситуацию сам. Теперь оставалось скорее выпутаться:

– Мне казалось, мы пришли к тому, что мне неинтересны сплетни, тем более таких… личностей, как наместник, коего вы явно не жалуете. – Он поджал губы. Я, к сожалению, не решился намекнуть, что неприязнь мы разделяем. – Поверьте: всё сказанное о вас, герр Рушкевич, для меня не имеет веса. Ваши слова я оценю выше, именно поэтому пытаюсь…

– Оцените? – перебил он.

По качанию головой я понял, что и тут его задел. И даже догадался чем.

– Нет, герр ван Свитен. Во-первых, вы едва ли приехали оценивать меня, и, спасибо, в оценке я пока не нуждаюсь, Церковь мною довольна. – Тут я мог бы показать зубы опять, поинтересовавшись его мнением, мол, почему в иных городах проблем с вампирами нет, не связано ли это с качеством духовников и что будет, если Церкви про это доложить. К счастью, я придержал и это, дал ему продолжить: – А во-вторых, я достаточно знаю таких, как вы, управленцев высокого круга и уже уверился: слов тут мало.

«Достаточно» – это по Мишкольцу в основном? А вот и он, характер не подарок – категоричный и бесконечно провинциальный. Очевидное проступило во всей красе: он, хотя я вроде не давал повода, поставил нас в один ряд, может, даже и рассматривал не как отдельных личностей, а как слипшийся чиновничий комок. Я всё же вспылил. Предостережения – а может, и угрозы – уже готовились сорваться с языка. Но тут странно дрогнувшим голосом Бесик продолжил:

– Знаю, вы неизменно хотите слышать только то, что вам удобно, а прочее осмеиваете или отрицаете. Если это «прочее» совсем мешает – шлёте солдат, велите отсыпать палок…

Значит, он в курсе грубой угрозы. Я выдохнул сквозь зубы, сам не понимая, чего во мне сейчас больше, облегчения или раздражения. Ладно, похоже, Бесик и Мишкольц во всей этой истории всё-таки не заодно, это хорошо. Но карты мне Лягушачий Вояка всё равно спутал, испортил всё, что мог, теперь ещё век доказывай местным, что я – другой. И даже это открытие ощущалось терпимее тихого внутреннего вопроса: «А другой ли?»

– Тут так не получится, поймите, – продолжал Бесик. Голос его выровнялся, но взгляд обдал стужей. – Ещё раз повторю: вам лучше увидеть, что у нас творится, самому, походить по грязи, – о, он прочел мою недавнюю мысль, – и только после этого решать, какие вопросы кому задавать, чего требовать. Пусть вас уполномочила сама государыня, пусть косвенно это обязывает весь город подчиняться вашим прихотям, но я привык оказывать действенную помощь. Сейчас же она вам бесполезна, вы, очевидно, хотите быстрых и однозначных ответов на золочёном блюде. Их не будет. А моё время, как вы сами отметили, ценно, я как раз вспомнил о паре дел. Мне пора.

Значит, вот так?.. Он просто сбегал. Пусть теперь я во многом понимал его обиду, но… как же это показательно. Разразиться монологом и не дать высказаться в защиту. Впрочем, таковы многие церковники: обложили добрыми словами – и ступай на костёр. Я еле сдержал желчную усмешку, догадываясь: Рушкевича она совсем разозлит. Нужно быть выше этого, решил я не без скрипа. Нужно помнить, кто я, и… просто показать это постепенно, раз рассказы тут не в чести. Нейтральный ответ наконец нашёлся:

– Ладно. Я вас услышал. – Почему-то, я заметил, многих эта фраза ввергает в ступор, и я ввернул её не без удовольствия. – Отпускаю с миром. – Он открыл рот, наверняка для чего-то вроде «Да кто вы, чтоб меня отпускать?», но тут уже я не дал перебить. – Действенной помощи всё же прошу: объясните-ка, как попасть к герру Вукасовичу в гарнизон. Посмотрю на что-нибудь dе visu³⁴. Удовлетворю свои прихоти сам, вполне справлюсь.

Я слегка лукавил, рассчитывал, что уж тут-то он возразит и непременно увяжется, хотя бы в надежде доказать мне что-то ещё. Но, к моей досаде, Бесик сухо кивнул, обогнул меня и, сделав пару шагов назад, окликнул кого-то на родном языке. Почти сразу к нам подошёл крупный мужчина неопределённых лет, только что вывалившийся из «Копыта», и о чём-то благодушно поинтересовался. Бесик ответил; мужчина, почесав лысеющую, почти круглую голову, закивал. Рушкевич повернулся ко мне и всё с тем же равнодушием сообщил:

– Это Лех. Лесничий. Он отвезёт вас туда и обратно. Заплатите на своё усмотрение.

Мужчина широко улыбнулся, показывая отсутствие пары зубов. Зато остальные, кстати, были в неплохом состоянии, хотя между ними и застряла какая-то зелень. Я посмотрел на Бесика, надеясь взглядом всё же выразить сожаление, что мы так неловко расстаёмся. Но тот, поднимая воротник, уточнил:

– Что-то не так? Вас не устроит столь скромный кучер? Золотых карет нет.

Значит, не удалось. Выбора у меня уже не было.

– Несомненно, устроит, – вяло отозвался я и… мысленно послал всё к черту. В конце концов, у меня тоже давно выработалась столичная привычка держать каменное лицо. – Спасибо. Надеюсь ещё вас увидеть, когда вы освободитесь.

«…И перестанете ребячиться». Но это я проглотил. В конце концов, я тоже был хорош. Кое в чём Бесик не ошибся: оценок тут никто не ждёт, рассыпать требования надо меньше, а смотреть – зорче. «Быть выше» – это не только иметь власть. Это, прежде всего, видеть дальше и глубже. А я даже не спросил на всякий случай насчёт Мишкольца: «Он ведь вас… не бил? Только угрожал?»

Рушкевич кивнул и направился прочь. Я в унынии поглядел ему вслед, но злился всё больше на себя. Mеа сulpа³⁵. Меня же предупредили: тут суеверны все, кроме Лягушачьего Вояки, чего я ждал? Пусть Бесик заблуждался, пусть самовольно надел на меня крест, как колокольчик на барана, но вряд ли я нашёл бы ещё союзника с таким сердцем. А теперь оставалось гадать, найдутся ли у меня вообще союзники в Каменной Горке или я распугаю всех. Но эти обобщения… дело в них. Что вообще знают о таких, как я, такие, как Бесик? О наших попытках примирить и накормить народы, о наших детях, которым не выбежать просто так поиграть на улицу с кем захотят, о наших головах, которые рубят иногда без вины, но всегда с позором? Я не зря колебался целый год, когда Императрица пригласила меня ко двору. Политика – Олимп, с которого простому врачу нет возврата, по крайней мере прежним. Если боги-олимпийцы нередко сходились со смертными, то политикам путь в сердца людей закрыт. И смирения на этот счёт Господь мне не послал.

С этой мрачной мыслью я пошёл за Лехом, чтобы пережить очередную трясучую поездку в открытой раздолбанной повозке. Её тягала крупная, сытая, но неуклюжая гнедая кляча, по всей видимости не знавшая в жизни кнута.

Мой временный кучер понимал только два-три слова по-немецки, и это освободило меня от необходимости вести беседу. Я задумался, заранее подбирая фразы, которыми буду мириться с Рушкевичем, и поглядывая по сторонам. Дома в этой части Каменной Горки лепились один к другому, безликие улицы едва запоминались. Единственной живописной деталью были разнообразные лозы, увивающие стены и успевшие зазеленеть, густые мшистые подушки на черепице да выставленный на некоторых подоконниках пёстрый вереск. Пресытившись всем этим, я поднял голову к небу и не сдержал тоскливого вздоха. На меня обернулись с недоумением и Лех, и даже его кляча.

Предместья начались неожиданно: встречные лачуги стали редкими и вскоре пропали. Мимо теперь проскальзывали лысые рощи, неровные пустоши, низкие склоны, кривые тропы. А потом… ненадолго всё, о чём я думал, отошло на второй план.

Дорога пролегала вдоль погоста. Я увидел надгробия за искрошившейся, а местами вовсе отсутствовавшей каменной оградой. Они жались друг к другу, как и дома в городе, многие просели и опасно накренились. Я рассмотрел несколько глубоких ям, а в одном месте – следы кострища. Над всем этим нависал барочный, слишком вычурный для бедных мест костёл; он казался куда менее запущенным, чем Кровоточащая часовня, белел ангелами и сиял крестами, но всё равно производил мрачное впечатление, словно жемчужная подвеска в братской могиле. Солдат у ворот не было. Зрелище заставило меня вздрогнуть во второй раз за день. Я хотел о чём-то спросить, но вспомнил, что меня не поймут. Мы проехали мимо.

Звук, которым встретил меня гарнизон, удивил – это был раскатистый лай. Едва выбравшись из великолепного экипажа, я увидел, как меж двух рядов домиков с замшелыми крышами ко мне трусит большая белая собака. Хвост завивался колечком, уши стояли торчком, лапы с силой отталкивались от земли, поднимая тёмные комья. Благородный зверь, намного приятнее модных тявкающих крысёнышей, которых держит сейчас знать. Я обернулся к кучеру, и тот каркнул два непонятных слова, поведя ручищей перед собой. Я подумал, что он указывает на собаку, но ошибся.

– Он сказал: «Старая Деревня». Сюда вам нужно? Кто вы? Альберт, ну, к ноге!

Ко мне обратились по-немецки, и чище, чем говорил, например, Бесик или завсегдатаи «Копыта». С крыльца ближайшего дома сошёл плотный мужчина с шапкой встрёпанных тёмных волос и громадными бакенбардами. Пёс приблизился к нему, и уже вдвоём они неторопливо направились мне навстречу. Лех встал навытяжку; я вежливо улыбнулся, представляясь и вынимая из кармана свёрнутый приказ Императрицы:

– Барон Герард ван Свитен, медик из Вены. И если здесь я могу найти Брехта Вукасовича, то да, моей целью было именно это место.

Мужчина окинул меня взглядом с головы до ног, приосанился и деловито кивнул.

– Вукасович перед вами. Чем могу?..

Мундира на нём не было, и я представлял его несколько в лучшей форме. Но выправка, широкие плечи и походка всё же намекали на долгую службу. Мы обменялись крепким рукопожатием, после чего Вукасович уткнул длинный нос в поданную мной бумагу. Лицо его – скуластое, всё какое-то угловатое, но не лишённое приятности – оставалось непроницаемым, только насупились брови и пролегли морщины на бледном лбу. Я, ожидая, стал глядеть по сторонам.

Дома за спиной командующего были старые, но чинёные, дорога меж ними – расчищенная. Издалека доносился запах навоза, слышалось ржание. Вглядываясь в тёмные макушки елей, я мог догадаться, что за домами и конюшней начинается безлюдье, которое разнообразят только возвышенности и ущелья. Гарнизон – форпост перед неизвестностью. Следующие городки, деревеньки и станции – в полусутках езды, не меньше, и относятся уже к другому владению. По карте смутно помнилось именно так.

– Ну, значит, будете выискивать корни суеверий и убеждать нас, что всё это чушь… – медленно заговорил командующий, не поднимая глаз. – Вовремя же явились, а!

– Именно, – подтвердил я, пытаясь избавиться от странного ощущения: последняя фраза полна чего угодно, но не восторга.

– Что ж. – Он вернул бумагу и отряхнул руки так, будто она была грязная. – Хорошо, принято, честь и хвала Её Величеству. Что от меня-то требуется?

Зато, в отличие от Рушкевича, сразу перешёл к конкретике. Хорошо. Теперь важно было ничего не испортить сильнее, чем уже есть, и не сбить этот настрой.

– Пока ничего особенного, но, когда я вникну в обстановку, вам предстоит, например, при необходимости предоставлять мне солдат. В сопровождение.

Я начал с того, что звучало наименее обременительно, но подтекст легко угадали:

– А, чтоб раскапывать могилы и не подпускать люд, пока вы это делаете? – Вукасович хмыкнул. – Ну, та ещё идейка: бороться с осквернением трупов, оскверняя трупы…

Обманчивое туше. Но после инцидента с Бесиком я временно запретил себе любые споры с местными и потому не стал разъяснять, чем эксгумация и анатомирование отличаются от протыкания осиновым колом, четвертования и сожжения.

– Возможно, придётся что-то раскапывать, да, – честно отозвался я. – Но не сейчас. Я предпочту начать с живых и сразу задам вопрос. – Тут сгладить слова было трудно, поэтому я пошёл в прямую атаку: – Я недавно проезжал кладбище и не видел там солдат, хотя герр Мишкольц упоминал, что они стоят на часах всё время. Где же они?

