Kitabı oxu: «Роковой саквояж»
Редактор серии А. Антонова.
Оформление серии О. Фатиховой.
© Дорош Е., 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *
Первое мая тысяча девятьсот тринадцатого года
Пароходом, каютой и всем прочим Киселев остался доволен. Вообще выкрашенные розовым «самолетские» суда ему нравились больше, чем те, что у «Кавказа и Меркурия». С виду такие же, двухпалубные, но внутри чище и каждый раз убеждаешься, что вежливость персонала дорогого стоит. К тому же пароход был из тех, что сделаны в Бельгии – всегда плюс и немалый – по особому заказу. Нынче ему достался «Пушкин», а раньше ходил он и на «Тургеневе», и на «Лермонтове». Суда небольшие, не то что «княжеские» – «Суздальский», «Удалой», «Владимир Святой» и прочие. Те помпезные уж больно. «Писательские» поменьше, зато уютнее, и кормежка не в пример лучше, нежели на пафосных. Там все бланманже норовят подать. А чего ему с того бланманже, ежели любит он картошку толченую с котлетой и огурцом соленым.
Правда, однажды и пароходы товарищества «Самолет» перед ним оконфузились. Судно под названием «Депеша» по недосмотру команды село на мель и чуть не затонуло. Много чего тогда услышал капитан от пассажиров! Ну, да это дело прошлое. Нынче все иначе! «Пушкин», он Пушкин и есть!
С этими хорошими мыслями Аникей Гаврилович прошел в свою каюту и первым делом спрятал под койку саквояж, надавивший руку так, что она вся зашлась.
Хоронушка так себе, можно сказать, никакая, но обратиться к капитану с просьбой обеспечить сохранность ценного груза было невозможно. Об этом его строго-настрого предупредили в страховой компании. Сразу привлечешь излишнее внимание, а в нынешней ситуации оно ни к чему. Аникей Гаврилович отлично понимал все тонкости теперешнего своего вояжа и был уверен, что важное поручение выполнит с честью. Он намеревался покидать каюту только по великой надобности, с этой целью взял с собой еды – сколько можно было – и запасся еще кое-чем, но, скорее, чтобы скука не мучила.
С лекарства против скуки он и начал. После «Смирновской» тревога сразу улеглась, и взамен в голове возникла вполне разумная мысль, что идея безвылазно сидеть в каюте глупая.
И дело даже не в том, что за пять дней путешествия от Твери до Нижнего он успеет прибрать всю провизию. Затворническое поведение привлечет к себе гораздо более внимания, чем если бы он, к примеру, безвылазно сидел в ресторане.
Как тут не подумать досужим зевакам, коих на пароходе полным-полно, что пассажир ведет себя странно? Стало быть, есть у него резон корчить из себя буку. А какой резон может быть? Наверняка что-то ценное везет.
Аникей Гаврилович помотал головой, досадуя на себя, и в этот самый момент учуял завлекательный запах, доносившийся из кампуса. «Смирновская» разожгла неуместный аппетит и довершила процесс самоуговора.
Стоимость продовольствия на всех пароходах недорогая: за обед из трех блюд возьмут восемьдесят копеек. Без супа опять же не обойтись! В прошлую поездку он было решил питаться всухомятку, так изжогой всю дорогу маялся. И, главное, с чего решил экономить, непонятно! Селянка или уха из свежей осетрины стоят не более шестидесяти копеек за сытную порцию.
Да и что штоф водки на пять дней! Тьфу! В этом деле жадничать не приходится: стоимость крепких напитков на пароходах всего на двадцать процентов выше погребной. А вот ежели чаю захочется, так удобнее пить чай со своей заваркой и сахаром. Его Авдотья положила в дорогу, не скупясь. Кипяток с посудой подается за пять копеек, а после можно требовать без приплаты сколько угодно.
За выпивкой он пропустил момент, когда «Пушкин» отчалил от пристани и успел набрать ход. Самое время сделать короткий променад по общей палубе и первым нырнуть в столовую. С полным брюхом станет веселее и спокойнее на душе.
Размышляя подобным образом, Аникей Гаврилович встал и, оправив дорожный сюртук, вышел из каюты. Заперев за собой дверь, он на всякий случай подергал ручку и, внимательно оглядевшись, двинулся вдоль палубы.
В этом году навигация началась раньше обычного – двадцать девятого апреля. А все потому, что весна выдалась ранняя и полноводная. Холодновато, конечно, особенно на воде, но все равно здорово!
Застегнув пододетый под сюртук теплый жилет, Киселев, держась за поручни, дошел до верхней палубы и остановился поглядеть на проходящий мимо колесный пароход. «Великая княжна Ольга Николаевна» – было написано на борту.
Киселев залюбовался. Новенький, только что на воду спущен. Как-нибудь, бог даст, поплывет и на нем.
Вышагивая по чистым доскам, Аникей Гаврилович неожиданно вспомнил разговор с начальником перед отплытием. В этот раз беседа была обстоятельной и больше походила на инструктаж для начинающих шпионов. Нервничал с непривычки, потому запомнил не все, а вот теперь вспомнил, что первым делом следует присмотреться к пассажирам на предмет, не выглядит ли кто-либо подозрительным или чересчур интересующимся его персоной.
Вообще Киселев считал себя человеком наблюдательным и проницательным, что для страхового агента не в диковинку, но то при выполнении привычных должностных обязанностей. Там он был кум королю, даром что работал на этом месте всего ничего – три года с месяцем. Начальство и то дивилось, как ловко и быстро он мог раскрутить клиента на выгодную для компании подписку. Не раз был премирован за это. Должно быть, поэтому для выполнения столь щекотливого поручения, как нынешнее, выбрали именно его.
