Kitabı oxu: «Аккорды смерти в ля мажоре»

Серия «Месье сыщик. Тайны Прекрасной эпохи»

©  Бриолле Е., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

1. Крови блёклый цвет

Анже, 17 июня 1912 г., понедельник

Луи-Жозеф Баро всегда был открыт новым идеям. Когда ты всю молодость служишь военным врачом в Сенегале, Судане и в Береге Слоновой Кости, без этого никак. Баро считал себя немного философом, немного писателем и хотел служить примером свободомыслящего человека.

В своём «Практическом путеводителе европейца в Западной Африке» он писал, что «европеец, особенно если он живёт там впервые, слишком часто начинает вести себя с чёрными как конкистадор, в то время как мы в первую очередь должны брать на себя роль учителей и защитников». Он говорил, что в Африке белый человек должен знать всё: право, военное искусство, медицину, ботанику, геологию, сельское хозяйство, потому что здесь он проходит экзамен в школе индивидуальной и социальной инициативы. Куда бы европеец ни приходил просиxть ночлега, его встречал предводитель деревни и дарил ему курицу, яйца, молоко или овощи, протягивая руку дружбы. Луи Баро ценил гостеприимство и открытость чернокожих и призывал французов к справедливости в отношениях с местным населением. Например, чтобы не заразиться нехорошей болезнью и заручиться уважением окружающих, холостым европейцам он советовал завести в Африке одну временную чёрную супругу. Так можно было и язык побыстрее выучить, и «не впасть в алкоголизм или сексуальный дебош».

Его книги и призывы к пробуждению лучших человеческих качеств во французских колонизаторах окончательно поставили крест на карьере, но открыли перед Баро двери франкмасонской ложи «Право человека» в городе Анже, а уже затем и двери власти в этой древней столице провинции. 19 мая Луи-Жозеф Баро стал мэром города. Теперь «чистота воздуха» здесь зависела от него. И он решил, что это будет воздух свободных искусств и филантропии. Через месяц после официальной церемонии инвеституры Баро пригласил всех жителей на серию концертов Изольды Понс. О её сопрано ходили легенды.

Сегодня на последнее выступление парижской этуали собрались все главные шишки города. Большой театр Анже переливался позолотой стен, а рубины на ожерельях дам вторили кровавым креслам. На сцене слева стоял рояль, а справа – белоснежная Изольда Понс. Баро ухмылялся в свои пышные усы и бороду, наблюдая за тем, какой эффект производил голос певицы. Нет, она не исполняла классику. В этом пункте Баро ещё больше удивил публику. Изольда Понс исполняла совершенно революционное сочинение Арнольда Шёнберга «Лунный Пьеро».

Если бы не франкмасонские связи, то этот концерт никогда бы не увидел свет. Однако, по счастливому случаю, у Арнольда Шёнберга в Анже работал двоюродный брат – Ганс Шёнберг. Ганс был у мэра в долгу: тот обеспечил ему место главного администратора в новеньком «Отеле Франции». Отель только-только построили напротив вокзала, и для управления отелем требовалось твёрдая рука. Баро пригласил Ганса Шёнберга, а тот, в свою очередь, попросил брата выслать ему партитуру «Лунного Пьеро». Иначе Изольда Понс никогда бы не согласилась выступать в провинциальном театре с классическим, избитым репертуаром. Надо же обеспечивать жителям города равный доступ к самым передовым культурным течениям. Баро снова нахохлился и подмигнул своей супруге.

Концерт подходил к концу, и скоро мэр будет принимать поздравления и благодарности. Все сборы от концерта он как расчётливый политик отправит на открытие «Отеля Франции», а часть – хотя в газетах напишут, что все сборы, – пойдёт на благотворительность. Журналисты уже выслали ему черновики своих статей о том, что средства определят на нужды инвалидов войны. Республиканский строй требовал подробного отчёта о расходах.

До Арнольда Шёнберга ещё никто не творил ничего более необычного. Композитор написал музыку к серии стихотворений французского поэта Альбера Жиро так, чтобы у певицы была полная свобода самовыражения. «Лунного Пьеро» можно было исполнять речитативом, а где-то пропевать. Изольда Понс сразу поняла весь потенциал этой современной постановки! Она решила стать первой, кто исполнит «Лунного Пьеро» во Франции, и даже отказ участвовать в этом «лицедействе» её импресарио Фабио Крига не остановил Изольду. Баро не пришлось её долго уговаривать.

На сцене певица облачилась в костюм Пьеро. Он был сшит в виде японского мужского кимоно. В руках она держала веер. Из складок кимоно на каждое стихотворение певица извлекала разные аксессуары. Голос её походил на волшебный заговор. Он то взлетал к гениям на расписном плафоне театра, то разбивался волнами по зрительному залу, то бежал за мелодией, то резал её контрастным речитативом. Эти модуляции голоса и нарочито театральные жесты певицы гипнотизировали публику, словно традиционный японский спектакль кабуки. Все чувствовали, что присутствуют на очень важном, непонятном представлении, но ни один зритель открыто бы не признался в том, что он не понимает. Здесь был Анже, а не Париж. Да и зачем что-то понимать, если сопрано мадемуазель Изольды проникает в самую душу?

Особым успехом с самого начала пользовалось стихотворение «Вальс Шопена»:

Точно бледный блёклый цвет Крови на устах больного, Проступает в этих звуках Прелесть гибельных страстей.

Здесь Изольда Понс была особенно хороша. Она заканчивала с широко раскрытыми, безумными глазами и продолжала петь:

Дикий всплеск аккордов рушит Лёд отчаяния и сна – Словно бледный, блёклый цвет Крови на устах больного.

Музыка играла громче. Изольда двигалась в такт и заламывала руки над головой, продолжая:

Пламя счастья, боль томленья, Грусть утраты в хмуром вальсе – Никогда не покидают, Держат в плену мои мысли, Точно крови блёклый цвет.

Наконец она замолкала, поднимала к лицу раскрытый веер и незаметно доставала из-за пояса нож. Веер падал, и Изольда резким движением делала вид, что перерезает себе горло.

Публика ликовала. Все кричали и хлопали в ладоши. Певица держала паузу, а затем плавно отводила руку от себя и кланялась, собирая всё новые и новые аплодисменты. Каждый вечер этот фокус повторялся с неизменным успехом.

Сегодня публика снова бисировала. Изольда кивнула аккомпаниатору, и Баро снова в предвкушении прижал к себе лорнет. Зазвучала музыка. Мелодия то и дело сливалась с голосом Изольды. Зал замер в ожидании последних слов певицы. Наконец она проговорила: «Точно крови блёклый цвет» – и закрыла лицо веером, выдерживая паузу.

Зрители захлопали в ладоши. Кто-то свистнул, кто-то закричал «Браво!» С галёрки кто-то повторил последнюю музыкальную строку на губной гармошке.

Изольда уронила веер, а затем с силой провела лезвием ножа по горлу. По шее потекла кровь. Певица всхлипнула и медленно опустилась на сцену вслед за своим японским веером. Зал взорвался аплодисментами.

Только Баро никак не мог отвести своего лорнета от сцены. Его словно парализовало. Бывший военный врач и мэр города Анже Луи-Жозеф Баро прекрасно видел, что Изольда перерезала себе горло по-настоящему, и никак не мог поверить своим глазам. Он отчаянно обвёл взглядом зрительный зал.

Неужели никто больше этого не заметил?

Он только месяц назад избран мэром города, а тут сразу такое безумие. Куда же податься? На кого рассчитывать? Местные полицейские умеют только бумаги подписывать. Жандармы? Тоже нет. Эти только распугают всех. Разве что… Недавно из Парижа прислали к ним агента префектуры полиции и оформили тренером по боксу. Он не местный и, говорят, имеет большой опыт в таких деликатных делах. Раскрыл много преступлений в столице, а здесь ведёт аскетический образ жизни. Горе у него какое-то случилось.

Из-за прилива крови к вискам Баро совсем разнервничался. Как же зовут этого парижанина? Ах да! Мсье Ленуар!

2. В плену своих мыслей

Накануне представления

Мадлен как можно ниже опустила на глаза козырёк своей форменной фуражки и, опустив голову, перешла площадь собора Святого Маврикия до жандармерии. Сегодня это был самый опасный участок: если заметят, что она надела отцовскую форму почтальона, то ей несдобровать. Хорошо ещё, что мундир зелёного цвета с красной окантовкой и позолоченными пуговицами был трёхлетним и не бросался в глаза своей поношенностью. Мадлен всегда помогала отцу за ним следить: чистила кокарду на фуражке, подшивала оторвавшийся кант на рукавах, натирала до блеска козырёк. Если бы в почтальоны брали женщин, то из неё вышел бы образцовый служащий! Она знала все улицы старого города и никогда бы не останавливалась пропустить стаканчик-другой в местных рюмочных во время разноса писем по своему круговому маршруту, как делали все остальные. Но женщины для этой работы считались слабым полом, и их в почтальоны не брали.

Новый мэр Анже Луи Баро обещал дать больше прав женщинам, но вот только когда? У Мадлен не было времени ждать официального разрешения.

Она засеменила к почтовому ящику жандармерии и быстро засунула туда пачку писем. Ух, пронесло! Сегодня охранник её не окликнул, чтобы отдать исходящие письма. Мадлен уже собралась было уходить, как её взгляд остановился в глубине двора. Пока трое жандармов отдыхали от тренировки по французскому боксу, какой-то усач с взъерошенными волосами отбивал ритм кулаками в висевший перед ним потёртый мешок с песком. Мадлен уже слышала, что в Анже перевели парижского сыщика по фамилии Ленуар. Кажется, отец рассказывал, что он распутывал самые сложные дела, но в последний раз что-то пошло не так, и этот парижский агент префектуры полиции потерял свою возлюбленную¹. Её то ли зарезали, то ли застрелили прямо у него на глазах. И с тех пор Ленуара перевели из Парижа в Анже. Как будто у них в городе никогда никого не убивают… Ещё как убивают! Только расследовать – не расследуют. Убийцей всегда оказывается кто-то из близких.

Мадлен знала обо всех громких происшествиях в городе. Когда твой отец работает почтальоном, обо всём узнаёшь раньше, чем об этом напишут в утренних газетах. Вот и про Ленуара отец ей уже рассказал, что тот не занимается теперь расследованиями, почти ни с кем не говорит, а всё время проводит здесь, сражаясь с мешком песка.

* * *

Ленуар ещё пару раз ударил по мешку. Затем остановился, с удивлением рассматривая свои руки. Кожа на костяшках пальцев стёрлась, и теперь они оставляли на мешке кровавые следы. Ленуар подошёл к бочке с водой и вылил воду сначала на руки, затем на свои иссиня-чёрные волосы, и обернулся.

Мадлен вздрогнула от взгляда его невидящих глаз и поспешила отойти в сторону от входа. Надо спешить. Осталось ещё разнести почту по улицам Соборного квартала. Зачем она вообще здесь замешкалась? Что, если этот странный парижанин заметил, что на него загляделась девушка, а не почтальон?

Соборный квартал пролегал между замком Анже и собором Святого Маврикия. Его заселяли священнослужители, учителя семинарии, а также жители города, унаследовавшие от своих родителей старые частные дома. Обычно днём здесь было тихо, только дети иногда играли в стеклянные шарики да в колесо. А ночью в этот квартал с его узкими кривыми улочками простые жители Анже предпочитали не ходить. Ночью квартал держали под своим контролем владельцы рюмочных и корзинщики.

Корзинщиками называли семью Нонкеров, в которой уродилось семеро сыновей. О них по городу ходили разные слухи. Старший за баловство уже успел побывать на каторге, а у третьего, Жан-Пьера, – Мадлен сама видела – был сломан нос и порвано левое ухо.

Они держали лавку на улице Донадьё де Пюишарика, перегораживая спуск от собора к реке своими корзинками, плетёными стульями и шляпами из лозы и соломы.

Мадлен опасалась этих парней, но сегодня отступать было поздно. Осталось отнести письма на улицу Святого Павла, и можно было спокойно возвращаться домой в Дутр. Вот только дорога домой проходила мимо корзинщиков. Ну да ладно, Мадлен ещё раз натянула фуражку на глаза и пошла к спуску. Обычно улицы в это время пустели. Все жители Соборного квартала на вечерней службе. Авось пронесёт и ей не придётся иметь дело с Нонкерами.

То, что корзинщики на улице, она увидела ещё издалека. Сегодня плели сиденья для стульев только самые младшие братья Нонкеры. Старшие курили грязные папиросы и о чём-то тихо переговаривались. Мадлен ускорила шаг, чтобы пройти быстрее. Только бы они её не позвали. Только бы не позвали. Мадлен уже прошла мимо лавки, когда услышала за спиной голос:

– Эй, господин почтальон, а господин почтальон! Про нас забыли?

Мадлен замешкалась, но, когда снова сделала шаг вперёд, ей на плечо опустилась чья-то тяжёлая рука.