Вукасович вымученно улыбнулся, словно я несмешно и даже жестоко пошутил, – но смеяться требовал устав. Меня всё больше настораживало его поведение, не робко-вызывающее, как у Бесика, а скорее оцепенелое, отчуждённое. Стены между нами не было, но казалось, протяни руку навстречу – и она упрётся в прозрачное холодное ничто.

– Вопрос по делу, вяжется с вашим желанием начать с живых, – наконец уронил Вукасович и сделал рубленый приглашающий жест. – Ну идёмте, я вам кое-что покажу.

Он повёл меня в глубь деревни. Всюду – на крыльцах, в проёмах, на участках – встречались солдаты. Ясно было, что здесь они обосновались прочно: перед домами сушились вещи, а местами виднелись подобия грядок, пока пустые. Из труб шёл дым, пара окон даже вполне уютно светилась. Командующий подтвердил мою догадку:

– Тут жили местные, но с прошлой войны мало кто вернулся. Старики перемёрли… дома стояли пустые. Вот мы и заняли их – всё лучше, чем в городе: у молодёжи меньше желания предаваться неподходящим вещам. Женщины, карты, выпивка…

Я промолчал. Вукасович, обрюзглый, потрёпанный и сонный, сам не напоминал аскета. Спиртным от него, конечно, не пахло, да и рубашка была слишком неопрятной, чтобы предположить, например, что он с кем-то сожительствует… но всё же. Я одёрнул себя: военная инспекция – точно не моё дело, главное, в части порядок и налажен быт.

Неожиданно пёс, резво перед нами трусивший, остановился и зарычал. Густая шерсть на холке вздыбилась, над ощеренной губой показались желтоватые клыки.

– Пойдём, дружище, – поторопил я, огибая его и хлопая по напрягшейся спине.

– Не пойдёт он туда, – сухо ответил Вукасович.

Словно в подтверждение его слов, пёс сел. Вспомнив разговор с Бесиком, я уточнил:

– Это последняя оставшаяся местная собака?

– По-видимому. Так поговаривают горожане. – Командующий указал на ближний дом, дверь которого была плотно закрыта. – Сюда. – Он поднялся на крыльцо и взялся за ручку. Мне не осталось ничего, кроме как под взглядом пса последовать за ним.

В тесном, душном помещении пахло травами и, кажется, дымом. Стоял полумрак: всего один фонарь, и тот в стороне. Я проморгался, привыкая к такому освещению. Впереди несколько фигур толпились вокруг чьей-то койки, ещё три пустые совсем тонули в темноте.

– Наш… домашний госпиталь, – вяло пояснил Вукасович, больше ничего не сказав.

Высокий мужчина с жидкими светлыми волосами, свисающими до плеч, – судя по гражданской одежде и коробочке нюхательной соли в руках, военный медик – первым зацепил мой взгляд. Он склонился над лежащим без движения юношей, белокурым военным, и, кажется, пытался что-то у него узнать. Веки больного были опущены, воротник расстёгнут, чтобы облегчить дыхание. Не получив ответа, медик вздохнул и замолк, беспомощное недоумение отразилось в его больших, как у совы, водянистых глазах.

Всё выглядело тревожно, хотя я и не видел ни крови, ни рвоты, ни гнойных язв.

– Что у вас случилось? – негромко спросил я Вукасовича. – Не мор, надеюсь?

Пока мы не привлекли внимания присутствующих; они хмуро шептались, бросая на желтоватого от фонарного света юношу ломкие тени. Командующий устало моргнул пару раз, скользнул по подчинённым взглядом и с неохотой пояснил:

– Как сказать… Анджей Рихтер и ещё один солдат, Ференц Бвальс, стояли сегодня на злосчастных ваших часах на погосте. Вернулись недавно, ну, Бвальс привёз Рихтера… таким. – Его взгляд остался спокойным, а вот голос… то, что я там поймал, звенело громче колокола:

«А всё из-за чёртовых чиновничьих приказов».

В это мгновение несчастный солдат пришёл в себя, шевельнулся и сипло застонал – низкий звук напоминал вой ветра. Сколько же в нём было мучения и тоски!

– Обострение какой-нибудь давней болезни? Или… – это я озвучивать не хотел, но всё же произнес: – …некое нападение?

Стоило уточнить, что я подразумеваю недовольных горожан? В любом случае я не успел, Вукасович всё так же сквозь зубы ответил:

– Бвальс предположил второе. Впрочем, он вам сам расскажет. Бвальс, эй!

Люди у постели – два солдата и врач – смолкли, глянули на меня. От их понурой группки отделился жилистый темноволосый юноша, самый высокий, и, подойдя, сдержанно кивнул.

– Здравствуйте. Что вам? Кто вы такой?

Мне понравился живой взгляд его карих глаз, понравились узкое решительное лицо и твёрдый чистый голос. Правда, он был явно взвинчен: побледнел, то и дело зачем-то одёргивал рукава невзрачного мундира и поводил плечами. Тщетно бодрился и храбрился.

– Герр доктор, – в упор глядя на юношу, заговорил Вукасович, – приехал из Вены разбираться в ереси, ну, в городе. Я решил дать ему знать о нашем инциденте. Расскажете, что вы… видели? Вы таким взбудораженным вернулись, вам есть что поведать, да?

Юноша опять передёрнул плечами: похоже, воспоминания были свежи. Какое-то время он просто смотрел на меня – не неприветливо, скорее оценивающе, задумчиво. Я не знал, как держаться. Но, наверное, стоило как-то ободрить его, если он тревожится за товарища? Встретив его взгляд, я чуть улыбнулся, назвался и произнёс то же, что пытался донести до Бесика:

– Я приехал помочь городу, герр Бвальс. С… на самом деле разными вещами. Поэтому, если вас сегодня что-то встревожило и это что-то заслуживает внимания столичных властей, буду благодарен за сведения. Любые.

Вряд ли его обнадёжили мои слова, на лице прочиталось: «И что за разные вещи?» – ожидаемый скепсис. Но пока он ничего не переспросил: выучка взяла вверх, приказ командующего надо было исполнять. Перестав наконец теребить рукава, юноша начал:

– Да. Встревожило – не то слово. Это… произошло уже в самом конце дежурства.

Я ждал, пока он найдёт слова, и вслушивался в стоны, хрипы его товарища. По звукам казалось, что лёгкие хотя бы целы. Есть ли жар? Обстучали ли грудную клетку? От грудной жабы, если вдруг это какое-то её проявление, я привез несколько новых микстур. Вообще худо-бедно запасся, чтобы при необходимости разбираться в городе не только с мёртвыми, но и с живыми.

– Под утро, – продолжил Бвальс, – я стал засыпать и решил сделать по кладбищу круг, чтобы взбодриться. Анджей остался. Я отошёл далековато, засмотрелся на костёл, задумался. А потом услышал его крик и побежал назад: думал, явилось очередное городское дурачьё за каким-нибудь… – его лицо скривилось, – …телом.

– Часто такое случается? – Я сразу решил прояснить и это важное обстоятельство. – Что вы напрямую конфликтуете с горожанами? Пускаете в ход силу?

Вукасович, как мне показалось, зыркнул на юношу предостерегающе, но тот его не понял или не пожелал понять. Колкая усмешка пробежала по губам, и, приподняв гладко выбритый подбородок, Бвальс небрежно кивнул.

– Не то чтобы часто, но несколько рьяных «инквизиторов» уже отведало моих сапог и приклада. Анджей жалеет их, многие в гарнизоне тоже, ну а я придерживаюсь позиции уважаемого герра Мишкольца. По-настоящему отучить от плохих вещей можно только силой, и порой грубой. Без силы нет и никогда не будет порядка. – Его глаза блеснули. – А эти жрущие землю, доктор? Их-то как иначе от неё оттащить? Вы бы смогли?

Мне даже импонировала эта грубость. За ней была искренность, за ней был страх за товарища… хотя по некоторым интонациям я за ней угадывал и расчёт. Мишкольц-то стоял куда выше Вукасовича. Юноша явно намеренно ссылался именно на него. Этот подход был безусловно венским… но хотя бы честным. Философствовать о гранях между гуманностью и деспотизмом я всё же не собирался и потому, проигнорировав вопрос, попросил:

– Расскажите, что было дальше. Когда вы вернулись к товарищу.

Он, видно ничего и не ждавший, кивнул и продолжил уже бесстрастнее:

– Перед рассветом здесь часто туман, я почти ничего не видел. Нашёл Анджея таким – навзничь, на мерзлой траве, ружье он уронил. Но вот тут мне показалось кое-что необычное: когда я приближался, он… – Бвальс замялся, – был не один. Кто-то вроде склонялся над ним, потом исчез. Анджей был в сознании, но ничего не смог сказать, только хрипел, а глядел как-то… – Снова промедление, снова он затеребил рукав.

– Как? – Он всё не мог подобрать слов, и по наитию я подсказал: – Пусто? Как… в бездну или из бездны?

И Вукасович, и Бвальс посмотрели на меня с удивлением. Солдат отвернулся, взглянул на своего товарища. Лицо дрогнуло и стало потерянным, вся резкость сгладилась.

– Это неожиданное сравнение, но оно примерно описывает суть. Анджей и не узнавал меня. Хотя он мой самый близкий друг, насколько я вообще способен дружить.

Мне совершенно не нравилось, что второй раз за день я прибегаю к своеобразному, выточенному специально для дешёвых газетёнок лексикону Арнольда Вудфолла, и я поспешил успокоить не то Бвальса, не то самого себя:

– Может, нервное потрясение; может, вашего друга напугало какое-то животное? Может, это следствие бессонной ночи? Ведь вас не сменяли?

– Нет, герр. Мы простояли почти целую ночь.

Он всё смотрел на товарища, теребил рукав, а теперь ещё и поджимал губы. Моё предположение он оставил без комментариев, и Вукасович тоже. Предложив мне следовать за ним, командующий прошёл к постели больного, опустил руку на плечо медику и, коротко представив нас – моего коллегу звали Виктор Шпинберг, – попросил:

– Покажите герру ван Свитену, что у Рихтера на шее.

Медик кивнул, осторожно взялся за воротник солдата и отодвинул ткань, оголяя кожу – болезненно серую, но без видимых увечий. Я не успел задать вопроса: удивлённые возгласы подсказали мне, что что-то не так.

– Тут были две свежие колотые раны! – Шпинберг потёр веки кулаком. – Клянусь, были. – Солдаты поддержали его уверенными кивками.

Я пригляделся. Ни малейших отметин, даже воспалений – очевидно, несмотря на скудное освещение. Впрочем, я бы сказал, оно никуда не годилось даже для самого беглого медосмотра, и работать при нём я не собирался.

– Почему так темно? – спросил я, вытягивая в сторону руку, снимая с крюка фонарь и поднося ближе к постели. – Вы вообще его…

Потревоженный юноша распахнул глаза, серо-зелёные, мутные и действительно отрешённые, и опять болезненно застонал. Какой же бледный… а кожа будто прозрачная, все сосуды на виду. Волосы слиплись от пота. Наши взгляды встретились.

– Вы слышите меня? – мягко спросил я, подаваясь вперёд. – Герр Рихтер, я…

– Нет, нет!

Он отпрянул, чуть не упал с койки, закрыл лицо едва подчиняющимися, трясущимися руками, где я тоже видел каждую жилу. Остались и следы земли, на которую он, видимо, упал. Медик и товарищ, рыжий и крепкий, поддержал его, не давая биться.

Я опять к нему подался, но замер от страдания в слезящихся глазах.

– Н-нет… – повторил он, закашлялся и добавил что-то ещё, что я не разобрал.

– Он говорит, ему больно от яркого света, – тихо пояснил медик. Рыжий солдат кивнул. – Поэтому я оставил немного. Иначе он мечется, совсем задыхается. При осмотре его приходилось держать.

Звучало дико, и я под чей-то возмущённый возглас всё-таки снова поднял фонарь. Рихтер уже не застонал, а вскрикнул, задергался, тяжело повернулся набок и скорчился, продолжая заслоняться ладонями. Жёлтые отблески действительно причиняли ему страдания, но я не понимал причин такого симптома. Какое-то изощрённое отравление? Нервное расстройство? Острая мигрень?

– Перестаньте… пожалуйста, – донеслось до меня. Рихтер поджал колени к груди.

– Уберите фонарь, сейчас же! – Голос подошедшего Бвальса гремел, а от того, чтобы схватить меня за плечо и попытаться оттащить, его явно удержал лишь предостерегающий возглас Вукасовича. – Ему же больно! Уберите, или я вырву вам руки!

Всё интереснее и интереснее в этом городке, сильное заявление. Впрочем, я уже сделал вывод, что столкнулся с весьма неустойчивой и гордой натурой, из которой в худшем случае вырастет подобие Мишкольца, но в лучшем может получиться неплохой генерал вроде того блистательного венгра³⁶, с коим Бвальс носит одно имя, Ференц. И уж такое обращение – пока оно диктуется всего-то нежной дружбой – я точно потерплю.

– Поверьте, юноша. – Повернувшись, я посмотрел в его сузившиеся от ярости глаза. – Тогда вы очень быстро лишитесь головы.

– Да вы… – Он оскалился. Самый настоящий зверёныш.

– И мне даже не придётся самому её вам рубить.

– Бвальс, а ну хватит! – снова рявкнул Вукасович, но мне всё же ответили:

– Вот этим-то мы и отличаемся. – Оскал ушёл, лицо солдата сгладилось, но высокомерно, брезгливо застыло. – Я марать руки не боюсь, а значит, при любом раскладе останусь правее вас. Не мучьте Анджея этим поганым фонарём, я вас предупредил! – И всё-таки под моим взглядом голос сорвался, стал не то умоляющим, не то взбешённым, но скорее и то и то сразу. – У него всё пройдёт и без вас, а если нет, так дайте ему умереть!

– Бвальс, – в третий раз вмешался Вукасович, но я отмахнулся: пусть.

«Останусь правее»… Надо же.

Я всё равно не знал, где искать истину, и не мог впустую терзать бедного юношу. Тем более своим поведением я явно настраивал и этих местных против себя. Их здесь четверо, не считая больного: четыре языка неизвестной длины сейчас пустят обо мне слухи как о мучителе-палаче. Я уступил: аккуратно вернул фонарь на крюк, повернулся к Шпинбергу и пообещал:

– Как только разыщу своего человека, пришлю с ним хорошие успокоительные и укрепляющие капли. Они помогут герру Рихтеру поспать и восстановиться.

Несчастного перевернули на спину. Запрокинутое лицо – тонкое, почти по-девичьи нежное – оставалось пустым, но на меня юноша глядел без злости, вопреки тому, что я сделал ему больно светом.

– Кто вы? – пробормотал он, когда я коснулся ладонью его лба. – Мне страшно…

Бвальс приблизился, явно решив, что «страшно» из-за меня. Другой солдат тоже напрягся, готовясь в случае чего оборонять товарища. А вот мне в последних словах увиделся иной, куда более тревожный подтекст.

– Не бойтесь. – Я наклонился ближе. – Мы все здесь, чтобы вам помочь.

– Храни вас Б-бог… – Может, он даже не понял слов, но среагировал на мягкий тон.

– Может, вы жалуетесь на что-то? – вновь воззвал я к нему, бережно ощупывая лимфатические узлы, но не подмечая никаких аномальных симптомов. Только эта прозрачная, холодная кожа… жара нет. Но всё равно температура не нормальная.

Когда я тронул его рёбра, Рихтер опять застонал сквозь зубы. На улице, точно в ответ, завыл пёс. Влажные пальцы солдата вдруг впились в мои, и он прошептал:

– Вы… вы же от неё? От государыни? Спасите меня… нас…

Казалось, похолодели и мои руки. Я посмотрел на местного медика. Он потупился.

– Для этого мне… нам нужно знать, от чего. – Я вслушался в дыхание юноши. Оно стало чуть ровнее, пропали хрипы. Освободившись, я вопросительно глянул на Вукасовича. – Так. Вы можете хоть что-нибудь объяснить? Невидимые раны, все эти разговоры…

Но он лишь отстранённо скрестил на груди руки:

– Я в своём уме. На шее были следы. У вас-то опыта побольше, есть версии?

Бвальс, медик и рыжий солдат, которого мне не представили, выжидательно молчали. И я не был уверен, что мне есть чем крыть.

Через десять минут, завершив короткий осмотр и не найдя ничего подозрительного, я взял с медика обещание сообщать мне о состоянии больного и собрался выйти: Вукасович уже покинул помещение, якобы не желая мешать. Бвальс задержал меня у двери, бесцеремонно сжав локоть. Я вопросительно обернулся. За работой я достаточно успокоился, в ушах моих призрачно звучали только стоны бедного Анджея, вновь забывшегося тяжёлым сном, и я готов был отбить любую попытку поссориться на пустом месте. Но Бвальс тоже выглядел смирнее, чем прежде. Может, разумно пообещал себе не обострять бессмысленный конфликт со столичным чиновником, а может, наконец хоть чуть-чуть уверился в моих добрых намерениях.

– Пришлите что-нибудь поскорее, – глухо попросил он. – Эти ваши капли. Тут-то Сова наша всё лечит или крепким, или кровопусканием. В столице наверняка медицина получше…

На этот полувопрос я не ответил, лишь кивнул:

– Пришлю немедля.

Бвальс не сводил с меня глаз, заметно колеблясь и… нервничая? Я терпеливо ждал.

– Я ещё кое-что должен, наверное, сказать, только вам. – Он понизил голос, украдкой покосившись на своего товарища и военного врача. – Там… над Анджеем, когда я его нашёл, склонялась, кажется, женщина. На кладбище. Молодая, в волосах цветы…

– Какая-то знакомая? – Я обернулся на красивого юношу. Я бы не удивился.

Бвальс опять зло скривился – и даже ощерил верхнюю губу.

– Я не намекал ни на что подобное, не надо ваших столичных пошлостей, прошу! Мы тут несём службу, а не бегаем по красавицам!

Он весь был словно скопище острых иголок. Ну и нрав… Я торопливо уверил его:

– Поверьте, я ничего не подразумевал. Так женщина была незнакомая?

Бвальс покачал головой:

– Я её не знаю – и именно из-за намёков вроде вашего не говорю командующему, да и туман стоял плотный. Но она же может быть вампиром, нет? Ходят слухи…

Понимая, к чему он клонит, я готов был взвыть.

– И вы тоже? – попытался я воззвать к его логике. – Вы же только что обдавали презрением городское дурачьё и…

– Да, но я уже не знаю, чему верить, – прервал он. – Вы посмотрите на Анджея. Его… как выпили.

Я молчал, стараясь списать услышанное на горечь, на растерянность и не заразиться ими, главное – не заразиться. Я всё лучше понимал, почему Бесик, например, вёл себя так, как вёл, и путался в показаниях. Но Бвальс вдруг улыбнулся, беззлобно и беспомощно, и надменное лицо его сразу стало разительно спокойным, располагающим.

– Впрочем, если та женщина померещилась мне так же, как всем нам – чёртовы укусы… не удивлюсь. Я ничему уже не удивляюсь. – Речь его убыстрилась, стала сбивчивее, глаза блеснули. Не слезами ли? – Как же я устал, как ненавижу эти края, всё бы отдал, чтобы вырваться, да хоть на войну, не то что бедняга Анджей…

С каждым словом улыбка гасла, впрочем, не возвращалась и злость. Проступало то же, что было на бледном лице его товарища, – пустота, и я не мог не пожалеть их обоих. Каково незаурядному, да и просто молодому человеку жить в такой глуши и понимать, что его силы и способности не нужны тут ровно ни за чем и никому? Где, например, проявлять характер? Сторожа́ могилы? И даже на свидание, видимо, не сходишь: Вукасович явно из тех, кто немного путает горячеголовых солдат и благородных девиц.

Я поблагодарил Бвальса, стараясь не повторять допущенной с Рушкевичем ошибки: избегать и тени менторского тона. Моей задачей было избавить от суеверного страха горожан – выяснилось, что избавлять от него придётся и часть гарнизона. Что ж, справимся. Я уходил, а Бвальс смотрел на меня, настороженно и безнадёжно сразу.

– Что, если она вернётся за ним? За нами. Она будто смотрела на нас из тумана…

Я замер в дверном проёме и недоумённо обернулся:

– Кто?.. – Впрочем, и этот ответ я угадал.

– Та кровожадная женщина. – Он облизнул губы. – Её ведь даже не убить.

Как же быстро тут распространяются байки. Подобное говорили и мужчины в корчме. А кто это начал? Поразительная, всепоглощающая мерзость, самое ироничное в которой – то, что фантазии ещё и очевидно мужские. Впервые я задумался, почему же манящие мёртвые красавицы не являются почтенным фрау. Но меня это даже не позабавило.

– Её нет, – отрезал я. – Она вам точно померещилась. Но за товарищем присматривайте, ему нужны покой и участие. – С этими словами я прикрыл за собой дверь.