Аникей Гаврилович уселся в ближайшее к трапу кресло, надвинул на лоб канотье и принялся за дело, благо пассажиры, еще не утомленные однообразными речными видами, высыпали на палубу любоваться открывающимися пейзажами.
У Твери Волга имеет ширину всего сто саженей, а, например, под Симбирском – до двух верст. Естественно, в зависимости от ширины и многоводия Волги находятся и размеры пароходов. Небольшие плавают обычно на плесе Тверь – Рыбинск, средние – между Рыбинском и Нижним, а огромные «американцы» уже от него до Астрахани.
В верхнем плесе в середине лета часто из-за мелководья пароходное движение вообще прекращается. Весной – дело другое. Волга широка, глубока, потому суда идут смело и ходко. Нынче повезло ему без пересадок плыть от Твери до самого Нижнего. В обычные годы прямым ходом от Твери до Астрахани пароходы пускал только «Самолет», а тут их понабежало! Не протолкнешься. Вследствие этого пассажиров поубавилось, а значит, меньше толкучки на палубах и пристанях. Облегчение и немалое, если разобраться.
Особенно в его ситуации.
Пассажиров первого класса долго считать не пришлось. Всего шесть. Старуха с компаньонкой, далеко не первой свежести девой, тучная дама в безразмерном сером салопе, страдающая одышкой и ежеминутно вытирающая платком пот, обильно текущий по пухлым щекам из-под слишком теплого капора. С нею – мальчик лет семи, худой и задумчивый, как взрослый. Этих Аникей Гаврилович оглядел бегло, сосредоточившись на двух господах средних лет, стоявших рядом и казавшихся увлеченными беседой.
Их надобно взять под особое наблюдение.
Теперь второй класс.
Пассажиров второго класса, спустившись на нижнюю палубу, он насчитал девятнадцать. Встав так, чтобы его не было заметно за переборкой, Аникей Гаврилович пристально рассмотрел каждого и выделил для себя четверых подозрительных.
Итак, наблюдать надо за шестью.
Немного, но и немало, хотя предстояло еще увидеть пассажиров третьего класса. Те волновали его меньше: на верхние палубы им выходить запрещено, и каждый нарушитель мигом становился заметен.
На всякий случай еще при посадке он уточнил, сколько трехклассных пассажиров вмещает судно, и услышал, что от Твери едут всего пятеро, но в Плесе к ним присоединятся монахи.
– Тех, как овец нерезаных, – хмуро добавил помощник. – На молебен в Нижний поедут. Беда с ними завсегда.
– Отчего же? – заинтересованно спросил Аникей Гаврилович, но ответа услышать не успел: по окрику капитана помощник сорвался с места и побежал в рубку.
На иных пароходах существует еще четвертый класс для чернорабочих, едущих артелями. Проезд отличается большою дешевизной, но пароходные администрации не заботятся даже о примитивных удобствах пассажиров, и люди перевозятся совершенно как скот: четвертоклассные пассажиры обыкновенно помещаются в носовой части нижней палубы на голом полу под открытым небом.
На «Пушкине» подобного безобразия не было, что определило выбор судна.
Надолго оставлять каюту, хоть и запертую, ему не хотелось, поэтому, сделав первые выводы и определившись, за кем следует установить надзор, Киселев поспешил вернуться к себе.
Устал с непривычки, да и обед – услышал, как этим вопросом интересовалась грузная дама, – начнут подавать только через час.
Свою каюту Аникей Гаврилович считал невероятным везеньем, ведь даже на малых пароходах тверского плеса разница между первым и вторым классом довольно резкая: во втором помещения отличаются удобствами да и чистотой. Поскольку путешествие предстояло долгое, а миссия – важной, ему впервые приобрели двухместную каюту первого класса с электрическим освещением, умывальником и отдельным гальюном. Таких на пароходе всего четыре! Ванной с бесплатным пользованием, правда, не было, такие помещения бывают только на пароходах нижнего плеса. Ну да бог с ними, с ванными! Как будто ему привыкать по неделям не мыться!
Тут ведь в чем еще прибыток: пассажир, купивший билет с правом на отдельную каюту, получает из кассы пристани ключ от нее. Ну, как не поблагодарить родную страховую компанию за предусмотрительность! Считай, в отдельной квартире поплывет.
Хотя, чего греха таить, неудобства у «самолетных» малых судов тоже были. К ним часто относили нахождение пассажирских помещений под палубным балконом, вследствие чего выгрузка товара происходила прямо над головой пассажиров. Ладно бы только днем! Так и ночью то же самое.
Аникея Гавриловича подобные мелкие неудобства не затрудняли совершенно.
Ему частенько приходилось сновать вдоль волжских берегов, перевозя документы. Страховая компания «Волга», в которой он работал, обслуживала владельцев торговых и пассажирских судов. Крупных товариществ вроде «Самолета» или «Кавказа и Меркурия» привлечь пока не удалось, имели дело в основном с теми, что помельче, да подешевле. Всякого натерпеться пришлось. Иной раз ночевал в общей каюте и просыпался, искусанный клопами. А бывало, буквально с первого дня начинал мучиться желудком из-за плохой воды.
Волжская вода загрязнена отбросами и для питья совершенно непригодна. Конечно, на пароходах ее фильтруют, но так неудовлетворительно, что народ начинает бегать в гальюн на втором часу после отплытия. Бывало, очередь выстраивалась через всю палубу, и к ночи уборная превращалась в нечто совсем неудобоваримое.
Аникей Гаврилович эти дела изучил хорошо, поэтому на дешевых пароходиках старался удовлетворять жажду пивом, квасом – хлебный по десять копеек бутылка – и чаем.
Но то раньше. