Kitabı oxu: «Клятва мёртвой принцессы»

Глава 1

Ровена проснулась за час до рассвета — так, как просыпалась всю жизнь: сразу, без сладкой дремоты, с ясной головой и рукой, которая сама потянулась под подушку, к рукояти ножа.

Нож был на месте. А вот вторая половина постели — нет.

Она медленно провела ладонью по простыне. Холодная. Не остывшая, не тёплая от недавно ушедшего тела — холодная, как камень за окном. Значит, Дариан не ложился вовсе.

Третий раз за седмицу.

Ровена села, подтянув колени к груди, и какое-то время смотрела в темноту спальни. Угли в камине едва тлели, по полу тянуло сквозняком, и где-то внизу, во дворе крепости Чёрный Утёс, уже переругивались конюхи. Обычное утро. Ничего не случилось. Альфа стаи Тёмного Хребта имеет право не спать в собственной постели, если дела стаи требуют его внимания. Границы, патрули, долгие ночные советы с Бетой — она сама была Луной и знала, сколько всего лежит на плечах того, кто ведёт волков.

Только раньше, уходя ночью, он всегда её будил. Касался губами виска и шептал: «Спи, Луна моя. Я скоро». А возвращаясь, ложился рядом, прижимал к себе, и она засыпала снова, уткнувшись носом в его ключицу, — пахнущую хвоей, дымом и чем-то ещё, тем, чему у неё не было названия, кроме одного: мой.

В последний месяц он её не будил.

Беспокойно, — отозвалась внутри Сайра.

Волчица не спала. Она вообще в последнее время почти не спала — ходила кругами где-то на самом дне души Ровены, глухо ворчала и прижимала уши, словно чуяла грозу, которой не было на небе.

— Знаю, — тихо ответила ей Ровена. — Я тоже.

Она откинула одеяло и босиком прошла к умывальнику. Вода в кувшине за ночь стала ледяной, и это было хорошо: холод прогнал остатки липкой тревоги. Ровена плеснула в лицо, выпрямилась и встретилась взглядом со своим отражением в старом бронзовом зеркале.

Длинные тёмные волосы, тяжёлые и прямые, — мать, говорили, была такой же. Серые глаза — отцовские, холодные, как северное небо перед снегом. Упрямый подбородок, тонкий шрам на скуле — память о первом настоящем бою, в шестнадцать. И у основания шеи, чуть левее, там, где плечо переходит в изгиб шеи, — метка.

Тонкий серебристый полумесяц, будто кто-то провёл по коже лунным лучом.

Три года назад, в ночь их свадьбы, Дариан коснулся этого места губами, а потом зубами — и метка вспыхнула, как огонь, и навсегда связала её с ним. Связь Луны и Альфы. Связь, которую даёт только сама Луна, раз в жизни, и которую никто не в силах разорвать, кроме того, кто её поставил.

Ровена коснулась метки пальцами — и поморщилась.

Метка ныла. Несильно, едва ощутимо, как ноет старый перелом к перемене погоды. Это началось недели три назад, и сначала она решила, что ей кажется. Потом — что простыла. Потом спросила у старой Хельги, знахарки стаи, и та долго молчала, глядя на неё выцветшими глазами, а потом сказала только: «Метка болит, когда связь слабеет, девочка. Поговори со своим Альфой».

Она не поговорила. Не нашла слов. Как спросить у мужа: «Почему наша связь слабеет?» — и не услышать в собственном голосе страха?

Ровена отвернулась от зеркала, заплела волосы в тугую косу, натянула штаны из мягкой кожи, рубаху, короткую куртку и сапоги. Ни платья, ни украшений — до полудня она не Луна, а просто воин. Так было заведено ещё при отце, и Дариан, когда брал её в жёны, смеялся и говорил, что не станет менять того, что делает её ею.

Что делает её ею. Она сжала губы и вышла.

Тренировочный двор Чёрного Утёса лежал у самой северной стены — широкий, утоптанный, присыпанный песком, который по весне вымывало дождями, а по осени завозили снова. Над ним нависала скала, на которой и стояла крепость, а за стеной, в серой предрассветной дымке, поднималась Вдовья гора — острый каменный клык, у подножия которого шумела Ледянка, быстрая, холодная река, уходившая на север, в земли, куда волки Тёмного Хребта не ходили.

Во дворе уже были люди. Человек десять молодых воинов разминались у стены, а у стойки с оружием, опершись на тренировочное копьё, стоял Бран.

Старый Бран был ровесником её отца и его лучшим другом. Когда-то он командовал воинами Каменного Брода — маленькой стаи её отца, что жила в долине к югу отсюда. Когда два года назад Рорик погиб, а Каменный Брод, оставшись без Альфы, вошёл в стаю Тёмного Хребта, Бран пришёл вместе с ней. Пришёл, сказал он тогда, не к Дариану. К ней.

— Луна, — он чуть склонил седую голову, но в глазах плясали смешинки. — Опять не спится?

— Опять ты встал раньше меня, — ответила Ровена. — Не надоело?

— Старикам сон ни к чему. Мы своё уже проспали. — Он бросил ей тренировочный меч, и она поймала его не глядя. — Ну что, покажешь щенкам, как надо?

Молодые воины уже оборачивались. Кто-то ухмылялся, кто-то толкал соседа локтем. Ровена знала, что о ней говорят. Луна, которая дерётся. Луна, которая в прошлую зиму одна, с одним кинжалом, вышла против двух бродяг-изгоев, что напали на обоз, — и вернулась, а они нет. Одни говорили это с восхищением. Другие — с усмешкой: мол, разве это дело для Луны? Луна должна рожать Альфе наследников, а не махать железом.

Наследников у неё не было. Три года — и ни одного. Об этом тоже говорили.

— Кто первый? — спросила она, выходя в центр круга.

Первым вышел Торвин — рослый, плечистый парень, лучший на последнем осеннем испытании. Он встал напротив, перехватил меч поудобнее и усмехнулся:

— Только не обижайтесь, Луна, если что.

— Не обижусь, — серьёзно кивнула Ровена.

Он атаковал широко, размашисто, в полную силу — как атакуют те, кто привык побеждать ростом и весом. Ровена не стала принимать удар. Она шагнула в сторону, пропустила клинок мимо плеча, развернулась на пятке — и лёгким, почти небрежным движением приставила тупое лезвие к его шее.

На всё ушло два удара сердца.

Во дворе стало тихо. Торвин моргнул, медленно скосил глаза на меч у своего горла и покраснел до ушей.

— Ещё раз, — сказал он хрипло.

— Ещё раз, — согласилась Ровена.

Во второй раз он был осторожнее, и бой продлился дольше. В третий — ещё дольше, и на третьем круге он даже сумел зацепить её по предплечью, отчего молодые волки взвыли от восторга. Ровена рассмеялась вместе с ними — легко, по-настоящему, впервые за много дней, — а потом подсекла Торвина под колено и уронила его в песок.

— Хорошо, — сказала она, протягивая ему руку. — Правда хорошо. Но ты всё время смотришь на клинок. Смотри на плечи. Плечи говорят, куда пойдёт удар, раньше, чем рука.

— Это вас Альфа Рорик научил? — спросил Торвин, поднимаясь.

— Отец, — кивнула она. — Он говорил: «Сила — это хорошо. Но сильного всегда найдётся кому убить. А того, кто думает, — ещё поищи».

Она вернула меч в стойку. Бран протянул ей флягу с водой и негромко, так, чтобы не слышали остальные, сказал:

— Ты сегодня злая.

— Я не злая.

— Ты дерёшься, как дралась твоя мать, когда Рорик неделю не возвращался с охоты. — Он помолчал. — Что-то случилось, девочка?

Ровена сделала долгий глоток. Вода была холодной и пахла железом фляги.

— Ничего, — сказала она. — Просто плохо сплю.

Бран посмотрел на неё долгим взглядом, но спорить не стал. Только, когда она уже отворачивалась, сказал словно бы в пустоту:

— Альфа вчера опять допоздна сидел в Западной башне. Свет горел до самой третьей стражи.

Ровена замерла.

Западная башня. Там были покои Вивьен — её мачехи. И Лианы.

— Наверное, разбирал отчёты с границы, — ровно сказала она. — Там же хранятся старые карты Каменного Брода.

— Наверное, — так же ровно согласился Бран.

И больше они об этом не говорили.

К полудню Ровена уже была Луной.

Серое шерстяное платье с высоким воротом, тёмно-синий плащ с вышитым на плече серебряным волком Тёмного Хребта, волосы, уложенные короной вокруг головы. Связка ключей на поясе — от кладовых, от ледника, от оружейной. Так полагалось. Альфа ведёт стаю в бой и держит границы, а Луна держит дом: следит, чтобы зимой никто не голодал, чтобы щенки были здоровы, чтобы ссоры между семьями не превращались в кровную вражду.

Она любила эту работу. Любила больше, чем сама от себя ожидала, когда три года назад приехала в Чёрный Утёс невестой. Тогда ей казалось, что она задохнётся среди мешков с мукой и бабьих сплетен. А оказалось, что держать стаю — это тоже битва. Только враги здесь — голод, холод и человеческая глупость.

Утро ушло на кладовые. Ровена проверила запасы зерна, которое привезли с южных хуторов, и обнаружила, что два мешка из десяти отсырели. Распорядилась перебрать, просушить, отдать то, что пропало, на корм свиньям. Потом разбирала спор двух вдов, что не могли поделить ягодную поляну за Вороньим ручьём. Потом заглянула к щенкам — так в стае называли всех детей, пока им не исполнялось шестнадцать и они впервые не перекидывались в волков. Маленький Олаф, сын кузнеца, сломал руку, свалившись с яблони, и теперь сидел у Хельги на лавке, бледный, но гордый, и рассказывал всем, что не заплакал.

— Не заплакал? — серьёзно переспросила Ровена, присаживаясь перед ним на корточки.

— Ни разочка, Луна!

— Значит, будешь воином. — Она взъерошила ему вихры. — Только на яблоню без отца больше не лезь. Воины тоже падают, если глупят.

Олаф просиял. Хельга, накладывавшая на его руку лубок, подняла глаза на Ровену и чуть прищурилась.

— Ты бледная, Луна.

— Я всегда бледная, Хельга.

— Не настолько. — Старуха помолчала. — Говорила с ним?

Ровена выпрямилась.

— Не успела, — сказала она и, прежде чем знахарка открыла рот снова, вышла.

В узком каменном коридоре, ведущем из лекарской к главному залу, было пусто и прохладно. Ровена остановилась, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

Говорила с ним?

Нет. Не говорила. Потому что каждый раз, когда она пыталась, Дариан смотрел на неё так, будто она чужая. Будто между ними стояло что-то невидимое и холодное, как стекло. Он отвечал односложно, ссылался на дела, уходил. А однажды, неделю назад, когда она всё-таки поймала его за руку в их спальне и спросила прямо: «Что с тобой происходит?» — он выдернул руку и сказал странную, страшную фразу:

«Это я должен спросить тебя, Ровена. Что происходит с тобой».

И ушёл. И не вернулся до утра.

Она до сих пор не понимала, что он имел в виду.

— Сестрица!

Голос был звонким, медовым, и Ровена открыла глаза ещё до того, как его хозяйка вышла из-за поворота.

Лиана шла по коридору легко, будто плыла, — в светло-зелёном платье, которое так шло к её рыжевато-медным волосам, с корзинкой в руках. Сводная сестра была младше Ровены на два года и была красива той мягкой, кукольной красотой, на которую всегда оборачивались мужчины: круглое личико, большие карие глаза в пушистых ресницах, ямочки на щеках. Когда она улыбалась, казалось, что в комнате становится теплее.

Ровена знала эту улыбку с семи лет. С того самого дня, когда отец, через год после смерти матери, привёз в дом новую жену — красавицу Вивьен, — а с ней маленькую девочку с рыжими кудряшками, которая встала в дверях, посмотрела на Ровену и сказала: «Это теперь моя комната?»

Комната тогда стала её. Как и любимая кукла Ровены, и лучший гребень, и место у очага, и, кажется, половина отцовского сердца. Лиана никогда ничего не отнимала силой. Она просто улыбалась, и всё само как-то оказывалось у неё в руках.

— Я тебя везде ищу! — Лиана подошла ближе и чмокнула её в щёку, обдав запахом розового масла. — Хотела позвать тебя на прогулку к ручью. Такой день чудесный, а ты всё в своих кладовых сидишь.

— У меня ещё много дел, — сказала Ровена.

— У тебя всегда много дел. — Лиана надула губки. — Ты совсем себя не бережёшь. Посмотри, какая бледная. Дариан, наверное, совсем тебя замучил своими границами?

Последние слова она произнесла легко, как бы между делом, но Ровена заметила, как быстро сестра скользнула по ней взглядом. По лицу, по шее. По метке.

— Дариан занят делами стаи, — ровно ответила она. — Как и положено Альфе.

— Конечно, конечно, — закивала Лиана. — Он так много работает. Вчера вот допоздна сидел у нас в башне над старыми картами, представляешь? Матушка даже велела подать ему ужин наверх, чтобы не голодал. Он так устаёт, бедный. — Она вздохнула и сочувственно погладила Ровену по руке. — Ты бы с ним помягче, сестрица. Мужчины не любят, когда на них сердятся.

Ровена посмотрела на её пальцы на своём рукаве. Пальцы были тонкими, белыми, с аккуратными ноготками. На безымянном поблёскивало новое колечко — тонкое, серебряное, с крошечным зелёным камнем. Ровена его раньше не видела.

— Я на него не сержусь, — сказала она.

— Вот и умница. — Лиана улыбнулась шире, показав ямочки. — Ну, раз ты не идёшь, я одна прогуляюсь. Может, нарву тебе цветов, хочешь?

— Не нужно.

— Как скажешь!

Она упорхнула так же легко, как появилась, и в коридоре ещё долго висел тонкий запах роз.

Сайра внутри Ровены глухо, утробно зарычала.

Чужое, — сказала волчица. — От неё пахнет чужим.

— Розами, — шёпотом поправила Ровена. — От неё пахнет розами.

Под розами.

Ровена ничего не ответила. Она стояла в пустом коридоре и думала о том, что под розовым маслом, едва уловимый, почти стёртый, был другой запах. Хвоя. Дым. И что-то ещё — то, чему у неё не было названия, кроме одного.

Она тряхнула головой так резко, что заныла шея.

Нет.

Лиана была в башне, где он работал над картами. Лиана подавала ему ужин. Конечно, от неё пахло им — так же, как пахло бы от любой служанки, что принесла ему кубок вина. Это ничего не значило. Это не могло ничего значить.

Дариан — её истинная пара. Её Альфа. Луна сама связала их. Истинные пары не изменяют. Это знает каждый волчонок: волк, нашедший свою Луну, не может даже смотреть на другую — его зверь просто не позволит.

Ровена знала это так же твёрдо, как знала, что за ночью приходит утро.

И всё равно метка у основания шеи заныла сильнее.

За ней пришли на закате.

Ровена как раз закончила с хозяйственными счетами и сидела в своей маленькой рабочей комнате у окна, глядя, как солнце тонет за Вдовьей горой и окрашивает её снежную вершину в цвет запёкшейся крови. В дверь постучали — коротко, отрывисто, — и на пороге появился Ульф, Бета Дариана.

Ульф никогда не приходил за ней сам. Для поручений у Альфы были мальчишки-посыльные.

— Луна, — сказал он, не глядя ей в глаза. — Альфа ждёт вас в Большом зале.

— Сейчас? — Ровена отложила перо. — Что случилось?

— Альфа ждёт, — повторил Ульф. И добавил, ещё тише: — Прошу вас, не медлите.

Она поднялась. Сердце почему-то забилось где-то у самого горла, и Сайра внутри вдруг встала, вздыбив шерсть на загривке.

По дороге в зал Ровена заметила, что Ульф идёт не рядом с ней, а на полшага позади. Так, как ведут не Луну стаи.

Так, как ведут пленника.

Большой зал Чёрного Утёса был холодным даже летом. Высокие своды терялись в темноте, на стенах висели старые знамёна и щиты, в огромном камине горел огонь, но тепло его не доходило дальше первых рядов скамей. В дальнем конце зала, на возвышении, стоял резной трон Альфы — чёрное дерево, оскаленные волчьи морды на подлокотниках.

Дариан не сидел на троне. Он стоял перед ним, спиной к огню, и в отсветах пламени его лицо казалось вырезанным из камня.

Он был очень красив, её муж. Ровена подумала об этом даже сейчас — нелепо, не к месту. Высокий, широкоплечий, с чёрными волнистыми волосами, падавшими на лоб, с тёмно-зелёными глазами, которые в гневе становились почти чёрными. Три года назад, на Весеннем сходе стай, она увидела его через всю поляну — и мир качнулся у неё под ногами, а в груди разлилось такое жаркое, такое невыносимое узнавание, что она забыла, как дышать. Мой. И он обернулся — будто она позвала его вслух. И пошёл к ней через толпу, не отрывая взгляда, и остановился так близко, что она почувствовала его дыхание, и сказал хрипло, словно не веря:

«Ты».

Сейчас он смотрел на неё так же неотрывно. Только в глазах не было ничего, кроме холода.

В зале были люди. Ульф встал у дверей. У стены, на скамье, сидели трое старейшин стаи — Гуннар, Эйрик и старая Сигне. Ровена заметила, что Гуннар отвёл глаза, когда она вошла.

А чуть в стороне, у камина, в кресле с высокой спинкой сидела Вивьен.

Мачеха почти не изменилась за шестнадцать лет. Всё та же точёная фигура, всё те же медно-рыжие волосы, лишь чуть тронутые сединой у висков, всё та же спокойная, едва заметная улыбка. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на Ровену с выражением печального сочувствия.

За её креслом, положив руку матери на плечо, стояла Лиана. Глаза у неё были красными, будто она плакала.

— Дариан, — Ровена остановилась в нескольких шагах от него. — Что происходит?

Он не ответил. Только протянул руку, и Ульф вложил в неё сложенный лист пергамента. Дариан развернул его и протянул ей.

— Узнаёшь?

Ровена взяла лист.

Это было письмо. Короткое, на десяток строк. Почерк был её — острый, с наклоном влево, с характерной петлёй у буквы «д», над которой всегда смеялся отец. Внизу стояла печать — оттиск в тёмно-синем воске: серебряный волк Тёмного Хребта, обвитый лунным серпом. Печать Луны стаи. Её печать.

Она начала читать — и кровь отхлынула от лица.

«Альфе Кровавой Луны, Гримвальду. Как условились: третья ночь новолуния, северный перевал. Дозоры снимут после второй стражи. Ворота у Вороньего ручья будут открыты. В обмен — то, что обещано: место рядом с тобой, когда Тёмный Хребет склонится. Р.»

Ровена подняла глаза.

— Это не я писала.

— Это твой почерк, — сказал Дариан.

— Это похоже на мой почерк. — Она слышала собственный голос будто издалека, и он был слишком спокойным. — Но я этого не писала. Я никогда в жизни не писала Гримвальду. Он убил моего отца, Дариан! Ты знаешь это. Ты был там, когда мы хоронили отца!

— Я знаю, что твой отец погиб на северном перевале, — медленно сказал Дариан. — Знаю, что после этого Каменный Брод остался без Альфы и перешёл ко мне. И знаю, что ты так и не простила мне, что я не успел прийти ему на помощь. Ты говорила это. Помнишь? В первую ночь после похорон.

Ровена помнила. Она тогда кричала на него, рыдая, била кулаками в грудь, а он стоял и терпел, а потом обнял её и держал до самого рассвета.

— Я была не в себе, — прошептала она. — Я потеряла отца. Ты простил меня тогда. Ты сам сказал…

— Это письмо нашли сегодня утром у гонца, — перебил он. — Мои дозорные взяли его у Вороньего ручья. Он пытался уйти на север. Когда его прижали, он проглотил яд. Но письмо выбросить не успел.

— Значит, кто-то хотел, чтобы его нашли.

— Значит, кто-то был неосторожен.

— Дариан, посмотри на меня! — Она шагнула к нему, и Ульф у дверей дёрнулся, будто собирался её остановить. Это движение ударило больнее, чем любые слова. — Посмотри на меня. Это я. Твоя Луна. Ты знаешь меня. Ты чувствуешь меня. Разве ты чувствуешь во мне ложь?

Он смотрел на неё. Долго. И на одно мгновение — Ровена готова была поклясться — что-то дрогнуло в его лице. Что-то живое, растерянное, мучительное, словно он изо всех сил пытался услышать её сквозь толщу воды и не мог.

А потом он моргнул, и это исчезло.

— Я больше не знаю, что я чувствую, — тихо сказал он. — Уже давно не знаю.

— Дариан…

— Сестрица, прошу тебя! — Лиана вдруг бросилась вперёд, схватила Ровену за руки. По её щекам текли слёзы. — Прошу, просто скажи правду! Если ты в чём-то запуталась… если тебя заставили… Альфа поймёт, он простит! Правда ведь, Дариан? Она ведь не со зла!

Ровена смотрела на неё, не понимая.

— Лиана, о чём ты говоришь? Мне не в чем признаваться.

— Но ты же уходила! — всхлипнула сестра. — Все эти ночи, одна, в лес! Я видела, я спрашивала тебя, куда ты идёшь, а ты говорила — побегать, Сайре нужно размяться… Я никому не говорила, честное слово, я не хотела, но они спросили меня, и я не могла солгать Альфе!

В зале стало очень тихо.

Ровена действительно уходила по ночам. Последний месяц, когда сон не шёл, а Дариана не было рядом, она выскальзывала из крепости, перекидывалась в волчицу и бежала через лес до самого подножия Вдовьей горы. Бежала, пока не выбивалась из сил, пока ветер не выдувал из головы все мысли. Это был единственный способ уснуть.

Она никому об этом не рассказывала. Только однажды — Лиане, когда та столкнулась с ней на рассвете у задней калитки.

— Я бегала, — сказала Ровена. Голос её наконец сорвался. — Просто бегала. Одна. Потому что не могла спать без тебя.

Последние слова она сказала Дариану. Но он смотрел не на неё. Он смотрел на старейшин.

— Совет соберётся завтра, на рассвете, — сказал он ровно. — Выслушает гонцов, дозорных и… обвиняемую. И вынесет решение. До тех пор Луна не покидает своих покоев. Ульф, поставь стражу у её дверей.

— Дариан. — Это сказала не Ровена, а старая Сигне. Она поднялась со скамьи, опираясь на клюку. — Ты уверен? Это твоя истинная пара. Луна сама…

— Я сказал, совет соберётся на рассвете, — повторил он, и в его голосе впервые прорезался рык Альфы, от которого у всех в зале склонились головы.

У всех, кроме Ровены.

Она стояла прямо и смотрела ему в глаза. И за его плечом, в отсветах огня, видела лицо мачехи. Вивьен по-прежнему смотрела на неё с печальным сочувствием.

Только уголки её губ чуть-чуть, едва заметно, приподнялись.

Лиана, всё ещё державшая Ровену за руки, напоследок сжала её пальцы — крепко, до боли, — и отпустила. И, отступая, на один короткий миг подняла глаза.

Слёз в них больше не было.

Дверь за ней заперли снаружи. Ровена слышала, как лязгнул засов, как переступили с ноги на ногу двое стражников, как один из них неловко кашлянул. Это был Торвин — она узнала его по голосу. Тот самый Торвин, которого она утром учила смотреть на плечи.

Она не стала стучать. Не стала кричать, требовать, звать Дариана. Она просто села на край постели — той самой постели, холодную половину которой нащупала на рассвете, — и долго смотрела на огонь в камине, пока он не прогорел до углей.

В голове было пусто и звонко, как в колоколе после удара.

Почерк. Печать. Ночные прогулки. Слёзы Лианы, которые исчезли, едва она отвернулась. Улыбка Вивьен.

Кто-то очень долго и очень терпеливо плёл эту сеть. Подбирал нить к нити. Учился подделывать её руку — Ровена вспомнила, как полгода назад Лиана попросила её переписать для неё старую песню, «у тебя такой красивый почерк, сестрица, а у меня всё вкривь». Как два месяца назад пропала, а потом нашлась в самом неожиданном месте, за сундуком, её печатка. Как Лиана с невинным видом спрашивала, когда у Альфы следующий обход северных дозоров.

Мелочи. Глупые, ничего не значащие мелочи, на которые она не обращала внимания, потому что это была Лиана. Маленькая сестрёнка с рыжими кудряшками. Пустая, легкомысленная, безобидная.

Безобидная, — презрительно фыркнула Сайра.

Но даже это было не самым страшным. Страшнее всего было лицо Дариана. Тот миг, когда он посмотрел на неё — и не услышал. Словно между ними стояла стена. Словно связь, которую сама Луна натянула между их сердцами, вдруг истончилась до паутинки.

Я больше не знаю, что я чувствую.

Как Альфа может не чувствовать свою Луну? Это невозможно. Это противоречит всему, что она знала о мире.

Если только он сам не захотел перестать чувствовать.

Ровена легла, не раздеваясь, и закрыла глаза. Завтра на рассвете совет. Она будет говорить. Она будет спокойной. Она найдёт слова. Старая Сигне на её стороне, Бран, может быть, кто-то ещё. Она докажет…

Боль пришла около полуночи.

Она была такой внезапной и такой острой, что Ровена закричала бы, если бы горло не перехватило. Метка у основания шеи вспыхнула, словно к коже приложили раскалённое железо. Ровена скатилась с постели на пол, вцепившись в плечо, и несколько долгих мгновений просто лежала, хватая ртом воздух.

Внутри неё выла Сайра. Не рычала — выла, отчаянно, тоскливо, так, как воют волки над мёртвым.

А потом боль схлынула, оставив после себя ноющую пустоту. И вместе с ней пришло знание — чистое, холодное, неоспоримое, как удар ножа.

Она знала, где он. Метка тянула её туда, как натянутая нить тянет за собой веретено.

Западная башня.

Ровена поднялась. Руки дрожали, но голова вдруг стала очень ясной. Она подошла к окну и толкнула тяжёлую раму. В лицо ударил холодный ночной ветер, пахнущий снегом с Вдовьей горы. Внизу, в тридцати локтях, чернел двор. Под окном шёл узкий каменный карниз — шириной в ладонь, не больше, — который огибал всю северную стену и уходил к Западной башне.

В четырнадцать лет, когда она впервые гостила в Чёрном Утёсе вместе с отцом, она прошла по этому карнизу на спор с мальчишками стаи. Дариан тогда был среди них — шестнадцатилетний, долговязый, ещё не Альфа и ещё не узнавший её. Он стоял внизу и кричал ей, что она сумасшедшая.

Ровена перекинула ногу через подоконник.

Карниз был скользким от вечерней росы. Ветер рвал косу и подол платья, которое она так и не сняла. Она шла, прижавшись спиной к холодному камню, не глядя вниз, медленно переставляя ноги и держась кончиками пальцев за выщерблины в кладке. Один раз нога соскользнула, и сердце ухнуло в пустоту, но пальцы удержали. Она замерла, переждала, пока уймётся дрожь, и пошла дальше.

Западная башня выросла перед ней тёмной громадой. В одном-единственном окне на третьем ярусе, в окне покоев Лианы, горел свет.

Ставни были приоткрыты.

Ровена знала, что ей не нужно туда смотреть. Знала это так же ясно, как знала, что под ней тридцать локтей пустоты. Метка уже всё ей сказала. Сайра уже всё ей сказала. Оставалось только повернуть назад, вернуться в свою комнату, лечь и дождаться рассвета.

Но она была дочерью Рорика из Каменного Брода. А Рорик учил её никогда не отворачиваться от того, что может её убить. Смотри в лицо, Ровена. Всегда смотри в лицо.

Она сделала последние три шага и заглянула в щель между ставнями.

Комната Лианы была жарко натоплена и залита мягким светом свечей. Пахло розовым маслом, вином и — Ровена почувствовала это даже отсюда — им. Хвоя. Дым. И тот самый, единственный, неназываемый запах, который три года принадлежал только ей.

Они были на постели.

Лиана лежала, разметав по подушкам медные волосы, и смеялась — тихо, низко, совсем не так, как смеялась днём. Её белые руки обвивали шею Дариана. Его рубаха валялась на полу. Он склонялся над ней, и его губы скользили по её горлу, по ключице, по обнажённому плечу, и Лиана выгибалась ему навстречу и шептала что-то, чего Ровена не могла разобрать.

А потом разобрала.

— …завтра всё закончится, — шептала Лиана, перебирая пальцами его волосы. — Совет признает её виновной. И ты будешь свободен. Наконец-то свободен, любимый. Никаких больше чужих меток. Никаких лживых волчиц в твоей постели. Только я.

— Не говори о ней, — глухо отозвался Дариан, не поднимая головы.

— Не буду. — Лиана улыбнулась. — Я вообще больше не хочу о ней говорить. Иди ко мне.

И он пошёл.

Ровена смотрела, как её муж — её Альфа, её истинная пара, её мой, — целует другую женщину. Целует жадно, долго, так, как целовал её саму в первые месяцы, когда они не могли отпустить друг друга даже на час. Смотрела, как его ладонь скользит по бедру Лианы, как сестра запрокидывает голову, как в свете свечей на её шее блестит серебряная цепочка с крошечным зелёным камнем — в пару к колечку на пальце.

Она не плакала. Слёз не было. Внутри было тихо и пусто, как в разорённом гнезде.

Только метка горела. И Сайра больше не выла. Она лежала где-то на самом дне души, свернувшись клубком, и молчала. И это молчание было страшнее любого воя.

Ровена отступила на шаг. Нога соскользнула с края карниза — совсем чуть-чуть, — и мелкий камешек сорвался вниз и с тихим, отчётливым стуком ударился о ставень.

Дариан вскинул голову.

На одно бесконечное мгновение их взгляды встретились через щель в ставнях — её, серые, неподвижные, как лёд на Ледянке, и его, тёмные, расширенные, мутные от вина и чего-то ещё, тяжёлого и чужого.

Он узнал её. Она видела, как это узнавание обрушилось на него, как побелело его лицо.

— Ровена, — выдохнул он.

Лиана повернула голову, проследила за его взглядом. И улыбнулась. Медленно, сладко, торжествующе. Той самой улыбкой, которой улыбалась в семь лет, стоя на пороге чужой комнаты.

Это теперь моё.

— Ой, — сказала Лиана. — Сестрица.

Ровена развернулась и пошла прочь по карнизу — быстро, не держась за стену, не думая о пустоте внизу. За спиной грохнули распахнутые ставни. Дариан что-то крикнул — её имя, кажется, — но ветер унёс его голос.

У угла башни, там, где карниз соединялся с крышей старой конюшни, Ровена спрыгнула вниз, на прелую солому. Перекатилась, вскочила. Во дворе было темно и пусто, лишь у главных ворот горел факел дозорного.

Она не пошла к воротам. Она бросилась к задней калитке у Вороньего ручья — той самой, через которую уходила бегать по ночам. Той самой, о которой знала только Лиана.

За калиткой начинался лес. За лесом поднималась Вдовья гора.

И Ровена побежала.

Глава 2

Лес принял её, как принимал всегда, — тьмой, запахом мокрой хвои и прелых листьев, хрустом веток под ногами. Только раньше она бежала через него, чтобы забыться. А сейчас бежала, чтобы выжить.

Первые сотни шагов Ровена пробежала человеком, путаясь в подоле платья, спотыкаясь о корни, хватаясь руками за стволы. Потом остановилась, задыхаясь, рванула ворот, сбросила плащ — и позвала.

Сайра.

Волчица не ответила.

Впервые за десять лет — с той ночи, когда ей исполнилось шестнадцать и Сайра впервые вырвалась наружу, разрывая её тело болью и восторгом, — волчица не откликнулась на зов. Ровена чувствовала её — где-то глубоко-глубоко, свернувшуюся клубком, оглушённую, будто после удара. Но Сайра не поднимала головы.

Сайра, пожалуйста. Мне нужна ты. Сейчас.

Молчание.

А потом за спиной, со стороны крепости, прокатился над лесом звук, от которого у Ровены застыла кровь.

Вой Альфы.

Низкий, протяжный, вибрирующий, он отражался от скал и деревьев и, казалось, шёл отовсюду сразу. В нём не было ни тоски, ни боли. В нём был приказ. Тот самый приказ, который ни один волк стаи не может ослушаться, потому что он звучит не в ушах, а прямо в крови.

Найти. Догнать. Остановить.

Секунду спустя ему ответили. Один голос, второй, пятый, десятый — со стен крепости, из казарм, из деревни под Утёсом. Стая поднималась на охоту.

На неё.

И тогда Сайра подняла голову.

Это было похоже на удар изнутри. Волчица вскочила, вздыбив шерсть, оскалив клыки, — не от страха, а от ярости. Нас. Они охотятся на нас. Ровена не успела даже вдохнуть — боль скрутила её, швырнула на колени, кости затрещали, вытягиваясь и ломаясь, кожа вспыхнула огнём, платье с треском разошлось по швам. Это было больно, как никогда — будто Сайре приходилось продираться сквозь колючую проволоку, будто что-то внутри Ровены сопротивлялось превращению.

Но через несколько мгновений на месте девушки в разорванном платье стояла волчица.

Тёмная, почти чёрная, с серебристой полосой вдоль хребта и серыми, как зимнее небо, глазами. Не самая крупная в стае, но самая быстрая. Так говорил отец.

Сайра встряхнулась, втянула ноздрями воздух — и рванула вперёд.

Она бежала так, как не бегала никогда.

Лес летел мимо — тёмные стволы, белые пятна берёз, серебро лунного света на мху. Лапы почти не касались земли. Ветер свистел в ушах, и сквозь этот свист, всё ближе и ближе, доносились голоса погони.

Сайра знала этот лес. Каждую тропу, каждый овраг, каждый ручей — за последний месяц она пробежала его вдоль и поперёк. Она свернула с тропы к Вороньему ручью, перемахнула через поваленную ель, нырнула в густой ельник, где ветви смыкались так плотно, что крупному волку пришлось бы продираться. Пусть продираются. Пусть теряют время.

За ельником начинался ручей. Сайра вошла в ледяную воду и побежала прямо по руслу, против течения, — так, чтобы вода смыла след. Отец научил её этому, когда ей было двенадцать. «Не всегда надо драться, Ровена. Иногда надо исчезнуть».

Где-то справа, совсем близко, раздался треск ветвей и короткий, злой рык. Сайра замерла по брюхо в воде, прижав уши.

Через ельник, ломая ветки, проломился крупный бурый волк. Остановился на берегу, повёл мордой, принюхиваясь. Ульф. Бета. Ровена узнала его по рваному левому уху.

Он стоял шагах в двадцати от неё. Ветер дул от него — к ней. Он не мог её учуять. Пока.

Ульф постоял, глухо ворча, потом опустил морду к воде, понюхал — и вдруг поднял голову и посмотрел прямо туда, где в тени нависшей ивы застыла Сайра.

На мгновение их взгляды встретились.

Ровена приготовилась драться. Ульф был тяжелее её почти вдвое, но она знала, куда бить, — горло, передняя лапа, глаза. Она не хотела его убивать. Ульф был хорошим воином, честным, и всего несколько часов назад не мог посмотреть ей в глаза. Но если придётся…

Ульф смотрел на неё долго — пять ударов сердца, десять.

А потом медленно отвернулся. Поднял морду к небу и коротко взвыл — здесь пусто, ищите дальше, — и, не оглядываясь, тяжело потрусил вдоль ручья вниз по течению. Прочь от неё.

Сайра не шевелилась, пока его шаги не стихли. Потом бесшумно выбралась на другой берег и снова побежала.

Он нас отпустил, — потрясённо подумала Ровена.

Он нам верит, — ответила Сайра. — Хоть кто-то.

Чем дальше она уходила от Утёса, тем тяжелее становилось бежать.

Сначала Ровена решила, что это просто усталость. Она не спала почти сутки, не ела с полудня, и превращение далось ей тяжело. Но потом поняла: дело не в этом. Каждый шаг, отдалявший её от крепости, отдавался в метке тупой болью. Будто невидимая цепь, протянутая от её шеи к сердцу Дариана, натягивалась всё сильнее и тянула назад.

Связь истинной пары. То, что раньше было счастьем, сейчас стало поводком.

Сайра спотыкалась всё чаще. Дважды она чуть не упала, перескакивая через корни, — лапы просто не слушались. Её начинало шатать. Перед глазами плыли тёмные пятна.

А голоса погони не отставали. Они растянулись широкой дугой, загоняя её, как загоняют оленя, — слева, справа, сзади. Ровена знала эту тактику: стая Тёмного Хребта охотилась так на зимних лосей. Не догнать — отрезать. Отрезать все пути, кроме одного. И гнать по этому единственному пути, пока добыча не выбьется из сил.

Она попыталась свернуть на восток, к старым каменоломням, где в лабиринте выработок можно было спрятаться на несколько дней. Оттуда донёсся вой — близкий, слишком близкий. Попыталась уйти на запад, к болотам, — и почти налетела на двух молодых волков, которые бросились к ней с рыком, и ей пришлось увернуться и снова уходить вперёд.

Вперёд и вверх.

Лес начал редеть. Ели становились ниже, кривее, между ними всё чаще попадались голые серые валуны. Земля пошла в гору. Под лапами захрустел мелкий щебень.

Вдовья гора.

Сайра остановилась, тяжело дыша, вывалив язык, и подняла морду. Над ней, высоко-высоко, в лунном свете белела снежная вершина. Узкая каменистая тропа петляла вверх по склону, между скалами, к седловине, за которой, Ровена знала, гора обрывалась отвесной стеной прямо в ущелье Ледянки.

Гору называли Вдовьей потому, что когда-то, сотни лет назад, с её обрыва бросилась Луна, чей Альфа погиб в битве. Так говорили легенды. Говорили, что в безлунные ночи на вершине можно услышать, как она воет.

Сзади, совсем близко, у подножия склона, раздался вой. Знакомый. Его голос.

Дариан шёл за ней сам.

Метка вспыхнула так, что Сайра взвизгнула и присела на задние лапы. А потом, не раздумывая больше, потому что раздумывать было уже некогда, бросилась вверх по тропе.

Туда, куда её и гнали.

Тропа становилась всё круче.

Камни осыпались из-под лап, скатывались вниз с сухим шорохом. Дважды Сайра срывалась и съезжала на несколько шагов назад, обдирая когти. Ветер здесь, на открытом склоне, был ледяным и злым, он забивал ноздри снежной крупой и выдувал из тела последнее тепло.

На узком уступе, под нависшей скалой, Сайра остановилась. Лапы дрожали. Бока ходили ходуном. Она легла на холодный камень, прижалась к нему брюхом и закрыла глаза. На одно мгновение. Только на одно.

И Ровена вспомнила.Этот уступ. Эту скалу, похожую на склонённую голову старухи в платке. Она уже была здесь — три года назад, в первую весну после свадьбы.

Дариан привёл её сюда сам. Он разбудил её до рассвета, поцеловал в шею, туда, где ещё совсем свежая метка отзывалась на каждое его прикосновение сладкой дрожью, и шепнул: «Вставай, Луна. Хочу тебе кое-что показать».

Они поднимались на гору людьми — не торопясь, держась за руки, останавливаясь, чтобы поцеловаться у каждого поворота тропы. Она смеялась, что так они не доберутся и к закату. Он отвечал, что ему всё равно, лишь бы она смеялась.

А на вершине, на самом краю обрыва, где ветер рвал волосы и полы плащей, он развернул её лицом к востоку — и солнце поднялось из-за дальних хребтов прямо перед ними, и весь мир внизу вспыхнул золотом: леса, долины, извилистая лента Ледянки, далёкие крыши Чёрного Утёса.

«Всё это — твоё, — сказал он, обнимая её сзади и уткнувшись подбородком ей в макушку. — Всё, что ты видишь. Моя стая — твоя стая. Мои земли — твои земли. Мой дом — твой дом. А я… — он помолчал, и она почувствовала, как дрогнул его голос, — я твой, Ровена. Пока Луна светит на небе. Пока я дышу».

Она обернулась в кольце его рук и поцеловала его — долго, жадно, отчаянно, так, что у неё самой закружилась голова, — а потом сказала то, что говорят друг другу истинные пары, то, что повторяли до них сотни поколений волков:«Твоя сила — моя сила. Твоя кровь — моя кровь. Твоя Луна — моя Луна».

Он повторил за ней. Каждое слово.

А потом стянул с плеч плащ, расстелил его на нагретом солнцем камне — прямо там, на вершине, на краю мира, — и она рассмеялась, потому что это было безумием, потому что внизу была пропасть, а над ними — бездонное небо, и потому что ей было всё равно.

Три года. Всего три года.

Сайра открыла глаза. Внизу по склону, совсем близко, катились камни. Кто-то поднимался по тропе. Много кто.

Вставай, — сказала Ровена волчице. — Вставай, милая. Ещё немного.

И Сайра встала.

До седловины оставалось шагов двести, когда сила кончилась совсем.

Это случилось внезапно — будто внутри перерезали струну. Сайра сделала прыжок, приземлилась на передние лапы — и они подогнулись. Волчица ткнулась мордой в щебень, попыталась подняться, заскулила — тонко, жалобно, как щенок. И Ровена почувствовала, как её начинает выталкивать обратно. В человеческое тело. Против её воли.Нет. Нет, Сайра, держись!

Не могу, — пришёл ответ, слабый, как шёпот. — Цепь. Тянет. Больно.

Обратное превращение было ещё мучительнее, чем первое. Ровена корчилась на камнях, чувствуя, как кости сжимаются, укорачиваются, становятся хрупкими, как шерсть уходит под кожу, оставляя её голой на ледяном ветру. Когда всё закончилось, она лежала на боку, нагая, исцарапанная, дрожащая так, что стучали зубы, и не могла даже поднять голову.

Она слышала, как погоня поднимается по склону. Слышала тяжёлое дыхание волков, хруст щебня под лапами, короткие переклички. Они уже не торопились. Знали, что добыче некуда деться.

Надо было встать.

Ровена упёрлась ладонями в камень. Руки подломились. Она упёрлась снова. Вставай. Отец учил её: проигрывает не тот, кого сбили с ног, а тот, кто не поднялся. Вставай, Ровена.

Она встала.

Сначала на колени. Потом, цепляясь за выступ скалы, — на ноги. Шатаясь, сделала шаг. Ещё один. Ветер бил в лицо, обжигал голую кожу, длинные тёмные волосы, давно выбившиеся из косы, хлестали по спине и плечам. Она не чувствовала холода. Она вообще почти ничего не чувствовала, кроме метки, которая пульсировала у основания шеи, как второе сердце.

Шаг. Ещё шаг. Камни резали босые ступни.

Седловина. Плоская каменная площадка между двумя скальными зубцами, присыпанная снегом. А за ней — ничего. Пустота. Край мира.Ровена дошла до середины площадки и остановилась.

Впереди, в двадцати шагах, площадка обрывалась. Она знала, что там, внизу: отвесная стена высотой в сотню человеческих ростов, а под ней, в узком, как трещина, ущелье, ревёт Ледянка — быстрая, ледяная, полная острых камней. Река, которая уходит на север, туда, куда не ходят волки Тёмного Хребта. Туда, где, говорят, кончаются все земли и начинаются вечные снега.

Она обернулась.

Из-за камней, один за другим, выходили волки. Серые, бурые, чёрные. Они рассыпались широким полукругом, перекрывая единственную тропу вниз. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Глаза светились жёлтым в лунном свете. Никто не нападал. Они просто стояли и ждали.

Кого — Ровена знала.

Ряды волков расступились, и на площадку вышел огромный чёрный волк. Самый крупный из всех, с широкой грудью и густой гривой на загривке, с тёмно-зелёными глазами, которые светились в темноте, как болотные огни.

Дариан.

Он остановился в десяти шагах от неё. Посмотрел ей в глаза. И Ровена увидела, как по его телу пробежала дрожь, как оно выгнулось, сжалось — и через несколько мгновений на месте чёрного волка стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, тяжело дышащий, с налипшими на лоб чёрными волосами.Кто-то из волков за его спиной, перекинувшись, молча подал ему плащ. Дариан набросил его на плечи, не глядя.

За ним, из-за камней, неторопливо вышла ещё одна волчица — тонкая, изящная, рыжевато-медная, с белым пятном на груди. Подошла и встала у его ноги, прижавшись к нему боком. Красивая, ухоженная, ничуть не запыхавшаяся.

Лиана.

Конечно. Конечно, она тоже здесь.

Какое-то время никто не говорил.

Ветер выл между скалами, швырял в лица снежную крупу. Луна висела над вершиной огромная, белая, равнодушная. Та самая Луна, которая три года назад связала их сердца.

Ровена стояла перед мужем — нагая, исцарапанная, с разбитыми в кровь ступнями, с волосами, спутанными ветром, — и смотрела ему в глаза. Она не прикрывалась. Не опускала взгляд. Пусть смотрит. Пусть все смотрят.

Первым не выдержал Дариан.

— Зачем ты побежала? — Голос у него был хриплым, сорванным. — Совет собрался бы на рассвете. Ты могла говорить. Защищаться. А ты… — Он мотнул головой в сторону обрыва. — Ты побежала сюда. К северному перевалу.Ровена моргнула.

Северный перевал. Тот самый, о котором шла речь в письме. Он лежал за Вдовьей горой, по ту сторону ущелья, и вела к нему одна-единственная тропа — через эту седловину, по узкому скальному карнизу над обрывом.

Она посмотрела на полукруг волков. На то, как ровно, как умело они стоят, перекрыв каждый путь, кроме этого. Вспомнила, как её отрезали от каменоломен и болот. Как гнали — сюда, только сюда.

И поняла.

Её не просто загнали. Её привели. Туда, где беглянка выглядит изменницей, бегущей к врагу.

— Вы гнали меня сюда, — медленно сказала Ровена. — Ты же видел, Дариан. Ты охотник, ты сам учил щенков этому приёму. Меня отрезали от востока и запада. У меня не было другого пути.

— У тебя был путь, — сказал он. — Назад. Ко мне.

— К тебе? — Она засмеялась. Этот смех ей самой показался страшным: хриплым, надломленным, похожим на кашель. — Куда — к тебе? В Западную башню? В её постель?

По рядам волков пробежал шёпот — не звук, движение: дрогнули уши, кто-то переступил лапами. Дариан побледнел так, что это было видно даже в лунном свете.

— Ровена…

— Я видела вас, — сказала она громко, отчётливо, так, чтобы слышали все. — Сегодня. Час назад. Моего Альфу и мою сестру. В её постели. Вот почему я побежала, Дариан. Не к перевалу. Не к Гримвальду. От тебя.

И тогда рядом с ним что-то шевельнулось.Рыжая волчица выгнулась, встряхнулась — и через несколько ударов сердца на её месте стояла Лиана. Кто-то тут же бросил ей плащ, и она закуталась в него, зябко поведя плечами, — хрупкая, растрёпанная, с огромными влажными глазами.

— Сестрица, — сказала она тихо и печально. — Зачем ты так? Зачем ты лжёшь, при всех?

Ровена смотрела на неё и не могла поверить.

— Я лгу?

— Альфа пришёл ко мне час назад, — Лиана повернулась к волкам, и её голос задрожал. — Он был в отчаянии. Ему было больно, понимаете? Его Луна, его истинная пара предала стаю. Он просто хотел поговорить. С кем-то, кто тоже её любит. Мы говорили, мы плакали оба, а потом… а потом в окне появилась она. И сбежала. — Лиана всхлипнула. — Она придумала это сейчас, чтобы опорочить Альфу. Чтобы вы перестали ему верить. Разве не видите? Это то, чего хочет Кровавая Луна. Раскол. Чтобы стая перестала верить своему Альфе.

Это было так нелепо, так бесстыдно, что Ровена на мгновение потеряла дар речи. Она видела их. Видела его губы на шее Лианы, его рубаху на полу, её запрокинутую голову…

Но волки этого не видели.Она обвела их взглядом — и увидела в жёлтых глазах сомнение. Растерянность. Кое-где — неловкость. Но не веру. Они знали Лиану как милую, весёлую девочку, которая приносила им пироги на праздники и плакала над каждым раненым щенком. А Ровену — как ту, что дерётся с воинами на тренировочном дворе. Как Луну, которая за три года не родила наследника. Как ту, у которой в руках сегодня нашли письмо к убийце её отца.

Кому они поверят?

— Дариан. — Ровена повернулась к нему. Она больше не смотрела ни на кого — только на него. — Скажи им. Скажи им правду.

Он молчал.

— Скажи им! — Голос её сорвался на крик. — Скажи, где ты был сегодня ночью! Ты можешь лгать им, можешь лгать себе, но мне ты не можешь лгать! Я твоя Луна! Я чувствую тебя!

Он смотрел на неё, и его лицо исказилось. Будто внутри него шла борьба — тяжёлая, мучительная. Ровена видела, как сжимаются его кулаки, как дёргается желвак на скуле. Видела, как он открыл рот, чтобы что-то сказать…

Лиана положила руку ему на плечо. Легко, будто утешая. И что-то шепнула — так тихо, что Ровена не разобрала ни слова.

И глаза Дариана погасли.

То живое, что на мгновение в них проснулось, ушло, будто утонуло в мутной воде. Плечи расслабились. Кулаки разжались. Он моргнул — медленно, тяжело, как человек, которого клонит в сон, — и сказал ровным, безжизненным голосом:

— Я был у Лианы. Мы говорили о тебе.У Ровены подкосились ноги.

— Нет, — прошептала она. — Нет. Дариан, что она с тобой сделала?

— Хватит. — Он шагнул к ней. — Хватит, Ровена. Пойдём. Вернёмся в Утёс. Совет решит.

— Не подходи.

Она отступила на шаг. Под пяткой скрипнул снег.

— Ровена, — повторил он и протянул к ней руку. — Иди сюда.

Волки за его спиной зарычали — низко, угрожающе, — и полукруг сжался. Ещё на шаг. И ещё.

Ровена отступила снова.

— Альфа, осторожнее! — вскрикнула Лиана. — Она тянет время! Её ждут на перевале, я знаю, её люди уже там! Не дай ей уйти!

Дариан бросился вперёд.

И Ровена, отшатнувшись от его руки, сделала ещё один, последний шаг назад.

Под её ногой не оказалось камня.

Там был только снег — тонкий, слежавшийся козырёк, нависший над пропастью. Он продержался одно мгновение. А потом с тихим, почти нежным хрустом обломился.

Мир опрокинулся.

Ровена успела увидеть небо — огромное, чёрное, с белым диском Луны. Успела почувствовать, как ветер подхватил её волосы, как желудок подскочил к горлу, как пустота раскрылась под ней, словно пасть.

А потом её запястье стиснули горячие пальцы.Рывок был таким сильным, что у неё хрустнуло плечо. Она повисла над бездной, раскачиваясь, как маятник, и ударилась боком о ледяную скалу. Камешки из-под её ног посыпались вниз — и падали, падали, падали, и она так и не услышала, как они ударились о воду.

Ровена подняла голову.

Над ней, на самом краю обрыва, распластавшись на животе, лежал Дариан. Его рука до побелевших костяшек сжимала её запястье. Плащ сполз с его плеч, и ветер трепал чёрные волосы. Он тяжело дышал, и в его глазах, глядевших на неё сверху, был ужас. Настоящий, живой, человеческий ужас.

На одно короткое мгновение — она могла бы в этом поклясться — он снова был её Дарианом.

— Держу, — выдохнул он. — Держу тебя.

А за его плечом, на фоне огромной белой Луны, появилось ещё одно лицо. Медные волосы, развеваемые ветром. Большие карие глаза. Ямочки на щеках.

Лиана наклонилась над краем пропасти и посмотрела вниз, на сестру. И улыбнулась.

— Держи её, любимый, — сказала она мягко. — Пока что.

Глава 3

Ветер раскачивал её над бездной, как лист на последней нитке.

Ровена висела, вцепившись свободной рукой в выступ скалы, и чувствовала, как камень крошится под пальцами. Ноги скребли по отвесной стене, искали опору — и не находили. Внизу, так далеко, что от одного взгляда кружилась голова, ревела Ледянка. Её не было видно — только белая пена, мелькающая в лунном свете на дне ущелья, и этот рёв, глухой, бесконечный, словно дыхание огромного зверя.

Плечо, за которое её дёрнуло, горело огнём. Наверное, вывих. Может быть, хуже. Это было неважно.

Важно было только одно — горячие пальцы, стиснувшие её запястье. И лицо над ней.

— Держу, — повторил Дариан. Он лежал на краю, распластавшись, упираясь второй рукой в камень, и на его шее вздулись жилы от напряжения. — Ровена, слышишь? Держу. Дай вторую руку.

Она попыталась. Оторвала пальцы от выступа, потянулась вверх — и тут же сорвалась, мотнувшись над пропастью, и Дариан зарычал сквозь зубы, удерживая её вес. Плечо взорвалось болью, и Ровена закричала — коротко, сдавленно.

— Не могу, — выдохнула она. — Рука. Не поднимается.

— Тогда держись. Просто держись. Я вытащу.

Он начал тянуть.

Медленно, рывками, по ладони. Ровена чувствовала, как её тело ползёт вверх по ледяной скале, как сдирается кожа на коленях и бёдрах. Пол-локтя. Локоть. Ещё немного — и она сможет зацепиться за край. Ещё совсем немного…

— Альфа.

Голос Лианы был тихим, мягким, почти нежным. Она опустилась на колени рядом с Дарианом и положила ладонь ему на спину, между лопаток.

— Альфа, остановись. Подумай.

Дариан не ответил. Но рывки прекратились.

— Подумай, что ты делаешь, — продолжала Лиана тем же ласковым, убаюкивающим голосом. — Ты вытащишь её. Приведёшь в Утёс. Совет соберётся. И что тогда? Её признают виновной — ты ведь знаешь, что признают. Письмо, печать, гонец. Ночные побеги. А теперь — бегство к северному перевалу на глазах у двадцати воинов. И знаешь, что будет потом?

— Замолчи, — сквозь зубы сказал Дариан.

— Её казнят, — не замолчала Лиана. — По закону стаи. Предательницу казнят. И кто будет держать меч, Дариан? Ты. Её Альфа. Её истинная пара. Ты сам. На глазах у всех.

Ровена увидела, как дрогнуло его лицо.

— Лиана, — сказала она. Голос был хриплым, чужим. — Лиана, прекрати. Ты знаешь, что я ничего не сделала. Ты знаешь лучше всех.

Сестра посмотрела на неё сверху вниз. Луна светила ей в спину, и лицо было в тени. Только глаза блестели.

— Я знаю только то, что видели все, сестрица, — ответила она. — Ты убегала к врагу. Ты лгала Альфе. А теперь лжёшь о нём, при всех.

— Дариан. — Ровена перевела взгляд на мужа. — Дариан, посмотри на меня. Не на неё. На меня.

Он посмотрел.

И Ровена увидела в его глазах то, чего боялась больше всего. Не ненависть. Не гнев. Растерянность. Бесконечную, мутную растерянность человека, который не знает, где правда, и уже не может отличить сон от яви.

— Ты помнишь вершину? — спросила она. Быстро, пока он смотрит на неё, пока не отвёл глаза. — Вот эту вершину. Три года назад. Ты привёл меня сюда на рассвете. Ты сказал, что всё это — моё. Что ты мой, пока Луна светит на небе. Ты помнишь?

Его пальцы на её запястье дрогнули.

— Помню, — сказал он еле слышно.

— Ты сказал: «Твоя сила — моя сила. Твоя кровь — моя кровь». Ты сказал это здесь. Вот на этом камне, Дариан. — Она задохнулась, ветер ударил в лицо. — Я никогда тебя не предавала. Ни разу. Ни словом, ни мыслью. Я любила тебя с первой секунды, как увидела, и люблю сейчас. Даже сейчас. Даже после того, что видела сегодня. Посмотри в меня. Ты же можешь. Метка ещё на мне. Загляни через неё и скажи, что видишь там ложь.

Дариан смотрел на неё долго. Очень долго.

Где-то за его спиной переступили лапами волки. Кто-то тихо, тоскливо заскулил. Ветер свистел в скалах.

А потом Дариан закрыл глаза.

Ровена почувствовала это. Через метку — как будто кто-то коснулся изнутри её души. Осторожно, неуверенно, будто пробуя ногой тонкий лёд. Он заглядывал в неё. Впервые за много недель. Она распахнулась ему навстречу — вся, без остатка, без единой запертой двери: смотри, вот я, вот всё, что у меня есть, вот моя любовь, вот моя боль, вот моя правда…

И на одно мгновение связь между ними вспыхнула — яркая, тёплая, живая, такая, как в первую ночь.

Дариан резко втянул воздух. Открыл глаза. В них стояли слёзы.

— Ровена, — прошептал он. — Ровена, я…

И тогда Лиана наклонилась к самому его уху и что-то зашептала. Быстро, горячо, неразборчиво.

Связь оборвалась. Будто захлопнули дверь.

Ровена увидела, как в глазах мужа снова поднимается муть. Как гаснет в них то, что только что вспыхнуло. Как разглаживается его лицо, становясь пустым и спокойным, словно маска.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет. Дариан, не слушай её. Не слушай!

Но он уже не слушал её.

Дариан

В голове гудело, будто туда налили расплавленного свинца.

Так было уже давно. Недели три, может, больше — он не мог вспомнить, когда это началось. Сначала просто болела голова по утрам, и он списывал это на вино и бессонницу. Потом стало трудно сосредоточиться. Мысли расплывались, как чернила в воде, путались, теряли концы. Он мог начать говорить с Ульфом о дозорах — и через минуту обнаружить, что не помнит, о чём шла речь.

А потом пришло самое страшное. Он перестал чувствовать Ровену.

Не сразу. Постепенно. Как будто между ними медленно, слой за слоем, нарастал лёд. Раньше он мог закрыть глаза — и ощутить её где угодно: в кладовых, на тренировочном дворе, в соседней долине. Тёплое, ровное свечение где-то под рёбрами. Она здесь. Она в порядке. Она моя. А теперь он закрывал глаза и видел только туман.

И в этом тумане стали появляться мысли. Чужие, холодные, липкие. Почему она уходит по ночам? Почему за три года не дала тебе наследника? Почему так смотрит на тебя, будто что-то скрывает? Почему ты её больше не чувствуешь — может, потому, что ей есть что прятать?

Он гнал эти мысли. Они возвращались.

Единственным местом, где туман немного рассеивался, была Западная башня. Там было тепло. Там Вивьен наливала ему вино — густое, тёмное, с привкусом каких-то южных трав, — и говорила с ним мягко, по-матерински, как не говорил никто с тех пор, как умерла его мать. Там Лиана смеялась, и от её смеха становилось легче дышать. Там он мог рассказать о том, что его мучает. И его понимали.

«Ты не виноват, что не чувствуешь её, — говорила Вивьен, гладя его по руке. — Связь слабеет, когда одна сторона её предаёт. Так было всегда. Луна не даёт пары предателям».

«Она не предательница», — отвечал он.

«Конечно, нет, — соглашалась Вивьен. — Конечно. Выпей ещё, мальчик мой. Ты так устал».

Он пил. И туман становился гуще.

А потом было письмо. Её почерк, её печать. И то, что произошло сегодня ночью в комнате Лианы, — Дариан помнил это урывками, как сон. Вино. Её руки на его плечах. Её голос: тебе нужно забыться, хотя бы на одну ночь, я помогу тебе. И где-то глубоко-глубоко — слабый, задушенный голос его волка, который рычал и бился, и кричал не она, не она, не она! — пока не замолк, придавленный этим проклятым туманом.

И лицо Ровены в щели ставен. Неподвижное, белое. Как у мёртвой.

Сейчас он смотрел на это лицо снова. Оно было в двух локтях от его собственного, внизу, над чёрной пропастью. Мокрое от снега и, кажется, от слёз. Её пальцы — тонкие, сильные, такие знакомые — цеплялись за его запястье.

Минуту назад, когда она распахнулась ему навстречу через метку, туман вдруг разорвался. На одно мгновение он увидел её — всю, как раньше. И в ней не было лжи. Ни капли. Только любовь — огромная, отчаянная, израненная — и боль, такая, что у него самого перехватило дыхание. И он понял. Понял всё — или почти всё, — и уже открыл рот, чтобы сказать…

А потом Лиана зашептала ему в ухо. И туман вернулся. Тяжёлый, вязкий, удушливый.

«Это морок, любимый, — шептала Лиана. — Это её волчья магия. Каменный Брод всегда славился своими колдуньями — её бабка была ведьмой, ты ведь знаешь. Она показывает тебе то, что ты хочешь увидеть. Так она и держала тебя все эти годы. Не верь. Ты же сам чувствовал, как всё стало ясно, когда ты перестал ей верить. Ты был в тумане, пока она была рядом. Это она — туман, Дариан».

Это звучало правильно. Это звучало так логично.

«И подумай вот о чём, — шептала Лиана дальше, и её губы почти касались его уха. — Если она упадёт сейчас — а она упадёт, у тебя рука немеет, я вижу, — она умрёт с твоей меткой на шее. Ты знаешь, что бывает с Альфой, когда умирает его Луна. Связь утянет тебя за ней. В безумие. В смерть. Ты оставишь стаю без вожака — прямо перед нападением Кровавой Луны. Ровно этого Гримвальд и хочет. Чтобы ты погиб вместе с ней».

Дариан знал легенду о Вдовьей горе. Знал, что бывает, когда умирает истинная пара. Он видел это однажды, мальчишкой: старый Альфа соседней стаи после смерти своей Луны перестал есть, перестал говорить и через месяц ушёл в лес и не вернулся. Его нашли весной у её могилы.

«Сними метку, — шептала Лиана. — Отрекись от неё. Ты имеешь право — ты Альфа, ты её поставил. Сними — и тогда, что бы ни случилось, ты останешься жив. Стая останется с вожаком. А потом, если хочешь, вытащи её. Пусть совет решает. Но сначала освободись. Ради стаи. Ради себя. Ради меня».

Ради стаи.

Дариан повернул голову. За его спиной полукругом стояли волки — его волки, его воины, его семья. Двадцать пар глаз смотрели на него в лунном свете. Ждали. Он видел в этих глазах сомнение. Страх. Он видел, как они переглядываются. Альфа, у которого Луна — изменница. Альфа, которого водили за нос три года. Слабый Альфа.

А слабого Альфу стая не прощает.

Рука, державшая Ровену, онемела почти до плеча. Пальцы начинали разжиматься сами собой — он чувствовал, как её запястье понемногу ползёт из его хватки.

«Сними метку, любимый, — прошептала Лиана. — Пока не поздно. Пока она не утянула тебя за собой».

И Дариан, Альфа стаи Тёмного Хребта, сын Хакона и внук Эрлинга, посмотрел вниз, в лицо своей истинной паре — и не узнал его в тумане.

Ровена

Она поняла раньше, чем он заговорил.

Поняла по тому, как изменились его глаза. Как они стали плоскими, тёмными и пустыми, словно вода в колодце. По тому, как напряглась челюсть. По тому, как Лиана, всё ещё стоявшая на коленях рядом с ним, медленно выпрямилась и убрала руку с его спины, — как убирают руку с натянутой тетивы, когда стрела уже выпущена.

— Не надо, — сказала Ровена. Очень тихо. — Дариан. Пожалуйста. Не надо.

Он не ответил. Только сделал глубокий вдох — и заговорил.

Эти слова знал каждый волк. Их учили в детстве — не для того, чтобы произносить, а чтобы знать, что они существуют. Как знают о яде, который хранится в запертом ларце. Старые, тяжёлые, страшные слова, которые за всю историю стаи Тёмного Хребта произносили, говорили, не больше трёх раз.

Слова отречения.

— Я, Дариан, сын Хакона, Альфа стаи Тёмного Хребта, — голос его звучал ровно и глухо, словно издалека, — перед Луной, что смотрит на нас, и перед стаей, что стоит за мной…

— Нет, — прошептала Ровена. — Нет, Дариан, нет, нет…

— …отвергаю тебя, Ровена, дочь Рорика из Каменного Брода. Отвергаю как свою Луну. Как свою пару. Как свою кровь.

Первый удар пришёл в метку.

Это не было похоже на ту боль, что разбудила её в полночь. Та была огнём. Эта была льдом. Будто в основание шеи вогнали ледяной клинок и медленно, с наслаждением начали поворачивать. Ровена задохнулась. Пальцы её свободной руки разжались, соскользнули с камня, и теперь она висела только на его руке — на его руке, которая держала её и одновременно убивала.

— Твоя сила — больше не моя сила, — продолжал Дариан, и с каждым словом лёд проворачивался глубже. — Твоя кровь — больше не моя кровь.

Внутри неё закричала Сайра.

Это был не вой и не рык. Это был крик — почти человеческий, полный такой боли и такого ужаса, что у Ровены потемнело в глазах. Волчица металась, билась о стены её души, царапала, грызла, пыталась вырваться — и не могла. Что-то держало её. Что-то отрывало её от Ровены — по волокну, по ниточке, по клочку шерсти.

Нет, — кричала Сайра. — Нет, нет, не отдавай меня, не отпускай, держи меня, держи!

Ровена держала. Изо всех сил, всей душой, каждой каплей крови — держала свою волчицу, как держат утопающего ребёнка. Но сила уходила из неё вместе с теплом метки, и пальцы её души разжимались один за другим.

— Твоя Луна, — сказал Дариан, и голос его впервые дрогнул, — больше не моя Луна.

Метка вспыхнула последний раз — ослепительно, бело — и погасла.

Ровена почувствовала, как что-то рвётся. Не на коже — глубже, в самой сердцевине её существа. Будто от сердца отрезали половину. Связь, которая три года соединяла её с ним, тёплая, живая, золотая, — лопнула, как перетянутая струна, и концы её хлестнули по душе, оставляя рваные раны.

И Сайра замолчала.

Не затихла. Не уснула. Просто — исчезла. Там, где всю жизнь, с шестнадцати лет, жила её волчица — её сила, её вторая половина, её голос в темноте, — теперь была пустота. Холодная, гулкая, бездонная.

Ровена посмотрела на свою шею — не могла увидеть, но знала. Серебристого полумесяца больше не было. Вместо него на коже остался багровый след, будто от ожога.

Она подняла глаза на Дариана.

Он тоже это почувствовал. Она видела. Он побледнел так, что лицо его стало серым, как камень, и на лбу выступили капли пота. Губы дрожали. В его глазах, на самом их дне, под толстым слоем мути, что-то билось — страшное, живое, кричащее. Как его волк, запертый в клетке.

— Ровена, — хрипло сказал он. Голос сорвался.

Она ждала. Сама не знала чего. Что он вытащит её. Что скажет, что это ошибка. Что очнётся.

Его пальцы на её запястье дрогнули.

Разжались — на волос.

Она почувствовала, как её рука медленно, мучительно медленно ползёт из его хватки. Как его ладонь, мокрая от пота, скользит по её коже.

— Дариан, — сказала она. Спокойно. Очень спокойно, сама удивляясь этому спокойствию. Слёз не было. Страха не было. Ничего не было — только звенящая пустота там, где ещё минуту назад жила Сайра. — Посмотри на меня.

Он посмотрел.

— Запомни моё лицо, — сказала Ровена. — Запомни хорошо. Потому что ты будешь видеть его каждую ночь. До конца своей жизни.

Что-то мелькнуло в его глазах. Что-то, похожее на понимание. Он открыл рот.

А Лиана, стоявшая за его плечом, тихо и ласково положила ладонь поверх его руки. Той руки, что держала Ровену.

— Отпусти её, любимый, — сказала она. — Она больше не твоя.

И Дариан разжал пальцы.

Она падала долго.

Дольше, чем можно было себе представить. Так долго, что успела увидеть всё: как удаляется край обрыва, а на нём — две фигуры, тёмная и светлая, на фоне огромной белой Луны. Как одна из них, тёмная, вдруг рванулась вперёд, к самому краю, будто хотела прыгнуть следом, и как светлая вцепилась в неё обеими руками. Как над вершиной Вдовьей горы прокатился вой — дикий, звериный, страшный, — и Ровена не сразу поняла, что это воет Дариан.

Потом скала заслонила их, и осталось только небо.

Чёрное. Бездонное. С белым диском Луны посредине.

Ветер ревел в ушах, рвал волосы, обжигал кожу. Мимо проносилась каменная стена — так близко, что Ровена видела каждую трещину, каждый пучок жёсткой травы. Внизу рос рёв воды — громче, громче, громче, пока не заполнил собой весь мир.

Она не кричала. Зачем?

Она смотрела на Луну и думала о странных вещах. О том, что так и не перебрала отсыревшее зерно. О том, что маленький Олаф, наверное, завтра снова полезет на яблоню. О том, что отец, наверное, ждёт её там, куда уходят волки, и будет ворчать, что она пришла так рано.

О том, что Сайры больше нет. И что, может быть, это и к лучшему: волчице не придётся чувствовать, как они разобьются о камни.

Прости меня, — подумала Ровена — непонятно, кому. Сайре. Отцу. Себе.

А потом мир взорвался холодом.

Вода ударила её, как каменная стена.

Удар выбил из лёгких весь воздух, из головы — все мысли. На мгновение мир стал белым, потом чёрным, потом снова белым. Холод навалился со всех сторон сразу — не холод даже, а боль, тысячи раскалённых игл, вонзившихся в каждый дюйм кожи. Ледянка была рекой с ледников. Даже в середине лета вода в ней обжигала, а сейчас, на излёте осени, она была почти льдом.

Ровену закрутило. Течение подхватило её, как щепку, швырнуло вниз, к самому дну, протащило по камням. Что-то острое полоснуло по бедру. Что-то тяжёлое ударило в спину. Она не понимала, где верх, где низ, — вокруг была только ревущая, бурлящая, ледяная темнота.

Воздух. Нужен воздух.

Лёгкие горели. Грудь разрывало изнутри. Ровена забила руками и ногами — вывихнутое плечо отозвалось вспышкой такой боли, что она чуть не потеряла сознание, — и рванулась туда, где, ей казалось, был верх.

Голова вынырнула на поверхность. Ровена хватанула ртом воздух пополам с водой, закашлялась, и её снова утянуло вниз.

Вынырнула. Вдохнула. Утянуло.

Вынырнула.

В короткие мгновения над водой она видела мелькающие стены ущелья — чёрные, отвесные, мокрые. Видела белую пену на камнях, торчащих из воды, как зубы. Видела Луну — она то появлялась в узкой полоске неба над ущельем, то исчезала.

Раньше Сайра справилась бы. Волчица плавала лучше любого волка в стае, её тело было выносливым, тёплым, сильным. Она бы выгребла к берегу, нашла бы камень, за который можно зацепиться, переждала бы. Ровена мысленно потянулась к ней — по привычке, как тянется рука к ножу под подушкой.

И нашла только пустоту.

Сайры не было. Её не было нигде — ни на дне души, ни в крови, ни в костях. Человеческое тело, слабое, израненное, без волчьей силы и волчьего тепла, — вот всё, что у неё осталось. И оно умирало. Ровена чувствовала это. Холод уже не жёг — он обнимал. Мягко, почти ласково. Пальцы перестали слушаться. Ноги стали тяжёлыми, как камни.

Её ударило о валун посреди потока. Боль вспыхнула в рёбрах, и Ровена инстинктивно вцепилась в мокрый камень здоровой рукой. Пальцы соскользнули по слизи и мху. Вцепилась снова. Удержалась.

Вода била в спину, пыталась оторвать, пенилась вокруг. Ровена прижалась щекой к холодному камню и закрыла глаза.

Она могла бы отпустить. Просто разжать пальцы. Как разжал он.

Это было бы так просто. Река унесёт её, холод убаюкает, и не будет больше ничего — ни боли, ни пустоты на месте Сайры, ни лица Дариана, разжимающего руку, ни улыбки Лианы. Ничего.

Вставай, Ровена.

Голос отца. Не в ушах — где-то внутри, там, где когда-то жила Сайра. Тихий, ворчливый, такой знакомый, что сердце сжалось.

Проигрывает не тот, кого сбили с ног. Проигрывает тот, кто не поднялся.

— Я не могу, папа, — прошептала она в камень. Губы не слушались. — Я больше не могу.

Можешь. Ты моя дочь. Смотри в лицо, Ровена. Всегда смотри в лицо.

Она открыла глаза.

Прямо перед ней, в пене, крутилась ветка — большая, с развилкой, с остатками бурых листьев. Принесло её откуда-то сверху. Ветка зацепилась за тот же валун, что и Ровена, и билась в потоке, готовая вот-вот сорваться.

Ровена отпустила камень и схватила ветку.

Течение тут же подхватило их обеих. Но теперь Ровена была не одна — под её грудью была опора, плавучая, крепкая. Она обхватила ветку здоровой рукой, закинула на неё ногу, прижалась всем телом. И река понесла её дальше — вниз, на север, сквозь ущелье.

Она не знала, сколько это длилось. Время исчезло. Остались только холод, рёв воды, удары о камни и ветка под грудью. Ущелье то сужалось так, что вода превращалась в кипящий белый поток, то расширялось, и течение становилось медленнее. Скалы по берегам сменились крутыми склонами, поросшими тёмным ельником. Потом — пологими холмами, присыпанными снегом.

Снег. Здесь уже лежал снег.

Ровена смутно понимала, что это значит. Её унесло далеко. За пределы земель Тёмного Хребта. За северные границы, куда волки не ходят. Туда, где, как говорили, кончаются все владения стай и начинаются вечные снега. Туда, где никто не живёт.

Небо над головой начало сереть. Рассвет.

Течение стало совсем медленным. Река разлилась вширь, превратилась в огромное, спокойное, подёрнутое ледяной коркой у берегов озеро. Ветку прибило к мелководью, и она застряла между камнями. Ровена лежала на ней, наполовину в воде, и не могла пошевелиться.

Она больше не чувствовала холода. Не чувствовала ни боли, ни пальцев, ни ног. Только тяжесть — огромную, мягкую, тёплую тяжесть, которая тянула её вниз, в сон.

Сквозь ресницы, покрытые инеем, она видела берег. Белый, заснеженный, пустой. А над ним, вдалеке, на высоком скалистом мысу над озером, — тёмный силуэт.

Башня. Старая, высокая, одинокая каменная башня, будто выросшая из скалы. В одном из её узких окон горел крошечный огонёк.

Мерещится, — подумала Ровена. — Здесь никто не живёт.

Она закрыла глаза.

Последним, что она почувствовала, было прикосновение. Чьи-то руки — тонкие, холодные, но удивительно сильные — подхватили её под мышки и потащили из воды. И голос — девичий, звонкий, испуганный — над самым ухом:

— Держись! Слышишь? Держись, пожалуйста! Только не умирай. Пожалуйста, только не умирай…

И темнота.

Дариан

Он не помнил, как оказался на коленях у края обрыва.

Помнил только, как разжались пальцы. Как её запястье выскользнуло из его ладони — медленно, словно во сне. Как её лицо, бледное, спокойное, с этими серыми глазами, которые смотрели на него без страха и без мольбы, ушло вниз, в темноту. И как в тот же миг что-то внутри него взорвалось.

Боль отречения не щадит и того, кто отрекается. Об этом не говорили в легендах. Об этом не рассказывали щенкам. Дариан узнал это сейчас, корчась на ледяном камне, хватая ртом воздух, — узнал, как узнают удар ножа под рёбра. Связь, которую он сам разорвал, хлестнула обрывками по его душе, и волк внутри него, три недели задушенный туманом, вдруг проснулся.

И закричал.

Дариан не мог его остановить. Вой рвался из горла сам — дикий, нечеловеческий, полный такого отчаяния, что волки за его спиной попятились, прижимая уши. Он рванулся к краю — не думая, не понимая, просто туда, вниз, за ней, — и тонкие руки вцепились в него сзади, обхватили поперёк груди.

— Нет! — Лиана повисла на нём всем телом. — Нет, любимый, нет! Ульф! Помогите мне!

Чьи-то сильные руки схватили его за плечи, оттащили от края. Дариан бился, рычал, пытался вырваться, но их было слишком много. Его прижали к камню. Кто-то навалился на ноги.

— Альфа! — Голос Ульфа над самым ухом, хриплый, резкий. — Альфа, очнись! Её уже нет! Слышишь? Там сотня саженей и Ледянка. Её уже нет!

Её уже нет.

Дариан перестал биться.

Он лежал на ледяном камне, и над ним было небо, и в небе была Луна — та самая Луна, перед которой он только что отрёкся от своей пары. Белая, огромная, равнодушная.

Внутри было пусто. Совсем пусто. Как в доме, из которого вынесли всю мебель. Там, где три года тихо и ровно горело тёплое свечение — она здесь, она моя, — теперь зияла дыра. И туман, его вечный спутник последних недель, вдруг показался ему не милосердным покровом, а грязной тряпкой, которой кто-то закрыл ему глаза.

«Запомни моё лицо».

Он запомнил.

На рассвете он спустился в ущелье сам.

Ульф пытался его остановить, говорил, что это бесполезно, что тропа вниз опасна, что Альфа нужен стае живым. Дариан не стал его слушать. Он взял десяток воинов и пошёл вдоль Ледянки, вниз по течению, туда, где ущелье расширялось и к воде можно было подойти.

Они шли до полудня. Обшаривали каждую заводь, каждую отмель, каждый завал из коряг. Дариан нюхал воздух, надеясь уловить хоть тень её запаха, — и ничего не находил. Река уносила всё.

За полдень они нашли клочок тёмно-синей ткани, зацепившийся за корягу. Обрывок плаща — того самого, с серебряным волком на плече, который она сбросила в лесу у ручья. Его принесло течением сверху.

Дариан долго стоял, сжимая в кулаке мокрую тряпку.

К вечеру они дошли до Каменного порога — огромной гранитной плиты, перегородившей реку, за которой Ледянка с грохотом обрушивалась вниз и уходила на север. Здесь кончались земли Тёмного Хребта. Дальше начинались Северные пустоши — земли королевской стаи, запретные для всех, кроме королевских волков. Говорили, что где-то там, в снегах, стоит старая башня, куда король Хальвард пятнадцать лет назад сослал собственную дочь. Говорили, что каждый, кто без позволения переходит Каменный порог, считается врагом короны.

— Альфа, — тихо сказал Ульф. — Дальше нельзя.

Дариан смотрел на ревущую воду. Порог был высотой в три человеческих роста. Внизу кипела белая пена, крутились обломки льда и брёвна.

Никто не мог выжить после такого падения. А до этого — ещё одно, с Вдовьей горы. А ещё — холод. Ночь в ледяной воде. Без волчицы.

Без волчицы. Он сам отнял у неё волчицу. Своими словами.

— Возвращаемся, — сказал Дариан.

Голос был чужим.

Совет собрался на следующий день.

Дариан сидел на троне, смотрел прямо перед собой и почти не слушал. Старейшины говорили — долго, тяжело. О письме, о гонце, о печати. О бегстве к северному перевалу. Гуннар и Эйрик высказались за то, чтобы признать Луну виновной посмертно. Старая Сигне молчала и смотрела на Дариана выцветшими глазами так, что ему хотелось отвернуться.

Наконец было решено: Ровена из Каменного Брода, бывшая Луна стаи Тёмного Хребта, признана изменницей. Её имя вычеркнут из летописи стаи. Её вещи сожгут. О ней не будут петь на поминальном костре.

Когда объявили решение, в задних рядах кто-то с грохотом поднялся. Старый Бран. Он стоял, опираясь на копьё, и лицо у него было серым, как пепел.

— Вы ошибаетесь, — сказал он. Голос его разнёсся по всему залу. — Все вы. Я знал эту девочку с колыбели. Она скорее перегрызла бы себе горло, чем написала бы Гримвальду. И когда-нибудь вы это поймёте. Только будет поздно.

Он развернулся и вышел из зала. Никто не посмел его остановить.

Вечером Бран ушёл из Чёрного Утёса. Один, на рассвете, ни с кем не простившись. Говорили, что он отправился на юг, в развалины Каменного Брода. Говорили, что он поклялся не возвращаться, пока жив Альфа, отрёкшийся от дочери Рорика.

Дариан не стал его возвращать.

Её вещи жгли на следующий вечер, во дворе Чёрного Утёса.

Так требовал обычай. Вещи изменницы не должны оставаться в стае — ни одежда, ни украшения, ни постель, на которой она спала. Огонь очищает. Огонь забирает память. Так говорили старейшины.

Дариан не пошёл смотреть. Он сказал Ульфу, что ему всё равно, и заперся в Большом зале над картами северной границы. Но через час, когда за окнами уже темнело и во дворе начали складывать костёр, он вдруг обнаружил, что стоит у дверей их спальни.

Своей спальни. Теперь — только своей.

Он не помнил, как сюда пришёл.

Дверь была открыта. Внутри двое слуг укладывали в сундуки её вещи — быстро, не глядя, словно боялись обжечься. Платья. Плащи. Сапоги. Гребни и шпильки с туалетного столика. Её тренировочную куртку, с прорехой на локте, которую она всё собиралась зашить и не зашивала.

— Вон, — сказал Дариан.

Слуги подняли головы, увидели его лицо — и исчезли так быстро, что один из них оставил на полу её сапог.

Дариан вошёл и закрыл за собой дверь.

В комнате ещё пахло ею. Совсем немного, едва уловимо — подушка, на которой она спала, плащ на крючке у двери. Сосновая смола, холодный ветер и что-то тёплое, чистое, похожее на запах нагретого солнцем камня. Запах Каменного Брода. Запах Ровены.

Волк внутри него заскулил.

Это было новое. С той ночи на обрыве волк больше не молчал. Он не рычал, не рвался, не бился, как раньше, — он скулил. Тихо, тоскливо, непрерывно, будто щенок, потерявший мать. Днём Дариан ещё мог заглушить этот звук работой, разговорами, вином. Ночью — нет. Ночью волк скулил так, что он не мог уснуть.

Он подошёл к постели. Сел на край — на её край. Провёл ладонью по холодной простыне. Ему вдруг вспомнилось, как утром перед советом он сам нащупал этой рукой холодную половину постели — нет, не он, это она нащупала, это ей было холодно, это он не пришёл, — и мысли снова поплыли, спутались, утонули в мутной воде.

Дариан потёр лицо руками.

Его взгляд упал на туалетный столик у окна. Слуги не успели его разобрать. На нём стояла маленькая деревянная шкатулка, обтянутая потёртой кожей. Он знал эту шкатулку. Ровена привезла её из Каменного Брода — в ней она хранила то немногое, что осталось от матери: пару серёжек, ленту, медальон.

И свою печатку.

Дариан встал, подошёл, открыл шкатулку.

Печатка лежала сверху. Серебряное кольцо с плоской печатной гранью — волк Тёмного Хребта, обвитый лунным серпом. Он сам заказал его для неё у лучшего ювелира стаи в первый месяц после свадьбы. Помнил, как она смеялась, примеряя: «Теперь я настоящая Луна, у меня есть печать». И помнил, как через полгода она уронила кольцо на каменный пол кузницы, и у волка на печати откололся кончик уха. Крошечная щербинка. Ровена хотела отдать кольцо в переделку, но потом передумала. «Пусть так, — сказала она. — Это как шрам. Мой волк тоже не идеален».

Дариан взял кольцо. Повернул печатной гранью к свету.

Щербинка была на месте. Левое ухо волка — чуть короче правого.

Он долго смотрел на неё. Потом медленно, будто во сне, сунул руку за пазуху и достал сложенный лист пергамента. Он носил его с собой с того самого вечера в Большом зале. Сам не знал зачем.

Письмо Гримвальду. Третья ночь новолуния, северный перевал. И внизу — оттиск в тёмно-синем воске. Волк Тёмного Хребта, обвитый лунным серпом.

Дариан поднёс письмо к окну, туда, где ещё оставалось немного дневного света. Наклонил так, чтобы свет падал вскользь. И вгляделся в оттиск.

У волка на печати были целые уши. Оба. Ровные, острые, одинаковые.

Его пальцы задрожали.

Он смотрел то на кольцо, то на оттиск. Снова. И снова. Может быть, воск смазался. Может быть, при печати надавили неровно, и щербинка не отпечаталась. Может быть…

Но он был охотником. Он умел читать следы. И этот след он прочитал правильно с первого раза.

Письмо запечатали не этим кольцом.

Кто-то сделал копию её печати. Хорошую копию. Без щербинки — потому что тот, кто её заказывал, не знал о щербинке. Не знал о кузнице, о смехе Ровены, о словах «мой волк тоже не идеален».

Волк внутри него перестал скулить. Замолчал. Насторожился.

Дариан опустился на табурет у столика, всё ещё сжимая в одной руке кольцо, в другой письмо, и попытался думать. Думать было трудно. Мысли расползались, как муравьи из разворошённой кучи. Голова гудела. Но он держался — держался за эту крошечную щербинку на волчьем ухе, как утопающий держится за ветку.

Если письмо поддельное… если печать поддельная… тогда…

Тогда Ровена говорила правду.

Тогда то, что он видел через метку на обрыве — её любовь, её боль, её правда без единой капли лжи, — не было мороком.

Тогда он…

Его замутило. Он согнулся пополам, прижав кулаки к животу, и несколько долгих мгновений просто дышал, стараясь не выпустить из себя то, что поднималось к горлу.

И тут его взгляд упал на пол под окном.

Одна из половиц была чуть темнее остальных. Чуть выше. Совсем немного — так, что этого не заметил бы никто, кто не провёл три года в этой комнате. Дариан замечал её и раньше, но никогда не задумывался. А теперь, сидя на табурете, с глазами на уровне пола, он вдруг увидел, что край половицы стёрт. Будто её часто поднимали.

Он опустился на колени. Поддел половицу ножом. Она подалась легко.

В тайнике под ней лежал маленький холщовый мешочек и сложенный вчетверо листок — пожелтевший, затёртый на сгибах.

В мешочке были сухие листья. Тёмно-зелёные, резные, со знакомым горьковатым запахом, от которого волк внутри Дариана вздыбил шерсть и зарычал.

Волчий аконит. Яд. Тот самый, которым отравляют волков. Щепотка в вине — и даже самый сильный Альфа будет корчиться в судорогах, пока не остановится сердце.

Дариан похолодел. Медленно, очень медленно, развернул листок.

Почерк был не её. Крупный, угловатый, тяжёлый мужской почерк — почерк человека, который больше привык держать меч, чем перо. Дариан узнал его сразу: он видел этот почерк на договоре о союзе между Каменным Бродом и Тёмным Хребтом.

Рорик.

«Ровена. По листу каждое утро, как я учил. Не пропускай. Я знаю, что горько, знаю, что тебя от него тошнит. Терпи. Когда-нибудь это спасёт тебе жизнь. Твоя мать умерла от аконита в вине, которое ей подали на пиру, и я поклялся над её могилой, что с тобой этого не случится. Никогда. Ни от чьей руки. Ты моя дочь — значит, у тебя будут враги. Пусть хотя бы яд их тебя не возьмёт. Никому не говори. Даже мужу. Особенно мужу — не потому, что я ему не верю, а потому, что тайна, которую знают двое, уже не тайна. Твой отец».

Дариан перечитал письмо трижды.

Она никогда ему не говорила. Три года. Каждое утро, наверное, вставала раньше него, поднимала эту половицу, клала на язык горький, тошнотворный лист — и ни разу ни словом не обмолвилась. Потому что так велел отец.

И Дариан понял ещё одну вещь. Страшную, простую. Женщина, которая так свято хранит отцовскую тайну — даже от мужа, даже три года, — не напишет письмо убийце этого отца. Никогда.

В дверь постучали.

Дариан вздрогнул так, будто его ударили. Быстро, почти не думая, сунул кольцо, письмо Гримвальду, листок Рорика и мешочек с аконитом за пазуху. Опустил половицу на место. Поднялся.

Дверь открылась, и на пороге появилась Лиана. С подносом в руках. На подносе стоял кубок, и от него поднимался тонкий пар и запах подогретого вина с травами.

— Любимый, — сказала она мягко. — Ты здесь. Я тебя везде искала. Мама сказала, ты не ел со вчерашнего дня. Я принесла тебе вина, чтобы ты хоть немного согрелся…

Она шагнула в комнату — и остановилась. Её взгляд скользнул по открытой шкатулке на столике. По его лицу. По его руке, которая, он только сейчас заметил, всё ещё прижималась к груди, туда, где под рубахой лежали письма.

На одно мгновение — короткое, как вспышка молнии, — в её карих глазах мелькнуло что-то холодное и острое.

Потом она улыбнулась. Ямочки на щеках.

— Не мучай себя, — сказала она, ставя поднос на столик рядом со шкатулкой. — Не надо было тебе сюда приходить. Здесь всё ею пропахло. Пойдём отсюда. Выпей, и пойдём. Тебе нужно отдохнуть.

Дариан посмотрел на кубок. Тёмное, густое вино с травами. Такое же, каким его поили в Западной башне последние три недели. Таким же он запивал каждую ночь, когда не мог уснуть. После которого голова наутро была как чугунная, а мысли — как муравьи.

Волк внутри него глухо, тихо, угрожающе зарычал.

— Я не хочу пить, — сказал Дариан.

Лиана замерла.

— Что?

— Я не хочу пить, — повторил он. Голос звучал хрипло, но твёрдо. Тверже, чем за последний месяц. — Иди, Лиана. Я хочу побыть один.

Она смотрела на него. Долго. Он видел, как она что-то взвешивает, решает. Потом улыбка вернулась — чуть натянутая, чуть неуверенная.

— Конечно, любимый. Как скажешь. — Она взяла поднос. Помедлила. — Ты ведь придёшь потом? Вечером? Мне страшно одной. Мне всё время снится, как она… как она падает.

Дариан ничего не ответил.

Лиана постояла ещё мгновение. Потом вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Он стоял посреди комнаты и слушал, как удаляются её шаги по коридору. А потом подошёл к окну.

Внизу, во дворе, уже разгорался костёр. Слуги таскали сундуки и бросали в огонь — одно платье за другим, один плащ за другим. Пламя взлетало до самых стен, рыжие искры уносились в чёрное небо. Вокруг стояли волки стаи — молча, с опущенными головами. Кто-то из женщин плакал, уткнувшись в плечо мужа. Старая Хельга стояла в стороне, опираясь на клюку, и смотрела не на костёр, а вверх — прямо на его окно.

Дариан не отвёл взгляда.

Он стоял у окна, пока не догорел последний сундук. Пока не погасли последние угли. Пока двор не опустел.

В ту ночь он впервые за три недели не выпил ни капли вина.

И ему впервые за три недели приснилась она. Не та, что на обрыве. Другая. Та, что смеялась на вершине Вдовьей горы, на рассвете, в кольце его рук.

Он проснулся задолго до рассвета, мокрый от пота, с её именем на губах. И долго лежал в темноте, слушая, как скулит его волк.

А утром, когда Ульф пришёл с докладом, Дариан протянул ему печатку Ровены и письмо Гримвальду и сказал тихо, так, чтобы не услышал никто:

— Найди ювелира, который делал копию этой печати. Где угодно. В любой стае, в любом городе. И никому ни слова. Ни старейшинам. Ни Вивьен. Ни Лиане.

Ульф долго смотрел на кольцо. Потом поднял глаза на Альфу. И в них впервые за много недель Дариан увидел не жалость и не страх.

Надежду.

— Да, Альфа, — сказал Ульф.

В Западной башне в тот вечер было тепло и тихо.

Вивьен сидела у камина с вышиванием на коленях. Лиана стояла у окна, глядя на тёмную громаду Вдовьей горы, и машинально крутила на пальце серебряное колечко с зелёным камнем.

— Он не пришёл, — сказала она, не оборачиваясь. — Второй вечер не приходит. Заперся у себя и никого не пускает. Даже меня.

— Придёт, — спокойно ответила Вивьен, не отрываясь от вышивки. — Отречение — это рана, девочка. Глубокая. Мужчинам нужно время, чтобы зализать раны. А потом они ищут того, кто подаст им чашу. И кто ему её подаст, как не ты?

Лиана повернулась.

— А трава? Её почти не осталось.

— Её хватит. — Вивьен сделала стежок, другой. — Пока он не попросит тебя стать его новой Луной. Это случится скоро. К зимнему солнцевороту, я думаю. Стае нужна Луна, а ему нужен кто-то, кто прогонит кошмары. А потом трава станет не нужна. Мужчина, который однажды отрёкся от истинной пары, больше никогда не услышит голос своего волка так ясно, как раньше. Ему придётся верить нам. Больше некому.

Лиана помолчала.

— А если она выжила?

Вивьен наконец подняла глаза. Они были светло-зелёными, как у кошки, и в отсветах огня в них не было ни капли той печали, с которой она смотрела на Ровену в Большом зале.

— С Вдовьей горы, без волчицы, в Ледянку? — Она чуть улыбнулась. — Нет, девочка. Твоя сестрица давно кормит рыб где-нибудь у Каменного порога. А если бы даже и выжила — течение унесло её в Северные пустоши. А там — королевские земли. Там её убьют за одно то, что она пересекла границу.

Она отложила вышивание, поднялась и подошла к камину. Из-за корсажа достала сложенный вчетверо лист пергамента, перевязанный чёрной лентой, — Лиана заметила на нём оттиск печати, тёмно-красный воск, в котором угадывались очертания короны и волчьей головы, — и бросила его в огонь.

Пергамент вспыхнул. Чёрная лента скорчилась и рассыпалась пеплом.

— Что там было? — спросила Лиана.

— Письмо от твоей тётушки, — ответила Вивьен, глядя, как огонь доедает последние строчки. — Она поздравляет нас с первым шагом. И пишет, что у неё на севере тоже скоро всё решится. Через несколько месяцев одна принцесса вернётся из изгнания домой. — Она снова улыбнулась, тонко и холодно. — Только, боюсь, не совсем живой.

А далеко на севере, в старой каменной башне над замёрзшим озером, у очага, в котором пылали сосновые поленья, на узкой постели под ворохом овечьих шкур лежала темноволосая девушка с багровым следом ожога на шее.

Она не шевелилась. Дыхание было таким слабым, что казалось, его нет вовсе.

А рядом с постелью, на низкой скамье, обхватив колени руками, сидела другая девушка — светловолосая, тоненькая, в старом залатанном платье. Она не спала уже вторую ночь. И каждые несколько минут наклонялась и прислушивалась — дышит ли ещё незнакомка, которую ей принесла река.

— Ты только живи, — шептала она. — Пожалуйста. Я пять лет ни с кем не разговаривала. Ты только живи.

Глава 4

Ильва

В то утро Ильва проснулась оттого, что Граф стучал клювом в ставень.

Он всегда так делал, когда хотел есть. Стучал, каркал, а если не помогало — начинал дёргать клювом ремешок, которым ставень привязывали к стене. Ильва давно перестала сердиться. В конце концов, Граф был единственным, кто будил её по утрам. Единственным, кто вообще замечал, проснулась она или нет.

Она выбралась из-под шкур, зябко ёжась. Огонь в очаге за ночь прогорел, и в башне было так холодно, что дыхание вырывалось изо рта белым облачком. Ильва подкинула поленьев, раздула угли, накрошила Графу вчерашней лепёшки на подоконник и, пока ворон важно клевал, отвязала ставень и выглянула наружу.

Над озером вставал рассвет. Серый, мутный, холодный — осенний. Последние дни перед настоящей зимой. Скоро озеро встанет целиком, и тогда до самой весны можно будет ходить по льду хоть на другой берег. А пока лёд был только у самых берегов — тонкий, хрупкий, серебристый, как кружево. Посредине вода ещё темнела, и по ней шла мелкая рябь.

Ильва любила смотреть на озеро по утрам. Это было единственное, что здесь менялось. Всё остальное оставалось одинаковым: стены башни, снег, тишина, зарубки на стене. Пять тысяч триста сорок девять. Она поставила последнюю вчера вечером.

Она уже собиралась отойти от окна, когда заметила у берега тёмное пятно.

Сначала подумала — бревно. Река часто приносила в озеро брёвна, особенно осенью, после дождей в горах. Ильва даже обрадовалась: бревно — это дрова. Можно будет вытащить, высушить, распилить.

Потом пятно шевельнулось.

Не от волны. Само. Будто кто-то попытался поднять руку — и уронил.

Ильва застыла.

Затем схватила тулуп, сунула ноги в сапоги и бросилась вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Тропинка с мыса к берегу была крутой и скользкой. Ильва упала дважды, ободрала ладони о камни и даже не заметила. Она бежала, а в голове колотилась одна-единственная мысль: человек. Там человек.

За пятнадцать лет она не видела ни одного человека. Ни разу. Кроме Эббы — а Эбба была старой, и полуслепой, и давно лежала под сосной на мысу. Лесной даритель приходил по ночам и уходил до рассвета. Королевские гонцы, которые раз в год должны были привозить ей письма от отца — так было написано в приговоре, — не приезжали ни разу.

А теперь там, у берега, лежал человек.

Она выскочила на прибрежные камни и остановилась.

Это была девушка. Темноволосая, совсем молодая. Она лежала лицом вниз на большой коряге, застрявшей между камнями на мелководье, наполовину в ледяной воде. Длинные тёмные волосы разметались по воде, как водоросли. Кожа была синевато-белой — Ильва никогда не видела, чтобы кожа живого человека была такого цвета. И на ней не было одежды — только какие-то лохмотья, обрывки ткани, налипшие на плечи.

Она не двигалась.

Мёртвая, — подумала Ильва, и у неё сжалось сердце. Опоздала. Она уже мёртвая.

И тут незнакомка снова шевельнула рукой. Пальцы — синие, скрюченные от холода — чуть сжались на мокрой коре коряги. Будто даже сейчас, почти мёртвая, она не хотела отпускать то, что держало её на плаву.

Ильва шагнула в воду.

Холод ударил так, что перехватило дыхание. Вода была ледяной, по колено, потом по бёдра. Ильва не остановилась. Добралась до коряги, обхватила незнакомку поперёк туловища и потянула.

Девушка не отпускала корягу. Пальцы будто примёрзли к коре.

— Отпусти, — прошептала Ильва. — Пожалуйста. Отпусти. Я тебя держу. Я держу.

Она разжимала её пальцы по одному. Осторожно, бережно. Первый. Второй. Третий. Незнакомка вдруг застонала — тихо, едва слышно — и что-то прошептала. Ильва наклонилась ниже и разобрала одно слово:

— …Сайра…

Пальцы разжались. Ильва подхватила девушку на руки — та была тяжёлой, но волчья сила помогла, — и, шатаясь, по колено в воде, побрела к берегу.

Подъём на мыс занял почти час.

Ильва несла незнакомку на руках, потом, когда руки отказали, на спине, потом снова на руках. Тропинка была крутой, обледеневшей, и Ильва поскальзывалась, падала на колени, вставала. Её собственные ноги, промокшие насквозь, онемели почти сразу. Тулуп она сняла ещё на берегу и замотала в него девушку.

Незнакомка не приходила в себя. Только иногда, когда Ильва спотыкалась и её встряхивало, тихо стонала. Дыхание у неё было слабым, прерывистым, с хрипом. Ильва чувствовала её сердце через тулуп — оно билось медленно, очень медленно, будто сомневаясь, стоит ли продолжать.

— Держись, — говорила Ильва. Она сама не замечала, что говорит вслух. — Держись. Только не умирай. Ещё немного. Вон уже башня. Видишь? Вон она. Там тепло. Там огонь. Я тебе дам отвара. Я тебя укрою. Ты только держись. Пожалуйста. Пожалуйста, только не умирай…

Она говорила и говорила, всю дорогу, не останавливаясь. Она не знала, слышит ли её незнакомка. Ей было всё равно. Ей просто было нужно, чтобы кто-то её слышал. Пятнадцать лет — и вот наконец кто-то, кто мог услышать.

В башне она уложила девушку у самого очага, на все шкуры, какие были. Раздула огонь так, что пламя загудело в дымоходе. Сняла с незнакомки мокрые лохмотья, растёрла её руки и ноги снегом, а потом — сухой шерстяной тряпкой, пока кожа не начала розоветь. Закутала в одеяла. Положила к ногам нагретые у очага камни.

И только тогда разглядела.

Синие кровоподтёки по всему телу. Глубокий порез на бедре. Плечо — неестественно вывернутое, распухшее. Рёбра с левой стороны — Ильва осторожно ощупала их пальцами и прикусила губу — сломаны, по меньшей мере два. Ступни изрезаны в лохмотья, будто девушка бежала босиком по камням.

И на шее — у самого основания, чуть левее, — багровый след. Свежий, воспалённый, похожий на ожог. Ровный полумесяц.

Ильва долго смотрела на этот след.

Она читала о таких. В книгах отшельниц, в сундуках на верхнем ярусе. Это было место, где у волчиц стоит метка истинной пары. Серебристый полумесяц, которым Альфа связывает свою Луну с собой. А такой след — багровый, словно выжженный, — оставался только в одном случае.

Когда метку срывали.

— Кто же тебя так, — прошептала Ильва, осторожно касаясь горячей кожи вокруг ожога. — Кто же тебя так…

Незнакомка не ответила. Она спала — тяжёлым, мёртвым сном, похожим на беспамятство.

Ильва придвинула к постели скамью. Села. Обхватила колени руками.

И осталась сидеть.

Ровена

Сначала вернулись звуки.

Потрескивание огня. Свист ветра где-то высоко, за толстыми стенами. Мерный, едва слышный стук — будто кто-то постукивал деревянной ложкой о край глиняной миски. И дыхание. Чужое. Совсем рядом.

Потом — запахи. Сосновая смола. Дым. Сушёные травы — мята, чабрец, что-то горькое, незнакомое. Овечья шерсть. И ещё один запах, тонкий, чистый, морозный, словно запах свежевыпавшего снега. Запах волка.

Чужого волка.

Ровена открыла глаза.

Над ней был потолок — низкий, сводчатый, сложенный из грубо отёсанных серых камней. На камнях плясали рыжие отсветы огня. С балки свисали пучки трав. Она лежала на чём-то мягком, укрытая чем-то тяжёлым, тёплым, пахнущим овцой, и тело её было неподвижным, как бревно.

Она не помнила, где она. Не помнила, как сюда попала. Последнее, что держала память, — ледяная вода, ветка под грудью, белый пустой берег. И Луна. Огромная, белая Луна над краем обрыва, и лицо, склонённое над ней, и пальцы, которые медленно разжимаются…

Ровену будто ударило.

Она вспомнила всё. Разом. Комнату в Западной башне. Обрыв. Слова отречения. Пустоту там, где была Сайра.

И — запах чужого волка совсем рядом.

Нашли. Мысль вспыхнула, как искра в сухой траве. Они нашли меня. Лиана послала за мной. Они пришли добить.

Тело сработало раньше, чем голова. Так её учил отец: сначала двигайся, потом думай. Ровена скатилась с постели — боль вспыхнула во всём теле сразу, в рёбрах, в плече, в ногах, но она её не слушала, — и в одно движение оказалась на ногах. Перед глазами всё плыло. Комната была круглой, тесной, с очагом посредине. Возле очага — низкий стол. На столе — нож. Обычный кухонный нож с деревянной ручкой, которым режут хлеб.

Ровена схватила его.

У очага, на низкой скамье, сидел человек. Девушка. Она вскинула голову на шум, и глиняная миска выпала из её рук и раскололась о камень пола. Светлые волосы, большие глаза, испуганное лицо.

Ровена не дала ей встать.

Она налетела, сбила с ног, впечатала спиной в каменную стену так, что у незнакомки клацнули зубы. Предплечье — поперёк горла. Лезвие — у самой шеи, там, где под тонкой кожей бьётся жила. Так она когда-то держала одного из бродяг-изгоев, напавших на обоз. Тот был вдвое крупнее, и всё равно не смог вырваться.

Девушка и не пыталась.

Она стояла, прижатая к стене, и смотрела на Ровену снизу вверх — она была ниже почти на полголовы. Глаза у неё были голубые, светлые, как зимнее небо в ясный день. В них был испуг. Но не тот испуг, который Ровена видела у врагов. Не страх загнанной добычи. Скорее… растерянность. И что-то ещё. Что-то, похожее на жалость.

— Кто ты? — Голос Ровены сорвался в хрип. Горло саднило так, будто она наглоталась песка. — Кто тебя прислал? Лиана? Вивьен?

— Я… — Девушка с трудом сглотнула под давлением её руки. — Я не знаю, кто это.

— Не лги мне!

Лезвие чуть сильнее прижалось к коже. На светлой шее выступила крошечная капелька крови.

Девушка вздрогнула — но не отстранилась.

— Я не лгу, — сказала она тихо. Голос у неё был чистым, звонким, чуть дрожащим. — Я не знаю никакую Лиану. И никакую Вивьен. Я вообще никого не знаю. Я… я нашла тебя в озере. Три дня назад. Ты лежала на ветке у самого берега, вся синяя, и почти не дышала. Я тебя вытащила. Если бы не вытащила — ты бы умерла.

— Лжёшь.

— Зачем мне лгать? — Девушка вдруг чуть-чуть, совсем неуверенно, улыбнулась. — Если бы я хотела тебя убить, я бы просто оставила тебя в воде. Это было бы гораздо проще, чем тащить тебя на гору. Ты, знаешь ли, тяжёлая.

Ровена смотрела на неё и не знала, что сказать.

Это было правдой. Простой, очевидной, глупой правдой. Если бы её хотели убить, у них было три дня. Три дня, пока она лежала без сознания.

Но запах. Запах волка.

— Ты волчица, — сказала Ровена. — Я чую.

— Да.

— Из какой стаи?

Незнакомка помолчала. Что-то мелькнуло в её глазах — что-то печальное и далёкое.

— Ни из какой, — сказала она наконец. — Уже давно ни из какой.

Ровена хотела спросить ещё что-то — что, она не знала. Но в этот момент пол под её ногами вдруг накренился. Стены поплыли. Огонь в очаге раздвоился, растроился, превратился в рыжее размытое пятно. Нож стал невыносимо тяжёлым, будто его отлили из свинца.

Она попыталась удержать его. Не смогла.

Нож звякнул о камень. Колени подогнулись. Ровена почувствовала, как падает — опять падает, как тогда, с обрыва, — и не могла ничего сделать.

Но на этот раз её поймали.

Тонкие руки подхватили её под мышки — те самые руки, холодные и удивительно сильные, что вытаскивали её из воды. Девушка, которую она только что держала с ножом у горла, обхватила её, не давая упасть, и осторожно опустила на пол.

— Ну вот, — сказала она с укоризной, и в голосе её не было ни капли злости. — Я же говорила. У тебя сломаны два ребра. Плечо было вывихнуто, я его вправила, но оно ещё распухшее. И ты три дня горела в лихорадке. А ты с ножом бросаешься. Глупая.

— Не трогай меня, — прохрипела Ровена.

— Ладно, — легко согласилась незнакомка. — Не буду. Только сначала положу тебя обратно на постель. А потом не буду. Хорошо?

И, не дожидаясь ответа, подхватила её под колени и под спину и подняла — так, будто Ровена весила не больше ребёнка. Донесла до постели в несколько шагов, уложила, укрыла шкурами до подбородка.

Волчья сила. Она была волчицей — сильной волчицей. Сильнее Ровены сейчас. Сильнее даже, может быть, Ровены прежней.

Светловолосая девушка выпрямилась, отряхнула ладони и посмотрела на осколки миски на полу.

— Это была моя последняя целая миска, — вздохнула она. — Ничего. Я слеплю новую. Глина у меня есть.

Ровена смотрела на неё из-под шкур, не мигая. Незнакомка была тоненькой, почти хрупкой, в старом шерстяном платье, много раз залатанном на локтях. Светлые волосы — не рыжие, как у Лианы, а почти белые, как лён, — были заплетены в длинную косу, перекинутую через плечо. Лицо — тонкое, бледное, с острым подбородком и россыпью едва заметных веснушек на носу. Ей могло быть лет двадцать. Или чуть больше.

На шее у неё, там, куда упирался нож, алела маленькая царапина.

Девушка заметила её взгляд и потрогала царапину пальцем.

— Пустяки, — сказала она. — Заживёт к утру. На нас всё быстро заживает. — Она помолчала и добавила: — На тебя тоже должно было. Но почему-то не заживает. Ты долго не просыпалась. Я испугалась.

Ровена отвернулась к стене.

Она знала, почему не заживает. Волчья сила лечила раны. Волчица брала боль на себя, сращивала кости, затягивала порезы. Но у неё больше не было волчицы.

За спиной зашуршало. Потом скрипнула скамья. Потом незнакомка снова заговорила — тихо, почти робко:

— Как тебя зовут?

Ровена молчала.

— Ничего, — сказала девушка после паузы. — Можешь не говорить. Я подожду. Я, знаешь ли, очень хорошо умею ждать.

Огонь потрескивал в очаге. Ветер выл за стенами. А Ровена лежала, глядя в серый камень, и чувствовала, как по щеке, против её воли, медленно ползёт слеза — первая с той минуты, как разжались пальцы Дариана.

Следующие дни слились для Ровены в один долгий, мутный, горячечный сон.

Лихорадка возвращалась каждый вечер. Её трясло так, что стучали зубы, потом бросало в жар, и она металась под шкурами, сбрасывая их, и бредила. Ей снился обрыв. Снилась рука, разжимающая пальцы. Снилась Сайра — она бежала по снегу далеко впереди, и Ровена звала её, кричала, а волчица не оборачивалась и уходила всё дальше, пока не растворялась в белом.

А однажды, на третью ночь, ей приснилась свадьба.

Не приснилась даже — вернулась. Целиком, со всеми запахами, звуками и цветами, так ярко, будто кто-то распахнул дверь в прошлое и втолкнул её туда.

Весна. Цветущие яблони во дворе Каменного Брода — отец посадил их в год её рождения, и в ту весну они цвели так, будто знали. Белые лепестки падали на столы, на плечи гостей, в кубки с мёдом. Весь двор был полон волков — Каменный Брод и Тёмный Хребет, две стаи вперемешку, смеющиеся, поющие, пьяные от весны и мёда.

Она стояла у старого дуба посреди двора в белом платье, которое сшила ей Хельга, — простом, без вышивки, но таком лёгком, что казалось, его соткали из яблоневого цвета. Волосы её были распущены — по обычаю Каменного Брода, невеста выходит к жениху с распущенными волосами, — и в них были вплетены белые цветы.

Отец стоял рядом. Высокий, седой, с обветренным лицом и глазами, в которых сейчас блестело что-то подозрительно похожее на слёзы. Он держал её за руку — крепко, как в детстве, когда переводил через бурную речку.

— Ты уверена? — спросил он тихо, наклонившись к её уху. — Ещё не поздно. Скажи слово — и я развернусь и выставлю его со двора вместе со всей его стаей.

Ровена засмеялась.

— Папа. Он мой. Ты же сам видел. Луна его выбрала.

— Луна много кого выбирает, — проворчал Рорик. — А потом страдают дочери. — Он помолчал. — Ладно. Если он тебя обидит, хоть раз, хоть словом — скажи мне. Я ему уши отгрызу. Оба.

— Обязательно скажу, — серьёзно пообещала Ровена.

А потом толпа расступилась, и она увидела его.

Дариан шёл к ней через двор — в чёрном, с серебряным волком на плече, с непокрытой головой. Шёл медленно, не отрывая от неё глаз, — так же, как тогда, на Весеннем сходе. Лепестки падали на его чёрные волосы и плечи. А он, кажется, не замечал ничего вокруг — ни гостей, ни музыки, ни её отца. Только её.

Он остановился перед ней. Взял её руку из руки Рорика. И сказал — тихо, только для неё, так, что никто больше не слышал:

— Я думал, это невозможно. Что такое бывает только в сказках. А потом увидел тебя.

Во сне Ровена знала, чем всё кончится. Знала про Западную башню, про обрыв, про пальцы, разжимающиеся над пропастью. Но тот, другой Дариан, из сна, — не знал. Он смотрел на неё так, будто держал в руках всё самое драгоценное, что есть на свете. И она смотрела на него так же.

Старейшина Каменного Брода связал их руки серебряной лентой. Они произнесли клятвы — те самые, древние: твоя сила — моя сила, твоя кровь — моя кровь, твоя Луна — моя Луна. Гости завыли, засвистели, захлопали. Отец отвернулся и украдкой вытер глаза рукавом.

А ночью, когда пир ещё гремел во дворе, Дариан увёл её в старый охотничий дом на склоне холма, за яблоневым садом. Там пахло сосной и сухими травами. В очаге горел огонь. Он закрыл дверь, повернулся к ней — и долго, очень долго просто смотрел, не прикасаясь, будто запоминал.

Потом поднял руку и вынул из её волос белый цветок. Один, второй, третий. Медленно, бережно, будто разбирал сокровище.

— Я боюсь к тебе прикоснуться, — сказал он хрипло. — Боюсь, что проснусь.

— Тогда не просыпайся, — прошептала она.

И сама потянулась к нему.

Она помнила, как дрожали его руки, когда он распускал шнуровку её платья. Как его губы коснулись её шеи — того места у основания, где через несколько мгновений вспыхнет метка. Как он прошептал её имя — так, будто это была молитва.

А потом была боль — короткая, острая, сладкая, — когда его зубы сомкнулись на её коже. И свет. Ослепительный, серебряный свет, который хлынул в неё через метку, затопил с головой, и она услышала, как в ней радостно, торжествующе завыла Сайра, а в нём ей ответил его волк, и два голоса слились в один, и она больше не знала, где кончается она и начинается он…

Ровена проснулась с криком.

В башне было темно. Огонь в очаге почти прогорел. На скамье у постели, вскинувшись от её крика, сидела светловолосая девушка с испуганными глазами.

Ровена смотрела в темноту, тяжело дыша. Шея горела там, где когда-то была метка.

А внутри — там, где во сне только что выли два волка, — была тишина.

Она отвернулась к стене и закусила губу до крови, чтобы не закричать снова.

И каждый раз, просыпаясь, Ровена видела над собой одно и то же лицо. Светлые волосы. Голубые глаза. Россыпь веснушек.

Незнакомка поила её горьким травяным отваром с ложки. Меняла повязки на рёбрах и бедре. Обтирала мокрой тряпицей лоб и шею, когда начинался жар, и укрывала ещё одной шкурой, когда начинался озноб. Ночью Ровена несколько раз просыпалась и видела её сидящей на скамье у постели — сгорбившуюся, сонную, с подбородком на коленях. Девушка не уходила.

Ровена не говорила с ней. Ни слова. Даже не говорила спасибо.

Она не могла. Внутри неё было что-то, что не давало открыть рот, — тяжёлое, холодное, как камень, который она проглотила там, на обрыве. Каждый раз, когда незнакомка улыбалась ей, Ровена видела другую улыбку. С ямочками на щеках. Каждый раз, когда тонкие руки поправляли на ней шкуру, Ровена вспоминала, как Лиана сжимала её пальцы в Большом зале — крепко, до боли, — а потом отпустила.

Доверие. Её научили, сколько оно стоит.

Но незнакомке, кажется, не нужны были её слова. Она разговаривала за двоих.

Она говорила, когда готовила еду — похлёбку из вяленой оленины и корешков, которые выкапывала где-то под снегом. Говорила, когда штопала одежду у огня. Говорила, когда меняла повязки. Говорила обо всём: о том, что лёд на озере в этом году встал рано и, значит, зима будет долгой. О том, что ворон, который живёт под крышей башни, — его зовут Граф, потому что он очень важный и ходит, задрав клюв, — опять украл у неё напёрсток. О том, что в старом сундуке на третьем ярусе нашлась книга о звёздах, и теперь по ночам она пытается найти на небе Королевский Венец, но всё время путает его с Ковшом.

Ровена слушала. Не хотела — но слушала. Голос был чистым, лёгким, и он заполнял тишину, в которой иначе было бы слышно, как молчит пустота на месте Сайры.

Иногда незнакомка начинала говорить — и вдруг замолкала на полуслове, будто забывала, как продолжить. А потом смущённо смеялась.

— Прости, — сказала она однажды. — Я очень давно ни с кем не разговаривала. С Графом — да, но он не отвечает. Только каркает и ворует. Я, наверное, разучилась. Говорю слишком много, да?

Ровена смотрела на неё и молчала.

— Говорю, — вздохнула незнакомка. — Ладно. Буду говорить меньше.

И через минуту снова рассказывала о том, как прошлой весной на озеро прилетели лебеди.

На пятый день лихорадка отступила.

Ровена проснулась утром — не в поту, не в ознобе, а просто проснулась, с ясной головой и тяжёлым, слабым, но своим телом. Рёбра ныли. Плечо ныло. Но это была обычная, честная боль, а не та ядовитая муть, что держала её все эти дни.

В комнате было пусто. Огонь в очаге горел ровно, рядом стоял котелок с чем-то тёплым. За узким окном-бойницей серело небо.

Ровена медленно села. Голова закружилась, но устояла. Она спустила ноги на холодный пол и огляделась — впервые по-настоящему.

Башня была старой. Очень старой. Камни стен потемнели от времени, кое-где между ними пророс мох. Круглая комната занимала весь нижний ярус — очаг посредине, дым уходил в отверстие в потолке. Узкая каменная лестница вилась вдоль стены вверх, к следующим ярусам. Мебели почти не было: постель, на которой она лежала, грубо сколоченный стол, две скамьи, сундук. Ткацкий станок в углу — старый, с недотканым полотном. Полки, на которых стояли глиняные горшки — неровные, кривоватые, явно слепленные неумелыми руками. И книги. Много книг. Они лежали стопками на полу, на сундуке, на полках между горшками — потрёпанные, с истёртыми корешками, некоторые без обложек.

Всё здесь было чистым. Ухоженным. И бедным — бедным до последней нитки.

А ещё здесь было очень одиноко. Ровена не могла объяснить, откуда это знала. Может быть, по тому, что у стола было две скамьи, а протёрта до блеска была только одна. Может быть, по тому, что на полке у очага стояла одна-единственная кружка. Может быть, по тому, что на стене, возле постели, кто-то нацарапал ножом длинные ряды чёрточек — сотни, тысячи чёрточек, сгруппированных по пять.

Дни. Кто-то считал здесь дни.

Ровена провела пальцами по зарубкам. Их было очень много. Ряды тянулись от пола почти до потолка.

Дверь внизу хлопнула, и в комнату ворвался холодный воздух и запах снега. Вошла незнакомка — раскрасневшаяся от мороза, в старом овчинном тулупе, с охапкой поленьев в руках. А поверх поленьев лежал большой свёрток, завёрнутый в грубую холстину и перевязанный бечёвкой.

Увидев Ровену на ногах, девушка замерла. А потом просияла.

— Ты встала! — Она свалила поленья у очага, а свёрток бережно положила на стол. — Ой, ты встала! Как ты? Голова не кружится? Тебе нельзя пока долго стоять, сядь, пожалуйста, сядь…

Ровена не села. Она смотрела на свёрток.

— Откуда это?

Это были её первые слова за пять дней. Голос прозвучал хрипло и резко. Незнакомка на мгновение растерялась — кажется, она не ждала, что гостья вообще заговорит, — а потом обрадовалась ещё больше.

— Это? — Она развязала бечёвку, развернула холстину. Внутри лежал большой кусок свежей оленины, завёрнутый в лопухи, глиняный горшочек с мёдом, моток шерстяной пряжи, мешочек соли и — Ровена не поверила глазам — новенькая, блестящая медная игла. — Это Лесной даритель принёс. Видишь? Иголка! А я свою последнюю сломала месяц назад и шила костяной. Он всегда знает, что мне нужно.

— Кто?

— Лесной даритель, — повторила девушка так, будто это всё объясняло. Потом, видя лицо Ровены, смутилась. — Я не знаю, кто он. Правда не знаю. Я его никогда не видела. Он приходит раз в несколько недель, всегда ночью, и оставляет у ворот подарки. Еду, дрова, нитки, книги… Иногда лекарственные травы. Однажды, когда я сильно болела, оставил тёплое одеяло. — Она улыбнулась, и в её улыбке было что-то детское. — Я думаю, это лесной дух. В старых сказках такие бывают. Добрые духи, которые помогают тем, кто совсем один.

Ровена молча подошла к столу и взяла медную иглу. Повертела в пальцах. Хорошая работа. Городская. Такие делают в королевских мастерских на юге, и стоят они немало.

Никакой лесной дух не стал бы покупать иглы в городе.

Кто-то приходит сюда. Кто-то, кто знает, что здесь живёт эта девушка. Кто-то, кто заботится о ней — и прячется.

Ровена положила иглу на стол и подняла глаза на незнакомку.

— Ты ходила к воротам, — медленно сказала она. — Сегодня ночью, да? Был ли на снегу след?

Девушка удивлённо моргнула.

— След? Был… кажется. Волчий. Большой. Он всегда приходит волком. Но снег его быстро заметает, я ни разу не успела пойти по нему. — Она склонила голову набок. — А почему ты спрашиваешь?

Ровена не ответила. Она смотрела в узкое окно, за которым до самого горизонта простиралась белая, ровная, бесконечная пустошь.

Кто-то знал дорогу сюда. А значит, отсюда была дорога обратно.

Она ушла на рассвете восьмого дня.

Ровена всё продумала. Два дня она копила силы — ела всё, что ставила перед ней незнакомка, спала, сколько могла, по ночам, пока девушка спала, расхаживала по комнате, разминая ноги и проверяя, насколько слушается плечо. Плечо слушалось плохо. Рёбра болели при каждом глубоком вдохе. Но ноги держали.

Она нашла на третьем ярусе старый сундук с одеждой — мужской, старинного покроя, пахнущей пылью и лавандой. Выбрала штаны из толстой шерсти, рубаху, меховую безрукавку и высокие сапоги, которые были ей велики, но если намотать на ноги побольше тряпок, то сойдут. Взяла со стола тот самый кухонный нож. Отрезала половину лепёшки и кусок вяленого мяса.

Она не знала, куда пойдёт. Знала только, что не может здесь оставаться.

В башне было слишком тепло. Слишком спокойно. Девушка со светлыми волосами была слишком доброй — и это пугало Ровену больше, чем любой нож у горла. Потому что Ровена чувствовала, как что-то в ней оттаивает. Как камень, который она проглотила на обрыве, начинает понемногу размягчаться под этой бесконечной болтовнёй, под этими улыбками, под этими тёплыми руками на её лбу. А она не могла себе этого позволить. Не сейчас. Не после того, как однажды уже открыла сердце — и получила за это нож в спину.

К тому же у неё было дело. Она ещё не знала какое. Но знала одно: Лиана сейчас, наверное, спит в постели Дариана. А Ровена лежит здесь, на краю мира, под чужими шкурами.

Это было неправильно.

Незнакомка спала на скамье у очага, свернувшись калачиком под старым тулупом. Её светлая коса свесилась до самого пола. Во сне она выглядела совсем девочкой.

Ровена постояла над ней мгновение. Хотела что-то сказать — что, не знала. В конце концов просто положила на стол медную иглу, которую зачем-то сжимала в кулаке, и бесшумно выскользнула за дверь.

Снаружи был мир, которого она никогда не видела.

Башня стояла на высоком скалистом мысу, вдававшемся в огромное замёрзшее озеро. Лёд на озере был серо-голубым, гладким, как зеркало, и тянулся до самого горизонта, где сливался с таким же серо-голубым небом. А вокруг, во все стороны, лежал снег. Белый, ровный, нетронутый, без единого дерева, без единого куста. Холмы, присыпанные снегом. Снежные равнины. Снег, снег, снег до самого края земли.

И тишина. Такая, что звенело в ушах.

Ровена спустилась по узкой тропинке, выбитой в скале, к подножию мыса. Здесь, у самого льда, стояли ворота — древние, каменные, полуразрушенные, без створок. Просто две колонны и арка над ними, на которой ещё можно было разглядеть полустёртое изображение: волчья голова в короне.

Королевский герб.

Ровена остановилась. Что-то холодное шевельнулось у неё в груди.

Она знала, где проходит граница земель Тёмного Хребта: у Каменного порога, в нескольких днях пути вниз по Ледянке. Знала, что лежит за ней: Северные пустоши. Королевские земли. Запретные для всех, кроме волков короля Хальварда.

Река принесла её на королевскую землю.

Снег у ворот был истоптан. Ровена присела, разглядывая следы. Человеческие — маленькие, узкие, следы незнакомки. И волчьи. Крупные, глубокие, с широко расставленными пальцами. Огромный волк. Больше Дариана. След вёл от ворот на юго-восток и терялся среди холмов — его почти замело, но кое-где ещё угадывались очертания лап.

Юго-восток. Туда, где были живые земли.

Ровена поднялась и пошла по следу.

Сначала идти было легко.

Снег был неглубоким, плотным, наст держал. Воздух был холодным, но ветра не было, и солнце, поднявшееся над горизонтом, светило ярко, почти слепило. Ровена шла ровным шагом, не торопясь, — так, как учил отец ходить в долгие переходы. Сто шагов — вдох. Сто шагов — выдох.

Через час она обернулась. Башня ещё виднелась — тёмная игла на белом мысу.

Через два часа башня исчезла за холмами. Следа больше не было — его замело окончательно. Ровена шла по солнцу.

Через три часа поднялся ветер.

Он пришёл с севера — сначала лёгкий, почти незаметный, просто холодное дуновение в спину. Потом сильнее. Потом он начал поднимать с земли снежную пыль и швырять её в лицо, за ворот, в рукава. Солнце потускнело, затянулось серой мутью. Горизонт исчез.

Ровена остановилась, тяжело дыша. Рёбра горели. Плечо ныло так, что хотелось кричать. Ноги в слишком больших сапогах стёрлись до крови — она чувствовала, как намокли тряпки.

Холод пробирался под одежду. Ровена всегда любила холод — волки Каменного Брода не боялись морозов, Сайра грела её изнутри, как печка. Она могла бегать босиком по снегу и смеяться над тем, как мёрзнут люди-торговцы, приезжавшие в стаю.

Сейчас она мёрзла. По-настоящему. Как человек. Пальцы на руках онемели. Губы потрескались. Каждый вдох обжигал лёгкие.

Сайра, — позвала она по привычке, сама того не желая. — Сайра, мне холодно.

Тишина.

Ровена закрыла глаза и попыталась перекинуться. Просто попыталась — так, как делала тысячи раз: потянуться внутрь, к волчице, взять её за загривок, вытянуть на поверхность. Позволить телу измениться.

Ничего не произошло.

Вообще ничего. Ни боли, ни жара, ни треска костей. Как будто она пыталась поднять рукой, которой больше нет. Она тянулась внутрь — а там было пусто. Гладко. Холодно. Как в выметенной комнате.

Она попыталась снова. И снова. И снова — пока из глаз не брызнули слёзы, пока не заныло всё тело от бесплодного усилия.

Ничего.

Она больше не была волчицей.

Она была просто девушкой. Израненной, слабой, одинокой девушкой посреди бескрайней снежной пустоши, в чужой одежде, с кухонным ножом за поясом. Без стаи. Без мужа. Без имени — её имя вычеркнули, она знала это так же точно, как будто сама видела, как Гуннар водит пером по пергаменту.

И без Сайры.

Ровена опустилась на колени в снег.

Ветер выл вокруг неё, засыпал снегом плечи и волосы. Она стояла на коленях, обхватив себя руками, и раскачивалась взад-вперёд, и из груди её рвался звук — не плач, не вой, а что-то среднее, страшное, сдавленное. Звук, который издаёт зверь, попавший в капкан.

Она плакала. Впервые по-настоящему — так, как не плакала у постели мёртвого отца, так, как не плакала на обрыве, так, как не плакала никогда в жизни. Она плакала по Сайре. По их ночным пробежкам через лес, по тёплой шерсти, по голосу в темноте. По той себе, которая могла бегать босиком по снегу и смеяться.

Её больше нет. Её отняли.

Он отнял.

Снег засыпал её. Ровена не чувствовала больше ни холода, ни боли. Только усталость. Огромную, мягкую усталость, как тогда, в реке.

Она легла на бок, прямо в снег, и подтянула колени к груди.

Немного отдохну, — подумала она. — Совсем немного. А потом пойду дальше.

И закрыла глаза.

Ей снилось, что она снова в реке.

Только вода была тёплой. И пахла не илом и камнем, а снегом — чистым, морозным, свежевыпавшим снегом. И что-то огромное, мягкое, тяжёлое лежало на ней, прижимаясь всем телом, обволакивая теплом, как одеялом.

Ровена приоткрыла глаза.

Прямо перед её лицом была шерсть. Белая. Густая, длинная, серебрящаяся на кончиках, как иней на ветках. Шерсть мерно поднималась и опускалась — кто-то дышал. Глубоко, ровно, тепло.

Она медленно подняла взгляд.

Над ней, свернувшись вокруг неё кольцом, лежала волчица.

Такой волчицы Ровена не видела никогда в жизни. Огромная — крупнее Дариана, крупнее любого волка, которого она знала. Белая, как сам снег вокруг, без единого тёмного пятнышка. Она лежала, обхватив Ровену собой, прикрыв от ветра широкой спиной и пушистым хвостом, и тепло её большого тела проникало сквозь одежду, сквозь кожу, до самых костей.

Волчица повернула голову. Глаза у неё были голубые. Светлые, как зимнее небо в ясный день.

Ровена знала эти глаза.

— Ты, — прошептала она треснувшими губами.

Волчица фыркнула ей в лицо — совсем по-человечески, сердито — и лизнула в щёку горячим шершавым языком.

Потом Ровена снова провалилась в темноту. Но это была уже другая темнота — тёплая, безопасная. Сквозь неё она смутно чувствовала, как её поднимают. Как несут — долго, мерно покачивая. Как ветер воет вокруг, но не может добраться. И чей-то голос — уже не волчий, а девичий, задыхающийся от усталости, — бормочет над ухом:

— Глупая. Глупая, глупая, глупая. Совсем глупая…

Когда она очнулась в следующий раз, вокруг снова был потолок башни. Пучки трав на балке. Треск огня в очаге.

Ровена лежала у самого очага, на полу, на расстеленных шкурах, закутанная во все одеяла, какие только нашлись в башне. Ноги её были замотаны чистыми полотняными тряпицами. На лбу — мокрая прохладная ткань.

Светловолосая девушка сидела рядом, по другую сторону огня. Она была в одной рубахе, с мокрыми, растрёпанными волосами, и на её лице, раскрасневшемся от жара очага, блестели дорожки от слёз. Она смотрела на Ровену так, будто не могла решить, обнять её или ударить.

— Ты… — начала Ровена.

— Молчи, — перебила её девушка. Голос дрожал. — Молчи, ладно? Просто молчи. Я сейчас очень злая.

Ровена замолчала.

— Я проснулась, а тебя нет, — сказала девушка. Она смотрела в огонь, и по щеке у неё скатилась ещё одна слеза. — Тебя нет, и ножа нет, и одежды из сундука нет. И метель поднимается. А ты даже не знаешь, куда идти! Ты даже не знаешь, где ты! До ближайшего жилья отсюда — семь дней пути, если идти волком. Семь! А ты пошла пешком, со сломанными рёбрами, в сапогах на три размера больше! Ты хоть понимаешь, что ты бы умерла? Ещё бы час — и всё. Я тебя нашла почти замёрзшей. Ты уже не дрожала. Ты знаешь, что это значит, когда человек на морозе перестаёт дрожать?

Ровена знала. Это значит, что тело сдалось.

— Я тебя вытащила из реки, — продолжала девушка, и голос её становился всё тоньше. — Я сидела с тобой пять ночей. Я не спала. Я тебя поила, и кормила, и меняла повязки, и разговаривала с тобой, хотя ты ни разу мне не ответила. А ты… ты просто взяла и ушла. Умирать. Даже не попрощалась.

Она всхлипнула, сердито вытерла лицо рукавом и отвернулась.

В комнате было тихо. Только огонь трещал.

Ровена смотрела на неё — на худенькие плечи, вздрагивающие под тонкой рубахой, на светлые волосы, на покрасневший нос. И думала о том, что в её жизни было очень мало людей, которые плакали из-за неё. Отец. Бран, может быть. Мать — но она её не помнила.

Дариан не плакал. Он разжал пальцы.

Лиана не плакала. Лиана улыбалась.

А эта девушка, которую она едва знала, — которой она приставила нож к горлу, которой за пять дней не сказала ни одного доброго слова, — плакала.

Камень в груди Ровены вдруг треснул.

— Прости, — сказала она хрипло.

Девушка замерла. Медленно повернула голову.

— Что?

— Прости, — повторила Ровена. Слово было непривычным, тяжёлым, будто она поднимала им мешок с зерном. — Ты права. Это было глупо. Я… — Она сглотнула. — Я не умею доверять. Больше не умею. Меня… предали. Очень сильно. Люди, которых я любила. И я подумала… что ты тоже… что все…

Она не смогла договорить.

Девушка долго смотрела на неё. А потом обогнула очаг, опустилась на колени рядом и осторожно, медленно, будто опасаясь, что её снова встретят ножом, взяла Ровену за руку.

Её пальцы были тёплыми.

— Я никогда тебя не предам, — сказала она просто. — Никогда. Я тебе обещаю.

Ровена хотела сказать, что все так говорят. Что Дариан говорил то же самое на вершине Вдовьей горы. Что Лиана в детстве клялась ей в вечной дружбе, скрепив клятву кровью из уколотых пальцев.

Но почему-то не сказала.

— Как тебя зовут? — спросила девушка тихо.

Ровена помолчала. Её имя вычеркнули из летописи стаи. Её имя больше ничего не значило. Ни для кого.

— Ровена, — сказала она.

— Ровена, — повторила девушка, будто пробуя на вкус. И улыбнулась — впервые за весь этот вечер. — Красивое. Сильное. Тебе подходит.

— А тебя?

И тогда улыбка девушки дрогнула.

Она опустила глаза на их сцепленные руки. Помолчала. Ровена видела, как она колеблется, как что-то борется в ней, — так же, наверное, как только что боролось в самой Ровене.

— Ты была без сознания, когда я нашла тебя в снегу, — сказала она наконец. — Но ты видела мою волчицу. Правда?

— Видела, — тихо ответила Ровена. — Белая. Я никогда не видела таких.

— Их и не бывает. Почти. — Девушка подняла глаза. — Белых волков во всём королевстве — только один род. Ты ведь знаешь какой?

Ровена знала. Это знал каждый щенок в каждой стае Вальдхейма. Белый волк был на гербах, на монетах, на знамёнах. Белый волк в короне.

Королевская стая. Стая Белого Клыка.

Она посмотрела на старые каменные ворота, которые видела утром, — мысленно, сквозь стены. На полустёртую волчью голову в короне над аркой. На тысячи зарубок, нацарапанных ножом возле постели. Пятнадцать лет — сколько это дней? Пять тысяч? Больше?

Говорили, что где-то в северных снегах стоит старая башня. Говорили, что пятнадцать лет назад король Хальвард отправил туда в изгнание свою единственную дочь — за страшное святотатство. Говорили, что принцесса давно умерла там от холода и голода, а король просто не хочет в этом признаваться.

Ровена медленно подняла глаза.

— Тебя зовут Ильва, — сказала она. Не спросила — сказала.

Светловолосая девушка в залатанном платье, которая три дня тащила её на руках, плакала из-за неё и лепила кривые глиняные миски, — грустно и светло улыбнулась.

— Меня зовут Ильва, — сказала она. — Дочь Хальварда, короля Вальдхейма. Наследница стаи Белого Клыка. — Она чуть пожала плечами, и в этом жесте было что-то бесконечно усталое. — Пятнадцать лет назад отец приговорил меня к этой башне. За то, чего я не делала.

Глава 5

Ильва начала рассказывать не в тот вечер и не на следующий.

В тот вечер Ровена уснула, так и не выпустив её руки. А наутро обнаружила, что у неё снова жар, и ещё три дня провалялась у очага, то проваливаясь в сон, то выныривая из него. Прогулка по снежной пустоши обошлась ей дорого: стёртые ноги загноились, ссадины на руках растрескались от мороза, а сломанные рёбра, кажется, сместились снова, потому что каждый вдох отдавался в боку острой, колючей болью.

Ильва лечила её молча. Без болтовни, без рассказов о вороне Графе и лебедях на озере. Только плотно сжатые губы и быстрые, точные движения рук, промывающих раны отваром коры и накладывающих на них какую-то пахучую, жгучую мазь. Ровена поняла, что принцесса всё ещё сердится. И что сердится она не столько на неё, сколько от страха.

На четвёртое утро Ровена проснулась и увидела, что Ильва сидит у окна и чинит старые сапоги — ушивает голенища, подбивает внутрь войлок.

— Это мои? — хрипло спросила Ровена.

— Твои, — не оборачиваясь, ответила Ильва. — Если уж тебе так хочется умереть в снегах, умирай хотя бы в нормальной обуви.

Ровена помолчала. Потом, неожиданно для себя самой, засмеялась. Это было больно — рёбра отозвались так, что потемнело в глазах, — но она смеялась, и не могла остановиться, и смех был хриплым, ломаным, совсем непохожим на её прежний.

Ильва обернулась. Посмотрела на неё — сначала удивлённо, потом с подозрением. А потом уголки её губ дрогнули, и она тоже засмеялась. Звонко, по-девчоночьи, запрокинув голову.

Так они смеялись вдвоём, сами не зная над чем, пока у Ровены не потекли слёзы и она не взмолилась, держась за бок:

— Перестань… Перестань, пожалуйста, у меня рёбра…

— Сама перестань! — всхлипнула Ильва сквозь смех. — Ты первая начала!

В тот день они впервые поели за одним столом. Ильва достала из сундука вторую кружку — старую, с отбитой ручкой, — налила в неё травяного отвара с мёдом от Лесного дарителя и поставила перед Ровеной. Ровена заметила, как бережно она это сделала. Будто ставила на стол не кружку, а что-то очень хрупкое и драгоценное.

Вечером, когда снаружи снова завыл ветер, а в очаге потрескивали сосновые поленья, Ровена спросила:

— Расскажешь?

Ильва сидела на скамье, обхватив колени руками, и смотрела в огонь. Она не спросила — что. Она знала.

Долго молчала. А потом сунула руку за ворот платья и достала шнурок, висевший у неё на шее. На шнурке висело кольцо.

Серебряное, тонкой работы, с крупным камнем — молочно-белым, полупрозрачным, с голубоватым мерцанием в глубине, будто внутри был заперт лунный свет. Лунный камень. Ровена видела такие всего пару раз в жизни: их добывали только в одной шахте во всём королевстве, далеко на юге, и стоили они дороже золота.

— Это мамино, — сказала Ильва. — Её звали Ингрид. Королева Ингрид. Ты, наверное, не помнишь её, ты тогда была совсем маленькой.

— Я слышала о ней, — сказала Ровена. — Отец говорил… её любили.

— Её все любили. — Ильва покрутила кольцо в пальцах, и камень вспыхнул голубым в отсветах огня. — Она была… знаешь, такая, что когда она входила в комнату, все сразу начинали улыбаться. Даже стражники. Даже старый советник Освальд, который вообще никогда не улыбается. Она пела мне по вечерам. Северные песни, длинные-длинные, про белых волков и про Луну. И она всегда пахла снегом. Я думала, это потому, что она королева. Что все королевы пахнут снегом.

Она помолчала.

— Она умерла, когда мне было пять. Зимой. Заболела — очень быстро. Сначала просто кашляла, потом слегла, а через неделю её не стало. Лекари сказали — горячка. Отец три дня никого к себе не пускал. А потом вышел — и стал другим. Совсем другим. Как будто вместе с ней умерла какая-то часть его.

Ровена молчала. Она знала, каково это — когда умирает часть тебя.

— Перед смертью мама надела мне на палец это кольцо, — продолжала Ильва. — Оно было мне велико, конечно, болталось на пальце. И она сказала: «Береги его, снежинка. Пока оно с тобой, я с тобой». Я тогда не поняла, что она прощается. Я думала, она скоро поправится, и всё будет как раньше.

Она снова спрятала кольцо за ворот, прижала ладонью.

— Я его ни разу не снимала. Пятнадцать лет. Даже когда меня сюда везли и всё остальное отобрали — платья, игрушки, книжки, — его не нашли. Я его во рту прятала. Всю дорогу. Пять дней.

Восьмилетняя девочка. С кольцом во рту. Пять дней. Ровена почувствовала, как у неё сжимается горло.

— А потом? — тихо спросила она. — После смерти твоей матери?

Ильва подняла на неё глаза. Светлые, голубые, прозрачные. И в них впервые за всё время Ровена увидела что-то, совсем не похожее на детскую доверчивость.

Старую, затаённую, холодную боль.

— А потом, — сказала Ильва, — у меня появились подружки. Ну, я так думала тогда. У меня был Кайден — это сын моей кормилицы, Марты, он был старше меня на пять лет и учил меня лазить по деревьям и стрелять из лука. Он был мне как брат. Мы с ним вырезали наши имена на камне у старого колодца в саду и поклялись, что всегда будем друг за друга. — Она грустно улыбнулась. — А через год после маминой смерти во дворце появилась она.

— Кто — она?

Ильва помолчала. Огонь потрескивал. Ветер выл за стенами башни. Где-то наверху, под крышей, сонно каркнул ворон Граф.

— Морвена, — сказала Ильва. — Моя мачеха. Нынешняя королева Вальдхейма.

— Она приехала с юга, — рассказывала Ильва, глядя в огонь. — Вдова какого-то лорда из речных земель. Очень красивая. Чёрные волосы до пояса, глаза тёмные, как ночь, и голос — низкий, бархатный, такой, что хочется слушать и слушать. Она привезла с собой дочку. Сигрид. Ей было три года, мне — шесть.

Отец женился на ней через полгода. Весь двор говорил, что это слишком быстро, что не прошло и двух лет после смерти королевы. Но отец никого не слушал. Он вообще тогда мало кого слушал, кроме неё. Морвена умела с ним говорить. Она садилась рядом с ним вечерами, когда он сидел у камина, и наливала ему вино, и что-то тихо рассказывала, и он… оттаивал. Впервые после маминой смерти я видела, как он улыбается.

Ильва помолчала.

— Я была рада. Правда. Я думала: если папе хорошо, значит, всё хорошо. А Морвена была со мной ласковой. Очень ласковой. Приносила мне сладости, гладила по голове, называла «наша маленькая принцесса». Только иногда… — Она нахмурилась, будто пытаясь поймать воспоминание, которое ускользало. — Иногда я ловила её взгляд. Когда она думала, что никто не видит. Она смотрела на меня так, будто я — пятно на её платье. Которое никак не отстирать.

Ровена вспомнила улыбку Вивьен в Большом зале. Печальное сочувствие на лице и чуть приподнятые уголки губ.

— Я знаю этот взгляд, — сказала она тихо.

Ильва кивнула, будто и не ждала другого ответа.

— А Сигрид… Сигрид была маленькой. Она ходила за мной хвостиком, повторяла всё, что я делала, и плакала, если я уходила играть с Кайденом без неё. Морвена каждый раз, когда Сигрид плакала, говорила: «Ильва, ну как тебе не стыдно? Ты же старшая. Ты должна уступать сестрёнке». И я уступала. Куклу. Пони. Место за столом рядом с папой. Сигрид не была злой, правда. Она просто… очень быстро поняла, что если она заплачет, мама сделает так, что ей всё отдадут.

Это теперь моя комната? — прозвучал в памяти Ровены детский голосок с рыжими кудряшками.

Она ничего не сказала. Но Ильва, кажется, всё прочла по её лицу. Посмотрела долгим взглядом — и продолжила.

— Ты знаешь о Сердце Луны? — спросила Ильва.

Ровена кивнула. О Сердце Луны знали все. Великий лунный камень, величиной с два кулака, оправленный в серебро, — святыня королевского рода. Говорили, что тысячу лет назад первый король Белого Клыка получил его от самой Луны, в ночь, когда она впервые даровала волкам способность менять облик. Сердце Луны хранило связь королевского рода с небесами. Через него король получал свою силу. И через него передавал её наследнику.

— Каждый наследник Белого Клыка, — сказала Ильва, — в свой восьмой день рождения проходит обряд Первой Луны. Его ведут в Лунный храм — это маленький круглый храм на самой вершине дворцовой скалы, с прозрачным куполом из горного хрусталя. В полночь, когда Луна встаёт прямо над куполом, наследник кладёт руки на Сердце. И если Луна его признаёт, камень вспыхивает. И с этой ночи в нём начинает просыпаться королевская волчица.

Она снова потрогала кольцо через ткань платья.

— Мне должно было исполниться восемь через три дня. Весь дворец готовился. Шили мне белое платье с серебряной вышивкой. Отец был счастлив, впервые за долгое время по-настоящему счастлив. Он говорил, что мама смотрит на нас с Луны и радуется. А Кайден подарил мне деревянного волка, которого сам вырезал. Кривого, с одним ухом короче другого. Я его очень любила. — Голос Ильвы чуть дрогнул. — Его тоже потом отобрали.

— Что случилось? — тихо спросила Ровена.

Ильва долго молчала. Огонь потрескивал. Ветер выл. А потом она заговорила — медленно, ровно, без всякого выражения, так, как говорят о том, что повторяли про себя тысячи раз.

— За три ночи до обряда меня разбудила Морвена. Глубокой ночью, когда весь дворец спал. Она была одета в тёмный плащ с капюшоном и держала в руке свечу. Она улыбалась. Сказала: «Вставай, маленькая принцесса. У меня для тебя сюрприз. Твой папа разрешил тебе посмотреть на Сердце Луны до обряда. Только тихо, это секрет. Никому не говори».

Я была так рада. Я никогда не видела Сердце — его показывают только королю и наследнику во время обряда. Я накинула плащ прямо на ночную рубашку и пошла за ней. Босиком — она сказала, что так тише. Мы шли по тёмным коридорам, по лестнице, по которой я никогда не ходила, — узкой, винтовой, внутри скалы. Потом вышли наверх, в храм.

Там было очень красиво. Луна светила сквозь хрустальный купол, и весь храм был залит серебряным светом. А посредине, на белом каменном столбе, лежало Сердце.

Оно было огромным. И живым. Я это сразу почувствовала. Оно светилось изнутри — так же, как мамино кольцо, только в тысячу раз сильнее. И когда я подошла, свет в нём как будто… шевельнулся. Потянулся ко мне.

Морвена сказала: «Хочешь подержать его?»

Я испугалась. Сказала, что нельзя, что это только на обряде. А она засмеялась. Сказала: «Глупенькая. Ты же наследница. Тебе всё можно. Возьми. Почувствуй, какое оно».

И сама сняла его со столба. И протянула мне.

Ильва замолчала. Ровена видела, как побелели её пальцы, сжимающие колени.

— Оно было тяжёлым, — продолжила она. — И тёплым. Очень тёплым, как живое существо. Я держала его обеими руками, прижав к груди. И оно светилось всё ярче, и мне было так хорошо, так спокойно, будто мама обнимает меня. А потом…

Она закрыла глаза.

— Потом Морвена положила свою руку на мою. На запястье. Я подумала — она хочет помочь мне держать. А она… сжала. Сильно. Очень сильно, так, что пальцы сами разжались. И одновременно толкнула мою руку вниз.

Сердце выскользнуло.

Я помню, как оно падало. Медленно-медленно, как во сне. Свет в нём мерцал. А потом оно ударилось о каменный пол — прямо об острый край ступени у основания столба.

И раскололось.

Звук был… Я не могу описать. Как будто разбилось небо. Свет вспыхнул — ослепительно, во весь храм, — и погас. Совсем. Осталось только несколько тусклых осколков на полу. И темнота.

И в эту темноту Морвена закричала.

Так громко, так страшно, что я застыла. Она кричала: «Стража! Стража! Святотатство! Принцесса разбила Сердце Луны!»

Стража прибежала через несколько мгновений. Как будто ждала за дверью. Факелы, крики, топот. А я стояла посреди храма босиком, в ночной рубашке, с порезанными о осколки руками. И Морвена показывала на меня пальцем и плакала: «Я услышала шум, я пошла проверить, а она… она пробралась сюда одна, она хотела его потрогать, я пыталась её остановить, но она вырвала его и бросила!»

Я кричала, что это неправда. Что она сама меня привела. Что она сама сжала мою руку.

Мне было восемь, Ровена. Мне никто не поверил.

Ровена молчала. Она смотрела на Ильву и думала о другой руке, которая сжимала другое запястье. О пальцах, которые разжимались по одному над пропастью. И о другой женщине, которая положила свою ладонь поверх и сказала: Отпусти её.

Две руки. Две разные женщины. Одно и то же движение.

Её вдруг пробрал озноб, хотя у очага было жарко.

— Отец пришёл в храм почти сразу, — сказала Ильва. — Он стоял в дверях и смотрел на осколки. Просто смотрел. Долго. А потом поднял глаза на меня. И я поняла, что он поверил ей. Не мне. Ей.

Я никогда не забуду его лицо в ту минуту. Он не кричал. Не ругал меня. Он смотрел на меня так, будто я умерла. Как будто я — не я, а кто-то чужой, кто украл лицо его дочери.

А Морвена стояла рядом и держала его за руку. И плакала.

Потом был совет. Меня привели туда в той же ночной рубашке, с перевязанными руками. Я стояла перед троном, а вокруг сидели старые волки в тёмных плащах и смотрели на меня. И старый Освальд, хранитель законов, читал из большой книги: «Кто поднимет руку на Сердце Луны, тот поднимет руку на саму Луну. И да будет он лишён крови, имени и жизни».

Они хотели меня казнить, Ровена. Восьмилетнюю девочку. За святотатство. Так написано в законах — тысячу лет назад, и никто не менял.

И знаешь, кто первым сказал, что меня надо пощадить?

Ровена догадалась раньше, чем Ильва ответила.

— Морвена, — сказала Ильва с горькой усмешкой. — Морвена встала и сказала со слезами на глазах: «Она всего лишь ребёнок. Ребёнок, потерявший мать. В ней говорит горе, а не злоба. Неужели мы казним дитя королевы Ингрид?» И все смотрели на неё с таким восхищением. Какая добрая. Какая милосердная. Падчерица разбила святыню, а она заступается.

А потом она предложила изгнание. «Пусть девочка уйдёт в Северную башню, — сказала она. — Туда, где когда-то жили отшельницы Луны. Пусть пятнадцать лет проведёт в молитвах и одиночестве. И если Луна простит её — пусть вернётся».

Пятнадцать лет. Знаешь, почему именно пятнадцать?

Ровена покачала головой.

— Потому что по закону, — сказала Ильва, — если наследник не прошёл обряд Первой Луны до двадцати трёх лет, он теряет право на трон. А мне тогда было почти восемь. Восемь и пятнадцать — двадцать три. Морвена всё посчитала. Она не хотела меня убивать на глазах у всех — это было бы слишком подозрительно. Ей нужно было, чтобы я исчезла. Чтобы обо мне забыли. А если я вдруг вернусь — чтобы было уже поздно.

Я поняла это много позже. Здесь, в башне, когда нашла в сундуке старую книгу законов. Тогда, в восемь лет, я ничего не понимала. Я просто плакала и звала папу.

А он молчал. Он сидел на троне и смотрел мимо меня. И кивнул, когда Освальд спросил, согласен ли король с приговором.

Ильва замолчала. По её щеке медленно скатилась слеза, но голос оставался ровным.

— Только один человек тогда встал за меня, — сказала она. — Кайден. Ему было тринадцать. Он прорвался через стражу прямо в зал совета, встал между мной и троном и закричал на отца. При всех. Кричал, что я никогда не стала бы этого делать, что я любила маму и никогда не тронула бы её святыню, что королева лжёт. Он назвал её лгуньей. Королеву. В лицо.

Его схватили. Отец… отец ударил его. Перстнем. Я видела, как у Кайдена потекла кровь по лицу — вот здесь, через бровь. — Ильва провела пальцем по своему лицу. — И его вытащили из зала. Он всё кричал моё имя, пока его тащили.

Больше я его никогда не видела.

А Марта — его мать, моя кормилица — пропала в ту же ночь. Мне сказали, что она упала с лестницы и разбилась. От горя, наверное. — Ильва покачала головой. — Она никогда не падала с лестниц. Она поднималась по ним с полными вёдрами воды до самой старости.

Она вытерла щёку рукавом и попыталась улыбнуться.

— Наутро меня посадили в закрытую повозку и увезли на север. Всё отобрали — платья, книжки, деревянного волка от Кайдена. Даже ленты из волос. Только кольцо не нашли. Я его во рту держала.

— Ты была здесь одна? — спросила Ровена. — Все пятнадцать лет? С восьми лет?

— Нет, — Ильва покачала головой. — Не сразу. Со мной отправили старую Эббу. Она была когда-то служанкой в храме Луны, а потом её за что-то сослали сюда, ещё задолго до меня. Она жила здесь одна, как отшельница. Ей было лет семьдесят, наверное. Она почти ничего не видела и почти ничего не говорила. Но она меня вырастила.

Это она научила меня всему. Как развести огонь, когда кремень отсырел. Как выкапывать из-под снега съедобные корни. Как ставить силки на зайцев. Как лечить травами. Как прясть шерсть и ткать. Как лепить из глины. — Ильва покосилась на полку с кривыми горшками и смущённо фыркнула. — Последнее, правда, у меня так и не получилось.

Эбба была строгой. Никогда меня не жалела. Если я плакала, она говорила: «Слёзы — это вода. Вода замерзает. Хочешь превратиться в ледышку — плачь дальше». И я переставала.

А когда мне исполнилось шестнадцать, в ночь моего рождения, она отвела меня на берег озера. Было полнолуние. И я впервые перекинулась.

Ильва замолчала, и что-то просветлело в её лице.

— Без обряда. Без Сердца. Без отца. Просто — Луна посмотрела на меня, а я посмотрела на неё. И волчица вырвалась. Белая. Как у мамы. Как у всех королей Белого Клыка до меня. Эбба тогда впервые при мне заплакала. Сказала: «Луна знает, кто ты. Луна не ошибается. Что бы там ни говорили люди».

А через две зимы Эббы не стало. Она просто уснула однажды вечером у очага — и не проснулась. Я похоронила её на мысу, под большой сосной. Сама долбила мёрзлую землю. Три дня.

С тех пор я одна. Пять лет.

Ровена молча посмотрела на стену у постели. На бесконечные ряды зарубок.

— Это Эбба начала, — сказала Ильва, проследив её взгляд. — В первый же день. Сказала: «Будешь считать. Каждый вечер. Одна зарубка — один день. Когда кажется, что время остановилось, — смотри на них и знай, что оно идёт».

И я считала. Каждый вечер. Даже когда болела. Даже когда умерла Эбба.

Она поднялась, подошла к стене и положила ладонь на последние зарубки — свежие, светлые, в самом верхнем ряду.

— Пять тысяч триста шестьдесят одна, — сказала она тихо. — До пятнадцати лет осталось сто семнадцать дней. В ночь Весенней Луны, в мой двадцать третий день рождения, срок закончится. И за мной приедут. Отец обещал. В приговоре так написано: «По истечении срока — вернуть принцессу во дворец, дабы Луна рассудила её».

Она обернулась к Ровене, и глаза её сияли — так ярко, так по-детски, что у Ровены защемило сердце.

— Я вернусь домой, Ровена. Через сто семнадцать дней. Я снова увижу папу. Я ему всё расскажу — теперь я взрослая, теперь он меня выслушает. И мы снова пойдём в Лунный храм. И я положу руки на то, что осталось от Сердца. И Луна покажет всем, что я ни в чём не виновата.

Ровена смотрела на неё и молчала.

Она думала о том, что Морвена посчитала всё до дня. Что двадцать три года — это последний срок. Что в ночь, когда закончится изгнание, Ильва может пройти обряд — и если Луна её признает, Морвена потеряет всё.

И что такая женщина, как Морвена, не стала бы пятнадцать лет плести сеть, чтобы в последний день позволить добыче просто вернуться домой.

Но Ильва смотрела на неё так счастливо. С такой надеждой.

И Ровена ничего не сказала.

Дариан

Ульф вернулся через двенадцать дней.

Он въехал во двор Чёрного Утёса поздним вечером, в метель, на загнанной лошади, весь облепленный снегом. Спешился, бросил поводья конюху и, не заходя в казармы, не отряхнувшись, пошёл прямо в Большой зал, где Дариан сидел один у камина.

Дариан поднял голову и сразу понял по его лицу: новости плохие.

— Говори, — сказал он.

Ульф стянул с головы заснеженный капюшон. Лицо у него было серым от усталости.

— Я нашёл его, Альфа. Ювелира. В Речном Торге, на южной границе, у людей. Мастер Хеммет, старик, держал лавку у моста. Лучший резчик печатей на три стаи вокруг. Вся знать к нему ездила.

— И?

— Он мёртв.

Дариан медленно выпрямился.

— Как?

— Пожар. — Ульф опустился на скамью напротив, не дожидаясь разрешения, — ноги его, видно, уже не держали. — Лавка сгорела дотла. Вместе с ним. Ночью, когда все спали. Соседи говорят — опрокинулась лампа. Старик, мол, был неосторожен, часто засыпал за работой.

— Когда?

Ульф посмотрел ему в глаза.

— Через три дня после того, как гонца с письмом взяли у Вороньего ручья.

В зале стало очень тихо. Только огонь трещал в камине да выл ветер за ставнями.

— Совпадение, — сказал Дариан. Голос его прозвучал глухо.

— Может быть, — согласился Ульф. — Только я поговорил с его подмастерьем. Мальчишка ночевал у матери, потому и выжил. Он сказал, что прошлым летом к мастеру приезжала женщина. Знатная. Под вуалью, лица не показывала. Заказала печать — по рисунку, который привезла с собой. Заплатила золотом. Втрое больше обычного. И ещё столько же — за то, чтобы мастер забыл, что делал.

— Рисунок, — сказал Дариан. — Что было на рисунке?

— Мальчишка не видел. Мастер работал над ним один, по ночам, запершись. Но он запомнил воск, которым женщина просила сделать пробный оттиск. — Ульф помолчал. — Тёмно-синий.

Дариан закрыл глаза.

Тёмно-синий воск. Цвет Луны Тёмного Хребта. Им пользовалась только она. Только Ровена.

— Как она выглядела? Женщина?

— Он не видел лица, Альфа. Вуаль. Но он сказал… — Ульф замялся. — Он сказал, что из-под вуали выбивалась прядь. Рыжая. Медная, как начищенный котёл. И что пахло от неё розами.

Дариан сидел неподвижно.

Медная прядь. Розы.

Он знал только двух женщин в Чёрном Утёсе, у которых были медные волосы и которые пахли розовым маслом. Мать и дочь.

Волк внутри него встал. Вздыбил шерсть. И зарычал так, что Дариан почувствовал этот рык в собственном горле.

— Альфа, — тихо сказал Ульф. — Если позволите… Это ещё не доказательство. Мальчишка ничего не видел. Мастер мёртв. Рисунка нет. Рыжих женщин в королевстве много. Если вы сейчас обвините… их… без доказательств, совет вас не поддержит. Они скажут, что горе помутило вам разум. Что вы хотите обелить изменницу и ищете, на кого свалить вину. А вдова Рорика и её дочь…

Он не договорил. Но Дариан понял и так.

Вивьен и Лиана были любимицами стаи. Все три года. Вивьен лечила раненых, помогала вдовам, раздавала зимой зерно из своих запасов. Лиана пекла пироги на праздники и плакала над каждым больным щенком. Половина Чёрного Утёса считала их святыми. А вторая половина — просто милыми, добрыми, безобидными женщинами.

И все они видели, как Лиана рыдала в Большом зале, умоляя сестру признаться.

— Мне нужно больше, — сказал Дариан. — Мне нужно доказательство, которое нельзя опровергнуть.

— Я буду искать, Альфа.

— Ищи. — Дариан поднялся. Голова кружилась. В висках снова начинало гудеть — этот знакомый, ненавистный гул, который за последние дни, казалось, отступил. — И Ульф…

— Да?

— Береги себя. Если старика убили за то, что он знал, — тебя тоже могут.

Ульф кивнул. Встал, поклонился и вышел.

Дариан остался один у камина.

Последние двенадцать дней были странными.

Он больше не пил вино из Западной башни. Ни разу — с того вечера в их спальне. Лиана приходила каждый вечер с кубком, и каждый вечер он отсылал её. Она обижалась, плакала, говорила, что он её больше не любит, что она так волнуется за него. Потом приходила Вивьен — с тем же кубком и тем же мягким, материнским голосом. Он отказывал и ей.

И голова прояснялась.

Не сразу, не полностью. Как будто медленно рассеивался густой туман над озером — сначала проступали очертания ближнего берега, потом деревьев, потом гор вдалеке. Он начал снова чувствовать запахи. Начал снова слышать своего волка — ясно, отчётливо. Начал вспоминать.

И то, что он вспоминал, было страшнее любого тумана.

Он вспоминал, как Вивьен впервые предложила ему «согревающее вино» — в тот вечер, когда он пришёл в Западную башню посмотреть старые карты Каменного Брода. Месяца два назад. Вспоминал, как после этого вина ему стало легко и спокойно, и все тревоги отступили, и Ровена, которая ждала его в их спальне, вдруг показалась далёкой и неважной. Вспоминал, как на следующий вечер его снова потянуло в Западную башню. И на следующий. Вспоминал, как Лиана впервые положила руку ему на плечо, а он не отстранился. И как впервые подумал о Ровене — почему она стала такой холодной? — хотя холодной была не она, а он.

Он вспоминал всё. И с каждым днём ему становилось всё тяжелее смотреть на себя в зеркало.

Но на шестой день трезвости начались кошмары.

Каждую ночь он видел её лицо на обрыве. Видел, как её запястье выскальзывает из его руки. Слышал её голос: запомни моё лицо. Просыпался в холодном поту, с её именем на губах, и до рассвета не мог уснуть. Волк внутри него скулил так, что хотелось выть вместе с ним.

А на восьмой день у него начали трястись руки. Утром, за завтраком, он не смог удержать кубок с водой — тот выскользнул и разбился. Ульфу пришлось подхватить его, когда Дариан пошатнулся, поднимаясь из-за стола.

Старая Хельга, знахарка, пришла к нему в тот же вечер. Посмотрела в глаза, пощупала пульс, понюхала дыхание. И сказала коротко:

— Тебя травили, мальчик. Долго. Чем — не знаю. Что-то южное. Травы, от которых мысли текут, как вода, и волк засыпает. Теперь яд выходит, и тебя ломает. Терпи. Это пройдёт. Через месяц. Может, через два.

— А если я… — он сглотнул, — если я снова начну его пить?

Хельга посмотрела на него долгим взглядом.

— Тогда ломать перестанет, — сказала она. — Сразу. И ты снова станешь тем, кем был последние два месяца. Спокойным. Послушным. Пустым. — Она помолчала. — И волк твой уснёт снова. А в следующий раз может и не проснуться.

Она ушла. А Дариан сидел в темноте и думал о том, что знахарка, которую он знал всю жизнь, — единственная во всём Чёрном Утёсе, кто сказал ему правду. И о том, что она смотрела на его окно в ночь, когда горели вещи Ровены.

Теперь, сидя у камина после ухода Ульфа, он думал о медной пряди из-под вуали.

О розах.

О том, как Лиана положила руку ему на плечо на обрыве и что-то зашептала, — и туман, только что рассеявшийся, вдруг вернулся. О том, как Вивьен на совете сидела у камина и смотрела на Ровену с печальным сочувствием.

Он думал и думал, а голова гудела всё сильнее, и руки тряслись, и волк внутри то рычал, то скулил.

Дверь в зал тихо скрипнула.

— Мальчик мой.

Вивьен стояла на пороге. Без кубка. Без подноса. В тёмно-зелёном домашнем платье, с распущенными медными волосами, чуть тронутыми сединой. Она подошла и опустилась на скамью рядом с ним — туда, где только что сидел Ульф.

— Я видела, что вернулся твой Бета, — сказала она мягко. — Поздно, в метель. Что-то случилось? Какие-то вести с границы?

Дариан смотрел в огонь.

— Нет, — сказал он. — Ничего важного.

— Ты бледен. — Она положила прохладную ладонь ему на лоб, и он едва сдержался, чтобы не отдёрнуть голову. — И весь горишь. Хельга говорит, ты болен. Говорит, тебе нужен покой. Ты совсем себя не бережёшь, Дариан. С тех пор как… с тех пор как её не стало, ты не спишь, не ешь, мечешься по крепости, как раненый зверь. Лиана места себе не находит.

Она помолчала.

— Я знаю, ты сердишься на нас. Знаю, что не хочешь больше пить моё вино. — Вивьен вздохнула. — Это твоё право. Я не буду настаивать. Только… прошу тебя, поешь хотя бы. Я велела на кухне сварить тебе бульон. Из оленины, с кореньями. Такой, какой варила мне моя мать, когда я болела. Его принесут к тебе в покои. Пожалуйста, мальчик мой. Хотя бы ради Лианы.

Дариан молчал.

Вивьен легко коснулась губами его виска — по-матерински — и вышла.

Через час слуга принёс в его покои миску горячего бульона. Он пах олениной, луком, лесными кореньями. Ничем больше. Никаких трав.

Дариан смотрел на него долго. Руки тряслись. Голова раскалывалась. Он не ел толком почти неделю — от ломки его выворачивало от любой еды.

А этот бульон пах так вкусно. Так просто. Так безопасно.

Он съел его. Весь, до последней капли.

И впервые за шесть ночей уснул без кошмаров.

Утром руки не дрожали. Голова не болела. А волк внутри него спал — тихо, спокойно, глубоко.

Дариан проснулся отдохнувшим. И долго лежал, глядя в потолок, пытаясь вспомнить что-то важное. Что-то, о чём он думал вчера вечером. Что-то про медь. Или про розы.

Но мысль ускользала, растворялась, как туман над утренним озером.

Вечером ему снова принесли бульон.

В ту ночь они долго не ложились.

Ильва подкинула в очаг поленьев, заварила ещё отвара с мёдом, и они сидели рядом на шкурах у огня, плечом к плечу, укрывшись одним тулупом. За окном выла метель, где-то наверху ворочался и ворчал во сне Граф. А огонь потрескивал и бросал на стены рыжие тени.

— Теперь ты, — сказала Ильва тихо. — Если хочешь. Ты не обязана.

Ровена смотрела в огонь.

Она никому не рассказывала. Не было кому. Отец умер. Бран, наверное, ушёл. А всем остальным в Чёрном Утёсе её история была известна и без неё — в той версии, которую написали Вивьен и Лиана.

И всё-таки она начала. Сначала коротко, сухо, будто читала донесение: Каменный Брод, отец, Весенний сход стай. Дариан. Метка. Свадьба. Потом слова пошли легче. Она рассказала о вершине Вдовьей горы и рассвете, о первом годе, когда они не могли оторваться друг от друга. О смерти отца на северном перевале. О Лиане, которая переехала в Чёрный Утёс вместе с матерью и всегда была рядом, такая милая, такая заботливая.

А потом — о последнем месяце. О холодной половине постели. О метке, которая начала ныть. О письме с её печатью. О ночи в Западной башне. О погоне.

Об обрыве.

О словах отречения она рассказывала медленно, останавливаясь, будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя клещами. Ильва не перебивала. Только в какой-то момент нашла под тулупом руку Ровены и крепко сжала её.

Когда Ровена дошла до того, как Лиана положила ладонь поверх руки Дариана и сказала «отпусти её», Ильва вдруг резко втянула воздух.

— Она так сделала? — спросила она странным, сдавленным голосом. — Положила руку на его руку?

— Да.

Ильва долго молчала. Огонь отражался в её глазах.

— Так же, — сказала она наконец. — Так же, как Морвена. Ровно так же.

— Я знаю, — тихо ответила Ровена. — Я думала об этом, когда ты рассказывала.

Они переглянулись. И в этом взгляде было что-то, чего Ровена не могла бы объяснить словами. Как будто две половинки одной разбитой вещи вдруг нашли друг друга и обнаружили, что края совпадают.

— Твоя сестра, — сказала Ильва медленно, — и моя мачеха…

— Совпадение, — сказала Ровена. Но голос её прозвучал неуверенно.

— Наверное, — согласилась Ильва. — Наверное, такие люди все похожи. Им не нужно учиться друг у друга. Они просто… такие.

Они помолчали. Потом Ильва повернулась к ней и осторожно, кончиками пальцев, коснулась багрового следа на шее Ровены — там, где была метка.

— Болит?

— Нет. Уже нет. Здесь, — Ровена приложила ладонь к груди, — болит.

— Твоя волчица, — сказала Ильва тихо. — Как её звали?

Ровена долго не могла ответить. Горло перехватило.

— Сайра, — выговорила она наконец.

— Сайра, — повторила Ильва бережно, как повторяла её имя несколько дней назад. — Красивое имя.

Она помолчала, а потом сказала — осторожно, будто ступала по тонкому льду:

— Ровена, я много читала. Здесь, в башне, почти нечего делать долгими вечерами, кроме как читать, а в сундуках на верхнем ярусе остались книги отшельниц Луны. Там было много о волках. О связях. Об истинных парах. И об отречении тоже.

Ровена замерла.

— Там написано, — продолжала Ильва, — что отречение не убивает волка. Оно разрывает связь пары, и волк уходит. Прячется. Очень глубоко — так глубоко, что его нельзя дозваться. Как медведь зимой уходит в берлогу и спит. Иногда он не возвращается никогда. Но иногда… — Она сжала руку Ровены. — Иногда, когда Луна решит, что пришло время, он просыпается.

— Когда? — Голос Ровены сорвался. — Как?

— Не знаю. — Ильва покачала головой. — В книгах не сказано. Только одна строчка, очень старая, я её наизусть помню. «Волк, отвергнутый парой, спит, пока не проснётся ярость его крови, или любовь, сильнее той, что его предала».

Ярость крови. Любовь сильнее той.

Ровена горько усмехнулась.

— Значит, Сайра будет спать вечно. Ярости у меня, может, и хватит. Но любви… — Она покачала головой. — Нет. Больше никогда.

Ильва ничего не ответила. Только положила голову ей на плечо.

Потом они долго сидели молча. Метель за окном понемногу стихала. Огонь прогорал.

— Останься, — вдруг сказала Ильва. Совсем тихо, почти шёпотом, не поднимая головы. — Пожалуйста. Хотя бы до весны. Тебе всё равно некуда идти. А потом… потом, когда за мной приедут, поедешь со мной. Во дворец. Я скажу отцу, что ты спасла меня от одиночества. Он даст тебе дом. Место. Новое имя, если захочешь. Никто тебя там не найдёт.

Ровена смотрела на огонь и думала.

О ста семнадцати днях. О Морвене, которая всё посчитала до дня. О письме, которое она сама не видела, но которое, она была уверена, существовало: письме, в котором кто-то где-то уже решил, как именно принцесса Ильва вернётся домой.

О том, что Ильва ничего не знала о мире за пределами башни. Не умела драться. Не умела лгать. Не умела видеть ложь в чужих глазах. Пятнадцать лет она прожила в снегах, разговаривая с вороном, и верила, что отец её выслушает, а Луна её оправдает.

Девочка с кольцом во рту.

— Я останусь, — сказала Ровена.

Ильва подняла голову. Глаза её сияли.

— Правда?

— Правда. — Ровена помолчала. — Но с одним условием.

— Каким?

Ровена повернулась к ней и впервые за всё это время посмотрела прямо, открыто, тем самым взглядом, которым когда-то смотрела на молодых воинов на тренировочном дворе Чёрного Утёса. Взглядом дочери Рорика из Каменного Брода.

— Завтра, как только я смогу стоять, — сказала она, — я начну учить тебя драться.

Ильва моргнула.

— Драться? Зачем? Я же принцесса. У принцесс есть стража.

— Вот именно, — сказала Ровена. — У принцесс есть стража. И никто никогда не спрашивает, кому эта стража служит.

Ильва долго смотрела на неё. А потом медленно, серьёзно кивнула.

Она уснула под утро — прямо там, у прогоревшего очага, положив голову Ровене на колени и всё ещё сжимая её руку. Ровена не спала. Она сидела, прислонившись спиной к холодной стене, гладила светлые волосы Ильвы и смотрела на дверь.

На стене над ними тянулись тысячи зарубок. Пять тысяч триста шестьдесят одна.

Сто семнадцать дней.

Ровена не знала, что ждёт их в конце этого срока. Но она знала одно: если кто-то придёт за этой девочкой с ножом, он сначала встретится с ней.

Глава 6

Первый урок закончился тем, что Ильва сидела в сугробе и хохотала.

Ровена стояла над ней, опираясь на палку — она всё ещё ходила с палкой, ноги заживали медленно, — и пыталась сохранить строгое лицо. Получалось плохо.

— Ещё раз, — сказала она. — Вставай.

— Ты меня даже не тронула! — Ильва барахталась в снегу, пытаясь выбраться. Коса у неё растрепалась, щёки горели. — Я замахнулась, а потом — раз! — и я уже в сугробе. Как ты это делаешь?

— Ты замахнулась так, будто колешь дрова. — Ровена протянула ей руку и вытащила из снега. — Всем телом. Вперёд. Тебя было видно за версту. Мне оставалось только отойти в сторону и чуть-чуть подтолкнуть. Ты сама себя уронила.

— Сама?

— Сама. Ты сильная, Ильва. Сильнее меня сейчас. Сильнее, может быть, любого волка, которого я знаю. Но сила — это не всё. Мой отец говорил: «Сильного всегда найдётся кому убить. А того, кто думает, — ещё поищи».

Ильва отряхнула снег с подола и посмотрела на неё с подозрением.

— А что, если я не хочу думать? Если я хочу просто дать кому-нибудь по голове?

— Тогда ты будешь давать по голове очень недолго, — серьёзно ответила Ровена. — До первого, кто подумает. Ещё раз.

Они занимались каждое утро.

Сначала на площадке у подножия башни, утоптав снег. Потом, когда морозы стали злее, в нижнем ярусе, отодвинув к стенам стол и скамьи. Ровена учила Ильву так, как когда-то учил её отец: сначала стойка. Как стоять, чтобы тебя не сбили с ног. Как переносить вес. Как двигаться — не прыгать, не бежать, а скользить, будто танцуешь.

— Танцуешь? — удивилась Ильва. — Я умею танцевать! Меня в детстве учили. Придворные танцы. Кадриль, павана, лунный вальс…

— Покажи.

Ильва показала. Она двигалась удивительно: легко, точно, будто не касаясь пола. Носок, пятка, поворот, лёгкий наклон головы. Пятнадцать лет в снегах не стёрли того, чему её учили во дворце.

Ровена смотрела на неё и думала.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Тогда представь, что твой противник — это партнёр по танцу. Плохой партнёр. Который всё время наступает тебе на ноги. И тебе нужно, чтобы он упал, а ты осталась стоять.

Ильва засмеялась. А потом попробовала — и в первый раз ей удалось уйти от удара Ровениной палки.

Палку сменили деревянные мечи. Ровена вырезала их сама из сосновых поленьев, сидя вечерами у очага, — грубые, тяжёлые, но с правильным балансом. Ильва смотрела на неё с восхищением.

— Ты умеешь всё, — сказала она однажды.

— Не всё, — ответила Ровена, не отрываясь от работы. — Горшки у меня получаются ещё хуже, чем у тебя.

Ильва фыркнула.

Училась она быстро. Пугающе быстро. Ровена видела много воинов — молодых и старых, сильных и ловких. Но такой, как Ильва, не видела никогда. В ней была королевская кровь Белого Клыка — кровь, которая тысячу лет рождала лучших бойцов Вальдхейма. Пятнадцать лет эта кровь спала под снегом. А теперь просыпалась.

Через месяц Ильва впервые сумела выбить у неё меч из рук. Через полтора — уронила Ровену на пол, сделав подсечку, которой та её научила накануне.

Ровена лежала на холодном камне, глядя в потолок, и смеялась.

— Я тебя победила! — Ильва прыгала вокруг неё, сияя. — Я тебя победила! Граф, ты видел? Граф!

Ворон, наблюдавший за уроками с балки под потолком, хрипло каркнул и демонстративно отвернулся.

— Он не видел, — сказала Ровена. — Придётся повторить.

— Ещё раз?

— Ещё раз. Пока это не перестанет быть случайностью.

Сама Ровена восстанавливалась медленнее.

Рёбра срослись к середине зимы, но иногда, когда она резко поворачивалась, в боку ещё стреляло. Плечо работало, но не так, как раньше: правая рука, которой она всегда держала меч, теперь быстро уставала, и Ровене пришлось заново учиться биться левой. Ноги зажили, оставив на ступнях тонкие белые шрамы.

Хуже всего было без Сайры.

Ровена не замечала раньше, сколько всего в её жизни делала волчица. Как Сайра чуяла опасность раньше, чем глаза её видели. Как грела в мороз. Как давала силу, когда своя кончалась. Как просто была — тёплым, ровным присутствием где-то внутри, голосом в темноте, второй парой глаз.

Теперь ничего этого не было. Ровена была просто человеком. И ей приходилось учиться жить как человек.

Она научилась охотиться без волчьего нюха — по следам, по сломанным веткам, по примятому снегу. Сделала себе лук из гибкой ивы, что росла у берега озера, и стрелы с наконечниками из заточенной кости. Научилась ставить силки так, как учила Ильву старая Эбба. Научилась ловить рыбу в проруби — Ильва показала ей, где на озере лёд тоньше и где у дна держатся налимы.

Но однажды это чуть не стоило ей жизни.

Был ясный морозный день в начале зимы. Ровена вышла на охоту одна — Ильва осталась в башне чинить сети — и у восточного края озера, где из-под снега торчали сухие стебли камыша, наткнулась на след оленя. Крупного, судя по глубине отпечатков. Рогача. След был свежим, олень шёл медленно, то и дело останавливаясь, — значит, кормился, выкапывая мох из-под снега.

Ровена шла по следу почти час. Тихо, против ветра, пригибаясь за каждым сугробом. Без Сайры это было мучительно трудно. Раньше она чуяла добычу — за сотни шагов, сквозь ветер и снег, — и точно знала, куда та повернёт. Теперь ей приходилось угадывать. Читать следы глазами. Слушать. Ждать.

Олень стоял на краю камышовых зарослей, у самой кромки озера, и рыл копытом снег. Красавец — с ветвистыми рогами, с серо-бурой шкурой, с белым пятном на горле. Ровена замерла за сугробом в тридцати шагах. Медленно натянула тетиву. Прицелилась под лопатку.

Стрела ушла с тихим свистом.

Олень вздрогнул, вскинул голову — и прыгнул. Не в камыш, не на берег. На лёд.

Стрела торчала у него в боку — не там, куда целилась Ровена, на ладонь выше. Рука подвела. Правая рука, ещё не зажившее плечо. Олень не упал. Он нёсся по льду — тяжело, оскальзываясь, оставляя за собой алые пятна на белом.

Ровена бросилась за ним.

Она не думала. Это было глупо — она поняла это потом. Без волчьего чутья она не могла знать, где лёд толстый, а где тонкий. Сайра знала бы. Сайра бы остановила её, вцепившись зубами в загривок изнутри, — стой, там вода, там смерть. Но Сайры не было. А раненый олень уходил, и это было мясо на неделю, и Ровена бежала.

Лёд под ней хрустнул на сороковом шаге.

Она услышала этот звук раньше, чем почувствовала. Сухой, тонкий треск — как будто сломали сухую ветку. Потом лёд просто исчез из-под ног. И она ушла в чёрную воду с головой.

Холод ударил, как в ту ночь в Ледянке. Всё тело свело судорогой. На мгновение она перестала понимать, где верх, где низ. Течения здесь не было, но вода тянула вниз — тяжёлая шерстяная одежда намокла мгновенно и повисла на ней, как камень.

Ровена.

Голос отца. Как тогда, в реке.

Не барахтайся. Барахтаются утопленники. Думай.

Она раскрыла глаза под водой. Над ней светлело пятно — полынья. Она толкнулась ногами, вынырнула, хватанула ртом обжигающий воздух. Вцепилась руками в край льда. Лёд обломился. Она ушла под воду снова. Вынырнула. Вцепилась снова. Снова обломилось.

Думай.

Нож. На поясе — нож.

Она выдернула его онемевшими пальцами, размахнулась и вогнала в лёд — не у самого края, а дальше, на расстоянии вытянутой руки, туда, где лёд был толще. Лезвие вошло глубоко и застряло. Ровена подтянулась на нём, наваливаясь грудью на кромку, — медленно, плашмя, распределяя вес, как когда-то учил её отец переходить весенние реки. Выдернула нож. Вогнала снова, дальше. Подтянулась.

Лёд под грудью стонал и трещал. Но держал.

Она выползла на лёд целиком и не встала — так и поползла, на животе, к берегу, отталкиваясь ножом и коленями, пока под ней не оказался твёрдый, промёрзший до дна снег прибрежного камыша.

Только там она позволила себе остановиться. Перевернулась на спину. Посмотрела в небо — ясное, синее, бездонное.

И засмеялась.

Это было безумием — смеяться, лёжа мокрой на снегу в лютый мороз. Но она смеялась. Потому что выжила. Сама. Без Сайры. Без волчьей силы, без волчьего тепла. Просто девушка с ножом, которая не сдалась.

В башню она вернулась через два часа — в ледяной корке вместо одежды, с посиневшими губами, не чувствуя ни рук, ни ног. И с оленем. Олень, ослабевший от потери крови, лёг в снег у дальнего берега, и Ровена, обойдя озеро по суше, добила его и притащила на верёвке.

Ильва открыла дверь, увидела её — и на мгновение потеряла дар речи. Потом открыла рот. Набрала воздуха.

— Знаю, — сказала Ровена, стуча зубами. — Глупая. Глупая, глупая, глупая. Совсем глупая. Можно я сначала погреюсь, а потом ты на меня покричишь?

Ильва закрыла рот. Посмотрела на оленя. Снова на Ровену.

И вдруг расхохоталась так, что ей пришлось ухватиться за косяк.

В ту ночь у них впервые за месяц был настоящий ужин — жареная оленина с кореньями. И Ровена, сидя у очага, закутанная во все одеяла, держа обеими руками кружку горячего отвара, вдруг поймала себя на мысли, что ей хорошо.

Просто хорошо. Без причины.

Это чувство было таким давно забытым, что она даже не сразу узнала его.

Иногда, по ночам, она лежала без сна и пыталась дозваться Сайру. Просто звала — тихо, одним именем, без надежды. И слушала тишину.

Тишина не отвечала.

«Волк, отвергнутый парой, спит, пока не проснётся ярость его крови, или любовь, сильнее той, что его предала».

Ровена думала об этих словах. Чаще, чем хотела бы. И каждый раз, думая о ярости, видела лицо Лианы, склонённое над пропастью. А думая о любви — не видела ничего.

Любовь умерла на вершине Вдовьей горы. Вместе с меткой.

Так она думала.

— Это нечестно, — заявила однажды Ильва, когда они сидели у очага после очередного урока, и она растирала ушибленное запястье. — Ты меня учишь, а я тебя — нет.

— Ты меня кормишь, — заметила Ровена. — И лечишь. И не даёшь замёрзнуть.

— Это не считается. Это просто… жизнь. А я хочу тебя чему-нибудь научить. По-настоящему. — Ильва задумалась, покусывая губу. А потом просияла. — Я знаю! Я научу тебя быть принцессой!

Ровена поперхнулась отваром.

— Зачем?

— Как зачем? — Ильва посмотрела на неё так, будто ответ был очевиден. — Весной ты поедешь со мной во дворец. Ты будешь жить при дворе. Тебя будут приглашать на пиры и на приёмы. Ты должна знать, как себя вести! Иначе над тобой будут смеяться. Знаешь, какие там злые языки? Особенно у придворных дам. Они съедят тебя заживо, если ты возьмёшь не ту вилку.

— Я знаю, какая вилка какая, — оскорблённо сказала Ровена. — Я была Луной стаи.

— Луной стаи на краю гор, — безжалостно отрезала Ильва. — У вас там, наверное, вилок вообще нет. Едите руками.

— Есть у нас вилки!

— Двузубые. Железные. — Ильва хихикнула, увидев её лицо. — Ну вот. Я же говорю. Во дворце их семь видов. Для рыбы, для мяса, для дичи, для сладкого, для фруктов, для устриц и для улиток.

— Для улиток?!

— Южная мода. Морвена привезла. — Ильва поморщилась. — Ну так что? Будешь учиться?

Ровена посмотрела на её сияющее лицо. На глаза, в которых плясали искорки. И вдруг поняла, что не может отказать.

— Буду, — вздохнула она.

И это оказалось гораздо труднее, чем учить Ильву драться.

Ильва была безжалостным учителем.

Она учила Ровену кланяться — три вида поклонов: для короля, для членов королевской семьи, для придворных. Учила делать реверанс — глубокий, медленный, с прямой спиной, и не шататься при этом, как пьяный медведь. Учила ходить — не широким шагом воина, к которому Ровена привыкла, а плавно, неторопливо, «так, будто тебе принадлежит всё, что ты видишь».

— Подбородок выше, — командовала Ильва, кружа вокруг неё. — Нет, не так высоко, ты не надменная, ты царственная. Это разные вещи. Плечи назад. Руки — нет, не сжимай кулаки! Принцессы не сжимают кулаки. Сложи их вот так, на поясе, одна поверх другой. Вот. И теперь иди. Медленно. Медленнее. Ты же не на войну идёшь.

— Откуда тебе знать, — проворчала Ровена, но пошла медленнее.

Она учила её обращениям. «Ваше величество» — королю. «Ваше высочество» — членам семьи. «Милорд» и «миледи» — знатным. «Почтенный» — советникам. Учила, как держать кубок, как вставать из-за стола, как отвечать на комплимент так, чтобы он прозвучал благодарностью, а на оскорбление — так, чтобы оно прозвучало комплиментом.

— Это самое главное, — объясняла Ильва. — При дворе никто никогда не говорит, что думает. Если тебе говорят: «Какое интересное платье, леди», это значит: «Ты одета как деревенщина». А ты должна ответить: «Благодарю, миледи, мне его сшили по последней северной моде». И улыбнуться. И тогда это значит: «А ты понятия не имеешь о северной моде, дура».

Ровена смотрела на неё с изумлением.

— Откуда ты всё это знаешь? Тебе было восемь, когда тебя увезли.

Ильва пожала плечами, и что-то печальное мелькнуло на её лице.

— Я много смотрела. Дети всё видят, Ровена, хотя взрослые думают, что нет. Я сидела под столами на пирах. Я пряталась за гобеленами в коридорах. Я слушала, как Морвена разговаривает со своими дамами. — Она помолчала. — А потом у меня было пятнадцать лет, чтобы всё это вспомнить и обдумать. Здесь очень много времени на то, чтобы думать.

Потом были уроки о дворце.

Ильва нарисовала его углём прямо на каменном полу нижнего яруса — огромный, сложный план, с башнями, переходами, лестницами и дворами. Белый Чертог, так он назывался. Королевский дворец в Эльсгарде, столице Вальдхейма, построенный на скале над морем.

— Вот здесь — Большой зал, где трон. Здесь — королевские покои. Здесь были мои… наверное, их уже отдали Сигрид. Здесь — сад, а вот тут, в углу, старый колодец. — Ильва ткнула пальцем в маленький кружок на плане. — Там камень, на котором мы с Кайденом вырезали имена. А вот эта лестница, — её палец скользнул к узкой спирали, нарисованной внутри скалы, — ведёт в Лунный храм. Тайная. Мало кто о ней знает. Морвена знала.

Она рассказывала о людях. О старом советнике Освальде, хранителе законов, который никогда не улыбается, но всегда говорит правду. О лорде-казначее, который ворует. О начальнике дворцовой стражи — тогда это был старый Гуннар, но он, наверное, давно умер. О поварихе Гудрун, которая тайком кормила её пирожками с черникой. О Кайдене и Марте.

— У Кайдена серые глаза, — рассказывала она, глядя в огонь. — Как у тебя. Только светлее. И волосы светлые, почти как мои. И он всегда хмурился, когда я делала что-то глупое. А я делала глупое очень часто. — Она грустно улыбнулась. — Интересно, какой он теперь. Ему должно быть двадцать восемь. Наверное, он давно женился и забыл обо мне. У него, наверное, уже свои дети.

— Может, и не забыл, — сказала Ровена.

— Пятнадцать лет — это долго, — вздохнула Ильва. — Знаешь, что самое странное? Я ведь даже не знаю, что с ним стало после того совета. Его так страшно ударили. Отец никогда никого не бил, а его ударил. Может, его тоже сослали. Или… — Она не договорила.

Ровена посмотрела на огонь. Потом — на свёрток с подарками Лесного дарителя, лежавший на столе. Медная игла. Мёд. Книга о звёздах, которую Ильва обожала.

Огромный волчий след у ворот. Больше, чем у Дариана.

Она ничего не сказала. Пока ничего.

— А теперь, — торжественно объявила Ильва однажды вечером, отодвигая к стене стол, — лунный вальс.

Ровена, которая только что закончила точить нож и собиралась спать, подняла на неё глаза.

— Нет.

— Да.

— Ильва, я умею танцевать. Нас учили. На праздниках в Каменном Броде…

— Вы прыгаете вокруг костра и бьёте в бубны, — перебила Ильва. — Я знаю. Эбба рассказывала, как пляшут в горных стаях. Это не танец, это охота на невидимого кабана. А лунный вальс — это… — она мечтательно закатила глаза, — это как полёт. Его танцуют на каждом королевском балу. Первым. И если ты его не умеешь — всё, ты пропала. Все будут знать, что ты из глуши.

— Я и есть из глуши.

— Но никто не должен об этом знать! — Ильва протянула ей руку. — Вставай. Я буду вести.

Ровена вздохнула. И встала.

Это было ужасно.

Лунный вальс оказался медленным, плавным, бесконечно сложным танцем, в котором каждое движение что-то значило. Шаг вперёд — приветствие. Поворот — вопрос. Полупоклон — ответ. Руки партнёров не сцеплялись, а едва соприкасались — ладонь к ладони, кончиками пальцев, — и надо было всё время держать эту невесомую связь, не теряя её ни на миг.

Ровена теряла. Постоянно.

Она наступала Ильве на ноги. Поворачивалась не в ту сторону. Забывала, когда кланяться, а когда отступать. Её тело, привыкшее к быстрым, резким, точным движениям боя, никак не могло понять, зачем двигаться так медленно и так… бесполезно.

— Ты дерёшься, — сказала Ильва, когда Ровена в третий раз чуть не опрокинула её на пол. — Ты не танцуешь, ты атакуешь. Расслабь плечи. Ты не ждёшь удара.

— Я всегда жду удара.

Ильва остановилась. Посмотрела на неё — серьёзно, без улыбки.

— Здесь — нет, — сказала она тихо. — Здесь никто тебя не ударит. Это я. Только я.

Ровена молчала.

Ильва снова подняла руку, ладонью к ней. Ровена медленно приложила к ней свою.

— Закрой глаза, — сказала Ильва.

— Зачем?

— Закрой.

Ровена закрыла.

— Теперь просто чувствуй мою руку. Куда я тебя веду. Не думай о шагах. Не думай о поклонах. Просто иди за мной.

И Ильва начала напевать — тихо, вполголоса, ту самую северную мелодию, протяжную и печальную, под которую танцуют лунный вальс. И повела.

Ровена шла за её ладонью. Шаг. Поворот. Ещё шаг. С закрытыми глазами было странно — будто плывёшь в темноте. Но ладонь Ильвы была тёплой и уверенной, и вела её мягко, без рывков, и Ровена вдруг почувствовала, как плечи сами собой опускаются. Как шаги становятся плавнее. Как тело перестаёт ждать удара.

Они кружили по нижнему ярусу башни, в свете очага, две девушки — одна в залатанном платье, другая в мужских штанах и рубахе. И ворон Граф наблюдал за ними с балки, склонив голову набок.

Когда мелодия кончилась, Ровена открыла глаза.

Ильва смотрела на неё и улыбалась.

— Вот, — сказала она. — Вот так. Видишь? Ты умеешь. Просто тебе надо было кому-то поверить.

Ровена ничего не ответила. Только сжала её ладонь — на мгновение, крепко — и отпустила.

Однажды вечером Ильва поднялась на третий ярус и долго гремела там сундуками. А потом спустилась вниз с охапкой ткани в руках.

— Смотри, что я нашла!

Это было платье. Старинное, сшитое по моде, которой давно никто не носил, — с высоким воротом, длинными узкими рукавами и широкой юбкой. Тяжёлый тёмно-синий бархат, кое-где побитый молью, расшитый по подолу и манжетам потускневшим серебром. Наверное, когда-то оно принадлежало какой-то знатной отшельнице, сосланной в башню много лет назад.

— Надень, — потребовала Ильва.

— Зачем?

— Затем, что принцесса должна уметь ходить в платье. А ты всю зиму ходишь в штанах, как конюх. Надень. Пожалуйста.

Ровена вздохнула и надела.

Платье было ей впору — почти. Чуть длинновато, чуть широковато в талии. Ильва подколола его булавками, распустила Ровене волосы, расчесала их — долго, бережно, своим костяным гребнем — и уложила в высокую причёску, заколов шпильками из рыбьих костей. Потом отошла на шаг, посмотрела — и вдруг замолчала.

— Что? — насторожилась Ровена. — Что-то не так?

Ильва молча взяла её за руку, подвела к старому бронзовому зеркалу, мутному, в пятнах, висевшему у лестницы.

Из зеркала на Ровену смотрела незнакомка.

Высокая, прямая, в тёмно-синем бархате с серебром. Тёмные волосы, уложенные короной. Бледное лицо с острыми скулами — похудевшее за зиму, повзрослевшее. Тонкий шрам на скуле. И глаза — серые, холодные, спокойные. Глаза человека, который заглянул в пропасть и вернулся.

— Ты похожа на королеву, — тихо сказала Ильва за её плечом. — Правда. Больше, чем я. Гораздо больше. Я рядом с тобой — как девчонка-служанка.

— Не говори глупостей, — сказала Ровена. Но голос почему-то дрогнул.

Ильва положила подбородок ей на плечо, и в зеркале теперь отражались две девушки: тёмная и светлая. Одна — высокая, в бархате, с холодными серыми глазами. Другая — тоненькая, в залатанном шерстяном платье, с голубыми глазами, полными тепла.

— Знаешь, — задумчиво сказала Ильва, — если бы мы были сёстрами, все бы думали, что наследница — ты.

Ровена отвернулась от зеркала.

Ей вдруг стало холодно. Неизвестно отчего.

Ильве снились кошмары.

Ровена узнала об этом не сразу. Ильва никогда не жаловалась, а по утрам была такой же весёлой и болтливой, как всегда. Но однажды ночью Ровена проснулась от звука — тихого, сдавленного, похожего на скулёж щенка.

Ильва металась во сне на своей скамье у очага. Лицо её было мокрым от слёз, пальцы вцепились в край тулупа так, что побелели костяшки. Губы шевелились.

— Не надо, — шептала она. — Не надо, пожалуйста, это не я… папа, это не я… отпусти мою руку, мне больно… отпусти…

Ровена встала, подошла, опустилась рядом на колени. Осторожно тронула за плечо.

— Ильва. Ильва, проснись. Это сон.

Ильва распахнула глаза — огромные, невидящие, полные ужаса — и вскрикнула. Дёрнулась, будто хотела вскочить и бежать. Ровена поймала её, обхватила руками, прижала к себе.

— Тише. Тише. Это я. Это я, Ровена. Ты в башне. Всё хорошо.

Ильва дрожала у неё в руках, как в лихорадке. Потом дрожь понемногу стихла. Она уткнулась лицом в плечо Ровены и долго молчала.

— Храм, — сказала она наконец глухо. — Мне всегда снится храм. Её рука. И звук, когда оно разбилось. Я его до сих пор слышу. Пятнадцать лет.

— Я знаю, — тихо ответила Ровена.

Она знала. Ей самой каждую ночь снились пальцы, разжимающиеся над пропастью.

В ту ночь Ильва уснула у неё на руках. А на следующую ночь Ровена перетащила свою постель к очагу, поближе к скамье Ильвы. Просто так. Ничего не объясняя.

Ильва тоже ничего не спросила. Но с тех пор, когда ей снился храм, она протягивала руку в темноте — и находила руку Ровены. И засыпала снова.

Зима шла.

Дни становились короче, ночи — длиннее и холоднее. Озеро промёрзло до самого дна у берегов, и по утрам лёд гулко стрелял, будто кто-то бил в огромный барабан. Снег засыпал башню до середины нижних окон. Ровена каждое утро откапывала дверь деревянной лопатой.

Зарубки на стене множились. Ильва ставила их каждый вечер, перед сном, и каждый раз шёпотом называла число — сколько осталось. Сто. Девяносто. Восемьдесят пять.

Иногда они просто жили. Без уроков, без разговоров о прошлом.

Однажды, в ясный морозный день, Ильва вытащила откуда-то из сундука старые костяные коньки — две пары, древние, с ремешками из потрескавшейся кожи — и потащила Ровену на озеро. Ровена никогда в жизни не каталась на коньках. В Каменном Броде не было озёр, только горные речки, которые не замерзали.

Через четверть часа она лежала на льду, раскинув руки, и смотрела в небо, а Ильва кружила вокруг неё, как ласточка, и хохотала так, что, наверное, было слышно на другом краю пустоши.

— Ты же воин! — кричала она. — Великий воин Каменного Брода! Тебя победил лёд!

— Лёд нечестно дерётся, — с достоинством ответила Ровена с земли.

— Вставай! Ещё раз! — передразнила её Ильва, подкатываясь ближе. — Пока это не перестанет быть случайностью!

Ровена схватила её за щиколотку, и Ильва с визгом рухнула рядом. Они лежали на льду бок о бок, смеялись и смотрели, как над ними медленно плывут облака.

— Я никогда так не смеялась, — сказала Ильва, когда отсмеялась. — Ни разу. За пятнадцать лет.

— Я тоже, — призналась Ровена. И удивилась, поняв, что это правда.

К середине зимы Ровена начала вырезать.

Она делала это по ночам, когда Ильва спала, сидя у прогоревшего очага с ножом и куском сухой липы, найденным среди дров Лесного дарителя. Работа шла медленно: нож был плохой, а правая рука ещё плохо слушалась. Но Ровена не торопилась.

В ночь зимнего солнцеворота, самую длинную ночь года, когда во всех стаях Вальдхейма зажигали костры и пели песни, чтобы помочь солнцу вернуться, они устроили свой маленький праздник. Ильва испекла лепёшки с мёдом и сушёной брусникой. Ровена принесла с охоты зайца. Они зажгли в очаге самое большое полено, какое нашлось, и Ильва пела — те самые северные песни, длинные-длинные, про белых волков и про Луну, которые когда-то пела ей мать.

Голос у неё был чистым и высоким, как звон льда. Ровена слушала, закрыв глаза.

Потом они обменялись подарками.

Ильва подарила ей шарф. Длинный, очень длинный, серо-голубой, связанный из пряжи Лесного дарителя. Один конец был шире другого, а посередине петли шли так неровно, что получилась волна.

— Я его два месяца вязала, — смущённо сказала Ильва. — По ночам. Пока ты не видела. Он немножко кривой.

— Он прекрасный, — сказала Ровена. И обмотала его вокруг шеи — три раза, и всё равно концы свисали до колен. Шарф закрыл багровый след на её шее. Ровена подумала, что Ильва, наверное, это и имела в виду.

А потом она протянула Ильве свой подарок, завёрнутый в лоскут холстины.

Ильва развернула — и замерла.

На её ладони лежал маленький деревянный волк. Сидящий, с поднятой мордой, будто воющий на Луну. Ровена старалась изо всех сил, но рука её всё же подвела: одно ухо у волка вышло короче другого.

Ильва долго смотрела на него. Очень долго. А потом подняла глаза, и Ровена увидела, что они полны слёз.

— Ты запомнила, — прошептала Ильва. — Про Кайдена. Про волка, которого у меня отобрали.

— Я не хотела, чтобы ухо было кривым, — сказала Ровена. — Оно само.

Ильва засмеялась сквозь слёзы, прижала волка к груди и бросилась ей на шею.

В ту ночь, засыпая, Ильва держала деревянного волка в одной руке, а руку Ровены — в другой.

— Ровена, — пробормотала она сонно, уже почти во сне.

— М-м?

— Ты моя сестра. Я так решила. Мне всё равно, что у нас разная кровь. Ты моя сестра. Ладно?

Ровена долго молчала. Слово «сестра» было для неё отравленным. Оно пахло розовым маслом и улыбалось ямочками на щеках.

Но Ильва не была Лианой. Ильва была Ильвой.

— Ладно, — сказала Ровена тихо. — Сестра.

Ильва улыбнулась, не открывая глаз, и уснула.

Кайден

Письмо пришло в ночь солнцеворота.

Кайден сидел в своей комнате на северной заставе — маленькой, голой, холодной, как всё на этой заставе, — и смотрел, как за окном полыхают праздничные костры. Его люди жгли их во дворе, пели, пили горячий мёд с пряностями. Звали и его. Он отказался.

Он никогда не праздновал солнцеворот. С тех пор как ему исполнилось тринадцать.

На столе перед ним лежал недоделанный подарок — моток тонкой серо-голубой пряжи, купленный на ярмарке в Эльсгарде прошлой осенью, и новая медная игла, ещё в бумажной обёртке. Он собирался отнести их в башню на этой неделе. Как всегда. Ночью, волком, через пустошь, до каменных ворот с волчьей головой. Положить у ворот, постоять минуту, глядя на огонёк в высоком окне, — и уйти до рассвета, заметая хвостом следы.

Пятнадцать лет. Почти пятнадцать.

Он ни разу её не видел. Ни разу не постучал в дверь. Ни разу не позвал её по имени. Указ короля запрещал любому подданному Белого Клыка приближаться к изгнаннице ближе чем на сто шагов. Нарушителю — смерть. Изгнаннице — продление срока. Кайден знал этот указ наизусть: его зачитали ему в день, когда отправили сюда, на север, «нести службу на границе вечных снегов». В девятнадцать лет. Сразу, как только он вырос достаточно, чтобы держать меч, — подальше от дворца, подальше от королевы, которую он когда-то назвал лгуньей.

Он думал, это было наказание. А потом понял, что это был подарок. Морвена, сама того не зная, отправила его туда, где он мог быть рядом с Ильвой.

Почти рядом. Сто шагов.

Сначала он просто приходил и смотрел. Стоял у ворот, волком, в темноте, и смотрел на огонёк. Потом, на второй год, увидел, как она — маленькая, худенькая, в огромном тулупе не по росту — тащит по снегу вязанку хвороста, спотыкаясь и падая. И на следующую ночь у ворот лежала аккуратная поленница сухих берёзовых дров.

Так всё и началось.

Он знал, что она думает, будто это лесной дух. Однажды, лёжа в снегу за холмом, он слышал, как она, стоя у ворот, кричала в темноту: «Спасибо, Лесной даритель! Спасибо!» — звонким, тонким, совсем ещё детским голосом. Он тогда уткнулся мордой в снег и пролежал так до рассвета, не в силах подняться.

Но он никогда не открывался ей. Нельзя. Если хоть кто-то узнает — её изгнание продлят. А может, сделают что-то похуже.

Сто семнадцать дней. Нет — уже меньше. Шестьдесят с небольшим. А потом он сам, своими руками, привезёт её во дворец. Он уже всё решил. Он командир северной заставы — значит, имеет право сопровождать изгнанницу в столицу. Он уже написал прошение. И уже получил ответ.

Ответ лежал перед ним на столе. Рядом с пряжей и иглой.

Кайден перечитал его ещё раз.

«Командиру северной заставы Кайдену, сыну Марты. По повелению её величества королевы Морвены, действующей от имени его величества короля Хальварда, вам надлежит немедленно, по получении сего, сдать командование заставой вашему заместителю и прибыть в Эльсгард для несения службы при дворе в должности капитана королевской гвардии. Сопровождение изгнанной принцессы по истечении срока поручено личной страже её величества. Вашего участия не требуется. Любое отступление от сего приказа будет расценено как измена».

Капитан королевской гвардии. Повышение. Почёт. Любой воин Вальдхейма мечтал бы о таком.

Кайден смотрел на письмо, и у него холодело в груди.

Личная стража королевы. За Ильвой поедут не люди короля. Поедут люди Морвены.

И его — единственного, кто мог бы встать между ними и Ильвой, — уводят прочь. На юг. Во дворец. Под присмотр.

Он не был глупцом. Пятнадцать лет назад он видел лицо Морвены в зале совета — когда она плакала и просила о милосердии. Видел, как блестели её глаза из-под мокрых ресниц. Он был мальчишкой, но уже тогда понял: так не плачут от жалости. Так плачут от радости, которую нельзя показать.

Он вспомнил свою мать. Марту. Которая «упала с лестницы» в ту же ночь. Которую ему даже не дали похоронить — тело, сказали, унесла река под дворцовой скалой.

Любое отступление от сего приказа будет расценено как измена.

За дверью кто-то кашлянул.

Кайден поднял голову. В дверях стоял Хальдор — его заместитель, коренастый, рыжебородый, верный, как пёс. В руке у Хальдора был фонарь, а лицо было непривычно серьёзным.

— Командир. Там, у ворот заставы, люди. Шестеро. В гербах королевы. Говорят, приехали проводить вас до Эльсгарда. Лично. Чтобы, мол, в дороге с вами ничего не случилось.

Кайден медленно сложил письмо.

Проводить. Шестеро. Посреди ночи солнцеворота.

Его не просто отзывали. Его забирали. Под конвоем. Чтобы он не успел сделать ничего — ни сходить к башне, ни передать весточку, ни написать кому-то. Морвена всё посчитала. Как всегда.

— Командир? — тихо спросил Хальдор. — Что им сказать?

Кайден встал. Взял со стола моток серо-голубой пряжи и медную иглу. Посмотрел на них. А потом протянул Хальдору.

— Отнеси, — сказал он очень тихо, так, чтобы не было слышно за дверью. — Ты знаешь куда. Не сейчас. Через неделю, когда они уедут и всё уляжется. Положи у ворот. И потом носи ей всё, что нужно. Дрова, еду, соль. Раз в две недели. Я оставлю тебе денег.

Хальдор смотрел на него долго. Потом взял пряжу и иглу и спрятал за пазуху.

— Я понял, командир.

— И ещё, Хальдор. — Кайден помолчал. — Если они приедут за ней раньше меня… если с ней что-нибудь случится… Найди меня. Где бы я ни был.

Хальдор кивнул.

Кайден вышел во двор. Костры солнцеворота ещё горели, но песни смолкли. Его люди стояли вдоль стен, глядя на шестерых всадников в тёмно-красных плащах с гербом королевы — золотой змеёй, обвивающей корону. Всадники ждали у ворот, не спешиваясь.

Кайден сел на коня и выехал к ним. Не оглядываясь.

Он не знал тогда, что Хальдор так и не дойдёт до башни.

Через восемь дней рыжебородого заместителя командира северной заставы найдут в снегу у южной кромки ельника — с перерезанным горлом и пустыми карманами. Убийц не найдут. Спишут на бродяг-изгоев.

А моток серо-голубой пряжи так и останется лежать под снегом.

После солнцеворота Лесной даритель перестал приходить.

Сначала они не тревожились. Он и раньше иногда пропадал на месяц — так говорила Ильва. Но прошёл месяц, потом ещё две недели. У ворот не появлялось ни свёртков, ни следов. Запасы таяли. Мёд кончился. Соль — почти. Вяленое мясо, которое Ильва заготовила с осени, подходило к концу, а зайцы в силки Ровены попадались всё реже: в самые лютые морозы зверь уходил в леса.

— Может, с ним что-то случилось, — тревожилась Ильва по вечерам, глядя на дверь. — Может, он заболел. Или замёрз в снегах.

— Или не может прийти, — сказала однажды Ровена.

Ильва посмотрела на неё.

— Что ты имеешь в виду?

Ровена не ответила. Она думала о письме, которое никогда не видела. О стражниках, которые однажды должны были приехать за Ильвой. И о том, кто мог все эти годы приходить сюда тайком — и кому кто-то, возможно, наконец запретил это делать.

На шестьдесят первую ночь до конца срока Ровена встала до рассвета, взяла лук, нож и верёвку и сказала Ильве:

— Пойду в лес. На юго-восток, за холмы. Там, где ельник. Там должны быть олени.

— Это далеко, — испугалась Ильва. — Целый день пути. Я пойду с тобой.

— Нет. Кто-то должен поддерживать огонь. И если Лесной даритель всё-таки придёт… — Ровена помолчала. — Я вернусь к ночи. Обещаю. На этот раз — обещаю.

Ильва смотрела на неё с сомнением. Потом подошла и, ничего не говоря, обмотала ей вокруг шеи свой кривой серо-голубой шарф — потуже.

— Вернись, — сказала она.

— Вернусь.

До ельника Ровена добралась к полудню. Это был старый, тёмный, густой лес, тянувшийся вдоль южного края пустоши, — первый лес, который она видела с тех пор, как попала сюда. Под елями было сумрачно и тихо. Снег здесь лежал не так глубоко, и на нём было много следов. Заячьи. Лисьи. Беличьи.

И один — огромный, глубокий, с широко расставленными пальцами.

Волчий след. Свежий. Совсем свежий — края ещё не обветрились, снег на дне отпечатка ещё не подёрнулся настом.

Тот самый, что она видела у ворот башни в первое утро.

Ровена присела над ним. Провела пальцем по краю отпечатка. Волк прошёл здесь не больше часа назад. И шёл он не к башне, а вдоль кромки леса — медленно, тяжело, будто что-то нёс. Или будто был ранен: на снегу, рядом со следами задней лапы, темнели крошечные бурые пятнышки.

Кровь.

Ровена выпрямилась. Проверила нож за поясом. Наложила стрелу на тетиву.

И пошла по следу.

Глава 7

В ельнике было тихо так, что Ровена слышала, как стучит её собственное сердце.

Снег здесь лежал рыхлый, неглубокий, присыпанный опавшей хвоей. Ели стояли плотно, переплетаясь нижними ветвями, и свет сквозь них пробивался тусклый, зеленоватый, будто под водой. Пахло смолой, холодом и прелой хвоей. И ещё — едва-едва, на самой грани — кровью.

Раньше она учуяла бы этот запах за полверсты. Сейчас различала его, только наклоняясь к самым следам.

След вёл в глубину леса. Ровена шла по нему медленно, держа лук наготове, ступая так, как учил отец: сначала пятка, потом перекат на носок, не наступая на сухие ветки. Каждые двадцать шагов она останавливалась и слушала. Лес молчал. Только где-то высоко в кронах перекликались клесты да изредка с тихим шорохом соскальзывал с ветки снег.

Капли крови становились крупнее. Чаще. Шаги волка — короче, неровнее. В одном месте он, похоже, упал: на снегу остался широкий смазанный отпечаток тела и бурое пятно размером с ладонь. Потом поднялся и пошёл дальше. Ещё через сотню шагов — снова упал.

Он умирал. Ровена поняла это так же ясно, как если бы ей сказали словами. Большой, сильный волк, истекающий кровью, шёл куда-то из последних сил — и не мог дойти.

Она должна была повернуть назад.

Это было разумно. Раненый волк опасен, как ничто другое в лесу. А этот — был огромным. Ровена ещё раз присела над отпечатком лапы и приложила к нему свою ладонь с растопыренными пальцами. След был шире. Даже Дариан в волчьем облике оставлял следы меньше.

Волк такого размера, даже умирающий, мог убить её одним ударом. Её — человека, без Сайры, с больным плечом и самодельным луком из ивы.

Но этот волк носил Ильве дрова пятнадцать лет. Медные иглы. Мёд. Книги о звёздах. Тёплое одеяло, когда она болела.

И он не приходил уже полтора месяца.

Ровена поднялась и пошла дальше.

Она нашла его на дне неглубокого оврага, под вывороченной бурей огромной елью.

Корни ели торчали из земли, как скрюченные пальцы великана, образуя что-то вроде низкой пещеры, присыпанной снегом. След вёл туда. Снег у входа был истоптан и залит кровью — уже не каплями, а густыми бурыми пятнами.

Ровена остановилась на краю оврага. Медленно натянула тетиву.

Из-под корней не доносилось ни звука. Ни рычания, ни дыхания. Только тишина — тяжёлая, напряжённая, как перед грозой.

Она начала спускаться. Медленно. Шаг за шагом. Наконечник стрелы смотрел в чёрный провал под корнями.

Десять шагов. Восемь. Шесть.

В темноте под корнями вспыхнули два глаза.

Серые. Светлые, почти серебряные, как зимний лёд на рассвете. Глаза зверя — и одновременно не совсем зверя, потому что в них был разум. Холодный, оценивающий, человеческий.

А потом из-под корней раздалось рычание. Низкое, глухое, такое, что у Ровены по спине побежали мурашки и волосы на затылке встали дыбом.

Она не опустила лук.

— Я не хочу тебе зла, — сказала она. Голос прозвучал ровно — она сама удивилась. — Ты ранен. Я могу помочь.

Рычание стало громче.

— Я знаю, кто ты, — продолжила Ровена, не двигаясь. — Ты носишь дары к башне у озера. Девушка, которая там живёт, ждёт тебя. Она думает, ты лесной дух. Она за тебя волнуется.

На мгновение рычание оборвалось.

И в это мгновение волк прыгнул.

Он вылетел из-под корней, как камень из пращи, — огромный, серый, с белой грудью и тёмным ремнём шерсти вдоль хребта. Ровена успела спустить тетиву. Стрела ушла мимо — волк в прыжке извернулся невероятным, невозможным для раненого зверя движением, и костяной наконечник лишь скользнул по шерсти на плече. А потом он обрушился на неё всем весом.

Удар сбил её с ног и опрокинул в снег. Лук отлетел в сторону. Над её лицом щёлкнули зубы — она едва успела вскинуть руку, и клыки сомкнулись на толстом рукаве тулупа, не достав до кожи. Волк рванул, мотнув головой, — и Ровена почувствовала, как трещит шерсть и овчина.

Она не закричала. Не стала вырываться. Вместо этого сделала то, чему учил отец: перестала сопротивляться — на одно мгновение, ровно на одно. Обмякла. Волк, не ожидавший этого, по инерции подался вперёд, теряя равновесие, — и Ровена, вывернувшись из-под него, ударила ногой в раненый бок. Туда, где шерсть слиплась от крови.

Волк взвыл. Отпустил рукав. Отшатнулся.

Ровена откатилась, вскочила на ноги и выхватила нож.

Они стояли друг против друга в истоптанном, залитом кровью снегу. Волк — пригнув голову, оскалив клыки, тяжело дыша. Из раны на боку снова потекла кровь — тёмная, густая. Ровена — пригнувшись, широко расставив ноги, с ножом в левой руке. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках.

Волк шатнулся. Его задние ноги подогнулись — на мгновение — и он с трудом выпрямился.

И тогда Ровена увидела, как по его телу пробежала дрожь.

Он менялся. Прямо у неё на глазах. Кости затрещали, шерсть начала уходить под кожу, морда укорачивалась, лапы вытягивались. Это было быстро — гораздо быстрее, чем она когда-либо видела у кого-то, кроме Альф, — и через несколько ударов сердца на месте волка, на коленях в окровавленном снегу, стоял мужчина.

Высокий даже на коленях. Широкоплечий. Обнажённый по пояс — и ниже, но Ровена не смотрела ниже. Светлые волосы, коротко остриженные, слипшиеся от пота и снега. Лицо — резкое, обветренное, с упрямым подбородком, заросшим светлой щетиной. И шрам — тонкий, белый, старый, рассекающий левую бровь наискось.

И серые глаза. Те же самые. Светлые, как лёд на рассвете.

В правой руке у него был нож. Длинный, узкий, с костяной рукоятью. Ровена не видела, откуда он его взял, — наверное, прятал под корнями вместе с одеждой.

Он поднялся на ноги — медленно, тяжело, прижимая левую руку к боку, где из-под пальцев сочилась кровь. Глубокий рубленый разрез, длиной в ладонь, под рёбрами. Меч. Ровена знала, как выглядят раны от меча.

— Кто тебя послал? — спросил он.

Голос был хриплым, сорванным. Голос человека, который давно не говорил вслух.

— Никто.

— Лжёшь. — Он шагнул к ней. Его шатнуло, но он удержался. — Ты знаешь про башню. Знаешь про дары. Об этом не знает никто. Кто тебя послал? Королева?

— Я не знаю никакой королевы.

— Тогда откуда ты здесь? На королевской земле. В Северных пустошах. — Его глаза сузились. — Сюда никто не ходит. Никто, кроме меня. И кроме её людей.

— Я пришла за оленем.

Он засмеялся. Коротко, хрипло, зло.

— За оленем. С луком из ивы и костяными стрелами. На королевскую землю. — Он сделал ещё шаг. — Я спрашиваю последний раз. Кто ты?

Ровена не ответила. Она смотрела на него — на его нож, на кровь между пальцев, на то, как он стоит, чуть заваливаясь влево. Он был ранен тяжело. Очень тяжело. Он потерял много крови — она видела это по серому оттенку кожи, по испарине на лбу, по тому, как дрожали мышцы на руке с ножом.

Но стоял он так, что Ровена поняла: если она сделает неверное движение — он убьёт её. Даже сейчас. Даже таким.

Он бросился на неё первым.

Не как волк — как человек. Как воин. Быстро, точно, без лишних движений. Нож в его руке метнулся к её горлу — она отбила его своим, лезвие скрежетнуло о лезвие. Он развернулся, ударил локтем — она пригнулась. Подсечка — она перепрыгнула. Удар ножом снизу, в живот, — она поймала его запястье и отвела в сторону, и на мгновение они оказались так близко, что она чувствовала его дыхание на своём лице.

Он дрался хорошо. Лучше, чем кто-либо, с кем Ровена когда-либо дралась. Лучше Дариана. Даже раненый, даже истекающий кровью, — он был быстрее её, сильнее её, опытнее.

Но он был ранен. А она — нет.

На пятом обмене ударами его левая нога подломилась. Совсем чуть-чуть. На долю мгновения. Ровене хватило. Она поднырнула под его руку, ударила плечом в грудь — здоровым, левым плечом — и, зацепив ногой под колено, опрокинула его на спину в снег. Навалилась сверху, прижав коленом руку с ножом. Её собственное лезвие легло ему под подбородок.

Он замер.

Но замерла и она — потому что почувствовала у своего живота острие. Второй нож. Короткий, спрятанный, выхваченный из ниоткуда левой рукой. Он упирался ей под рёбра — туда, где кожа была тоньше всего и где ничто не помешало бы ему войти до самой рукояти.

Они смотрели друг на друга. Её нож — у его горла. Его нож — у её живота.

Снег падал им на лица.

— Ну, — сказал он тихо. Почти без выражения. — И кто из нас быстрее?

Ровена не ответила. Она смотрела ему в глаза и видела в них то же, что, наверное, было в её собственных. Не страх. Не ярость. Расчёт.

И — где-то в глубине, на самом дне, — что-то похожее на удивление.

Это длилось несколько ударов сердца. Может быть, десять. Может быть, двадцать.

Потом Ровена почувствовала, как острие у её живота дрогнуло. Не отодвинулось — дрогнуло. Рука, которая его держала, начала трястись.

Она посмотрела ему в лицо. Оно стремительно серело. Губы побелели. Над верхней губой выступили крупные капли пота, хотя вокруг был мороз. Зрачки расширились так, что серые глаза стали почти чёрными.

Он терял сознание. Прямо сейчас, под ней, с ножом в руке.

— Отпусти нож, — сказала Ровена тихо.

— Сначала… ты, — выдохнул он сквозь зубы.

— Ты истекаешь кровью. Ещё немного — и ты потеряешь сознание. И тогда твой нож выпадет сам. А мой — останется. Подумай.

Он смотрел на неё. В глазах мутнело, но он упрямо держал взгляд, будто от этого зависела его жизнь. Может, так и было.

— Ты… не из её людей, — сказал он вдруг. Не спросил — сказал.

— Нет.

— Её люди… не стали бы разговаривать. Убили бы… сразу.

— Я знаю.

Он помолчал. Ещё мгновение. Ещё.

А потом его пальцы разжались, и короткий нож с тихим шелестом упал в снег.

Ровена медленно убрала свой нож от его горла. Не спрятала — убрала. Отодвинулась, всё ещё держа его в руке, и села на корточки рядом.

Он лежал на спине, глядя в небо сквозь еловые лапы, и тяжело дышал. Кровь из раны на боку текла не переставая, растапливая снег под ним. Красное на белом. Так много красного.

— Кто… ты? — спросил он еле слышно.

Ровена не ответила. Она смотрела на рану.

— Если умрёшь, — сказала она наконец, — она так и не узнает, кто носил ей дрова.

Его глаза метнулись к ней. В них мелькнуло что-то острое, живое, почти отчаянное.

А потом закатились. И он обмяк.

Первым делом надо было остановить кровь.

Ровена сорвала с шеи шарф — длинный, серо-голубой, кривой шарф Ильвы, — скомкала конец и прижала к ране. Навалилась всем весом. Незнакомец застонал сквозь беспамятство, дёрнулся, но не очнулся. Шерсть шарфа почти сразу пропиталась кровью.

Ровена держала. Считала про себя удары сердца. Сто. Двести. Триста. Отец учил: если прижать рану и держать достаточно долго, кровь свернётся. Если только не задета большая жила. Если задета — ничего не поможет.

На четырёхсотом ударе она осторожно приподняла шарф и посмотрела.

Кровь сочилась — медленно, вяло, тёмными каплями. Не била струёй. Значит, жила цела.

Ровена выдохнула.

Теперь — холод. Он лежал голым в снегу, потерял много крови, и его тело уже начинало остывать. Она видела, как синеют кончики пальцев, как по коже бегут мурашки. Без волчьего тепла — а он сейчас был слишком слаб, чтобы его волк мог греть, — он замёрзнет за час.

Она огляделась. Под корнями вывороченной ели, откуда он выпрыгнул, темнела ниша. Ровена заглянула туда. Сухо, тесно, но от ветра укрыто. На земле — подстилка из лапника, явно сделанная наспех. В углу — свёрнутая одежда: кожаные штаны, шерстяная рубаха, толстый тёмный плащ, подбитый волчьим мехом. Сапоги. Перевязь с ножнами — пустыми. Меча не было.

И ещё — маленькая кожаная сума, в которой Ровена, развязав, нашла кремень и кресало, моток бечёвки, горсть сухарей, флягу с остатками чего-то крепкого и пахучего и свёрнутый в трубку пергамент, перевязанный тёмно-красным шнуром. Шнур был запечатан воском — тёмно-красным, с оттиском, который она не стала разглядывать.

На это не было времени.

Она выволокла незнакомца под корни — это было тяжело, невероятно тяжело, он был выше её на полторы головы и весил, наверное, вдвое больше. Она тянула его за плечи, упираясь пятками в снег, рёбра ныли, больное плечо горело огнём. Но она справилась. Уложила на лапник. Накрыла плащом.

Потом развела огонь у самого входа в нишу — так, чтобы тепло шло внутрь, а дым уходил наружу. Набрала в лесу сухих веток, нарубила ножом лапника, заложила им щели между корнями, чтобы не дуло. К тому времени, как огонь разгорелся по-настоящему, начало темнеть.

Она обещала Ильве вернуться к ночи.

Ровена посмотрела на незнакомца. На его серое лицо, на бескровные губы, на плащ, который едва заметно поднимался и опускался от дыхания. Если она уйдёт сейчас — к утру он будет мёртв. Огонь прогорит, холод доберётся до него, рана откроется снова.

Ильва будет ждать. Будет волноваться. Будет злиться.

Но Ильва — жива.

Ровена вздохнула, вытащила из сумы флягу и понюхала. Ячменная водка, крепкая, с травами. Она откинула плащ с его бока, отняла от раны пропитанный кровью шарф и, стиснув зубы, плеснула водкой прямо в разрез.

Незнакомец заорал.

Он выгнулся дугой, вскинулся, ударившись затылком о корень, и его рука метнулась к ней — быстро, слепо, будто у зверя. Пальцы сомкнулись на её запястье. Сжали.

Ровена замерла.

Он держал её за запястье — крепко, до боли, так, что хрустнули кости. Его глаза были открыты, но смотрели сквозь неё, мутные, невидящие. Он был не здесь. Где-то в бреду, в лихорадке, в боли.

Запястье. Чужие пальцы на её запястье.

На одно ужасное мгновение Ровена снова оказалась над пропастью. Ледяной ветер в лицо. Луна за его плечом. Пальцы, разжимающиеся по одному.

Её затрясло.

— Отпусти, — прошептала она. — Отпусти меня.

Но незнакомец не отпустил. Наоборот — его пальцы сжались ещё крепче. И он прохрипел — не ей, кому-то другому, кому-то, кто был в его бреду:

— Не уйду. Слышишь? Не уйду. Не отпущу. Держу…

И затих. Глаза закрылись. Голова упала на лапник.

Но пальцы на её запястье так и не разжались.

Ровена сидела неподвижно, глядя на его руку. Большую, широкую, с ободранными костяшками и старыми белыми шрамами на тыльной стороне. Руку воина. Она держала её запястье — не так, как держат, чтобы удержать над пропастью. Иначе. Как держатся за что-то, когда тонешь.

Не отпущу. Держу.

Она медленно выдохнула. Дрожь понемногу стихла.

Не пытаясь высвободиться, свободной рукой она нашла в суме бечёвку и, кое-как, одной рукой и зубами, отрезала от подола своей рубахи длинную полосу ткани. Сложила её. Прижала к ране. И начала перевязывать — неловко, медленно, одной рукой, потому что вторую он так и не отпустил.

Это заняло целую вечность.

Когда она закончила, было совсем темно. Огонь у входа трещал, отбрасывая на корни ели дрожащие рыжие тени. Снаружи завывал ветер. Незнакомец спал — уже не в беспамятстве, а во сне, тяжёлом и глубоком. Дыхание его стало ровнее. На лицо понемногу возвращался цвет.

Ровена смотрела на него.

Теперь, в свете огня, она могла разглядеть его как следует. Он был молод — старше её, но ненамного. Лет двадцать семь, может, двадцать восемь. Лицо — не красивое, не такое, как у Дариана, у которого каждая черта была будто выточена резцом мастера. Грубее. Резче. Тяжёлый подбородок, прямой нос с горбинкой — похоже, когда-то сломанный. Глубокие складки у рта, которые бывают у людей, редко улыбающихся. Светлые, почти белые ресницы, неожиданно длинные. И шрам через бровь.

На его груди, на плечах, на руках — шрамы. Много шрамов. Старые, белые, давно затянувшиеся, и свежие, розовые. Следы когтей, ножей, мечей. Будто всю свою жизнь он только и делал, что дрался.

Кто-то ударил его перстнем. Через бровь. Так, что потекла кровь.

Ровена вспомнила, где слышала это.

У очага в башне. В ночь, когда Ильва рассказывала свою историю.

«Его схватили. Отец… отец ударил его. Перстнем. Я видела, как у него потекла кровь по лицу — вот здесь, через бровь».

Ровена смотрела на шрам. На светлые волосы. На серые глаза, которые сейчас были закрыты.

«У Кайдена серые глаза. Как у тебя. Только светлее. И волосы светлые, почти как мои».

Она медленно выдохнула.

И не стала высвобождать руку.

Он очнулся за полночь.

Ровена поняла это не по движению — он не двигался — а по дыханию. Оно изменилось. Стало тише, осторожнее, как у зверя, который проснулся в незнакомом месте и затаился, прислушиваясь.

Она сидела у входа в нишу, прислонившись спиной к корню, подкидывая в огонь ветки. Не оборачиваясь, сказала:

— Не дёргайся. Повязка сползёт. Я её полвечера накладывала. Одной рукой.

Тишина.

Потом — шорох. И его пальцы на её запястье медленно, неуверенно, будто не веря самим себе, разжались.

Ровена услышала, как он втянул воздух сквозь зубы.

— Это… я? — Голос был хриплым, но ясным. Лихорадка отступила. — Я тебя держал?

— Всю ночь.

Она потёрла запястье. На коже темнели синяки — пять пятен, как отпечатки пальцев. Завтра они станут лиловыми.

— Прости, — сказал он. — Я не… я не помню.

— Ты бредил.

Он помолчал. Потом спросил осторожно:

— Что я говорил?

Ровена посмотрела в огонь.

— Что не уйдёшь. Что не отпустишь. — Она пожала плечами. — Больше ничего разборчивого.

Она услышала, как он медленно выдохнул. С облегчением — или ей показалось.

Потом он попытался сесть. Зашипел от боли, замер, попытался снова. Ровена обернулась. Он сидел, привалившись спиной к земляной стене ниши, натянув на себя плащ, и смотрел на неё. В свете огня его глаза снова были светлыми, почти серебряными. Ясными. Внимательными. Слишком внимательными.

— Ты меня перевязала, — сказал он.

— Да.

— И развела огонь. И затащила меня сюда. — Он посмотрел на неё сверху вниз — на её рост, на руки, на плечи. — Одна.

— Тебя это удивляет?

— Меня это удивляет. — Он помолчал. — Я тяжёлый.

— Я заметила.

Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка — тень улыбки. Будто мышцы на его лице забыли, как это делается, и теперь пытались вспомнить.

— И ты меня не убила, — сказал он. — Хотя могла. Там, в снегу. Ты могла перерезать мне горло, как только я потерял сознание. Я бы не почувствовал.

— Могла, — согласилась Ровена.

— Почему не убила?

Она долго молчала. Огонь трещал. Ветер выл снаружи.

— Потому что ты носишь ей дрова, — сказала она наконец. — Пятнадцать лет.

Он замер. Совершенно. Даже дыхание остановилось.

— Кто ты? — спросил он тихо. Тем голосом, которым спрашивал там, в снегу, с ножом в руке.

— Сначала ты.

Они смотрели друг на друга через огонь. Долго. Ровена видела, как он взвешивает. Решает. Как когда-то Ульф, стоя на берегу ручья, решал, выдать её или нет.

— Кайден, — сказал он наконец.

Она кивнула.

— Я знаю.

Его глаза сузились.

— Откуда?

— Шрам. — Ровена коснулась пальцем собственной брови. — Её отец ударил тебя перстнем. На совете. Когда ты назвал королеву лгуньей.

Кайден побелел. Не так, как днём, от потери крови, — по-другому. Будто она ударила его.

— Она… — Голос его сорвался. Он сглотнул и попытался снова. — Она рассказала тебе. Она… она помнит?

— Помнит. — Ровена смотрела на него. — Она помнит камень у старого колодца, где вы вырезали имена. И деревянного волка с одним коротким ухом. И как тебя тащили из зала, а ты кричал её имя.

Кайден закрыл глаза.

Он сидел так долго. Очень долго. Ровена отвела взгляд и стала смотреть в огонь — потому что мужчине, который плачет, не нужны свидетели. А он плакал. Беззвучно, не всхлипывая, не закрывая лица. Просто по его щекам текли слёзы, а он не вытирал их.

Когда он заговорил снова, голос был почти спокойным.

— Она жива?

— Жива.

— Здорова?

— Здорова. Худая. Упрямая. Болтает без умолку. Учится драться. Ворует у ворона напёрстки, а потом жалуется, что это он ворует.

Кайден издал странный звук — то ли смех, то ли всхлип.

— Учится драться? — переспросил он. — Ильва?

— Я её учу.

Он открыл глаза и посмотрел на неё — по-новому. С изумлением. С подозрением. И с чем-то ещё, чего Ровена не могла разобрать.

— А ты кто? — спросил он. — Теперь твоя очередь. Как ты оказалась в Северных пустошах? С Ильвой? В башне, куда пятнадцать лет не ступала ничья нога, кроме её и старой Эббы?

Ровена помолчала.

— Меня принесла река, — сказала она. — Осенью. Ильва вытащила меня из озера.

— Река? — Кайден нахмурился. — Ледянка? Она течёт из земель Тёмного Хребта. Через Каменный порог. Никто не может пройти Каменный порог живым.

— Я прошла.

Он смотрел на неё долго. И Ровена увидела, как его взгляд медленно скользнул вниз — с её лица на шею. Шарфа там больше не было: он лежал в углу, пропитанный его кровью. А на шее, у самого основания, в свете огня темнел багровый полумесяц.

Кайден смотрел на этот след. Она видела, как он понял. Как его лицо на мгновение исказилось — то ли от боли, то ли от гнева. Он знал, что это. Каждый волк знал.

Она ждала вопроса. Приготовилась к нему. Приготовилась солгать, или промолчать, или ответить что-нибудь резкое.

Но он не спросил.

Он просто отвёл глаза — медленно, будто нехотя, будто давая ей понять, что видел, но не будет об этом говорить. И сказал совсем другое:

— Как тебя зовут?

Ровена смотрела на него. На этого чужого, израненного, хмурого мужчину, который увидел самое страшное, что с ней случилось, — и не спросил.

— Ровена, — сказала она.

— Ровена, — повторил он. Так же, как когда-то повторила Ильва. Будто пробовал на вкус. — Спасибо, Ровена. За то, что не перерезала мне горло.

— Ещё не вечер, — ответила она.

И на этот раз он улыбнулся по-настоящему.

— Кто тебя ранил? — спросила она позже, когда он выпил остатки водки из фляги и сгрыз пару сухарей.

Кайден помолчал. Потом протянул руку, взял из угла свою суму, достал свёрнутый пергамент с тёмно-красной печатью и бросил ей.

Ровена поймала. Развернула. Прочла при свете огня — приказ о его отзыве в столицу, о повышении до капитана королевской гвардии, о том, что сопровождать принцессу будет личная стража королевы. Подпись. Печать — тёмно-красный воск, золотая змея, обвивающая корону.

Она подняла глаза.

— Повышение, — сказала она.

— Повышение, — согласился Кайден. Голос его был ровным. — С почётным караулом. Шесть человек из личной стражи королевы. Чтобы проводить меня до столицы. В ночь солнцеворота.

— Они не собирались тебя провожать.

— Нет. — Он посмотрел в огонь. — На пятый день пути, у Волчьего брода, ночью, когда мы стали лагерем, я не спал. Слушал. Они думали, что я сплю. И один из них сказал другому: «Завтра на перевале. Королева велела, чтобы капитан не доехал. Несчастный случай. Сорвался в пропасть». А второй засмеялся и сказал, что жалко, хороший воин, но приказ есть приказ.

Ровена ничего не сказала. Она слишком хорошо знала, как это звучит. Несчастный случай. Сорвался в пропасть.

— Четверых я убил там же, — продолжил Кайден ровно. — Двое ушли. Один достал меня мечом, когда я уходил. — Он коснулся повязки на боку. — С тех пор я иду на север. Шесть недель. Волком — по лесам, вдоль рек, обходя заставы. Они идут за мной. Двое. Я сбивал их со следа, сколько мог. Но рана не заживает. Я потерял слишком много крови. А вчера… — Он замолчал.

— Что вчера?

Кайден долго смотрел в огонь. Потом сказал очень тихо:

— Вчера я нашёл Хальдора. Моего заместителя на заставе. Я оставил ему пряжу и иглу. Велел отнести ей. И носить дрова и еду, пока меня не будет. — Он сжал кулаки. — Он лежал у южной кромки этого ельника. Под снегом. С перерезанным горлом. Почти два месяца. Пряжа была у него за пазухой.

Ровена вспомнила, как Ильва каждый вечер смотрела на дверь. Может, с ним что-то случилось. Может, он заболел. Или замёрз в снегах.

— Они знают о ней, — сказала Ровена. — О башне. О дарах.

— Знают. — Кайден поднял на неё глаза. — Морвена знает всё. Всегда знала. Она позволяла мне носить дары, потому что это было удобно. Пока Ильва жива и не жалуется, никто не задаёт вопросов. А теперь… теперь срок кончается. И Морвене больше не нужно, чтобы Ильва была жива.

Он попытался встать. Ровена увидела, как побелели его губы, как на лбу снова выступил пот.

— Мне нужно к ней, — сказал он сквозь зубы. — Сейчас. Предупредить. Увезти. Куда угодно. Пока они…

— Сядь, — сказала Ровена.

— Ты не понимаешь…

— Сядь. Ты не дойдёшь. Ты упадёшь через сто шагов, и рана откроется, и ты умрёшь в снегу, как Хальдор. И тогда ей точно никто не поможет.

Кайден смотрел на неё. В его глазах полыхало что-то отчаянное. Но он сел.

— До рассвета, — сказала Ровена. — Спи до рассвета. Потом решим.

Он долго молчал. Потом откинулся на земляную стену и закрыл глаза.

— Ровена, — сказал он, не открывая глаз.

— М-м?

— Она… она счастлива? Хоть немного? Там, в башне. С тобой.

Ровена посмотрела на огонь. Вспомнила, как Ильва хохотала на льду озера. Как пела северные песни в ночь солнцеворота. Как прижимала к груди деревянного волка.

— Да, — сказала она. — Немного. Да.

Кайден ничего не ответил. Но по его лицу, в свете огня, медленно скатилась ещё одна слеза.

А через минуту он уже спал.

Они пришли на рассвете.

Ровена не спала. Она сидела у прогорающего огня, обхватив колени руками, и смотрела, как сквозь еловые лапы медленно сочится серый утренний свет. Думала об Ильве. О том, что та, наверное, тоже не спала всю ночь — сидела у окна и смотрела на пустошь. О том, что скажет ей, когда вернётся. И что не скажет.

Потом с ветки над оврагом сорвалась сорока и с громким треском унеслась прочь.

Ровена застыла.

Сороки не взлетают просто так. Сорока взлетает, когда кто-то идёт.

Она прислушалась. Ветер стих к утру, и в лесу было тихо. Только тихо потрескивали угли. И — далеко-далеко, на самой грани слышимости — хрустнула ветка. Потом ещё одна. Ближе.

Раньше Сайра учуяла бы их за полверсты. Сказала бы, сколько их, какого они роста, что ели вчера на ужин и боятся ли они. Сейчас у Ровены были только уши.

И уши говорили: двое. Идут медленно, осторожно, по следу. По тому самому следу, по которому вчера шла она сама — кровавому следу раненого волка.

Она обернулась. Кайден спал, привалившись к земляной стене, закутанный в плащ. Лицо у него было бледным, но уже не серым. Дыхание — ровным.

Ровена наклонилась и зажала ему рот ладонью.

Он проснулся мгновенно — как просыпаются воины, без перехода от сна к яви. Глаза распахнулись, рука метнулась к поясу, где должен был быть нож. Ровена покачала головой и приложила палец к губам.

Потом показала на вход. И подняла два пальца.

Кайден понял сразу. Она видела, как изменилось его лицо — стало жёстким, холодным, сосредоточенным. Он кивнул. Медленно, морщась от боли, потянулся к своему длинному ножу, лежавшему рядом на лапнике.

Ровена взяла лук. Проверила тетиву. Вытащила из колчана три стрелы — три последние, с костяными наконечниками, которые она точила всю прошлую неделю. Одну наложила на тетиву. Две зажала в зубах.

И бесшумно выскользнула из-под корней.

Овраг был неглубоким, с пологими склонами, заросшими молодым ельником. Ровена поднялась по противоположному склону — не туда, откуда пришла вчера, а в сторону, — и затаилась за толстым стволом старой ели, присыпанной снегом. Отсюда был виден весь овраг: и вход в нишу под корнями, где тлел огонь, и тропа, по которой они придут.

Она ждала.

Они появились через несколько минут. Сначала — один. Высокий, в тёмно-красном плаще с капюшоном, с арбалетом в руках. Он шёл первым, пригибаясь к следам, и Ровена видела, как он остановился на краю оврага, увидев дым. Поднял руку.

За ним вышел второй. Пониже, коренастый, тоже в красном. В руке — меч. Обнажённый.

На плащах у обоих поблёскивала вышитая золотом змея, обвивающая корону.

Первый что-то сказал второму — тихо, Ровена не расслышала. Второй кивнул и начал обходить овраг справа, держа меч наготове. Первый поднял арбалет и стал медленно спускаться вниз, к нише. Прямо ко входу. Туда, где лежал Кайден.

Ровена натянула тетиву.

Правая рука дрожала — плечо так и не зажило до конца. Она сменила хватку. Взяла лук в правую, натянула левой. Непривычно. Неудобно. Отец когда-то заставлял её стрелять обеими руками — «никогда не знаешь, какую тебе отрубят первой», — и она тогда ненавидела эти уроки.

Сейчас она мысленно поблагодарила его.

Арбалетчик был в двадцати шагах от входа в нишу. В пятнадцати. Он вскинул арбалет к плечу, целясь в темноту под корнями.

Ровена выдохнула. И отпустила тетиву.

Стрела вошла ему в шею — сбоку, под самым ухом, туда, где кончался капюшон. Он даже не вскрикнул. Просто дёрнулся, выронил арбалет — тот выстрелил сам, болт с глухим стуком ушёл в снег — и повалился лицом вниз.

Второй обернулся на звук.

Он увидел её сразу — Ровена не успела спрятаться. Их взгляды встретились через овраг. Его лицо исказилось. Он что-то выкрикнул и бросился к ней — вверх по склону, проваливаясь в снег, с мечом наперевес.

Ровена выхватила вторую стрелу из зубов. Наложила. Натянула.

Он был в десяти шагах. Слишком близко, слишком быстро. Стрела ушла — и он отбил её мечом, на лету, одним коротким движением. Хороший воин. Очень хороший.

Третью она не успела наложить.

Он вылетел на неё из-за ели, и меч свистнул в воздухе. Ровена бросилась в сторону, упала в снег, перекатилась. Клинок вошёл в ствол там, где только что была её голова, — так глубоко, что застрял. Воин рванул его на себя. Ровена вскочила, выхватила нож.

Нож против меча. Человек против волка в человеческом облике — она видела по его глазам, по движениям: он был волком. Сильнее, быстрее, выносливее. А у неё не было Сайры.

Он выдернул меч из ствола и пошёл на неё.

Удар — она отскочила. Ещё удар — она пригнулась, лезвие прошло над головой, срезав прядь волос. Ещё — она отвела клинок ножом, и от удара руку свело до самого плеча. Нож вылетел из онемевших пальцев.

Она осталась безоружной.

Воин усмехнулся. Медленно, с удовольствием поднял меч.

— Кто ты такая, девка? — спросил он. — Его подстилка?

Ровена не ответила. Она отступала — шаг, ещё шаг, — пока не упёрлась спиной в ствол ели. Дальше было некуда.

Меч взлетел над её головой.

И в этот момент из-за спины воина метнулась тень.

Кайден двигался так, будто и не было никакой раны. Беззвучно. Стремительно. Он вылетел из-за ели — Ровена не видела, как он поднялся по склону, как оказался здесь, — и его длинный нож вошёл воину под левую лопатку. Точно, глубоко, до самой рукояти.

Воин замер с поднятым мечом. Удивлённо посмотрел на Ровену — будто хотел спросить, как это вышло. Потом меч выпал из его рук. И он медленно, тяжело осел в снег.

Кайден стоял над ним, тяжело дыша. Его шатало. На боку, сквозь повязку, снова проступало алое пятно.

Он поднял глаза на Ровену.

Она стояла, прижавшись спиной к ели. Сердце колотилось. Руки тряслись. По щеке текло что-то тёплое — она не сразу поняла, что меч всё-таки задел её, когда срезал прядь волос. Тонкая царапина над скулой. Рядом со старым шрамом.

Кайден шагнул к ней. Ещё шаг. Остановился совсем близко.

И медленно поднял руку.

Ровена вздрогнула — она не могла не вздрогнуть, — но не отстранилась. Его пальцы коснулись её щеки. Осторожно, едва-едва. Стёрли кровь — тыльной стороной ладони, медленно, от скулы к подбородку.

Они стояли очень близко. Она чувствовала тепло его тела сквозь холодный утренний воздух. Видела каждую ресницу, каждую морщинку в уголках серых глаз, каждую крупинку инея на светлой щетине. Слышала его дыхание — тяжёлое, неровное.

Он смотрел на неё. Не на царапину — на неё. Так, как никто не смотрел на неё очень, очень давно.

— Кто тебя учил? — спросил он тихо. Голос был хриплым.

— Отец, — ответила Ровена. Так же тихо.

— Он был хорошим учителем.

— Лучшим.

Кайден помолчал. Его рука всё ещё была у её лица. Потом он, будто опомнившись, медленно её опустил.

— Ты спасла мне жизнь, — сказал он. — Второй раз за сутки.

— А ты — мне, — сказала Ровена. — Один раз. Ты мне всё ещё должен.

Уголок его рта снова дрогнул.

А потом его колени подогнулись, и он медленно сполз по стволу ели в снег.

— Повязка, — сказал он, глядя на неё снизу вверх. — Кажется, я её всё-таки сорвал.

Ровена посмотрела на алое пятно, расползающееся по его рубахе, — и, неожиданно для себя самой, засмеялась.

У мёртвых были лошади.

Две, привязанные в сотне шагов от оврага, на опушке. Крепкие, мохнатые, северной породы, с тёплыми попонами и полными перемётными сумами. Ровена вывела их на поляну, развязала сумы и долго смотрела на содержимое.

Вяленое мясо. Сухари. Мешок овсяной крупы. Соль — целый мешочек. Мёд в глиняном горшке. Две фляги водки. Тёплые одеяла. Запасная одежда. Огниво. Верёвки. Арбалетные болты. Целебная мазь в жестяной коробочке. И кошелёк, туго набитый серебром.

Еды хватило бы на месяц. Им с Ильвой — на два.

Кайден, сидевший у заново разведённого огня с новой повязкой на боку, смотрел на неё.

— Забирай всё, — сказал он. — И лошадей. Скажи ей, что нашла.

Ровена обернулась.

— Скажи ей, — повторила она медленно. — А ты?

Кайден долго молчал.

— А меня здесь нет, — сказал он наконец.

— Нет, — сказала Ровена.

Кайден поднял на неё глаза.

— Нет, — повторила она. — Я не буду ей лгать. Она пятнадцать лет ждала тебя. Каждую ночь, когда у ворот появлялись дары, она выходила и кричала в темноту «спасибо». Она думает, что ты лесной дух. Она плачет, когда думает, что с тобой что-то случилось. Ты здесь, в дне пути от неё, живой. А я должна вернуться и сказать, что нашла двух лошадей в лесу?

— Да, — сказал Кайден.

— Почему?

Он долго молчал, глядя в огонь. Потом заговорил — медленно, тяжело, будто каждое слово давалось ему с трудом.

— Потому что я дезертир, Ровена. С того момента, как я убил четверых людей королевы у Волчьего брода, — я изменник. Меня ищут. Сейчас, наверное, уже по всему королевству. Если меня найдут — повесят. Это ладно. Это я переживу. — Он криво усмехнулся. — То есть не переживу, но это неважно.

Он поднял на неё глаза.

— А если меня найдут рядом с ней — повесят и её. Принцессу, вступившую в сговор с изменником, за шестьдесят дней до конца изгнания. Морвене даже не придётся ничего придумывать. Я сам принесу ей Ильву на блюде. Вот почему меня здесь нет. Вот почему она не должна знать.

Ровена молчала.

— Она не умеет лгать, — продолжал Кайден тихо. — Ты знаешь это лучше меня. Если она узнает, что я здесь, — это будет написано у неё на лице. Она будет ходить к лесу. Будет искать меня. Будет оставлять мне еду у ворот, как я ей. И кто-нибудь это увидит. Морвена прислала шестерых за мной. Думаешь, она не пришлёт ещё? Думаешь, за башней сейчас никто не следит?

Ровена вспомнила кровавый след на снегу. Хальдора с перерезанным горлом у кромки этого самого ельника. Арбалетчика, целившегося в темноту под корнями.

Она медленно опустилась на корточки у огня, напротив него.

— Шестьдесят дней, — сказала она.

— Шестьдесят один, — поправил он. — Я считаю.

— И что потом? Когда за ней приедут люди Морвены?

— Потом я буду рядом. — В его голосе прорезалось что-то стальное. — Не у ворот. Не в ста шагах. Рядом. И если они попробуют хоть пальцем её тронуть…

Он не договорил. Но Ровена поняла.

Она смотрела на него через огонь — на этого раненого, измученного, упрямого человека, который пятнадцать лет носил дрова девочке в башне, ни разу не показавшись ей на глаза. И который сейчас был готов умереть за неё, даже если она никогда не узнает, кто он.

Ей вдруг вспомнился Дариан. Не тот, с обрыва. Тот, что на вершине Вдовьей горы говорил «я твой, пока Луна светит на небе». Слова были красивыми. Очень красивыми.

Кайден не говорил красивых слов. Он просто носил дрова.

— Хорошо, — сказала Ровена. — Я не скажу ей. Пока. Но с одним условием.

— Каким?

— Ты не будешь лежать здесь, под корнями, и ждать, пока твоя рана загноится. Есть место получше?

Кайден подумал.

— В трёх верстах отсюда, в глубине ельника, — старое зимовье. Охотничья избушка. Я находил её несколько лет назад. Там есть очаг. Крыша. Её не видно с пустоши.

— Хорошо. Я отвезу тебя туда. На одной из лошадей. А потом буду приходить.

— Приходить? — Он нахмурился. — Зачем?

— Перевязывать тебя, — сказала Ровена. — Приносить еду. — Она помолчала. — И учиться.

— Учиться чему?

Ровена посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты дерёшься лучше всех, кого я знаю. Лучше моего отца. Лучше… — она запнулась, — лучше любого Альфы. Через шестьдесят дней за Ильвой придут люди Морвены. Сколько их будет? Шесть? Десять? Двадцать? Я одна не справлюсь. Ильва ещё не готова. А ты ранен. Мне нужно стать лучше. Намного лучше. За шестьдесят дней. Без волчицы.

Кайден смотрел на неё долго. Потом его взгляд снова скользнул — на одно короткое мгновение — к багровому полумесяцу на её шее. И вернулся к её лицу.

— Без волчицы, — повторил он тихо.

— Без волчицы.

Он помолчал.

— Это будет больно, — сказал он наконец.

— Я знаю, что такое больно.

Что-то мелькнуло в его глазах. Понимание. Или уважение. Или что-то, чему Ровена не хотела давать название.

— Хорошо, — сказал Кайден. — Договорились.

И протянул ей руку через огонь.

Ровена посмотрела на эту руку. Большую, широкую, с ободранными костяшками. Ту самую, что держала её запястье всю ночь, не отпуская.

И пожала её.

В башню она вернулась глубокой ночью, ведя в поводу двух навьюченных лошадей.

Зимовье оказалось именно таким, как говорил Кайден: маленькая, низкая, вросшая в землю избушка из почерневших брёвен, с провалившейся наполовину крышей и каменным очагом. Ровена помогла ему устроиться, развела огонь, оставила половину припасов, лекарскую мазь и одну из фляг. Он почти не разговаривал — устал, рана ныла. Но когда она уже стояла в дверях, сказал ей в спину:

— Ровена.

Она обернулась.

— Шарф, — сказал он. — Тот, которым ты мне рану затыкала. Серо-голубой. Это ведь она связала? Из той пряжи, что я приносил осенью?

— Она.

Кайден помолчал. Потом кивнул на угол, где лежал шарф — уже отстиранный ею в ручье, ещё влажный.

— Возьми. Не говори ей, где он был.

Ровена взяла шарф и обмотала вокруг шеи. Он был холодным и пах снегом. И ещё, едва уловимо, — им.

Ильва ждала у ворот.

Ровена увидела её издалека — тонкую фигурку с факелом в руке, на фоне тёмной громады башни. Она стояла неподвижно, как изваяние, и смотрела на пустошь. Наверное, стояла так весь вечер.

Когда Ровена подъехала ближе, Ильва уронила факел в снег и бросилась к ней.

Она не кричала. Не ругалась. Просто вцепилась в Ровену, как только та спешилась, — обеими руками, изо всех сил, — и уткнулась лицом ей в плечо. И Ровена почувствовала, как её трясёт.

— Ты обещала, — глухо сказала Ильва ей в шарф. — Ты обещала вернуться к ночи. Ты обещала.

— Я вернулась.

— Сейчас уже следующая ночь!

— Знаю. Прости. — Ровена обняла её. — Прости меня.

Ильва долго не отпускала её. Потом отстранилась, вытерла лицо рукавом и посмотрела на лошадей. На мешки, перемётные сумы, одеяла.

— Откуда… это?

Ровена открыла рот.

И впервые за всю зиму солгала ей.

— Нашла в лесу, — сказала она. — За ельником. Брошенный лагерь. Костёр давно погас. Никого не было. Наверное, какие-то путники. Может, охотники. Может, бродяги. Их, наверное, задрали звери, или они замёрзли… Лошади стояли привязанные. Голодные. Я не могла их там оставить.

Это было почти правдой. Почти.

Ильва смотрела на неё. Потом на лошадей. Потом — снова на неё. И Ровене на мгновение показалось, что светлые глаза видят её насквозь.

А потом Ильва улыбнулась. Сквозь слёзы — широко, счастливо, по-детски.

— Мёд, — сказала она, заглядывая в суму. — Ровена, там мёд! И соль! И крупа! Мы не умрём с голоду! Это… это почти как Лесной даритель. Только теперь даритель — ты.

Ровена ничего не сказала. Только крепче затянула шарф на шее.

В ту ночь Ильва уснула быстро — наевшись горячей овсяной каши с мёдом, разморённая теплом, держа в руке деревянного волка с кривым ухом. Ровена сидела рядом и долго смотрела на её лицо.

Потом закатала рукав и посмотрела на своё запястье.

Синяки уже потемнели. Пять лиловых пятен — отпечаток его пальцев.

Не отпущу. Держу.

Она опустила рукав. Посмотрела на дверь. На тёмное окно, за которым лежала пустошь, а за пустошью — ельник, а в ельнике — маленькая избушка с провалившейся крышей.

И впервые за много месяцев, засыпая, думала не о том, как разжимаются пальцы над пропастью.

А о том, как они не разжимаются.

Кайден

Он не спал.

Огонь в каменном очаге зимовья прогорел до углей, и сквозь провал в крыше видны были звёзды — холодные, колючие, бесконечно далёкие. Рана в боку ныла тупо и ровно, но уже не горела. Мазь из сумы мертвеца делала своё дело. Ещё дней десять — и он сможет нормально ходить. Через месяц — драться в полную силу.

Если за ним не придут раньше.

Кайден лежал на старой лежанке из жердей, закинув руку за голову, и смотрел на звёзды.

Он думал о девушке, которая ушла три часа назад, ведя в поводу двух лошадей.

Ровена.

Он повторял её имя про себя, как когда-то в детстве повторял незнакомые слова из старых книг, пытаясь понять их смысл. Ровена. Твёрдое, звонкое имя. С раскатом посредине, как удар клинка о клинок.

Он видел за свою жизнь много воинов. Видел, как дерутся гвардейцы короля и наёмники с юга, пограничные дозорные и бродяги-изгои. Видел волков-оборотней, которые в человеческом облике могли голыми руками свернуть шею быку. Сам был одним из них.

Но такой, как она, не видел никогда.

Она дралась без волка. Он понял это сразу, ещё там, в снегу, когда она увернулась от его клыков и ударила ногой в рану. Волк в ней не отозвался. Не было ни вспышки силы, ни рыка, ни золотого блеска в глазах, который бывает у любого оборотня в бою. Она дралась, как человек. Как обычная смертная девушка.

И дралась так, что он — раненый, но всё же он — не смог её одолеть.

А потом она стреляла с левой руки. Он видел это. С левой, потому что правая не держала. И попала арбалетчику в шею с сорока шагов. Костяной стрелой из самодельного лука.

Кайден закрыл глаза.

Он вспомнил багровый полумесяц на её шее.

Он видел такой след один раз в жизни. Давно, лет десять назад, на северной заставе. К ним прибилась женщина — тощая, полубезумная, в лохмотьях, с таким же следом на шее. Её Альфа отрёкся от неё за то, что она не родила ему сына. Она не могла перекинуться. Не могла согреться. Не могла есть. Она прожила на заставе две недели, почти не разговаривая, глядя в стену. А потом однажды ночью ушла в пустошь — и не вернулась. Её нашли весной. Она лежала в снегу, свернувшись клубком, как волчица, и улыбалась.

Отречение не убивает тело. Оно убивает всё остальное.

А эта девушка — Ровена — со следом отречения на шее учила Ильву драться. Ловила рыбу в проруби. Охотилась на оленей с луком из ивы. Тащила его, Кайдена, вдвое тяжелее себя, по снегу под корни. Перевязывала его рану одной рукой, потому что вторую он держал. И смотрела ему в глаза над ножом, приставленным к горлу, — спокойно, холодно, без страха.

И смеялась. Он слышал, как она смеялась, когда он сполз по стволу в снег. Хрипло, коротко, будто сама не ожидала, что умеет.

Кто-то отрёкся от неё.

Кайден почувствовал, как в груди медленно поднимается что-то тёмное и горячее. Его волк — серый, тяжёлый, молчаливый волк, который за двадцать восемь лет не проявлял особого интереса ни к одной волчице, — вдруг встал. Вздыбил шерсть. И глухо, низко зарычал.

Кто-то держал её за руку — и отпустил.

Он понял это сам. Без слов, без рассказов. Понял по тому, как она вздрогнула, когда он в бреду схватил её за запястье. По тому, как её затрясло. По тому, как она прошептала: «Отпусти меня», — не ему, а кому-то другому, кто был в её собственном кошмаре.

По синякам на её коже, которые он увидел, когда она потирала запястье у огня. Пять пятен. Его пальцы.

Он держал её всю ночь. И она не вырвалась. Он не знал почему.

Кайден открыл глаза и посмотрел на свою руку. Большую, грубую, с ободранными костяшками. Он помнил тепло её кожи под пальцами. Помнил, как билась жилка на её запястье — часто-часто, как у пойманной птицы. А потом — медленнее. Спокойнее. Будто она привыкла.

Он помнил, как стёр кровь с её щеки. Как она вздрогнула, но не отстранилась. Как близко были её глаза — серые, как у него, только темнее. Как дождевое небо. Как сталь.

Волк внутри снова зарычал. Но на этот раз — по-другому. Не угрожающе. Тихо. Почти жалобно.

Кайден нахмурился.

Нет, — сказал он волку. — Нет. Не смей.

Он знал, что это. Знал, что бывает, когда волк начинает так рычать при мысли о ком-то. И знал, что не имеет на это права. Не сейчас. Не тогда, когда он изменник, за которым охотится вся королевская стража. Не тогда, когда через шестьдесят дней за Ильвой приедут люди Морвены. Не тогда, когда у неё на шее — след чужой метки, свежий, ещё воспалённый, ещё кровоточащий где-то внутри, куда не достанет никакая мазь.

Она приходит к нему учиться. Он будет её учить. Вот и всё.

Волк фыркнул и улёгся, положив морду на лапы. Не согласился. Просто решил подождать.

Кайден повернулся на здоровый бок, лицом к очагу. Закрыл глаза.

Перед тем как заснуть, он подумал ещё об одном. О том, что так и не спросил её, откуда она. Из какой стаи. Кто её отец, научивший её стрелять с левой руки. Кто её Альфа, сорвавший с неё метку.

Он не спросил, потому что видел: она не готова ответить.

Но когда-нибудь она ответит. И тогда он найдёт этого Альфу.

Он ещё не знал, что сделает, когда найдёт. Но волк внутри него, кажется, знал. И впервые за двадцать восемь лет Кайден был с ним полностью согласен.

Глава 8

Первый урок Кайден дал ей лёжа.

Он всё ещё не мог толком встать — рана в боку затягивалась медленно, и каждый раз, когда он пытался подняться с лежанки без помощи, его лицо становилось серым, а на лбу выступал пот. Ровена пришла в зимовье на третий день после того, как отвезла его туда, — с горшком овсяной каши, свежей повязкой и деревянным мечом за поясом, — и застала его сидящим на лежанке, бледным и злым.

— Ты встал, — сказала она с порога.

— Сел, — поправил он сквозь зубы. — Встать не получилось.

— Тогда ложись обратно.

— Мне надоело лежать.

— А мне надоело перевязывать тебя заново каждый раз, когда ты решаешь, что тебе надоело. — Ровена поставила горшок на очаг и подошла к нему. — Ложись.

Он посмотрел на неё снизу вверх. Долго, упрямо. Потом вздохнул и лёг.

Она размотала старую повязку, промыла рану отваром — Ильва научила её варить его из коры ивы и сушёного тысячелистника, — наложила мазь. Рана выглядела лучше. Края стянулись, краснота спала. Ещё неделя-другая, и затянется совсем.

Кайден лежал неподвижно и смотрел в потолок, пока она работала. Только раз, когда она слишком сильно надавила, втянул воздух сквозь зубы.

— Прости, — сказала она.

— Ничего. — Он помолчал. — Ты принесла меч.

— Принесла.

— Деревянный.

— Железного у меня нет. — Ровена затянула узел на свежей повязке. — Ты обещал учить.

— Я обещал. — Кайден повернул голову и посмотрел на неё. — Но я не могу встать.

— Тогда учи лёжа.

Он моргнул. Потом в его глазах мелькнуло что-то похожее на смех.

— Лёжа, — повторил он.

— Ты же говорил, что дерёшься головой, а не руками. Вот и покажи.

Кайден долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Встань. Вон туда, к очагу. Возьми меч. Встань так, как встала бы против меня.

Ровена встала.

Он смотрел на неё долго — так долго, что ей стало не по себе. Его взгляд медленно скользил по ней — от ступней к коленям, от коленей к бёдрам, от бёдер к плечам и рукам. Не так, как смотрят мужчины на женщину. Так, как смотрит кузнец на клинок, который ему принесли перековать.

— Ты стоишь, как волчица, — сказал он наконец.

— Я и есть волчица.

— Нет. — Он сказал это просто, без жестокости. — Сейчас — нет.

Ровена сжала зубы. Он видел, как она сжала зубы, и продолжил тем же ровным голосом:

— Ты стоишь так, как стоит оборотень в человеческом облике. Вес на передней ноге. Плечи вперёд. Подбородок вниз. Это стойка для атаки. Для прыжка. Волчья стойка. Она хороша, когда у тебя за спиной сила зверя — когда ты знаешь, что можешь в одно мгновение сорваться с места, сбить противника с ног, вцепиться в горло. У тебя этой силы больше нет. Ты прыгнешь — и тебя поймают в прыжке. Как я поймал тебя там, в снегу.

Ровена молчала.

— Перенеси вес на заднюю ногу, — сказал Кайден. — Совсем чуть-чуть. Колени мягче. Плечи опусти. Подбородок — ровно. Вот так. Нет. Ещё мягче. Ты не дуб, ты ива. Тебя ударят — ты прогнёшься. Не сломаешься.

Она переставила ногу. Опустила плечи. Стойка была непривычной, неудобной — будто она стояла на чужих ногах.

— Теперь ты стоишь, как человек, — сказал Кайден. — Как воин-человек. Слабее волка. Медленнее волка. Но умнее. Потому что человек знает, что слабее. А волк — нет.

— Волк знает, что сильнее, — сказала Ровена.

— Вот именно. И поэтому делает глупости. — Он чуть улыбнулся. — Как я. Когда прыгнул на тебя из-под корней. Раненый, истекающий кровью. Думал, что сильнее. А ты отошла в сторону и ударила меня ногой в рану.

— Ты заслужил.

— Я заслужил, — согласился он. — Ещё раз. Встань в стойку. И теперь медленно — очень медленно — сделай выпад. Я хочу видеть, где у тебя ломается линия.

Так прошёл первый урок. Он лежал, она двигалась. Он говорил — коротко, точно, без лишних слов. Она слушала. Он замечал всё: как она переносит вес, как заваливает правое плечо, как на долю мгновения задерживает дыхание перед ударом. Он видел каждую её ошибку, будто читал её тело, как раскрытую книгу.

К вечеру у неё дрожали ноги. Он ни разу к ней не прикоснулся.

Когда она уходила, он сказал ей в спину:

— Ровена.

Она обернулась.

— Ты хорошо учишься, — сказал он. — Очень хорошо. Через месяц ты будешь драться лучше, чем дралась с волчицей.

Она не поверила. Но почему-то всю дорогу до башни, проваливаясь в снег на пустоши, повторяла про себя эти слова.

Так началась её двойная жизнь.

По утрам она учила Ильву. Как прежде — в нижнем ярусе башни или, если день выдавался ясным и безветренным, на утоптанной площадке у подножия мыса. Стойки, удары, уходы, подсечки. Ильва делала успехи — пугающие, невероятные. Её тело, тонкое и лёгкое, будто было создано для боя; оно запоминало движение с первого раза и повторяло его точнее, чем Ровена могла бы объяснить. Иногда, глядя на неё, Ровена думала, что Ильва дерётся так, как дрались, наверное, первые короли Белого Клыка тысячу лет назад, — не учась, а вспоминая.

А после полудня Ровена уходила «на охоту».

Два раза в неделю. Потом — три. Она брала лук, нож, одну из лошадей и уезжала через пустошь на юго-восток, к тёмной полосе ельника на горизонте. Возвращалась к ночи. Иногда — с зайцем или куропатками, которых добывала по дороге, чтобы ложь выглядела правдой. Иногда — с пустыми руками.

И всегда — с новыми синяками.

— Ты что, с медведями дерёшься? — спросила Ильва однажды вечером, когда Ровена, морщась, стягивала рубаху у очага, и на её плече, на рёбрах, на предплечьях обнаружилась целая карта лиловых и жёлтых пятен.

— Упала, — сказала Ровена. — В овраг. Лошадь споткнулась.

— Опять?

— Опять.

— Это уже третий раз за неделю. — Ильва подошла ближе, взяла её за руку и повернула к свету, разглядывая длинную багровую полосу на предплечье. — Это не от падения. Это от удара. Палкой. Или деревянным мечом. Я знаю, как выглядят такие синяки. Ты мне сама такие ставишь каждое утро.

Ровена молчала.

Ильва посмотрела ей в лицо. Долго, внимательно.

— Ровена, — сказала она тихо. — Что ты делаешь в этом лесу?

И Ровена солгала снова. Второй раз. Третий. Она уже сбилась со счёта.

— Тренируюсь, — сказала она. — Одна. Там, в ельнике, есть поляна. Я вешаю на дерево бревно на верёвке и бью по нему. А оно раскачивается и бьёт меня в ответ. Мне нужно стать сильнее, Ильва. Быстрее. Без волчицы. А здесь, в башне, я не могу — мне надо учить тебя, а не себя.

Это было почти правдой. Снова почти.

Ильва смотрела на неё. Потом отпустила её руку.

— Бревно, — повторила она медленно.

— Бревно.

— Которое бьёт тебя деревянным мечом.

Ровена открыла рот — и закрыла. Ильва чуть улыбнулась. Не обиженно. Скорее грустно.

— Ладно, — сказала она. — Не хочешь — не говори. Я подожду. Я же говорила — я очень хорошо умею ждать.

Она отвернулась и стала помешивать похлёбку в котле. Ровена смотрела на её спину — на тонкие плечи, на светлую косу — и чувствовала себя последней дрянью.

В ту ночь Ильва впервые за всю зиму не протянула ей руку в темноте, когда ей приснился храм. Ровена слышала, как она проснулась, как тихо всхлипнула, как долго лежала без сна, глядя в потолок.

И не протянула.

Ровена лежала рядом и тоже не спала. И думала о том, что Лиана лгала ей всю жизнь. С семи лет. Улыбаясь, с ямочками на щеках.

И что она, Ровена, теперь делает то же самое.

Это другое, — сказала она себе. — Я лгу, чтобы её защитить. Лиана лгала, чтобы уничтожить меня.

Но легче почему-то не становилось.

— Она догадывается, — сказала она Кайдену на следующий день.

Они стояли друг напротив друга на маленькой поляне за зимовьем, которую Ровена расчистила от снега. Кайден уже мог стоять. Не долго, не уверенно, опираясь на палку, — но мог. И это значило, что уроки стали другими. Теперь он не только говорил. Теперь он отвечал на её удары.

Деревянный меч в его руке двигался лениво, почти небрежно. Он почти не сходил с места, почти не поднимал руку выше пояса. И всё равно Ровена не могла пробить его защиту. Ни разу. Каждый её удар встречал его клинок — легко, будто случайно, будто он заранее знал, куда она ударит.

— Догадывается о чём? — спросил он, отводя очередной её выпад.

— Что я ей лгу. Она видит синяки. Она знает, откуда они. — Ровена ударила снова. Снова мимо. — Она не дура, Кайден. Пятнадцать лет в одиночестве — это не пятнадцать лет в глупости. Она видит всё.

— Я знаю.

— Тогда давай скажем ей.

— Нет.

— Почему?!

Она ударила — изо всех сил, со злостью, не думая. Кайден не стал отбивать. Он просто сделал полшага в сторону, и её меч рассёк воздух там, где только что было его плечо. А его меч — легко, почти нежно — коснулся её шеи сбоку. Как тогда, в снегу, её нож касался его горла.

— Вот почему, — сказал он тихо. — Ты злишься. Когда злишься — перестаёшь думать. Когда перестаёшь думать — проигрываешь. С ней будет то же самое. Если она узнает, что я здесь, — она перестанет думать. Она захочет меня увидеть. Обнять. Поговорить. Она придёт сюда. И её увидят.

Он опустил меч.

— Сорок восемь дней, Ровена. Сорок восемь дней — и я сам ей всё скажу. В лицо. Обещаю. Но не раньше.

Ровена стояла, тяжело дыша, и смотрела на него.

— А если они придут раньше? — спросила она. — Люди Морвены. Если они не будут ждать сорока восьми дней?

— Тогда я буду рядом.

— Ты в трёх часах пути от башни. На лошади. На раненой ноге.

— Волком — меньше часа. — Он помолчал. — И я не всегда буду в трёх часах пути.

Ровена нахмурилась.

— Что это значит?

Кайден не ответил. Он поднял меч и снова встал в стойку.

— Ещё раз, — сказал он. — И на этот раз — думай.

Через две недели Кайден отбросил палку.