– Ты что, оглох? – Лицо Мадлен обдало запахом дешёвого пойла. У неё перехватило дыхание. – А наши письма?

Старший корзинщик в этот момент быстро открыл сумку Мадлен и бросил туда свой непотушенный окурок.

– Что ты делаешь? – воскликнула девушка, быстро раскрывая сумку. – Там же письма могут сгореть! Тогда отцу придётся платить большой штраф! – Окурок никак не удавалось достать голыми руками…

– Ой, а кто это у нас? – загудел насмешливым голосом один из корзинщиков и заглянул под фуражку Мадлен. – У-тю-тю! Так это не почтальон, а мамзель!

При этом он сорвал с головы девушки фуражку с кокардой и красным кантом и бросил её своему брату. Волосы Мадлен, которые она так долго сегодня утром прикалывала к фуражке, рассыпались на плечи.

– О-о! Посмотрите, какая у нас тут цыпочка! – прогремел ей в ухо голос Жан-Пьера.

Девушка дёрнулась за фуражкой, но тут же упёрлась в грудь самому старшему из братьев. Но его фартуке краснели пятна засохшей крови и грязные разводы.

– Здравствуй, Мадлен! – прохрипел он. – Куда ты так спешишь?

3. Ожившее наваждение

Кровь на пальцах от тёплой крови Николь.

Вспышка.

Бам-бам!

«Я люблю тебя», – шепчут её губы.

Бам-бам!

Ленуар удар за ударом пытался выбить из головы воспоминания и боль.

Бам-бам!

Его руки ударяли по песку, а на пальцах алела кровь. В животе всё переворачивалось, и Ленуар с силой обрушивался на самого себя через этот ненавистный, равнодушный песок. Она касалась его ещё тёплыми пальцами, а потом они постепенно застывали. Как и губы Николь над растерзанным горлом. Он не смог её спасти. Как не смог когда-то спасти Элизу.

Бам-бам!

В голове всё взрывалось, и Ленуар молился о том, чтобы силы отпустили его, чтобы земля забрала его и боль отступила.

Элизе было семнадцать лет, когда ему сказали, что его любимая прыгнула с крыши отеля «Лютеция». Сказали, что это был просто несчастный случай. Администратор выпроводил его из отеля. Он сказал, что такое иногда бывает. Он сказал, что, возможно, Элиза бросилась с крыши из-за несчастной любви, что, возможно, он, Ленуар, её чем-то обидел. Он сказал, что девушка разбила себе лицо, проломив череп при ударе об асфальт во дворе отеля. Сколько бы Ленуар тогда ни просил показать ему тело Элизы, сколько бы ни умолял, чтобы начали расследовать это дело, дирекция отеля и полицейские только хмурились в ответ и повторяли, что такие случаи бывают, чтобы он крепился, что они очень сожалеют, но девушка шагнула с крыши самостоятельно.

Бам-бам!

Ленуар чувствовал себя таким же беспомощным, как тогда, в свои семнадцать лет.

Бам! Бам-бам-бам!

Перед глазами всё начинало двоиться. Агент парижской префектуры полиции из бригады краж и убийств, блестящий сыщик, распутывающий самые сложные дела в столице Франции, приехал в Анже, на родину своих предков, герцогов Анжуйских, в надежде либо найти свой путь, либо сдохнуть, опустившись в отцовский склеп.

Марсель Пизон, его начальник, уговаривал его остаться в Париже, чтобы тот забылся в работе, но Ленуар словно впал в спячку, становясь с каждым днём всё более профнепригодным для сыска. Тогда Пизон написал ходатайство, чтобы Ленуара временно взяли инструктором по французскому боксу в жандармерию Анже. В конце концов, спорт лечит. Однако с тех пор Ленуар боксировал больше по-английски – нанося удары только перед собой, борясь со своими внутренними кошмарами и проигрывая в этой битве свою душу. Бам!

Ленуар развернулся. Ему показалось, что на него кто-то смотрит. Молоденький почтальон, на котором мешком висела униформа. Элиза?! Нет, это девушка, но не Элиза. Почтальон вздрогнул и скрылся за воротами. Ленуар ещё раз опустил руки в ведро колодезной воды, затем вылил её на голову. Приступ боли отступил. Почему эта девушка переоделась в униформу почтальона? Куда она пошла? Она напомнила ему Элизу.

Ленуар перевязал бинтами руки и пошёл в том же направлении, что и самозванка. В конце дня он всё равно спускался к берегу реки Мен. Вид на старый порт на противоположном берегу успокаивал его до наступления следующего дня.

От собора Святого Маврикия дорога круто спускалась к реке. Дойдя до улицы Донадьё де Пюишарика, Ленуар услышал громкое сопение и звуки ударов, похожих на пощёчины. Что там за суета? Ленуар шагнул во тьму улицы и тут увидел её. Девушка-почтальон со всех сил брыкалась, лупя ногами по ногам и в животы семерых парней. Её фуражка валялась на земле. Все письма из сумки выпали и перемешались с дорожной пылью. Она не звала на помощь, сразу понятно – рассчитывает только на себя. Однако против таких крепышей ей не выстоять!

Ленуар бросился к самому старшему из корзинщиков и, схватив его за волосы, врезал по уху локтем. Бам! Его сражение продолжалось. Рука уверенно повторила траекторию в обратную сторону. Шассе! Второй противник упал в грязь. Ногой Ленуар врезал третьему. Реверс! Затем хук согнутой рукой и ещё один хук – бам! В голове снова загудело и закипело. Апперкот и бам – фуэте! Последний паренёк сбежал в лавку, запирая за собой дверь. Но Ленуара было уже не остановить.

– Эй! Куда? – Он схватил стул и со всего маху отправил его в витрину лавки. Послышался звук битого стекла. Кто-то рядом застонал. Голубые глаза Ленуара застилала тьма. Он схватил второй стул и надел его на голову встающего на ноги корзинщика. – Всемером на девушку? Молокососы! Вон отсюда!

Ленуар тяжело дышал, когда почувствовал, как его коснулись чьи-то пальцы. Он хотел было замахнуться, но понял, что это горе-почтальон. Глаза девушки светились.

– Пойдёмте! Скорее! Сейчас сюда придут люди! – прошептала незнакомка. Ленуар позволил ей увлечь себя за собой вниз к реке. Она заговорила с ним только у моста через Мен: – Спасибо, мсье! Вы меня спасли!

От этих слов Ленуар вздрогнул и снова посмотрел на свою спутницу.

– Ты не кричала, потому что не хотела, чтобы тебя увидели в чужой униформе? – спросил он.

Из глаз девушки полились слёзы.

– Они не разрешают женщинам работать почтальонами, а мой отец очень заболел. Он еле ходит. Работал на государство почтальоном последние пятнадцать лет, но теперь ноги уже не те. Все кости ломит, а болеть на такой работе нельзя. Каждый пропущенный день вычитают из жалованья. Вот я и надела отцовскую форму. Но об этом никто не должен знать. Я представлялась всем Морисом, хотя на самом деле меня зовут Мадлен. Мадлен Муано, как «Воробей».

Девушка опустила глаза и поправила в сумке грязные письма, которые она успела подобрать после драки. Она была маленького роста и напоминала движениями Элизу.

– Где ты живёшь, Мадлен Муано? – спросил Ленуар. – Давай я тебя провожу.

– В Дутре, по другую сторону от Верденского моста. У церкви.

Ленуар молча пропустил жестом девушку вперёд и пошёл за ней в один из самых бедных районов Анже.

4. Отличия французского бокса

Анже, 17 июня 1912 г.

– Наверное, на топливо денег не хватило! Понастраивают новые аэропланы, а заправить как следует, всё проверить перед разгоном – это для крестьян. – Сторож спортивного клуба «Бокс и трость» раскрыл свежий выпуск газеты Le Matin, прищурился и убил зазевавшуюся на солнышке муху.

– Мсье Ленуар, вы слышите? Я что говорю: «Стальной голубь»-то Эмиля Ладуня долетел, но «вынужден был совершить аварийное приземление в полях Туара». Чёрт бы побрал этого пройдоху Жюпона, что заставил на него пятак поставить! Мсье, вы слышите? Жюпон сказал: «Ставь на голубя, немцы такие уже два года выпускают». «Таубэ» – это по-ихнему «голубь». Значит, выходит, что боши² на своих голубях летают, а наши только красиво фотокарточки умеют с ними делать. Всё, выпью сегодня сидра! Ещё пятак потрачу – душа болит! Мсье, купите мне сидра?

За «Пробег Анжу», организованный в этом году Французским аэроклубом, полагался Гран-при. Фотографии Пьера Дивтена с его монопланом национального производства опубликовали все газеты Анже. Однако из-за дождей пилот не справился с управлением своего «голубя». Победу одержал Ролан Гаррос на Blériot, работающий на моторе «Гном». Ну а кто ставит на гномов? Гномы обычно по небу не летают.

Сторож посмотрел на свинцовое небо и плюнул. Только что было солнце, а теперь от духоты не продохнуть.

– С такой погодкой никакой голубь до дома не долетит, – поворчал старик. – Мсье! Вы меня слышите? Я отлучусь на минутку – горло промочить, что-то совсем невмоготу мне тут сидеть…

В ответ – снова молчание. Тогда сторож с лязгом отворил ворота и, не оборачиваясь, поковылял к ближайшему бару.

Ленуар вздрогнул от скрежета ржавых петель и остановился. Из пальцев на его руках снова пробивалась кровь. Он развязал бандажи и смочил руки в бочке с дождевой водой, которая стояла у входа. От духоты кружилась голова. Всё тело Ленуара словно испарялось от соприкосновения с влагой. Он закрыл глаза. Сначала по щеке, потом по плечам с неба попадали большие капли. Ленуар сглотнул, почувствовав во рту солёный вкус влаги. Ещё секунду, и летний ливень смоет его с земли. Ленуар стоял с закрытыми глазами в ожидании природной казни.

Наконец дождь сорвался с неба и хлынул на землю, на клуб, на Ленуара, остервенело лупя его по лицу и рукам.

– Вернись! Вернись! – орал он в уши.

– Вер-нись! Вер-нись! – шипела разгорячённая земля под ногами Ленуара, и он уже не знал, где теперь его место: среди живых или мёртвых.

– Вернитесь! – вдруг отчётливо услышал он чей-то голос. Ленуар оглянулся в сторону, откуда доносились слова. Сквозь серую стену дождя на него смотрели два больших глаза вчерашнего маленького почтальона. Из-под кепки торчали мокрые волосы, скупо намекая, что они принадлежат существу женского пола. Старые штаны закрывались только на одну лямку, а рубаха неопределённого цвета выбивалась из-под пояса и только делала вид, что утром её тоже заправили.

– Вернитесь в зал! – сказала девушка. – Вы же полностью промокнете! Простудитесь! Это я, Мадлен Муано.

Ленуар зашёл обратно в спортивный зал, но ничего не ответил.

– Вы вчера меня спасли и проводили! Помните? Я вам яиц принесла, чтобы отблагодарить! – показала девушка на свою промокшую корзинку.

– Что? – не понял Ленуар.

– Яиц, говорю, принесла. Свежих, вы не подумайте! Больше у нас ничего такого нет, но куры несут хорошие яйца, большие!

Девушка подошла к Ленуару и торопливо поставила перед ним корзинку.

– Вот! Отец узнал, что случилось, и сегодня сам пошёл разносить письма, хотя он почти не встаёт. За то, что дал без разрешения начальства свою форму, тем более женщине, ему теперь назначили штраф и сделали выговор. Хорошо, что хоть я пуговицы вчера не растеряла: собрала их в пыли да потом пришила на место, а то где такие же искать? Иначе пришлось бы ещё платить за порчу государственного имущества. Вот, держите полотенце – с вас вода течёт, – девушка протянула ткань, которая прикрывала яйца в корзинке.

– Спасибо! – сказал Ленуар.

– Это вам спасибо! Без вас бы мне вчера туго пришлось! – ответила Мадлен.

Ленуар вытер плечи и посмотрел на неё. Она не двигалась.

– Передавай родителям мою благодарность, – сказал Ленуар. – За яйца.

– А я у них разрешения не спрашивала. Так взяла, но если бы спросила, то они бы точно дали, – развела руками Мадлен.

– С-спасибо… Ну, не хочу тебя задерживать… – ответил Ленуар. Однако Мадлен продолжала стоять перед ним и явно никуда не торопилась.

– Мсье, вы вчера меня спасли… – замялась Мадлен.

– Не стоит…

– Но я и сама смогла бы за себя постоять! Вам не нужно было вмешиваться, – закончила свою мысль Мадлен.

– Против семерых парней? – спросил Ленуар. – Если бы ты могла с ними справиться, мне не пришлось бы вмешиваться.

– Да, но теперь вы тоже мой должник, мсье, – выпалила Мадлен, шмыгая носом. – Не смотрите на меня так. Вы из Парижа, я знаю. Уедете, на меня снова нападут. Кто тогда будет меня спасать? Вот вы удивляетесь, а ведь в Париже небось женщины ходят на курсы самообороны. Это здесь, в Анже, меня в ваш зал только подметать иногда берут. Мсье Панколь отказывается со мной заниматься боксом.

– Что? – снова сказал Ленуар.

– Да! Вот я и думаю, что в наше время это возмутительно. Я предлагала ему за это убирать в зале, но он отказался. Говорит, что женщинам бокс не нужен. А вы сами вчера убедились, что очень даже нужен.

– Постойте, но… – начал было Ленуар.

– Или вы думаете, что я не знаю, что в полиции вас уже двадцать лет как обучают боксу?

– Я больше не работаю в полиции.

– А разве можно сначала работать, а потом вдруг не работать в полиции? Я думала, что в полицейские просто так не берут и тех, кто раскрыл много дел, на пенсию так рано не отправляют. Или отправляют? – спохватилась Мадлен.

– Нет, – вздохнул Ленуар.

– Тогда обучите меня самообороне? Я всех мальчишек дворовых била, и удар у меня что надо – сами вчера изволили убедиться. Мне просто науки не хватает. Я в мешок с песком знаете, как ударить могу? Вот так! – Мадлен размахнулась и со всего маху влепила кулаком по подвешенному мешку с песком. Удар получился знатный: мешок отлетел к Ленуару и толкнул его в плечо – тот слегка пошатнулся.

– Я не даю частные уроки бокса. Если вы что-то понимаете, то, стуча руками по мешку, ничему не научитесь.

– Но вы ведь уже несколько дней только и делаете, что просто лупите по мешку! – удивилась Мадлен. – Или вы уже всему научились?

Ленуар замолчал и медленно намотал на руки новые бандажи.

– Тебе нужно не кулаки набивать, а скорость реакции тренировать, – сказал Ленуар, смягчившись. – Твой удар зависит не от тебя, а от того, кто и как на тебя нападает. Женщинам легче всего просто удерживать противника на расстоянии прямыми ударами в грудь, но ты же не будешь задирать ноги…

Не успел Ленуар договорить, как Мадлен развернулась и, словно раскручивающаяся плётка, ударила его в грудь ногой. У Ленуара от неожиданности перехватило дыхание.

– Вот так? – спросила она.

– Примерно.

– Возьмёте меня в ученики?

Ленуар посмотрел на пустой зал и безлюдную улицу, на накрапывающий дождь и сказал:

– Хорошо. На овладение техникой нужны месяцы. Я смогу посвятить тебе только один день. Сегодня.

По крыше снова застучали капли, и Ленуар сначала решил объяснить Мадлен, почему, собственно, урок будет длиться только сегодня:

– Самый действенный метод самообороны для женщин – это среагировать ещё до того, как противник подойдёт на расстояние удара: на первой дистанции в таком случае эффективнее всего воспользоваться зонтиком или тростью. – Ленуар посмотрел на потрёпанные штаны Мадлен и добавил: – Если у женщины их нет, то противник успеет подойти на вторую дистанцию – расстояние, на котором удобно наносить удар ногой или кулаком на выпаде. Желательно именно так и поступить, нанеся удар в подбородок или прямо в лицо.

– Бывают и другие дистанции? – спросила Мадлен.

– Да. На третьей дистанции можно успеть нанести удар согнутой рукой, как это делают англичане: хук или апперкот. Но на этой дистанции нужно в первую очередь учиться не наносить удары, а парировать их.

– Это самая близкая дистанция? – подошла к Ленуару поближе Мадлен.

– Нет, на дистанции, когда тебя уже схватили, ты в любом случае уже проиграла бой. В этом случае противник победит не за счёт своих умений, а за счёт массы своего тела… Поэтому, если ты хочешь чему-то научиться, возьми пока мою трость и начнём с четвёртой дистанции. Становись в позицию «К бою!». Вот так: одна нога впереди, вторая нога смотрит в сторону. Это позволит удерживать равновесие.

– Я и так отлично держу равновесие, – возразила Мадлен. – Иначе получается, как в танцах…

Ленуар развернулся и легонько потянул девушку за руку и назад по диагонали. Она покачнулась и шлёпнулась на филейные части.

– Так вот, – продолжил Ленуар, – к бою! Это в английском боксе участвует только верхняя часть тела. Во французском в схватке участвуют и руки, и ноги. – Ленуар встал в позицию и сделал несколько демонстративных выпадов руками и ногами. – Равновесие – это залог успеха. Нет равновесия, и ты уже летишь в дорожную пыль. В боксе нога и кулак действуют попеременно, создавая периоды, рисуя фразы и красные строки боя. Когда я тренируюсь, то часто напеваю себе мотив какой-нибудь песенки, чтобы запомнить последовательность движений.

– Вы поёте песни? – растерянно спросила Мадлен.

– Да. Смотри. Например, ты хочешь нанести удар тростью. Сначала замахиваешься два раза с одной стороны. Тогда твой противник приготовится обороняться, но в третий раз ты без замаха бьёшь тростью с другой стороны. Порядок движений прекрасно ложится на мотив песенки про Мальбрука:

Мальбрук в поход собрался, Миронтон, миронтон, миронтень, Мальбрук в поход собрался, Воротится ли он?

Когда ты поёшь «миронтон, миронтон», то делаешь ложные замахи, а на «миронтень» наносишь удар. Бум! Поняла? Давай, попробуй.

Мадлен подняла трость вверх и начала кружиться вокруг бочки с водой, Ленуар запел. На словах припева он подал знак Мадлен, чтобы она нанесла удар, тогда она ударила по бочке, но без ритма. Казалось, что мадемуазель совершенно забыла всю его историю про песню.

– Так, хорошо, тогда просто считай до трёх: раз, два, три!

Трость Ленуара с шумом обрушилась на бочку. Та покачнулась и упала, разлив всё своё содержимое на улицу. Ленуар впервые за последние десять дней рассмеялся.

– Порча казённого имущества… Мсье Ленуар, прекратите бесчинствовать! – раздался голос городового.

– Простите, сейчас мы всё поправим! – благодушно ответил Ленуар, поднимая бочку обратно и замечая, что ботфорты городового запачканы грязью. За ним стояли его два помощника. Обычно городовые в таком составе не гуляют по улицам без особой причины…

– Мсье Ленуар, от имени Французской Республики имею честь задержать вас за вчерашний погром лавки братьев Нонкеров, – с лёгким поклоном проговорил городовой. Мадлен всплеснула руками и уронила трость. Ленуар поднял трость и молча кивнул.

– Если вы окажете сопротивление, то только усугубите ваше положение, – сдержанно проговорил городовой. При этом он держался так, словно писал в штаны от переполнявших его страха и гордости за то, что сейчас он арестует не просто какую-то мелкую сошку, а самого агента безопасности парижской префектуры полиции Габриэля Ленуара.

– Куда вы меня поведёте на время следствия? Неужто в скрипку? – спросил Ленуар, собирая вещи.

– Просим проследовать за нами к мэру города Анже – господину Луи Баро.

5. Умри!

Тело певицы лежало красно-белым пятном на сцене. Зрители уже успели разбежаться. Рядом с трупом оставались пианист Жорж Треви и мэр города Анже. Баро с сомнением переводил взгляд с недвижного тела на взъерошенные волосы Ленуара и его пыльные брюки. Сам Ленуар ни на кого не обращал внимания, полностью погрузившись в свои мысли.

Изуродованная шея певицы напомнила ему о Николь. В голове стучали колёса удаляющегося трамвая. В глазах двоилось. Ленуар опустился на колени. Лицо Изольды покрывал слой белого грима, и от этого рваная дыра под подбородком казалась ещё темнее. Её чёрные длинные волосы были уложены в два пучка на голове, а нож до сих пор сжимали мёртвой хваткой тонкие пальцы.

– Она сама выбрала партию «Лунного Пьеро»? – спросил Ленуар.

– Нет, эту партию для исполнения предложил ей я, – ответил Луи Баро. – Но какое это имеет отношение к её жесту?

У мэра города не хватало мужества произнести слово «самоубийство».

– Обычно для артистических натур такие мелочи всегда имеют символическое значение, – ответил Ленуар. – В каком расположении духа пребывала мадемуазель Понс накануне спектакля?

– В самом благодушном, – сказал пианист. – Ещё бы ей не пребывать в благодушном расположении духа! Изольда Понс недавно подписала новый контракт на серию сольных концертов в Опере Гарнье, причём сама, без помощи и протекции своего импресарио. А в Анже она запросила такой гонорар, словно давно уже звезда оперы.

– И вы согласились?

– Не совсем, – ответил Баро. – Я предложил компенсировать завышенные требования певицы репертуаром. Я попросил её исполнить у нас «Лунного Пьеро» Шёнберга.

– Как вы сказали? – Ленуар уже где-то слышал эту фамилию.

– Шёнберга. Арнольда Шёнберга, австрийского композитора.

– Она каждый день репетировала эту роль. У Изольды были очень высокие требования к себе и к окружающим… – добавил пианист.

– К вам тоже? – спросил Ленуар, наблюдая за тем, как музыкант снимает с себя тугой галстук.

– С нашим Треви Изольда была особенно требовательна и строга. Изначально она хотела ангажировать пианиста из парижской оперы, но её импресарио счёл это за каприз и велел выделить пианиста из нашего театра, – ответил мэр. – Так вот, мадемуазель Понс издевалась над Треви, придираясь к каждой мелочи. Совсем его замучила.

– Это правда? – обратился Ленуар к пианисту. – В чём это выражалось, мсье?

– Мадемуазель Понс была очень талантливой. Она обладала абсолютным слухом. Я очень старался, но любая фальшивая нота или сбой в ритме… А партитура Шёнберга сама по себе очень сложная, это новое слово в музыке… В общем, любое отступление от партитуры вызывало у мадемуазель мигрень.

– Она постоянно одёргивала Жоржа, словно он не пианист, а тапёр в кабаке, – добавил Баро.

– Но вы не подумайте, для меня было честью работать с такой знаменитой артисткой! – приложив ладонь к груди, заверил Треви. – Я до сих пор не понимаю, что сподвигло мадемуазель Понс пойти на подобную крайность!

– На такие крайности людей могут толкнуть самые простые вещи. Вы не замечали ничего странного в её поведении накануне спектакля или во время исполнения «Вальса Шопена»? – спросил Ленуар, осматривая ухоженные ногти певицы. Казалось, она во всём любила точность и аккуратность. Мелкие порезы и царапины на руках контрастировали с белизной её ухоженной кожи.

Жорж замялся, а потом сказал:

– Не знаю, но меня удивила одна деталь. Возможно, я просто никогда раньше не имел дело с самоубийцами…

– Что именно?

– Мадемуазель Понс, как раз перед тем, как перерезать себе горло, закрывшись веером, она… она улыбалась.

Ленуар задумался. Смертельная гримаса певицы сейчас совсем не походила на улыбку.

– А откуда у неё этот нож? Разве на сцене не используют бутафорские ножи и аксессуары?

– Не знаю. Изольда накануне спектакля оставила свою костюмершу в отеле. Получается, что она вполне могла заменить бутафорский нож на настоящий, – ответил мэр.

– А что вы скажете о ране? Вы ведь работали раньше врачом? – заметил Ленуар.

Баро поправил рукава своей рубашки с дорогими запонками и ответил:

– Разрез нанесён неумелой рукой, но могу сказать, что в данном случае отсутствие опыта компенсировалось остротой ножа.

Ленуар вытащил из кармана носовой платок, поднял нож и натянул его со стороны окровавленного лезвия. Платок с лёгкостью разошёлся на две части. Перед глазами Ленуара снова задвоилось. Он вспомнил нож, которым перерезали горло Николь.

– Его заточили совсем недавно. Это заметно по тому, как блестит лезвие. Странно, что певица решила покончить с собой прямо на сцене. Может, она находилась под воздействием алкоголя или лекарств, воздействующих на нервную систему? – спросил Ленуар.

Баро в ответ только развёл руками.

– Отправьте жандарма с запросом на аутопсию. Вам точно не откажут. Если повезёт, то врач сделает её уже утром.

Ленуар осмотрел карманы кимоно и рукава Изольды Понс. В них были сложены экстравагантные перья павлина, зеркало, подзорная труба, лорнет – аксессуары, которые Изольда использовала в своём спектакле. Для ножа были предусмотрены ножны на поясе оби.

Настал черёд веера. Он всё ещё лежал рядом. Это был классический японский веер с перламутровыми вставками. Ленуар раскрыл его и невольно залюбовался изящными стрекозами и цветами. Затем он повернул веер внутренней стороной и замер. В самом центре, на одной из перламутровых вставок, спичками было выжжено слово «Умри!».

– Так кто, вы сказали, отвечал за костюмы певицы? – спросил он.

6. Аксессуары певицы

Анже, 18 июня 1912 г.

«Отель Франции» опоясывал полукружием часть привокзальной площади, словно распахивая свои объятия гостям города. Элегантные фронтоны наличников окон на последнем этаже и серая крыша напоминали замки Луары эпохи Возрождения, а рустовка первого этажа – камни, из которых они были построены. Суровые пасти львов охраняли главный вход и поддерживали цепь ажурных балконов. На круглых колоннах, устремившихся вверх, стояли изящные кариатиды. Весь отель дышал современным комфортом и роскошью начала двадцатого века.

Сегодня Габриэля Ленуара было не узнать: уложенные воском усы, мягкая волна чёрных волос, начищенные туфли английской кожи, – от вчерашнего дня в этом парижском денди, казалось, не осталось ничего, кроме смутных воспоминаний.

Швейцар с поклоном отворил массивную дверь перед столичным гостем, и уже через две минуты Ленуар стоял посреди самого большого номера гостиницы – номера Изольды Понс.

Молодая костюмерша с проседью у левого виска представилась как Тифен Бургсталь. На ней было чёрное платье в пол. Такой фасон давно вышел из моды. Странно, что костюмерша не следовала рекомендациям летнего сезона женских журналов. Её шея была обёрнута в кружево, а сверху белела камея из слоновой кости с изображением якоря. Протягивая список всех аксессуаров, составленный рукой самой Изольды, девушка добавила:

– Мадемуазель была очень щепетильной в выборе костюмов и украшений. Она продумывала каждую мелочь.

– Вы давно на неё работаете? – спросил Ленуар.

– Нет, но я давно работаю в Опере. Когда мадемуазель подписала контракт с нами, то попросила меня сопроводить её в Анже. Это был исключительный случай, но директор меня отпустил.

– И вы согласились?

– Да, у мадемуазель Понс был очень скверный характер, – прости меня Господи, что я так отзываюсь о покойной. Но она была очень щедрой.

– Это она оплачивала все счета? – уточнил Ленуар.

– Нет, её импресарио.

– И аксессуары тоже?

– Да, и платья, и костюмы, и аксессуары. Я их покупала, но счета высылала импресарио. Жалованье и чаевые платила мне сама мадемуазель. Но, мсье, это не я купила тот нож! Поверьте, я не знаю, откуда он появился. – Костюмерша прижала руки к груди и опустилась на стул.

Ленуар вытащил из сумки вчерашний нож, завёрнутый в бумагу. Он до сих пор был в крови, поэтому костюмерша при виде оружия поёжилась и обхватила себя руками, словно по комнате гулял сквозняк.

– Я никогда не видела этого ножа. Значит, мадемуазель Понс именно им перерезала себе горло?

Ленуар промолчал в ответ. Костюмерша встала и подошла к нему поближе.

– Я обычно дважды всё проверяю, но этого ножа никогда раньше не видела, поверьте! Наверное, мадемуазель Понс купила его самостоятельно.

Ленуар кивнул и обвёл глазами номер. Все платья были аккуратно развешаны за ширмой. На столе вместо бумаги для корреспонденции стояли букеты цветов. На кресле и полках были разбросаны ноты Малера, Гана, Равеля и партитура «Лунного Пьеро». Внутри она была вся испещрена карандашными пометками Изольды. Кажется, певица действительно серьёзно подходила к своему делу. На письменном столе стояло маленькое, словно игрушечное, пианино. Проследив за направлением взгляда Ленуара, костюмерша сказала:

– Оно настоящее. Мадемуазель Понс использовала его для того, чтобы распеваться перед спектаклями.

Под пианино лежали открытка и письмо от Благотворительного общества в пользу инвалидов войны, в котором Изольду приглашали на торжественный вечер в её честь, а также письмо от импресарио певицы, в котором он её поздравлял и спрашивал, каким поездом она собирается вернуться в Париж. Рядом валялись свежие газеты и записка из букета цветов от Ганса Шёнберга. Самих цветов нигде не было. Сохранилась только ленточка фиолетового цвета.

В этот момент в номер без стука вошёл пятидесятилетний мужчина с бакенбардами в униформе администратора.

– Ах, какое несчастье! Какое несчастье! Я со вчерашнего вечера не нахожу себе места! – Его глаза навыкате ещё больше округлились. – Простите, что не представился. Я администратор этого отеля.

– Заходите, мсье, – показывая жестом на кресло, сказал Ленуар.

– Какая потеря для нашей культуры! Изольда была чудесная, ослепительная, великолепная. Весь город лежал у её ног. Кто бы мог подумать, что у женщины на сердце была такая убийственная тоска…

Администратор быстро пересёк комнату и сел в кресло.

– Вы были близко знакомы с Изольдой Понс? – спросил Ленуар.

– Да. Вернее, нет. Но она была почётной гостьей нашего отеля. Отель только-только открылся, и подобные клиенты, как вы знаете, делают хорошую рекламу нашему учреждению, а тут такая неприятная история… Что же теперь будет с нашей репутацией? И, честно говоря, я не понимаю, зачем здесь полиция? Ведь Понс покончила жизнь самоубийством. Присутствие полиции в отеле отпугивает клиентов…

Ленуар внимательно посмотрел на администратора. От мужчины несло ароматом магнолии и слащавости. Его лицо ему показалось знакомым.

– Я почти закончил осмотр номера, господин…

– Шёнберг. Ганс Шёнберг.

7. Смертельная любовь

В военном госпитале пахло марсельским мылом. Медсёстры в белых передниках сновали между койками больных, искоса поглядывая на трость Ленуара. На её ручке были вырезан череп из слоновьей кости, что очень контрастировало с крестами распятий, подвешенных над изголовьями больных.

Судебный эксперт Николя Фошон уже ждал столичного сыщика в своём кабинете. Это был низенький пухлый господин с бритой макушкой. При виде Ленуара он поправил очки и жестом пригласил его сесть на стул перед его письменным столом.

– Я не могу отказать в аутопсии господину Баро, мсье, но вы сами знаете об обстоятельствах смерти Изольды Понс: она перерезала себе горло на глазах у тысячи свидетелей. Об убийстве здесь речь не идёт, поэтому заставлять меня делать аутопсию в шесть утра – это было слишком…

– Слишком поздно? – спросил Ленуар, закидывая ногу на ногу. – В следующий раз попрошу, чтобы труп перевезли сюда не мешкая. Луи Баро просил передать свою благодарность за вашу готовность оказать ему важную и своевременную услугу.

Фошон прикусил нижнюю губу и медленно закивал в ответ.

– Бросьте эти условности, доктор. Давайте лучше сразу…

– Это в Париже вы привыкли жить без условностей и уважения к чинам. В Анже мы, знаете ли, всё делаем по старинке, и у нас не принято входить без стука, – Фошон скрестил пальцы перед собой, показывая, кто в госпитале главный.

– Даже если к вам обращается брат из масонской ложи? – спросил Ленуар. Заметив смятение на лице Фошона, он добавил: – У вас на столе печать с циркулем и наугольником. Такое же изображение я видел на перстне Баро. Если вы хотите оставить свою деятельность секретной, вам следует более аккуратно выбирать аксессуары. А теперь давайте к делу. Вы составили отчёт об аутопсии?

Фошон молча посмотрел на Ленуара, затем вытащил из своего стола отчёт и протянул его сыщику.

В преамбуле убористым почерком были сделаны традиционные пометки о дате аутопсии, о том, что эксперт судебной медицины принёс надлежащую клятву, и подпись медбрата, присутствовавшего во время вскрытия.

Ленуар пробежал глазами вторую часть, где говорилось об обстоятельствах самоубийства, и сразу перешёл к части visum et repertum о ходе вскрытия.

– Как вы видите, Изольда была в полном здравии на момент самоубийства. В отделах мозга, груди и живота мною не замечено никаких болезненных патологий.

– Я не вижу… Ах, вот здесь вы пишите, что в крови мадемуазель Понс не обнаружено ни алкоголя, ни опиума, ни морфия, которые могли бы повлиять на её психическое состояние.

– Да, всё верно, мсье Ленуар. Анализ её желудка также показал, что девушку не отравили, а на обед она съела салат с креветками и телячий язык с запечённой картошкой.

– А что вы можете сказать про царапины на её руках?

– Вы тоже их заметили? – поджал губы Фошон. – Я описал царапины в отчёте, но затрудняюсь определить их происхождение.

– Может, это след от чьих-то ногтей или от острого ножа?

– Нет, это точно не нож. От ножа остались бы более глубокие и ровные порезы. От ногтей, наоборот, царапины неровные и длинные, так что здесь не ногти. Эти царапины были нанесены чем-то маленьким и острым.

Ленуар снова обратился к отчёту. Когда он увидел последнюю запись, то понял, что не зря пришёл к Фошону лично.

– На ленте на рукоятке ножа, которым Изольда перерезала себе горло, вы обнаружили пятно и смогли его идентифицировать как…

– Да, как пятно спермы. Знаете ли, здесь сложно ошибиться. Семенные пузырьки в обилии вырабатывают цилиндрические эпителиальные клетки, лейкоциты, эритроциты, особенно при длительном отсутствии коитуса. В сперме пожилых людей очень обильны фосфаты, карбонатная известь и азот…

Фошону нравилось следить за реакцией Ленуара. Обычно описание таких физиологических подробностей было неприятно, но парижанин даже глазом не моргнул. Ясно – все они там испорченные.

– Вы подтвердили этот тест на микроскопе? – спросил сыщик.

– Да, я срезал ленточку с рукоятки ножа, чтобы опустить её чистую часть в часовое стекло, наполненной водой с сернокислой средой. Затем скальпелем соскрёб материал, добавил йод для контраста и – вуаля. Кроме того, разрыв вульвы на теле мадемуазель Понс свидетельствует о том, что её сношение с любовником состоялось в день спектакля и носило грубый характер или, во всяком случае, причинило усопшей боль. Артистки – ветреные особы. Когда мой сын привёл домой артистку оперетты, я их обоих выставил за дверь…

– Вы можете уточнить время сношения? – cпросил Ленуар.

– С точностью нет, но судя по цвету разрыва – всё случилось в первой половине дня в день концерта.

8. Ножи и яйца

– Французскому боксу можно обучиться, как обучаются грамматике, рисунку или музыке, – голос Ленуара громко раскатывался по двору жандармерии.

Сегодня сыщика в очередной раз ждали ученики, и он не мог не появиться на уроке. Многие заметили, что Ленуар изменился. От лохматого хулигана, каким он выглядел ещё вчера, осталась только непредсказуемость движений.

– Кроме того, вы должны составить общий образ противника, иметь представление о его темпераменте, его манере защищаться и нападать. Главное – уметь принимать правильные решения в зависимости от атаки. Здесь важны точность, собранность и…

– Сила удара? – спросил один из жандармов.

– Нет, Клеман, умение внутренне расслабляться важнее силы. Только в этом состоянии вы сможете быстро дать отпор нападающему. Ваша цель – не убить противника, ваша цель – убедить его, что сопротивление бесполезно. А это можно сделать, только оказывая психологическое воздействие, через внутреннее спокойствие.

– Мсье Ленуар, кажется, вас ждёт здесь какая-то девушка.

Сыщик встрепенулся, а жандармы заухмылялись:

– Спокойствие, мсье Ленуар!

– Господа, на сегодня урок окончен, – сказал Ленуар, взял свою трость и направился к выходу.

У ворот его ждала Мадлен. Её волосы, как всегда, были собраны под старой кепкой.

– Возьмёте меня в ученики, мсье? – спросила она вместо приветствия.

– Нет, – ответил сыщик, накидывая свой пиджак, – у тебя уже был один частный урок.

– Ну, вы же сами говорили, что для овладения мастерством нужны месяцы!

– Нужны годы. А у тебя другое предназначение, Мадлен. Тебе ещё замуж выходить.

– Так одно другому не мешает! И замуж я не собираюсь.

– Отставить! Меня в любом случае ждут дела. – Ленуар поклонился и пошёл в сторону собора.

– Вы теперь расследуете убийство Изольды?

– Откуда тебе это известно?

– Так об этом в газете написали: что вас не попросили бы просто так расследовать это дело. Давайте я вам помогу. Я всех в городе знаю. Мой отец – почтальон…

Ленуар остановился и поправил усы. От девушки невозможно было просто так избавиться, но и времени на разговоры у него тоже не было.

– Хорошо, где здесь продают ножи?

– Смотря какие… Вы думаете, что на сцене она использовала нож одного из наших мастеров?

– Это нам и нужно выяснить, Мадлен Муано.

Девушка поправила чёлку и решительно зашагала вперёд.

– Тогда идти недалеко, на Птичью улицу. Там раньше продавали индюков, куриц да канареек. Вот название и осталось. А теперь продают всякую всячину, в том числе самые острые ножи в городе! Там покупают ножи повара, а ещё местные аптекари и травники. Одни – чтобы резать, другие – чтобы фасовать лекарства…

Проходя мимо дома Адама и Евы, Мадлен сильнее натянула кепку на лицо.

– Боишься, что тебя ещё кто-нибудь увидит? – спросил Ленуар.

– Нет, боюсь увидеть Трёхъяйцового.

– Кого-кого?

Мадлен вместо ответа показала пальцем на деревянную статую, украшающую большой фахверковый дом. Статуя изображала крестьянина, который с вызовом спустил штаны и демонстрировал то, чем наградил его бог. Ленуар усмехнулся. В Анже, видимо, ещё не до конца пережили Средние века.

Тем временем они свернули на Птичью улицу. Мадлен подошла к лавке в деревянном доме, над которой висела табличка «Ножи Б. Сумон».

Над входной дверью прозвенел колокольчик, и они вошли внутрь.

Крошечная лавка была заполнена людьми.

– Дайте мне вот тот тесак! – требовал свой нож господин в рваных штанах. – Мы сегодня свинью будем резать. У сына именины. Давайте новый, а старые я вам на заточку оставлю, идёт, Сумон?

Юркий продавец кивал и ловко раскладывал старые ножи в ящик, прикрепляя на них бирки. Затем он выпроводил последнего посетителя и с волнением посмотрел на Ленуара.

– Вы по какому вопросу? Вы ведь не за ножами? – высоким голосом проговорил он.

– С чего вы так решили? – спросил Ленуар.

– Всех остальных посетителей я давно знаю. Да и руки у вас нежные, вы не повар и не мясник. Вы здесь недавно, верно?

Ленуар удивился наблюдательности продавца и решил сразу перейти к делу:

– Мсье Баро попросил меня расследовать обстоятельства смерти Изольды Понс.

– Ах вот оно что! Да, мне говорили, что эта певица перерезала себе горло… Постойте, она сделала это моим ножом? – Владелец лавки поспешно закрыл входную дверь и повесил табличку «Ушёл на обед». – Если в городе об этом узнают, то я лишусь прибыли, здесь люди очень суеверные.

– Погодите, я покажу вам нож, а вы мне скажете, вашего он производства или нет и кто его у вас покупал. Вы же всех своих клиентов знаете…

При этом Ленуар вытащил из наплечной замшевой сумки нож, которым Изольда перерезала себе горло, и выложил его на прилавок.

Сумон побледнел.

– Да, его купили у меня. Видите, вот здесь, на рукоятке всех своих ножей, я ставлю буквы: «B. S.» Это защита от подделок и моё личное клеймо… Рукоятка отделана перламутром, поэтому я её изначально оборачиваю лентой, чтобы не поцарапать. Таких ножей в Анже почти никто не покупает, так как дорогие – по тридцать пять франков.

– Вы помните, кто у вас его купил?

– Одна очень прилично одетая дама.

– Изольда Понс?

– Может быть, а может быть, и нет. Я никогда не видел эту певицу…

Ленуар вытащил вырезку из газеты с портретом Изольды и положил её рядом с ножом.

– Это она купила у вас нож?

Владелец лавки надел пенсне и внимательно посмотрел на фотопортрет.

– Да, это эта дама. Погодите, сейчас-сейчас… – Он открыл хозяйственную книгу на 16 июня и повернул её к Ленуару. – Вот здесь, видите? «Нож с китайским перламутром длиной 23 см. Купила иностранка. 35 фр.»

– Почему вы написали, что женщина – иностранка?

– Мне показалось, что у неё был лёгкий акцент. Да и одета она была оригинально: в платье с очень узкой длинной юбкой. В Анже таких не носят… Когда она семенила по тротуару, то я думал, что споткнётся и упадёт.

Ленуар задумался. Значит, Изольда Понс говорила с акцентом и одевалась по последней моде. Накануне последнего представления она пришла сюда и купила остро заточенный дорогой нож. Для сцены или для самозащиты? Не рыбу же чистить она им собиралась.

На улице палило белое солнце. Прохожие укрывались от него под парасолями и в соборе Святого Маврикия. Ленуар тоже направился в собор, в спасительную прохладу. Мадлен последовала за ним.

Однако в соборе сыщик не сел на лавку для посетителей, как делали все прихожане, не зажёг свечу, как думала Мадлен, а пошёл вокруг, вдоль каменных стен.

На душе было тяжело. Пока всё указывало на то, что Изольда совершила самоубийство, причём заранее его спланировала. Зачем молодой женщине, карьера которой на пике успеха, идти на такой шаг? Болезней у неё не было, ребёнка тоже не было, проблем с деньгами не было… Её никто не убил, как Николь. Разве что из-за мужчины решила наложить на себя руки, но зачем это делать на сцене?

Ленуар поднял голову и прямо перед собой увидел огромные статуи. Таких больших скульптур из дерева он давно не видел. Казалось, что гиганты не просто поддерживают орган, а смотрят на него свысока и сейчас раздавят своей массой. Он, Габриэль Ленуар, спас тогда убийцу, а Николь спасти не смог… Как не смог он спасти и защитить Элизу двадцать лет назад. Прошлое не хотело его отпускать. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Николь и Элиза. Элиза тоже тогда совершила самоубийство. Во всяком случае, в этом его пытался убедить администратор отеля «Лютеция». И тут Ленуар вспомнил, где раньше видел Шёнберга. Ганс Шёнберг был тем самым администратором отеля! Только тогда у него ещё не было бакенбардов и седины в волосах. Но теперь сыщик был уверен: это он.

Тогда, двадцать лет назад, Ленуар ничего не мог с ним поделать. Но теперь он агент парижской префектуры полиции, и на этот раз сыщик не оставит это дело просто так.

– Мадлен, кажется, мне действительно понадобится твоя помощь.

Девушка с готовностью убрала чёлку с глаз и обратилась в слух.

9. Аромат магнолии

В Анже наступило время, когда замок города начинал всё больше походить на древнего рыцаря в чёрных доспехах. Его снесённые конусообразные крыши парили призраками-инвалидами над холодным камнем.

Мадлен подошла к чёрному ходу «Отеля Франции» и замерла, молясь, чтобы оттуда вышел не грум, не повар и не швейцар, а простая горничная. Время шло, но дверь оставалась закрытой. Наконец дворник выкатил на улицу тачку мусора.

– Мсье! Мсье, простите…

– Я-то тебя прощу, паренёк, только нет у меня лишних монет, а ошиваться тебе здесь нельзя. У нас здесь не гостиница и не таверна, а палас…

– А я…

– Так ты девчонка! – прищурился дворник.

– Да, я хотела узнать, не ищут ли в отеле прислугу? Я и на кухне могу помочь, и убирать тоже умею.

– Какая бойкая! Я этим не занимаюсь, – прокряхтел дворник. От него сильно несло табаком. – Ладно, постой тут. В таком виде в холле всё равно появляться нельзя. Я тебе сейчас Жанну позову. Она в отеле уже пару месяцев работает, с открытия…

Мадлен снова замерла. А что, если дворник её выдаст и вызовет администратора? Что, если Жанна не выйдет или сразу прогонит её? На улице подул вечерний ветер. Тень Мадлен слилась со стенами здания.

Наконец из дверей вышла, вытирая о передник руки, Жанна. Это была женщина с туго зачёсанными волосами и морщинистыми руками.

– Это ты ищешь работу? – спросила она у Мадлен.

Пока девушка собиралась с мыслями, рядом с ними вырос Ленуар.

– Мадам, я из полиции, мне нужно с вами поговорить, – сказал он.

– Со мной? Что-то случилось с моей сестрой? Если нет, то вам лучше сразу с господином Шёнбергом поговорить.

– Нет-нет, это дело очень конфиденциальное. Скажите, кто обычно убирал номер Изольды Понс?

Женщина побледнела и часто заморгала.

– Я, но… Что вам от меня нужно? Вы действительно из полиции? Роже! Роже! – закричала дворнику.

Ленуар сделал шаг вперёд и медленно приложил свой палец к губам Жанны. Горничная остолбенела и замолчала.

– Мадам, вы помните, вчера утром в номере Изольды Понс были цветы?

– Цветы? – всё ещё трясясь от смущения и страха, спросила Жанна. – Да… Да, у неё на столе стоял букет свежих роз, но не утром. Их принесли после обеда. Мадам взяла цветы и, увидев, от кого они, разорвала весь букет на лепестки. Я хотела её успокоить, но она меня не слышала. Только рвала цветы, пока от букета ничего не осталось, а потом отправилась в уборную, потому что по пальцам текла кровь. Наверное, поцарапалась.

– Вы убрали после этого номер? – спросил Ленуар.

– Да, пришлось очень быстро всё убрать, потому что у мадам случился припадок. Она кричала, чтобы её оставили в покое. Кажется, в ванной комнате даже плакала. Никогда не видела, чтобы кто-то так реагировал на букет свежих роз…

Ленуар помолчал и задал ещё один вопрос:

– Когда вы убирали, вы не почувствовали ещё какой-то аромат, кроме роз? Может, в комнате пахло чем-то ещё?

Жанна обернулась на входную дверь и ответила:

– Да, кресло пахло магнолиями…

– Магнолиями? – переспросил Ленуар. – То есть духами, которыми пользуется господин Шёнберг? Он часто заходил к мадемуазель Понс?

– Д-да. Он был её горячим поклонником, – ответила горничная и смущённо опустила глаза.

10. Весточка из прошлого

Когда Ленуар вошёл в кабинет Шёнберга, солнце уже закатилось за горизонт, и «Отель Франции» не торопился встречать гостей. Кабинет был отделан красным деревом, и современные электрические лампы не делали его светлее. Шёнберг недовольно повернулся к нему.

– Ах, это вы, господин полицейский! Какие-то новости по делу Изольды Понс? – спросил он, откладывая самопишущее перо в сторону.

– Господин Шёнберг, господин мэр сказал, что часть средств от концертов мадемуазель Понс муниципалитет выделил на открытие вашего отеля. С чем это связано?

– Как? Это была инициатива самой Изольды? Я не знал… – встрепенулся Шёнберг.

– Это была инициатива Луи Баро.

– Жаль… Вернее, это очень щедрый жест со стороны нашего мэра. – Шёнберг сложил письмо и засунул его в конверт. – Но разве это преступление? Получать поддержку от мэрии за вклад в развитие инфраструктуры города? «Отель Франции» станет лицом Анже. Это первое здание, которое видят посетители при выходе с вокзала.

– Какие отношения вас связывали с Изольдой? – спросил Ленуар.

– А при чём здесь наши с ней отношения? – откинулся на спинку кресла Шёнберг. – Я был её преданным поклонником. Она исполняла произведение моего двоюродного брата… У нас с ней были деловые отношения.

– Я не знал, что деловые отношения предполагают плотские утехи.

– На что вы намекаете?..

– Не отпирайтесь, господин Шёнберг. Это вы подарили букет роз Изольде в день её выступления.

– И не только я, господин полицейский! Изольда получает десятки букетов от поклонников.

– Но только ваши цветы она разорвала, поцарапав себе руки.

Шёнберг сжал губы, потом сказал:

– Возможно, она просто не любила розы…

– Нет, вас она тоже не любила.

– Для деловых отношений любовная страсть вредна.

– Она губительна. Вас охватила эта страсть, а отказ Изольды только раззадорил. В день самоубийства певицы вы пришли в её номер…

– В мой номер. В этой гостинице все номера – мои, – уверенно сказал Шёнберг.

– Вы пришли в номер, а когда мадемуазель Понс отказала вам, вы овладели ей силой.

Шёнберг натужно рассмеялся.

– Вот ведь как у вас воображение дивно работает!

– Моё воображение всегда основывается на фактах. После вашего посещения Изольда плакала, а на декоративной ленте вокруг рукоятки ножа, которым она перерезала себе горло, нашли следы того, как разыгралось воображение у вас, господин Шёнберг. Накануне певица купила нож в местной лавке, видимо, желая защититься от вас. Однако не смогла. Вы перехватили у неё нож и использовали против неё. На ленте ножа остались следы вашей спермы, господин Шёнберг. Спермы пожилого человека, который не выносит, когда ему отказывает женщина. Я пришёл вас арестовать за насилие над мадемуазель Понс.

Шёнберг вскочил с кресла. Его ноздри гневно раздувались.

– Господин полицейский, – снова зашипел он, – вы ошибаетесь. Вы совершаете ошибку, которая может стоить вам карьеры…

– За свою карьеру я не боюсь. – Ленуар подошёл к письменному столу Шёнберга и посмотрел ему прямо в глаза. – А вот ваша карьера точно на этом закончится.

Шёнберг замер, потом опустил глаза и вытащил портсигар.

– А вам не приходило в голову, что наш эпизод страсти с Изольдой был совершён по обоюдному желанию? Что огонь охватил не только моё сердце, но и её? Это она меня соблазнила! Изольда – не испуганная лань, а видавшая виды женщина и певица, любящая и ценящая мужское внимание. А внимание красивым женщинам оказывать я умею. У меня, видите ли, есть на это средства. – Шёнберг дрожащими руками зажёг сигару и сделал длинную затяжку.

– Как вы оказывали когда-то внимание горничной в отеле «Лютеция»? Горничной, которую звали Элиза де Фижак? – Ленуар не отводил взгляда от этого напыщенного индюка. Все мышцы его напряглись, как пружина.

– Кто-кто? Ах, вы о той бедной девочке, которая прыгнула с крыши отеля? При чём же здесь я, если этой дурочке из-за безответной любви или из-за какой-то другой смешной причины взбрело в голову свести счёты с жизнью? Постойте. – Шёнберг прищурился, вышел из-за стола и сделал следующую затяжку. – Точно! Теперь я вспомнил. Это были вы! Молокосос, который никак не мог угомониться после той истории. Похоже, жизнь вас за двадцать лет ничему не научила: тогда самоубийство безмозглой куколки, теперь самоубийство Изольды… Может, это вы притягиваете смерть, а не я, господин…

Не успел Шёнберг договорить, как кулак Ленуара выбил у него изо рта сигару. Удар согнутой рукой сбоку – раз! Апперкот – два! – и администратор «Отеля Франции» распластался на своём широком письменном столе.

– Фы фто? Фто фы себе позфоляете? – заорал он, закрывая лицо руками. – И фсё из-за нефрастенички! Фы мне зуб фыбили! Идиот! Фаша Элиза была умалишённой нефрастеничкой, готовой на фсё ради любфи и фысших идеалов! Я буду на фас жаловаться мэру города!

Ленуар отступил на шаг назад, проводя рукой по волосам. «Ради любви» к кому? Он так любил Элизу. Он был готов на всё ради этой девушки. Неужели она пошла на самоубийство из-за него? Из-за того, что он отказался сбежать с ней из дома и отправиться на поиски счастья в другой стране.

– Впрофем, Элиза больше ферила в свои идеалы, фем ф фашу любофь, – словно отвечая на вопросы Ленуара, сказал Шёнберг. – Иначе зафем бы она пофла работать тогда в «Лютецию»?

«Лютеция»… Сколько символов отражалось в самом названии! История Парижа, города света и Просвещения. Элиза выбрала тогда отель «Лютеция» именно из-за названия. Сколько раз они сидели на крыше её дома и спорили о том, что такое свобода, что такое равенство и братство. Элиза в такие минуты распалялась всё больше и больше. Как нравился румянец её щёк Ленуару! Она заставила его поклясться, что они сделают этот мир лучше и светлее. В новом мире женщины будут иметь равные права с мужчинами. В их новом мире негров не будут показывать на всемирных выставках в человеческих зоопарках. В их новом мире не будет гнёта семьи и религии и каждый сможет выбирать своё будущее и открыто высказывать своё мнение. Ленуар сам приносил Элизе Монтескьё «О духе законов» и Жана-Жака Руссо. Она хотела построить новый мир. Он просто хотел быть с ней и жить этой любовью.

– Фы ф то фремя были ещё офень молоды и глупы. Фаши жалобы изрядно мне тогда подпортили репутацию. Но фам всё мало! Теперь фы и здесь решили запятнать моё имя. Я фам не позволю сорфать открытие отеля!

– Открытие отеля состоится. Просто без вас, – тихо ответил Ленуар.

– Если фы лишились ума настолько, фто будете меня публично обфинять, то фам придётся доказывать сфою ферсию. – Шёнберг с трудом подошёл к шкафчику рядом с окном и налил себе абсент. – А у фас нет существенных доказательстф. Только слофа.

Шёнберг опрокинул рюмку. Ленуар подошёл к креслу и задвинул им входную дверь.

– Ваша история отношений с Изольдой Понс – в ваших руках. Для меня очевидно, что она не нуждается в дополнительных доказательствах. Все доказательства есть в отчётах судебного эксперта и в том, что о вас говорят в вашем собственном отеле. Но дайте мне свою версию того, что произошло двадцать лет назад в «Лютеции», и я подумаю, что будет с вашей карьерой. Почему вы тогда скрывали правду? Почему отказались передать тело Элизы на вскрытие?

Шёнберг молча посмотрел на запертую дверь и сидящего в кресле Ленуара, затем сказал:

– Фас удифит простота этого дела, Ленуар. Фы не остафляете мне фыбора? Что ж, фсё рафно придётся признать офефидное: та дефофка поступила так же, как Изольда дфа дня назад. Они обе приняли самостоятельное решение о сфоей смерти.

11. Последний свет в жизни

Париж, 1892 г.

В тридцать лет, когда тебя только-только назначили администратором в отель «Лютеция», кажется, что ты добился вершины успеха. Ганс Шёнберг зачесал бриллиантином волосы и расправил свои широкие плечи. Пусть в нём мало роста, но люди слушаются не из-за роста, а из-за внутреннего огонька, и такой огонёк в Гансе был. Он тщательно натёр свои туфли и, довольный результатом, поднялся на второй этаж, в музыкальную гостиную. Столы были застелены белоснежными скатертями и украшены свежими цветами. Никого. Ганс подтянул штаны и крикнул:

– Ну что, Маркиз? Снова будем играть в прятки? Вылезай, облезлая твоя шкура!

С этими словами Ганс опустился на четвереньки и посмотрел под столами. Слева у открытого окна мелькнула рыжая тень.

– Вот ты где? А ну, вылезай, стервец!

Ганс подошёл к нужному столу и медленно наклонился, доставая из кармана шёлковый платочек. Раскрыв его, он положил туда кусок страсбургской колбасы и протянул её рыжему коту. Глаза полосатого заблестели зелёным огнём. Как только кот цепанул колбасу когтями, Ганс схватил его за шкирку.

– Попался!

Кот не отпускал колбасу из лап и завертелся во все стороны, но Ганс уже решительно шёл в сторону выхода.

Перед тем как появиться в вестибюле, Ганс поднял кота на руки и принялся его гладить и шептать на ухо:

– Ну-ну-ну, всё хорошо, мерзкая тварь! В следующий раз подумай, прежде чем залезать в наш отель по крыше кафе и запрыгивать в окно. Лучше оставайся дома со своей хозяйкой!

У стойки регистрации стояла полная дама в закрытом платье с корсетом.

– Ганс! Вы мой спаситель! Маркизочка! Как ты, наверное, испугался! Иди к мамочке. Ганс, на вас всегда можно положиться!

– Мадам Бонифас, если Маркиз ещё раз к нам пожалует, я всегда буду рад его принести обратно! Для меня ваш кот – такой же важный гость отеля, как все остальные наши клиенты!

– Ах, Ганс, какой вы любезный! – ответила мадам, протягивая администратору пять франков и довольно уплывая из отеля к себе.

«Приятное соседство, – подумал Ганс и потёр поцарапанную руку. – А новая бумажка – ещё приятнее!»

Ганс обвёл цепким взглядом вестибюль. В углу у колонны стоял какой-то студент. Голубые глаза, чёрные волосы… Нет, это не клиент отеля. Этот молодой человек с авоськой и цветами ухаживает за одной из горничных, чёрт бы его побрал!

– Что вы опять здесь забыли? Я ведь предупреждал: ваша пассия освободится не раньше восьми вечера!

– Мсье, прошу, не сердитесь! Я нашёл для Элизы книгу, которую она давно искала. Вы ей передайте, пожалуйста, а то мы с дядей уезжаем сегодня вечером. Боюсь, что я не смогу увидеться с Элизой после восьми.

– Разве я похож на сводника? – рявкнул раздражённый Ганс. – Небось «Фантомаса» какого-нибудь принесли.

– Нет, это редкое издание переписки Монтескьё. Такого томика нет даже в лавке у отца Элизы.

Молодой человек, видимо, упал с Луны. Ганс не раз уже имел дело с кавалерами своих горничных, но тут его терпению пришёл конец: этот парень топчется здесь почти каждый день! Ганс вызвал швейцара:

– Николя! Помогите этому господину найти выход!

– Но, мсье… – начал было кавалер.

– Я вас предупреждал! Отель «Лютеция» – это одна из самых престижных парижских гостиниц, а не проходной двор. Оставьте свои цветы и книгу и уходите. Мари, – обратился Ганс на ходу к уборщице, – а вы не забудьте протереть поручни лестниц. Сегодня мы ожидаем действительно важных гостей.

Швейцар выпроводил молодого героя-любовника. Ганс вздохнул. Нужно побыстрее избавиться от книги и цветов. Если господа увидят, что администратор занят работой прислуги, то его на смех поднимут! А ему ещё музыкальную гостиную нужно проверить. Сегодня там снова даёт концерт очаровательная Августа фон Варенсфельд. Соберутся все гости отеля, даже префект округа может нагрянуть…

– Где Элиза? – спросил Ганс у уборщицы.

– Она уже в музыкальной гостиной, мсье.

Музыкальная гостиная отеля была магнитом, притягивающим всех клиентов заведения. Здесь всё дышало свежестью и роскошью. Мягкие кресла с голубой обивкой в тон со стенами и креслами. Огромные вазы Севрской мануфактуры и зелёные листья экзотических растений – всё в этом помещении было создано для услады глаз и ушей.

Элиза в белоснежном переднике подвязывала тяжёлые шторы. Волосы чуть выбились из-под чепца, а щёки покраснели от работы, но при Гансе девушка улыбнулась так, словно её рабочий день только что начался.

– Элиза, ваш ухажёр оставил вам подарок. Берите его и побыстрее возвращайтесь к делам. Сегодня к семи здесь всё должно быть готово!

– Спасибо, мсье Шёнберг, – раскраснелась девушка, протягивая руки за букетом. – Это от… Ах, это от Габриэля…

Едва загоревшиеся глаза её потухли, когда она увидела книгу. Девушка поклонилась, опустила книгу в карман и подняла букет к солнцу.

– Если позволите, мсье Шёнберг, эти хризантемы будут прекрасно смотреться в вазе на камине у рояля!

– Разве вы не хотите оставить цветы себе? – спросил Ганс.

– Да нет, просто мне кажется, что они лучше украсят гостиную, чем комнату для прислуги. Цветы прекрасны. И Габриэль будет только рад.

Ганс обвёл глазами музыкальную гостиную: цветы здесь были везде, и букет хризантем ничего не менял в общем убранстве гостиной. Элиза прошла мимо пианиста, репетирующего свою партитуру, и, встав перед ним, изящно поставила цветы в вазу. Они переглянулись. Элиза улыбнулась и сказала:

– Это для Августы. Она любит хризантемы.

– Вы придёте сегодня на наш концерт? – тихо спросил пианист, пробегая по клавишам пальцами до самых высоких нот.

– Непременно.

Ганс покачал головой: все горничные старались закончить уборку пораньше, чтобы в последний момент проскользнуть в музыкальную гостиную и послушать выступление музыкантов. Особенно любила концерты Элиза. Каждый раз девушка не могла отвести глаз от фортепьяно, где стояла и пела Августа фон Варенсфельд. Горничная словно преображалась, отправляясь под звуки голоса и волшебной музыки пианиста в страну грёз.

Гансу это не нравилось. Каждый должен знать своё место, а не отвлекаться по пустякам. Вот возьмём его самого. У него не было музыкального слуха или художественного чутья, но разве его назначили бы администратором «Лютеции» только за эти таланты? Его талант состоял не в музыкальной чувствительности, а в том, что он был способен предугадывать желания клиентов гостиницы. Порой самые сокровенные желания.

Раздав последние приказы, Ганс наконец зашёл к себе в кабинет и попросил принести крепкого кофе. Дел оставалось ещё много, но и корреспонденцию следовало разобрать до концерта.

Чашек кофе потребовалось сегодня две вместо одной, но через тридцать минут он снова был на ногах. Осталось проверить, готовы ли закуски и ужин, готовы ли грумы к приёму новых гостей, готовы ли номера и выехал ли наконец граф Дримон со своей любовницей. И тогда можно будет начинать концерт.

Однако рядом с кухней, в кладовке, Ганс услышал чьи-то всхлипывания. Администратор остановился и прислушался. Ещё не хватало, чтобы гости увидели, как плачет прислуга…

– Ты должна взять себя в руки! – послышался голос Элизы. – Это был несчастный случай. Нужно пойти к знающим людям, они помогут…

– Несчастный случай? – воскликнула Клеманс.

Ганс узнал бы её звонкий голос из сотни. Клеманс Ранье – его самая задиристая горничная. Вечно попадает в разные истории. Что же случилось на этот раз?

– Ты называешь ребёнка «несчастным случаем»?

– Но он же никогда его не признает! Ваши отношения были случайностью. Я тебя понимаю. Когда такой мужчина вдруг проявляет к тебе интерес, можно и голову потерять, но…

– Элиза – гадина ты! Как это «не признает»? Признает! Я всё ему расскажу, а если понадобится, то и полиции.

– Успокойся! Это же будет скандал! Никому не нужен скандал. «Горничная забеременела от…»

– Он меня любит! Знаешь, что он мне говорил? Ты просто завидуешь. Думаешь, я не вижу, как ты на него косишься? Он говорил, что женится на мне, что увезёт с собой в другую страну. И пусть! И пусть будет скандал! Разве не ты говорила, что женщины должны отстаивать свои права? Всё это из-за…

Ганс распахнул дверь и вошёл в кладовку.

– Нет, скандала никакого в «Лютеции» я не допущу, мадемуазель Ранье. У вас полчаса, чтобы собрать свои вещи и покинуть здание гостиницы через чёрный ход. Полный расчёт получите в конце месяца.

Клеманс Ранье вытаращила глаза и схватилась за сердце.

– Вы не думаете, что я буду терпеть в моем отеле горничную, которая заводит шашни с клиентами? Да ещё имеет глупость понести от одного из них. Кто он?

– Нет, прошу вас, господин Шёнберг! – запричитала почти шёпотом Клеманс. – Прошу, он обещал жениться.

– Собирайте свои вещи и вон отсюда, – тихо ответил Ганс. – Если закатите истерику, я велю вышвырнуть вас сейчас же.

– Мсье Шёнберг… – вмешалась Элиза.

– Оставьте.

– Зачем ты вообще устроилась работать в «Лютецию»? – закричала Клеманс, поворачиваясь к Элизе. – Здесь тебе не место.

Элиза сильно побледнела и сжала губы.

– Это ты настроила его против меня, – тыкнула в неё пальцем Клеманс.

– Я никому ничего не говорила. Мсье Шёнберг, позвольте…

Однако в этот момент Клеманс размахнулась и хлестнула Элизу по щеке. Ганс схватил её за руку и позвал дворника.

Элиза продолжала стоять на одном месте, прижимая ладонь к лицу.

Клеманс проводили в комнату для прислуги и дали успокоительное. Постепенно девушка сникла и стала собирать вещи.

Концерт должен был начаться через полчаса. Ганс спустился в музыкальную гостиную. Надоели уже эти мелодрамы! Дворник поможет выставить Клеманс, а завтра придётся искать новую прислугу. Ни минуты покоя!

Чуть позже, когда пианист взял первый аккорд и зазвучал голос певицы, Ганс следил за тем, всем ли гостям предложили напитки. Вдруг в дверях показался швейцар с выпученными глазами. Не дрогнув ни одним мускулом лица, Ганс с улыбкой направился к выходу.

– Что у тебя? – спросил он, закрывая за собой дверь.

– Это Элиза… Элиза де Фижак. Горничная… Она бросилась с крыши… Всё лицо – как кусок мяса… Господи Иисусе! – швейцар перекрестился.

– Элиза? Точно Элиза? А Клеманс Ранье где?

– Так она же вещи собрала и ушла. Хотела в музыкальную гостиную зайти к вам, но я её уже не пустил. Тогда она поднялась за вещами, а потом ушла. В кармане у Элизы книгу нашли. Монтескью какого-то. Что же нам теперь делать?

12. Тайны почерка

Анже, 19 июня 1912 г., среда

– Надеюсь, мсье Ленуар, вы понимаете, что ни мэрия, ни жандармерия больше в ваших услугах не нуждаются. – Луи Баро встал из-за стола и направился к двери своего кабинета. – Я думал, что вы поможете мне разобраться с этим, более чем странным, случаем, а вы отправились ломать нос одному из самых почтенных граждан нашего города.

– Я не сломал ему нос, а подкорректировал прикус, – ответил Ленуар, тоже поднимаясь со стула. – Ваш Шёнберг, возможно, и не убийца, но точно отъявленный негодяй.

– Значит, вы оба цените друг друга по достоинству. Он придерживается о вас такого же мнения, но поскольку у вас все зубы целые, то для равноправия – а я всегда за то, чтобы всем жителям города Анже предоставлять равные права, – прошу впредь вести себя тихо или вернуться в Париж. Мы приняли вас здесь по просьбе господина Пизона и в память о заслугах вашего отца. Однако лимит моего доверия исчерпан…

На улице лил дождь, и сыщик чувствовал себя как бездомный пёс. В стене дождя он видел то лицо Элизы, то образ Николь с перерезанным горлом, и от этого становилось ещё хуже. Брюки насквозь промокли. Со шляпы капала вода, и он с трудом переставлял ноги по бульвару маршала Фоша. Повернув на улицу Углов и пройдя мимо старого домика, осевшего в земле на полметра, он наконец оказался на перекрёстке пяти улиц, где снимал квартиру на последнем этаже.

Современные пятиэтажные здания с балконами устремляли свои носы на перекрёсток, словно бросали друг другу вызов. Ленуар зашёл в дом и наконец подошёл к своей двери и остановился. Дверь была приоткрыта. Сыщик точно помнил, что закрывал её за собой, когда уходил. Он подкинул трость и перехватил её пониже, чтобы при случае ей можно было защититься. Снял туфли. Прислушался. Никого.

Кто же настолько глуп, чтобы забираться в квартиру к агенту префектуры полиции? Или на него устроили охоту? Шёнберг? Убийца Изольды или корзинщики выследили? Ленуар тихонько открыл дверь. Пру! Что это? Из-за ширмы выбежала чёрная кошка. Откуда у него в квартире чёрная кошка?

Ленуар вошёл в комнату. Её пять углов словно зажимали его со всех сторон. Кровать не тронута. Бумаги на письменном столе всё так же прижаты словарём медицинских терминов. Шкаф закрыт. Никого. Сыщик шагнул к балкону и открыл дверь. В комнату ворвался свежий вечерний воздух и последние лучи солнца. Ленуар вздохнул и повернулся к столику перед камином. На нём в вазе стоял букет незабудок. Что это за наваждение?

Ленуар спустился к консьержке и спросил, не она ли оставила ему цветы. Нет, сегодня она даже не поднималась делать уборку. Нет, она ничего странного не заметила. Правда, в районе пяти выходила за сливками…

По возвращении в комнату Ленуар ещё раз тщательно всё осмотрел. Странно, всё на местах. Только эти цветы в вазе. На полу – никаких следов. В замке – тоже нет следов взлома. Походив по комнате, Ленуар выбросил цветы и упал в кресло. Мысль о том, что ни Элиза, ни Изольда не могли просто так покончить с собой, не давала ему покоя. Разве что у них появился мотив, о котором он не знал. Шёнбергу верить не хотелось, но доказательств его вины в смерти Элизы не было. Единственные свидетели мертвы. Сейчас администратор виновен только в том, что не дал расследовать обстоятельства смерти Элизы. Если бы тогда провели вскрытие, то, возможно, в крови у неё обнаружили бы яд или дурманное вещество. С другой стороны, в крови Изольды ничего тоже не нашли. Голова шла кругом.

Тут в боку что-то кольнуло. Веер! Веер Изольды Понс до сих пор лежал у него в кармане. Ленуар раскрыл его и посмотрел на надпись «Умри!». Буква «м» выведена так, словно это две буквы «н». Сыщик вытащил список аксессуаров и провёл по нему пальцем. Пятой строкой значилось: «Веер традиционный, китайский с перламутровыми вставками». Что это? Показалось? Ленуар ещё раз провёл пальцем по списку, обращая внимание только на букву «м». Все они были написаны как двойная буква «н»…

Так это всё-таки была Тифен Бургсталь, костюмерша? Она уехала в Париж ещё вчера вечером. С ней же отправили все вещи Изольды для доставки в квартиру. Если здесь замешана костюмерша, то как же ей удалось убить Изольду – и почему? И кто ему сегодня принёс эти незабудки?

Ленуар посмотрел на стол, где стояли цветы, и вспомнил о том, как Шёнберг ему рассказывал вчера, что Элиза украсила его букетом хризантем музыкальную гостиную для концерта Августы фон Варенсфельд. Что Шёнберг сказал об этой певице? Что она обладала волшебным голосом и, узнав о смерти Элизы, была настолько потрясена тем, что самоубийство произошло во время её концерта, что отменила все остальные выступления в гостинице. Где же сейчас эта Августа фон Варенсфельд?

Ленуар встал и начал собирать свои вещи. Больше в Анже его ничего не держало. Жаль, что нет времени попрощаться с Мадлен, но девочка поймёт.

13. Родственные связи

Париж, 20 июня 1912 г., четверг

Париж встретил агента безопасности криками извозчиков и шофёров такси. От мирной жизни в Анже его отделяло всего несколько часов на поезде, а казалось, пара десятилетий. Убегая от столичной пыли и суеты в начале июня, Ленуар не мог себе представить, что вернётся в Париж с нетерпением влюблённого после долгой разлуки. По вокзалу праздно летали голуби, и Ленуар чувствовал себя ночной совой, лавирующей в толпе путешественников и предугадывающей траекторию движения каждого из них. Если действовать быстро, то мышь попадёт к нему в цепкие лапы ещё до рассвета.

– Доставьте этот чемодан на улицу Бюси, на имя Габриэля Ленуара. Плачу пятёрку, ваш регистрационный номер я запомнил, – сыщик на лету дал указание первому в очереди таксисту. Затем обратился ко второму шофёру и велел отвезти его в павильон «Ганновер».

Его тёзка, Габриэль Астрюк, был самым ловким импресарио в Париже. Без его участия или молчаливого покровительства не обходился ни один столичный концерт. Если кто-то и может помочь Ленуару, то точно этот кит в музыкальных водах искусства и денег, нажитых на зарубежных талантах и любителях всего прекрасного. Автомобиль подпрыгивал на мостовой, распугивая зазевавшихся прохожих, и через полчаса швейцар павильона «Ганновер» уже открывал Ленуару дверь.

– Господин Ленуар? У меня очень мало времени, но, узнав, что ко мне пожаловали лично вы, я отменил свой визит к графине Греффюль. Впрочем, вы спасли мне весь русский сезон в этом году, а она мне только обещает своё покровительство на будущий сезон. Как понимаете, сомневался я недолго. Так что привело агента парижской префектуры полиции в мои скромные апартаменты? Только не говорите, что вам срочно потребовался билет в Оперу, – провёл пухлыми пальцами Астрюк по нижней губе и улыбнулся.

– Нет, я к вам по другому делу, но тоже оперному, – ответил Ленуар, садясь в кресло напротив импресарио.

– Судя по всему, парой минут мы не обойдёмся, – сказал Астрюк, с любопытством и тревогой разглядывая щетину на щеках Ленуара и его мешки под глазами. Затем он встал и, отпустив слугу, сам налил кофе. – Так чем я могу вам быть полезен?

– Вы знаете Августу фон Варенсфельд? – спросил Ленуар.

– Как вы сказали? Фон Вафельрельд?.. Нет, фамилия кажется знакомой, но либо я не знаю этой женщины, либо, если речь идёт об артистке, она уже давно не выступает в Париже. Кажется… Нет, я никогда с ней не встречался. А что, она замешана в каком-то преступлении?

– Она нет, но это действительно была певица. Она лет двадцать назад выступала в Париже с концертами и, возможно, стала свидетельницей убийства.

– Раз так, то позвольте мне проверить свои архивы. Может, мне удастся что-нибудь о ней найти, Ленуар. Я вам об этом сообщу. – Астрюк записал имя Августы фон Варенсфельд и положил листок к себе в карман. – Это всё?

– Нет, – сказал Ленуар, – Габриэль, что вы знаете об Изольде Понс?

Астрюк с облегчением выдохнул, сел на своё место и размешал сахар в кофе.

– Ах вот вы по какому делу! Ну постойте, разве Изольдочка не перерезала себе горло на концерте в Анже? Бедная, дерзкая девочка. Я всегда знал, что рано или поздно она плохо кончит.

– Вы знали её лично? – спросил Ленуар, сжимая пальцы на своей трости.

– Как я мог не знать лично мадемуазель Понс? В моём имени есть латинский корень от слова «астра», «звезда». Я – то солнце, вокруг которого крутится много разных певиц. А Изольдочка была к тому же очень талантливой. У неё был только один очень существенный недостаток, иначе она бы сделала блестящую карьеру.

Астрюк ухмыльнулся и отпил из чашки кофе.

– У неё были слишком высокие запросы?

– У всех артистов слишком высокие запросы. Нет, недостаток Изольды заключался в том, что она не работала со мной! У неё всегда был свой собственный импресарио и непрофессиональный подход к работе.

– Что вы имеете в виду? – спросил Ленуар. – Думаете, что она не способна была покончить с собой из-за любви?

– Изольдочка любила только славу и деньги. Впрочем, кто же из артистов не любит славы? Только всё должно быть в меру, правильно? А Изольде хотелось, чтобы все были у её ног. Вы знаете, как её называли в наших кругах? Её называли очковой коброй и разрушительницей семей. Да, вот такая это была ядовитая девочка. Если Изольда после концерта выбирала себе жертву из семейных состоятельных мужчин, то всё – пиши пропало. То ли она гипнотизировала своих жертв, то ли очаровывала, но все потом тратили на Изольдочку своё состояние, что неминуемо приводило к семейным скандалам и даже разводам. Я бы, скорее, поставил на то, что из-за неё кто-то бы повесился или убился, но не она. В ней был сценический надрыв чувств, она любила эффектную драму, но Изольдочка не из тех, кто из-за любви будет резать себе горло. Когда я прочитал об этом досадном происшествии, то очень удивился.

– Вот как? И много семей успела разрушить мадемуазель Понс? – спросил Ленуар.

– До меня доходили разные слухи, но, пожалуй, самым значительным её трофеем стала любовь одного отставного адмирала. Бедняга влюбился в Изольду и полностью потерял рассудок: делал ей дорогие подарки, одевал у лучших кутюрье, уезжал с ней на заграничные гастроли, – и всё это на глазах у супруги и дочери! Никто не мог вернуть его на правильный путь. У человека случилось затмение, а когда у него закончились средства и остались одни чувства, Изольдочка уползла, а адмирала хватил удар. Вот такая это была артистка.

Ленуар покачал головой и посмотрел на письменный стол Астрюка. Почерк импресарио был беглым, и все буквы «м» в его письме напоминали лёгких птичек.

– Это был адмирал Бургсталь?

– Да, именно он, Бернар Бургсталь. Вы тоже слышали эту историю? – удивлённо спросил Астрюк.

– Нет, но я видел его дочь. Она одевается в чёрное. А ещё носит на шее камею с изображением якоря. Скорее всего, подарок отца…

Астрюк сделал ещё один глоток кофе и посмотрел на сыщика.

В голубых глазах Ленуара зажёгся огонь.

14. Слёзы немого

Париж, 21 июня 1912 г., пятница

В салоне окна были зашторены, словно в доме боялись прямых солнечных лучей. Ширма с изогнутыми ветвями виноградной лозы напоминала о былом состоянии семьи. В остальном салон пытался сохранить чувство собственного достоинства, но протёртые подлокотники кресел всё равно выглядывали из-под накинутых сверху пледов, а взгляд адмиральской жены, казалось, никак не мог сконцентрироваться на непрошеном госте и метался от портьеры к книжным шкафам и обратно. Дочь стояла у холодного камина, повернувшись к Ленуару спиной.

– Как вы узнали о связи вашего супруга с Изольдой Понс? – спросил Ленуар.

Мадам Бургсталь вытянулась, словно струна на арфе.

– Мадемуазель Понс была очаровательной женщиной… – начала она тихим голосом. – Она выступала с концертами в военном министерстве, исполняла оперы Вагнера и Бизе. Она нравилась многим, у неё был талант к музыке.

Дочь адмирала взяла с каминной полки часы и со стуком поставила их обратно.

– Она была змеёй, мама.

– Тифен! – Мадам Бургсталь округлила глаза и накинула на плечи старенькую шаль. – У неё было хорошее воспитание, но музыка и гастроли её развратили. Столько цветов, столько внимания… Она была ещё ребёнком. Бернар, он никогда мне не изменял, это было временное помешательство. Он тогда только вернулся в Париж. Я болела и не могла ему дать того внимания, к которому он привык. А эта девушка…

– Эта стерва! Эта дрянная немецкая кошка, она любила только себя! – Костюмерша Изольды Понс сжимала руки. Они побелели, как камея у неё на шее.

– Она дала тебе работу, Тифен.

– Она не знала, кто я, когда согласилась взять меня костюмершей. И так до смерти своей и не узнала.

– Как ты можешь так говорить об этой женщине? Господи, успокой её душу! – мадам Бургсталь перекрестилась и приложила пальцы к губам.

– Мама, а как ты можешь так спокойно говорить о женщине, которая разрушила нашу жизнь?

– Тифен! – Мадам Бургсталь встала и снова прикрыла дрожащие губы ладонью. – Мсье Ленуар, эта Изольда действительно лишила нас той жизни, к который мы привыкли, но это не её вина. Если бы мой муж был другим человеком, то ничего бы не случилось. Он очень страстный. Всегда говорил, что однолюб, но после возвращения из Африки его словно подменили. Он начал тратить на эту девушку всё больше и больше денег, осыпая её подарками. Он хотел купить её внимание и любовь. А ей всё было мало.

– Она высосала из отца всё, что могла! А потом бросила его тело, как пустоголовую марионетку. А мама всегда терпела. Когда отца хватил удар, я хотела вызвать репортёров. Если бы вызвала, от этой Изольды живого места бы не осталось.

– И отчего же не вызвали? – спросил Ленуар.

– Мама, ты не хочешь рассказать?

Мадам Бургсталь села в кресло и молча укуталась в шаль.

– Бернара нам уже не вернуть таким, каким он был раньше. А денег у нас уже не было. Выяснилось, что за мужем ещё числятся карточные долги, поэтому когда к нам пришёл Криг, импресарио мадемуазель Понс, и предложил замять скандал…

– Он купил мамино молчание.

– Тифен! Если бы не его финансовая поддержка, я бы даже не смогла оплатить Бернару сиделку.

– А зачем такому отцу, как мой, нужна сиделка? Пусть бы убирался к своей певичке! Она бы ему на ночь колыбельные пела. Ах, хотя сейчас уже не смогла бы. Горлышко себе – тютю, – Тифен сделала характерный жест, словно режет себе горло. – Теперь будет петь в аду.

Мадам Бургсталь в этот раз не остановила дочь. Она опустила глаза, и её взгляд снова заблуждал по гостиной.

– Значит, именно из-за этого вы решились устроиться костюмершей к Изольде Понс. Вы хотели ей отомстить за отца и за мать и убили её? – спросил Ленуар.

– Да, я хотела стать как она. Очковой коброй, безжалостной змеёй, поэтому и написала на её веере «Умри!». Если бы я знала, что это заденет её совесть настолько, чтобы наложить на себя руки, то написала бы гораздо раньше.

– Тифен! Господин Ленуар, моя дочь не убивала певицу. Не слушайте её, у неё доброе сердце. Это она из-за сильных чувств, из-за отца. Она никому бы не смогла перерезать горло. Она вид крови с трудом выносит.

Мадам Бургсталь снова встала и закрыла собой дочь, будто Ленуар готовился вести Тифен на эшафот.

Сыщик вздохнул и погладил ладонью череп на своей трости.

– Я пришёл сюда не арестовывать вашу дочь. Я пришёл разобраться в том, что произошло в Анже. К сожалению, Тифен, вы оказались напрямую замешаны в том деле. Успокойтесь, на каторгу вас за это не отправят, но прошу вас в интересах следствия не покидать Париж, – сказал Ленуар и снова обратился к матери: – А у вас, мадам, позвольте узнать, при каких обстоятельствах у вашего супруга случился удар?

Тифен молча сверкала глазами, как загнанный зверь, а мать подошла к секретеру и вытащила из него старую газету Le Rappel.

– Я помню точную дату, когда это произошло. 4 июля прошлого года. Накануне он вернулся с концерта Изольды и сказал, что между ними всё кончено. Он уверял меня, что совершил ошибку, умолял простить его. Сказал, что его на старости лет бес попутал и что он нас очень любит и знает, как вернуть растраченные деньги. Я тогда ему поверила. Бернар пребывал в возбуждении, но говорил искренне.

– И что случилось потом? Он сказал, каким именно способом он хотел вернуть ваше состояние?

– Нет. Он просто молил довериться ему, и я не стала расспрашивать. После всех пролитых слёз у меня больше не было на это сил. Однако всё пошло по-другому. На следующее утро он надел свой парадный мундир и велел приготовить завтрак. А за завтраком Бернар всегда читал газеты, поэтому в тот день ему тоже принесли этот номер Le Rappel. Он взял газету в руки, и у него случился удар. Доктора сказали «апоплексический удар». С тех пор Бернара разбил паралич. Он может только лежать. Видит, но двигаться и разговаривать ему больше не суждено.

– Можно взглянуть на этот номер газеты? – спросил Ленуар.

Мадам Бургсталь молча протянула ему Le Rappel. Сыщик развернул номер. На первой полосе было несколько статей о политике: о кризисе в Марокко и о республиканской армии, а на следующей странице – большая фотография в сценическом костюме из оперы «Тристан и Изольда». Голова мадемуазель Понс слегка отклонилась назад, словно она смотрела на читателей свысока, как будто знала секрет, известный только ей одной.

– Могу я увидеть господина Бургсталя? – спросил Ленуар, не выпуская газеты из рук.

– Он не в том состоянии, чтобы принимать гостей, – сухо ответила Тифен.

– Я настаиваю.

Тифен хотела было возразить, но мать положила ей руку на плечо и ответила:

– Хорошо, следуйте за мной.

В спальне адмирала стояла тишина, а в редких солнечных лучах крутились пылинки. Бургсталь лежал на старой кровати и не сводил с них взгляда.

– Бернар, к тебе пришли из полиции. Мсье Ленуар. Он работает в отделе безопасности Луи Лепина.

Сыщик подошёл к кровати и опустился на стул.

– Он не может говорить и уже год не двигается… – сказала мадам.

– Мсье Бургсталь, посмотрите на эту газету, – Ленуар поднёс к лицу адмирала Le Rappel первой полосой. – Вы помните, какая статья вас тогда потрясла?

Старик уставился невидящими глазами на первую полосу газеты.

– Вы меня слышите? Какая статья в газете вас тогда потрясла?

В этот момент в глазах адмирала словно что-то заискрилось. По щеке покатилась слеза.

– Вы плачете? – Ленуар перевернул страницу и показал адмиралу фотографию Изольды: – Вы плачете из-за неё?

Увидев портрет Изольды, старик закрыл глаза.

– Господин Ленуар, разве вам не достаточно, что эта женщина искалечила жизнь моему отцу? Зачем вы мучаете нас? С меня довольно! – сказала Тифен и вышла из спальни.

15. Человек-птица

Париж, 21 июня 1912 г., пятница

На мосту на него оборачивались прохожие, но молодому человеку не казалось это странным. Он обернул голову белым шарфом и быстро шагал по тротуару к своему дереву. Сегодня этим деревом была железная леди Парижа – башня Эйфеля. У северной опоры, как всегда, высыпала толпа туристов, но Франца это не остановило. В голове его звучала музыка Малера, и он не слышал криков продавщицы леденцов и соломенных шляп, не слышал голоса детей, дёргающих своих мамашек за юбки, чтобы они купили им сладкую вату.

Франц сегодня сам на себя не походил, но чувствовал себя живее всех живых.

– Вас ждут в кафетерии для выступления? – спросил озадаченный контролёр в фуражке.

В ответ Франц протянул ему в белой перчатке свой билет и только вежливо поклонился. Контролёр автоматически прокомпостировал билетик и смотрел вслед идущему к лестнице Францу, пока на него не обрушилась семья с четырьмя детьми, которые тоже мечтали взобраться на Эйфелеву башню и посмотреть оттуда на крыши Парижа.

– Мама, смотри, этот дядя как аист! – показала липкими от мороженого пальцами младшая дочка, но в суматохе её никто не услышал.

В обычные дни Франц не любил высоту. Даже когда его приглашали на работу на последние этажи, он иногда отказывался, находя при этом более приличную отговорку, чем головокружение. Но не в этот раз. Каждый пролёт железной лестницы поднимал его сегодня в собственных глазах, и Франц шагал уверенно и не останавливался ни на минуту.

Достигнув первого этажа, он поддался сиюминутной слабости и купил себе сироп. Но что такое одна минута по сравнению с вечной славой, которая ждала его впереди?

Франц обвёл толпу глазами, но никто его не замечал. Да и зачем обращать внимание на эксцентричного туриста, когда перед тобой открывается такой потрясающий вид на Париж?

С одной стороны – Марсово поле и золотой купол собора Дома инвалидов, в котором похоронен Наполеон. С другой стороны – холм Монмартра и собор Парижской Богоматери. И эти крыши, бесконечные серые и тёмно-синие крыши, как крылья голубей, покрывающие дома жителей столицы.

Франц подошёл к перилам и посмотрел на Сен-Жерменский холм. В это время суток его окутывала прозрачная дымка. Как хорошо быть свободным! Как хорошо, когда можно взглянуть на весь мир свысока!

Девочка, которая заметила его внизу, снова показала на Франца пальцем и сказала:

– Мама, смотри, а у него крылья!

Однако мама была занята тем, что вытирала нос младшему сыну, и снова не обратила на Франца внимания.

Между тем молодой человек попросил стул, залез на перила и расправил руки в разные стороны. Его белый плащ развевался на ветру, отчего девочке показалось, что перед ней ангел.

Тут раздался громкий свист сторожа Эйфелевой башни, ангел подмигнул девочке и, взмахнув крыльями, полетел вниз. Девочка от восторга выронила мороженое на платье и захлопала в ладоши.