Рана затянулась — осталась только розовая полоса рубца под рёбрами, которая, Ровена знала по себе, будет ныть к перемене погоды всю оставшуюся жизнь. Он ещё прихрамывал, ещё берёг левый бок, но двигался уже почти так же быстро, как тогда, в снегу. И уроки стали другими.

Жестокими.

Он гонял её по поляне до тех пор, пока у неё не начинали подкашиваться ноги. Бил деревянным мечом по рукам, по плечам, по рёбрам — не в полную силу, но и не жалея. Ровно настолько, чтобы она запомнила: вот здесь ты открылась, вот здесь опоздала, вот здесь думала слишком долго. Каждая ошибка оставляла синяк. Каждый синяк — урок.

Она не жаловалась. Ни разу. Только стискивала зубы, вставала и снова поднимала меч.

— Ты знаешь, что можешь сказать «хватит»? — спросил он однажды, когда она в пятый раз поднялась из снега, вытирая кровь с разбитой губы.

— Знаю.

— И не скажешь?

— Нет.

Он смотрел на неё долго. Потом кивнул — коротко, будто что-то для себя решил.

— Хорошо. Тогда сегодня — новое. Завяжи глаза.

Ровена моргнула.

— Что?

— Завяжи глаза. — Он бросил ей тёмную полосу ткани. — Твой шарф подойдёт. Он достаточно длинный.

— Зачем?

— Затем, что у тебя нет волчьего нюха. Волчица чуяла бы меня за полверсты. Знала бы, где я, даже в темноте, даже с закрытыми глазами. Тебе этого больше не дано. Значит, тебе нужно другое. — Он помолчал. — Уши. Кожа. Ты должна слышать, как я двигаюсь. Чувствовать, как меняется воздух, когда я замахиваюсь. Понимать, где я, не видя меня.

— Это невозможно.

— Это возможно. Я встречал слепого мечника на юге. Он дрался лучше любого зрячего. Он сказал мне: «Глаза лгут. Уши — никогда». — Кайден чуть улыбнулся. — Завязывай.

Ровена завязала.

Мир исчез. Осталась темнота — плотная, глухая, пахнущая шерстью шарфа. И звуки. Ветер в верхушках елей. Скрип снега под её собственными ногами. Где-то далеко — дробь дятла.

И его дыхание. Тихое, ровное, справа. Нет — уже не справа. Он двигался.

Удар пришёл слева. Она даже не успела поднять меч — деревянный клинок шлёпнул её по плечу.

— Слушай, — сказал он откуда-то сзади.

Она резко развернулась. Удар по бедру.

— Слушай, а не дёргайся.

Она замерла. Задержала дыхание. Слушала.

Тишина. Ветер. Снег. Ничего.

А потом — едва-едва — хруст. Совсем тихий. Слева, в трёх шагах. Наст под тяжёлой ногой.

Она выбросила меч влево — и почувствовала, как дерево ударилось о дерево.

— Хорошо, — тихо сказал Кайден. И впервые за весь урок в его голосе прозвучало что-то похожее на гордость. — Ещё.

Это длилось до сумерек. Она падала. Вставала. Падала снова. Синяки множились. Но к концу дня она отбивала уже каждый третий удар. Потом — каждый второй. Она начала слышать его. Его шаги. Его дыхание. Шорох его одежды, когда он поднимал руку для удара. Скрип снега, когда он переносил вес.

Она начала чувствовать, где он.

И это было странно. Странно и страшно — потому что раньше она так чувствовала только Дариана. Через метку. Где бы он ни был — в соседней комнате, в соседней долине — она знала, где он. А теперь…

Она услышала его прямо перед собой. Совсем близко. Его дыхание — у самого её лица.

Выбросила меч вперёд — и промахнулась. Он ушёл в сторону, а её занесло, и нога, усталая, дрожащая после целого дня, подвернулась на обледенелом снегу.

Она начала падать.

И её поймали.

Сильные руки обхватили её — одна поперёк спины, другая под локоть. Рывок — и вместо того, чтобы рухнуть в снег, она врезалась в него. В его грудь. Всем телом.

Мир замер.

Она стояла с завязанными глазами в кольце его рук, прижатая к нему так тесно, что чувствовала, как бьётся его сердце. Быстро. Слишком быстро для человека, который только что легко уклонился от удара. Чувствовала тепло его тела сквозь рубаху. Чувствовала его дыхание на своём виске — горячее, неровное. Запах — хвоя, дым, кожа, снег. И что-то ещё. Что-то, чему у неё не было названия.

Она не видела его лица. Только слышала, как он дышит. Как он вдруг перестал дышать.

Его рука на её спине медленно, будто сама собой, разжалась. Не отпустила — разжалась, легла ладонью ей между лопаток. Тепло. Тяжело. И осталась там.

В темноте за повязкой Ровена почувствовала, как он наклоняет голову. Совсем чуть-чуть. Его дыхание сместилось — с виска на щёку. Ещё ниже. Ещё ближе.

Сердце у неё колотилось так, что отдавалось в горле. В кончиках пальцев. В метке — нет, там, где когда-то была метка. В багровом следе на шее вдруг вспыхнуло что-то горячее, острое, похожее на боль.

И она вспомнила.

Другие руки. Другое дыхание у её лица. Другой голос, шепчущий её имя так, будто это молитва. Я твой, Ровена. Пока Луна светит на небе.

И пальцы, разжимающиеся над пропастью. По одному.

Ровена рванулась из его рук так резко, что чуть не упала снова. Отшатнулась на три шага. Сорвала с глаз шарф.

Кайден стоял там, где она его оставила, — с опущенными руками, с деревянным мечом, выпавшим в снег у его ног. Его лицо было бледным. А в серых глазах было что-то, от чего у Ровены перехватило дыхание. Что-то открытое, беззащитное, растерянное. Будто он сам не понимал, что только что произошло.

Они смотрели друг на друга через три шага истоптанного снега.

— Прости, — сказал он хрипло. — Я не хотел. Я не… Прости.

Ровена молчала. Её трясло. Она не знала — от холода, от усталости, от страха или от чего-то совсем другого.

— Мне пора, — сказала она наконец. — Темнеет. Ильва будет ждать.

— Ровена…

— Мне пора.

Она подобрала свой меч, лук, развернулась и пошла к лошади, привязанной у зимовья. Быстро, не оборачиваясь.

Он не пошёл за ней. Не окликнул. Только когда она уже сидела в седле, сказал ей вслед — тихо, но она услышала:

— Это больше не повторится. Обещаю.

Ровена не обернулась. Тронула лошадь пятками и выехала из ельника на пустошь, в синие зимние сумерки.

И только на полпути к башне, когда ельник остался далеко позади, а впереди замерцал огонёк в высоком окне, она вдруг поняла, что больше всего её напугало не то, что он к ней прикоснулся.

А то, что она не хотела, чтобы это прекращалось.

Три дня она не ездила в ельник.

Сказала Ильве, что лошадь захромала. Сидела в башне, учила Ильву, чинила сети, чистила оленью шкуру, которую собиралась выделать на тулуп. Делала вид, что всё как прежде. Ильва делала вид, что верит.

На четвёртый день Ровена проснулась до рассвета, долго лежала, глядя в потолок, — а потом встала, оделась и пошла седлать лошадь.

Она сказала себе, что едет, потому что он обещал учить. Потому что до конца срока осталось сорок четыре дня, и ей нужно стать сильнее. Потому что глупо бросать то, что начала, из-за одного мгновения, которое ничего не значило.

Это было почти правдой.

Кайден сидел на пороге зимовья и точил нож, когда она выехала на поляну. Он поднял голову, увидел её — и замер. На одно мгновение. Потом отложил нож и встал.

— Я думал, ты не приедешь, — сказал он.

— Лошадь хромала, — сказала Ровена.

Он посмотрел на лошадь. Лошадь стояла на всех четырёх ногах ровно и бодро, косясь на него карим глазом.

— Конечно, — сказал Кайден. — Лошадь.

Он не стал ничего больше говорить. Не стал извиняться снова, не стал объяснять. Просто подобрал с порога деревянные мечи, бросил ей один и вышел на поляну.

В тот день он ни разу к ней не прикоснулся. Ни разу — даже мечом. Он отбивал её удары, уходил, поправлял стойку словами, но ни один его удар не дошёл до цели. Будто между ними выросла невидимая стена. Будто он поставил её сам и теперь держал изо всех сил.

Ровена должна была быть благодарна.

Вместо этого она злилась. Сама не зная на что.

После урока она достала из седельной сумы свёрток.

— Это тебе, — сказала она, протягивая ему. — Ну… не тебе. Просто так.

Кайден развернул холстину. Внутри лежала глиняная кружка — кривая, неровная, с ручкой, приделанной чуть вбок, и с отпечатком большого пальца на боку, там, где глину прижали слишком сильно, пока она ещё была сырой. На дне, нацарапанное палочкой, виднелось кривенькое изображение — что-то вроде волка. Или собаки. Или, может быть, коровы.

Кайден долго смотрел на неё.

— Это она сделала, — сказал он. Не спросил.

— Она. На прошлой неделе. Она лепит их десятками. Все кривые. Говорит, когда-нибудь получится ровная. — Ровена пожала плечами. — Эта треснула при обжиге. Видишь, вот тут, у ручки? Она хотела выбросить. Я сказала, что возьму для себя. Для охоты. Пить из ручья.

Кайден медленно провёл пальцем по трещине. По отпечатку пальца на боку. По нацарапанному волку-корове на дне.

Он держал эту кружку так, как держат что-то хрупкое и драгоценное. Как держат новорождённого щенка. Его большие, грубые, исполосованные шрамами руки обхватили кривую глину бережно, почти благоговейно.

— Спасибо, — сказал он. Голос у него был странным. Глухим.

Ровена смотрела на него и вдруг почувствовала что-то острое и непонятное. Что-то, похожее на укол. Она не сразу поняла, что это.

А когда поняла — разозлилась на себя ещё больше.

— Ты её любишь, — сказала она. Ровно, без выражения.

Кайден поднял на неё глаза. Посмотрел долго, внимательно. И что-то в его лице изменилось — будто он увидел то, что она не хотела показывать.

— Люблю, — сказал он просто. — Она моя сестра.

— Она тебе не сестра.

— Моя мать вскормила её своим молоком. Вместе со мной. Мы спали в одной колыбели первые полгода — мать говорила, что королева Ингрид сама так захотела, чтобы у её дочери был брат. Я учил её ходить. Я учил её лазить по деревьям, и стрелять из лука, и не бояться темноты. Когда ей снились кошмары, она прибегала ко мне, а не к няньке. — Он помолчал. — Когда её увозили на север, ей было восемь. Мне — тринадцать. Я бежал за повозкой до самых городских ворот. Пока стражник не сбил меня с ног.

Он снова посмотрел на кружку.

— Она моя сестра, Ровена. Кровь тут ни при чём. Как и у тебя с ней, наверное.

Ровена молчала. Укол в груди медленно отпускал. И на его место приходило что-то другое — тёплое и стыдное одновременно.

— Она называет меня сестрой, — сказала она тихо. — Она решила. В ночь солнцеворота.

Кайден улыбнулся. По-настоящему — так, что вокруг глаз собрались морщинки.

— Это на неё похоже, — сказал он. — Она всегда всё решала сама. В пять лет она решила, что я буду её рыцарем. Сделала мне меч из палки и посвятила в рыцари на заднем дворе, у колодца. Тем же вечером мы вырезали наши имена на камне.

— Она рассказывала.

— Она… — Он запнулся. — Она часто обо мне рассказывает?

Ровена посмотрела на него. На то, как он сжимает кривую кружку. На то, как ждёт ответа.

— Часто, — сказала она. — Она думает, ты давно женился и забыл о ней. Что у тебя свои дети.

Кайден издал странный звук — то ли смешок, то ли вздох.

— Женился, — повторил он. — Я живу на краю вечных снегов уже девять лет. С тридцатью солдатами и одной поварихой, которой шестьдесят и у которой три внука. На ком мне было жениться?

— Может, на поварихе, — сказала Ровена с серьёзным лицом.

Он посмотрел на неё — и рассмеялся. Громко, по-настоящему, запрокинув голову. Впервые за всё время, что она его знала.

И Ровена, глядя на него, вдруг тоже засмеялась.

Невидимая стена между ними не исчезла. Но в ней появилась трещина. Такая же, как на кружке у ручки.

— Сегодня без мечей, — сказал Кайден в следующий раз, когда она приехала.

Он стоял у зимовья с коротким охотничьим копьём в руке — сделанным, видимо, сам, из ясеневой жерди и наконечника арбалетного болта, — и второе такое же протягивал ей.

— А что?

— Охота. — Он кивнул в сторону леса. — В двух верстах отсюда, в низине у ручья, кабан. Секач. Огромный. Я видел его следы три дня подряд. Мне нужно мясо, а у тебя в башне скоро кончится оленина. Я слышал, как она жаловалась тебе у окна, что опять придётся есть рыбу.

Ровена посмотрела на него с подозрением.

— Ты подслушиваешь, о чём мы говорим у окна?

— Я лежу в полуверсте. Ветер был с вашей стороны. — Он пожал плечами. — Она громко жалуется.

Это было правдой. Ильва жаловалась громко и выразительно, особенно на рыбу.

Ровена взяла копьё.

— И это урок?

— Это урок. — Кайден впервые за последние дни посмотрел ей прямо в глаза. — Человек против зверя. Без меча. Без волчьей силы. Только копьё, голова и ноги. Кабан не умеет фехтовать. Но он тяжелее нас обоих вместе, у него клыки длиной в ладонь и шкура, которую не пробьёшь, если не знаешь, куда бить. Если ошибёшься — он распорет тебя от колена до горла. Это хороший учитель. Лучше меня.

— Обнадёживает.

Он чуть улыбнулся.

— Пойдём.

Они шли через лес молча. Кайден впереди — бесшумно, легко, почти не оставляя следов на подтаявшем к полудню снегу. Ровена — за ним, стараясь ступать так же. Получалось хуже. Под её ногами то хрустела ветка, то с шорохом осыпался снег. Каждый раз Кайден, не оборачиваясь, поднимал руку — тише — и она стискивала зубы.

Она никогда раньше не охотилась так. В Каменном Броде она охотилась волчицей — с Сайрой, со стаей. Нюх вёл её, лапы несли, клыки делали своё дело. Охота была радостью, азартом, полётом. А сейчас она шла человеком, медленно и неуклюже, ощупывая каждый шаг, и чувствовала себя слепой.

— Не смотри под ноги, — тихо сказал Кайден, не оборачиваясь. — Смотри вперёд. Ноги сами найдут дорогу.

— Они находят все ветки на этой дороге.

— Потому что ты им не доверяешь. Ты думаешь о каждом шаге. Перестань думать. Иди, как дышишь.

Она попробовала. Первые десять шагов было ещё хуже. А потом — вдруг — стало легче. Тело само переносило вес, само обходило коряги, само ставило ногу на твёрдое. Будто вспоминало что-то, чего голова не знала.

Кайден покосился на неё через плечо. Ничего не сказал. Но она видела, как дрогнул уголок его рта.

— Расскажи о своей матери, — сказала она вдруг. Сама не знала, зачем.

Он шёл молча несколько шагов.

— О Марте? — спросил он наконец.

— Ильва говорит, она поднималась по лестницам с полными вёдрами до старости. И никогда не падала.

Кайден тихо хмыкнул.

— Никогда. — Он помолчал. — Она была кормилицей при дворе. До Ильвы — при других детях знати. Она выкормила половину лордов, которые сейчас сидят в совете. Половина из них до сих пор, наверное, помнит, как она шлёпала их мокрым полотенцем за то, что лазили на кухню за пирогами. — В его голосе послышалась улыбка. — Она была маленькая, круглая, рыжая и громкая. Ругалась так, что краснели стражники. Пела фальшиво. Пекла лучший ржаной хлеб во дворце. И боялась только одного — пауков.

— А твой отец?

— Не знаю. — Он сказал это просто, без горечи. — Она никогда не говорила. Говорила, что я её, и этого достаточно. Я перестал спрашивать лет в шесть.

Они перешли по камням маленький ручей. Кайден протянул ей руку, чтобы помочь, — и тут же, будто опомнившись, отдёрнул. Ровена перепрыгнула сама.

— А твой? — спросил он, когда они пошли дальше.

— Отец?

— Он научил тебя стрелять с левой руки. Расскажи о нём.

Ровена шла молча. Долго. Кайден не торопил.

— Его звали Рорик, — сказала она наконец. — Он был Альфой. Маленькой стаи в горах на юге. Каменный Брод. Ты, наверное, не слышал.

— Слышал, — сказал Кайден. — Рорик Каменный. Его знали даже у нас на севере. Говорили, он один удержал Ущелье Вдов против трёх десятков бродяг. Говорили, он дрался обеими руками сразу.

Ровена замерла. Посмотрела на него.

— Ты знаешь про Ущелье Вдов?

— Это знают все пограничники. — Он тоже остановился, глядя на неё. — Так ты его дочь.

— Я его дочь.

Он долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул — будто что-то встало на место.

— Тогда понятно, — сказал он.

— Что понятно?

— Почему ты дерёшься так, как дерёшься. — Он помолчал. — Он умер?

— Два года назад. На северном перевале. Его убил Гримвальд, Альфа Кровавой Луны.

Кайден ничего не сказал. Не стал говорить, что ему жаль, не стал утешать. Просто стоял рядом. И Ровена почувствовала, что это — лучше любых слов.

Он не спросил о другом. О её муже. О метке. О том, кто отрёкся от неё. Она видела, что он хочет спросить. Видела по тому, как он на мгновение задержал взгляд на её шее, где под шарфом прятался багровый след. Но не спросил.

И она снова, как тогда, у костра под корнями, была ему за это благодарна.

Кабан нашёлся там, где говорил Кайден, — в низине у ручья, в густом ольшанике, где снег был изрыт и перепахан, будто здесь пахали плугом.

Ровена увидела его первой — и у неё перехватило дыхание.

Он был огромным. Больше, чем она ожидала. Чёрный, щетинистый, с горбом на загривке и длинными, жёлтыми, загнутыми клыками, торчащими из пасти, как два кривых ножа. Он рылся в снегу под ольхой, хрюкая и чавкая, и от его дыхания над спиной поднимался пар.

Кайден тронул её за плечо — легко, едва-едва — и показал пальцами: ты — слева, я — справа. Жди.

Она кивнула.

Они разошлись. Медленно, бесшумно, по дуге. Ровена обходила ольшаник слева, держа копьё наготове, и сердце у неё колотилось где-то в горле. Раньше она не боялась кабанов. Раньше у неё были клыки. Сейчас у неё была ясеневая палка с наконечником арбалетного болта.

Кабан поднял голову.

Он учуял их — она видела, как раздулись его ноздри, как дёрнулись маленькие уши. Он замер, вглядываясь в заросли маленькими злыми глазками. Потом медленно повернулся. Прямо к ней.

Ровена застыла.

Кабан фыркнул. Ударил копытом в снег. Опустил голову, выставив вперёд клыки.

И бросился.

Он нёсся на неё, как камнепад, — тяжело, страшно, неостановимо, ломая кусты, взметая фонтаны снега. Ровена видела, как блестят клыки. Видела красные глазки. Видела, как дрожит земля.

Беги, — закричало всё у неё внутри.

Она не побежала.

Она вспомнила, что говорил Кайден: кабан не умеет фехтовать. Он бежит только прямо. Он не может повернуть на полном ходу. Он видит только то, что впереди.

Когда до кабана оставалось три шага, Ровена упала на одно колено и, упёрев древко копья в землю, наклонила наконечник ему навстречу. Не в лоб — лоб у кабана как каменная плита. Ниже. В основание шеи, туда, где кончается щетина и начинается грудь.

Кабан налетел на копьё всей своей тяжестью.

Удар чуть не вывернул ей руки из плеч. Древко затрещало, выгнулось. Наконечник вошёл глубоко — Ровена почувствовала, как он прошёл сквозь шкуру, сквозь жир, сквозь мясо. Кабан взревел — страшно, оглушительно — и попёр дальше, насаживаясь на древко, пытаясь дотянуться до неё клыками. Она держала. Держала изо всех сил, упираясь ногами, чувствуя, как разъезжается под коленом снег, как древко скользит в ладонях.

Клык мелькнул у самого её лица.

И в это мгновение сбоку в кабана вошло второе копьё. Под лопатку. В сердце.

Кабан дёрнулся. Захрипел. И тяжело, медленно, как падает подрубленное дерево, завалился на бок.

Ровена сидела в снегу, всё ещё сжимая обломок своего древка, и тяжело дышала. Руки тряслись. Ладони были ободраны в кровь.

Кайден стоял над кабаном. Он тоже тяжело дышал. И смотрел на неё.

— Ты не побежала, — сказал он.

— Ты сказал — ждать.

— Я сказал — ждать, пока я его не отвлеку. — Его голос был странным. — Он бросился на тебя первой. Я не успел. Я думал… — Он замолчал. Сглотнул. — Я думал, ты побежишь. Любой бы побежал. И тогда он догнал бы тебя со спины.

— Я подумала, — сказала Ровена. — Как ты учил. Он бежит прямо. Он не может свернуть.

Кайден долго молчал. Потом опустился рядом с ней на корточки в снег. Взял её руки — осторожно, за запястья — и повернул ладонями вверх. Посмотрел на ободранную, кровоточащую кожу.

Он не отпустил её сразу. Подержал мгновение. Его большие пальцы лежали на её запястьях — там же, где неделю назад остались синяки. Легко, бережно, не сжимая.

— Ты сумасшедшая, — сказал он тихо.

— Ты тоже.

Он поднял на неё глаза. И Ровена увидела в них то, что видела тогда, на поляне, когда сорвала с глаз повязку. Открытое. Беззащитное.

Потом он отпустил её руки. Медленно, по одному пальцу. Совсем не так, как разжимаются пальцы над пропастью.

— Пойдём, — сказал он, поднимаясь. — Его надо разделать, пока не стемнело. Половина — тебе. Скажешь ей, что убила его сама.

— Это будет правдой, — сказала Ровена.

Кайден посмотрел на неё сверху вниз и улыбнулся.

— Почти, — сказал он.

Через несколько дней, ночью, Ильва разбудила её криком.

Не криком страха — восторга.

— Ровена! Ровена, проснись! Скорее! Смотри!

Ровена вскочила, хватаясь за нож. Ильва стояла у окна на втором ярусе, распахнув ставень, — в одной рубахе, босиком, с распущенными волосами, — и показывала куда-то в темноту.

— Смотри! Вон там! На холме!

Ровена подошла и выглянула.

Ночь была ясной, лунной. Луна — почти полная, огромная, серебряная — висела над пустошью, и снег под ней светился, будто изнутри. Всё было видно далеко-далеко: белые холмы, тёмная полоса ельника на горизонте, замёрзшее озеро внизу.

А на ближнем холме, в полуверсте от башни, стоял волк.

Огромный, серый, с белой грудью и тёмным ремнём шерсти вдоль хребта. Он стоял неподвижно, вскинув голову, и смотрел прямо на башню. На их окно. В лунном свете его глаза светились серебром.

У Ровены остановилось сердце.

— Это он, — восторженно шептала Ильва, вцепившись в подоконник. — Это Лесной даритель! Я знаю, это он! Я никогда его не видела, ни разу за пятнадцать лет, только следы, а теперь — вот он! Он пришёл! Он живой!

Она высунулась из окна по пояс — Ровена едва успела схватить её за рубаху — и замахала обеими руками.

— Эй! — крикнула она в ночь, и её голос зазвенел над пустошью. — Эй! Я тебя вижу! Спасибо! Спасибо за всё!

Волк на холме вздрогнул.

Он стоял ещё мгновение — неподвижный, как изваяние. Ровена видела, как он смотрит на маленькую светловолосую фигурку в окне, машущую ему руками. Как он медленно, очень медленно, будто нехотя, делает шаг вперёд. Ещё один.

Потом остановился. Опустил голову.

И, развернувшись, огромными прыжками ушёл за холм. Исчез в ночи.

Ильва ещё долго стояла у окна, глядя туда, где он пропал. Её глаза сияли, щёки горели.

— Он настоящий, — шептала она. — Он правда настоящий. Он живой. Ровена, ты видела? Он такой огромный! И такой красивый! Как ты думаешь, он вернётся?

Ровена смотрела на пустой холм.

— Не знаю, — сказала она.

И это была первая за много недель правда.

— Ты с ума сошёл?

Она не стала здороваться. Спрыгнула с лошади на поляне перед зимовьем, бросила поводья и пошла прямо на него. Кайден стоял у порога, будто ждал её. Наверное, ждал.

— Ровена…

— Ты с ума сошёл?! — Она остановилась перед ним, так близко, что ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо. — Ты сам говорил! Сам! «Если меня найдут рядом с ней — её повесят». «Она не должна знать». «Сорок восемь дней». А сам что? Пришёл к башне! Ночью! В полнолуние! Встал на холме, как дозорный на стене, — чтобы тебя видели за десять вёрст!

— Я не думал, что она проснётся.

— Она проснулась! Она тебя видела! Она махала тебе руками и кричала «спасибо» на всю пустошь! А если бы там был не только ты? Если бы за башней следили? Ты сам говорил — Морвена знает всё!

Кайден молчал. Его лицо было неподвижным, но на скулах ходили желваки.

— Зачем? — спросила Ровена. Тише. — Зачем ты туда пошёл?

Он долго не отвечал. Потом отвернулся. Посмотрел куда-то поверх её головы, на верхушки елей.

— Я хожу туда каждую ночь, — сказал он.

Ровена замерла.

— Что?

— С тех пор, как смог встать. Волком. Каждую ночь. — Он не смотрел на неё. — Я лежу за холмом и смотрю на башню до рассвета. Слушаю. Если кто-то придёт — я услышу раньше вас. Если кто-то подойдёт к воротам — я успею. Я говорил тебе. Я не всегда буду в трёх часах пути.

Ровена смотрела на него, не веря.

— Каждую ночь. А днём ты учишь меня.

— Да.

— Когда ты спишь?

Он пожал плечами.

— Иногда.

Злость, которая гнала её сюда через всю пустошь, вдруг куда-то делась. Будто из неё выпустили воздух. Она смотрела на его лицо — на тени под глазами, которые она раньше списывала на рану, на запавшие щёки, на усталость, въевшуюся в каждую складку, — и чувствовала себя глупой. Слепой. Как тогда, с Лианой, — когда не видела того, что было прямо у неё перед носом.

— Вчера, — сказал Кайден тихо, — я не собирался выходить на холм. Я лежал, как всегда, за гребнем. А потом услышал, как она поёт.

— Поёт?

— У открытого окна. Перед сном. Северную песню. Про белых волков. — Его голос дрогнул. — Её пела королева Ингрид. Моя мать пела её нам обоим, когда мы были маленькими. Я не слышал её пятнадцать лет. А вчера услышал — и… — Он замолчал. — Я встал и пошёл на голос. Сам не понял, как оказался на холме. Как дурак. Как щенок.

Ровена молчала.

— Прости, — сказал он. — Ты права. Это было глупо. Опасно. Это больше не повторится.

— Ты уже говорил так, — сказала Ровена. — В прошлый раз.

Он наконец посмотрел на неё. И что-то в его взгляде заставило её сердце сбиться с ритма.

— В прошлый раз, — сказал он медленно, — я сдержал слово.

Они стояли очень близко. Опять. Ровена не заметила, когда это случилось. Она шла на него, чтобы кричать, — и подошла почти вплотную, и не отошла. И он не отошёл. Она видела, как бьётся жилка у него на шее. Видела, как его взгляд — на одно короткое мгновение — опустился на её губы. И тут же вернулся к глазам.

Возле зимовья было очень тихо. Только ветер в верхушках елей.

— Ровена, — сказал он хрипло.

— Не надо, — сказала она. Очень тихо.

Он замер.

— Не надо, — повторила она. — Пожалуйста. Я не могу. Я… ещё не могу.

Кайден смотрел на неё долго. Потом медленно — так медленно, будто это стоило ему огромного усилия, — отступил на шаг.

— Хорошо, — сказал он. — Я подожду.

Не «прости». Не «это больше не повторится». Я подожду.

Ровена не знала, что ответить. Поэтому просто подняла с порога деревянный меч и пошла на поляну.

В тот день она дралась так, как не дралась никогда. Зло, отчаянно, безрассудно. И впервые за все уроки сумела выбить меч у него из рук.

Он стоял над упавшим клинком и смотрел на неё. А потом улыбнулся.

— Видишь, — сказал он. — Я же говорил. Ты учишься.

Ильва

В тот день, пока Ровены не было, Ильва пошла на холм.

Она не собиралась. Правда не собиралась. Сначала она мыла котёл. Потом штопала Ровенину рубаху, разорванную на плече. Потом лепила новую кружку — снова кривую — и разговаривала с Графом о том, почему у неё никогда не получается ровная. А потом вдруг обнаружила, что стоит у двери в тулупе, с шапкой в руке.

До холма было полверсты. Она дошла быстро.

На вершине снег был истоптан. Огромные следы — такие же, как те, что она пятнадцать лет находила у ворот. Глубокие, с широко расставленными пальцами. Ильва опустилась на колени и долго смотрела на них.

А потом увидела ещё кое-что.

За гребнем холма, с той стороны, что не видна из башни, снег был примят. Широкое, продолговатое углубление — будто кто-то большой лежал здесь, свернувшись. Долго. Не одну ночь. Снег по краям примятого места был утоптан до льда, а сам след — свежим.

Ильва смотрела на него и чувствовала, как сжимается горло.

Он лежал здесь. Каждую ночь. Смотрел на её окно.

Она не знала, кто он. Не знала, почему он не подходит ближе, почему не постучит в дверь, почему убежал вчера, когда она его позвала. Может, это и правда был лесной дух. Может, духам нельзя подходить к людям — так говорилось в старых сказках, которые читала Эбба.

Но духи не оставляют следов во льду. И не лежат ночами на холодном снегу, глядя на чужое окно.

Ильва сняла с руки рукавицу. Толстую, серо-голубую, связанную из той же пряжи, что шарф Ровены. Немножко кривую — левый большой палец был длиннее правого. Положила её в середину примятого места, туда, где снег ещё хранил очертания огромного тела.

Потом подумала. Достала из-за пазухи маленький кусочек бересты и уголёк, которыми всегда отмечала на стене дни, когда не могла найти нож. И написала — крупными, неровными буквами, потому что пальцы мёрзли:

«Спасибо. Тебе, наверное, холодно. И.»

Сунула бересту в рукавицу и, не оглядываясь, побежала вниз с холма.

Кайден

Он нашёл её на закате.

Пришёл, как всегда, на свой гребень, на своё примятое место — и замер.

Рукавица лежала в самой середине. Маленькая, серо-голубая, присыпанная тонким слоем свежего снега. С торчащей из неё берестой.

Кайден долго стоял над ней, не решаясь прикоснуться. Потом перекинулся — прямо там, на холоде, — и опустился на колени в снег. Взял рукавицу голыми руками. Развернул бересту.

Кривые угольные буквы. Спасибо. Тебе, наверное, холодно. И.

Он знал этот почерк. Он видел его однажды, давно — на клочке пергамента, который пятилетняя принцесса торжественно вручила ему после посвящения в рыцари у колодца. «Кайден — мой рыцарь навсегда. И.» Он хранил этот клочок девять лет. До той ночи, когда его выволокли из зала совета, и пергамент выпал у него из-за пазухи, и кто-то из стражников наступил на него сапогом.

Тогда он не плакал. Ему было тринадцать, и он поклялся, что никогда не заплачет перед ними.

Сейчас он стоял на коленях в снегу, на краю мира, сжимая в одной руке кривую рукавицу, а в другой — бересту с четырьмя словами. И никто не мог его видеть.

Поэтому он позволил себе.

Когда совсем стемнело, он надел рукавицу на левую руку. Она была ему мала — едва налезла на пальцы. Он не снял её до утра.

Дариан

Далеко на юге, в Чёрном Утёсе, в ту же ночь шёл снег.

Дариан стоял у окна своей спальни и смотрел, как белые хлопья падают в тёмный двор. За спиной у него, на постели, спала Лиана — раскинувшись, разметав по подушке медные волосы. Её дыхание было ровным и тихим.

Он не помнил, когда она начала оставаться здесь на ночь. Месяц назад? Два? Время стало вязким, расплывчатым. Дни были похожи друг на друга, как бусины на нитке. Утро, совет, дозоры, ужин. Бульон. Сон без снов. Утро.

Лиана была рядом всегда. Мягкая, тёплая, понятливая. Она никогда ни о чём не спрашивала. Никогда не смотрела на него так, будто чего-то ждёт. Она просто была — как тёплое одеяло, как вино у камина, как этот бесконечный тихий снег.

И это было хорошо. Наверное.

Волк внутри него молчал. Уже давно. Дариан почти не помнил, как звучит его голос.

Сегодня вечером Вивьен пришла в Большой зал с письмом. Тёмно-красный воск, оттиск короны и змеи. Королевская печать — но не короля. Королевы.

— Её величество королева Морвена приглашает Альфу стаи Тёмного Хребта ко двору, — сказала Вивьен, протягивая ему пергамент с лёгкой улыбкой. — Весной. На коронацию.

— Коронацию? — Дариан нахмурился. — Король Хальвард умер?

— Нет, нет. Не умер. Но, говорят, он очень плох. Очень слаб. — Вивьен вздохнула. — Его наследница, принцесса Ильва, по слухам, давно погибла в изгнании. И её величество хочет, чтобы её родная дочь, принцесса Сигрид, была коронована как наследница, пока король ещё жив и может благословить её. Все Альфы королевства приглашены присягнуть. Это большая честь, мальчик мой. — Она помолчала. — Особенно если Альфа приедет не один. А со своей будущей Луной.

Дариан посмотрел на неё.

Вивьен улыбалась. Спокойно, мягко, по-матерински.

— Лиана была бы прекрасной Луной, — сказала она. — Стая её любит. Она любит тебя. А тебе… тебе нужен кто-то рядом, мальчик мой. Кто-то, кто поможет тебе забыть.

Забыть.

Это слово отозвалось в нём странно. Будто кто-то тронул струну, о существовании которой он давно позабыл.

Что забыть?

Он знал ответ. Где-то глубоко, за толщей вязкого тумана, он его знал. Но дотянуться не мог.

— Я подумаю, — сказал он.

— Конечно, мальчик мой. Думай. До весны ещё есть время.

Теперь, стоя у окна, он думал. Пытался думать. Мысли текли медленно, как мёд.

Снег падал. Белый, мягкий, бесконечный.

А потом откуда-то с севера — с той стороны, где за горами и лесами лежали Северные пустоши, — подул ветер. Холодный, резкий, пронзительный. Он ворвался в приоткрытую створку окна, ударил Дариану в лицо, взметнул ему волосы.

И Дариан почувствовал запах.

Слабый, едва уловимый, почти неразличимый за запахом снега и дыма. Сосновая смола. Холодный ветер. И что-то тёплое, чистое, похожее на запах нагретого солнцем камня.

Его сердце остановилось.

Волк внутри — тот, что молчал уже два месяца, — вдруг вскинул голову. Втянул воздух. И завыл. Тоскливо, отчаянно, так громко, что у Дариана потемнело в глазах.

Он вцепился руками в подоконник.

Запах уже исчез. Ветер стих так же внезапно, как поднялся. Снег снова падал тихо и ровно. За спиной Лиана что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок.

Но волк не замолкал. Он выл и выл где-то внутри, и Дариан стоял у окна, глядя на север, в темноту, и не мог пошевелиться.

Этого не может быть, — сказал он себе. — Её нет. Её унесла Ледянка. Её нет уже четыре месяца.

Показалось. Просто показалось.

Он простоял у окна до рассвета.

А утром, когда слуга принёс ему горячий бульон, Дариан впервые за два месяца посмотрел на миску долгим, тяжёлым взглядом.

Потом выпил его. До дна.

Потому что волк внутри выл так, что выносить это было невозможно.

Той ночью Ильва снова не спала.

Она лежала на своей скамье у очага, глядя в потолок, и Ровена слышала, как она дышит — неровно, тихо, будто чего-то ждёт. Потом скамья скрипнула.

— Ровена, — тихо сказала Ильва в темноту. — Ты не спишь?

— Нет.

Молчание. Огонь потрескивал. Где-то наверху ворочался Граф.

— Ты кого-то встретила, — сказала Ильва. Не спросила — сказала. Так же, как когда-то Ровена сказала ей: тебя зовут Ильва.

Ровена застыла.

— Почему ты так думаешь?

— У тебя другие глаза, — просто ответила Ильва. — Когда ты возвращаешься из леса. Не всегда. Иногда. Сначала ты злая, и усталая, и вся в синяках. А потом садишься у огня и смотришь в пламя. И у тебя такое лицо… — Она помолчала, подбирая слово. — Как будто ты что-то вспоминаешь. Что-то хорошее. И сама на себя за это сердишься.

Ровена молчала. Сердце колотилось.

— Я не буду спрашивать кого, — сказала Ильва. — Не бойся. Я понимаю, что ты не можешь сказать. Иначе бы сказала. Ты не такая, как твоя сестра. Ты бы не стала мне лгать без причины. — Она помолчала. — Я просто хочу, чтобы ты знала. Я не сержусь. Я рада.

— Рада? — Голос Ровены сорвался.

— Рада. — В темноте было слышно, что Ильва улыбается. — Когда ты пришла, ты была как мёртвая. Ты не смеялась. Не плакала. Только смотрела в стену, как Эбба говорила про утопленников. А теперь ты живая. Иногда злая. Иногда грустная. Но живая. — Она вздохнула. — Я не знаю, кто он. Но если он делает тебя живой — пусть будет. Только…

— Только что?

Ильва долго молчала.

— Только если он тебя обидит, — сказала она наконец, очень серьёзно, — скажи мне. Я ему уши отгрызу. Оба. Ты меня научила.

Ровена закрыла глаза.

Если он тебя обидит, хоть раз, хоть словом — скажи мне. Я ему уши отгрызу. Оба.

Отец сказал ей это под цветущими яблонями. В день её свадьбы.

Она не знала, смеяться ей или плакать. Поэтому сделала то, чего не делала много недель: протянула руку в темноте и нашла руку Ильвы.

Ильва сжала её пальцы — крепко, тепло.

— Сорок один, — прошептала она сонно, когда они уже засыпали. — Сорок один день до дома. Я сегодня поставила зарубку.

— Я знаю, — сказала Ровена. — Я видела.

Она лежала с открытыми глазами до самого рассвета. Держала Ильву за руку. Смотрела на тёмное окно.

Где-то там, за холмом, в полуверсте от башни, лежал в снегу большой серый волк. И тоже не спал.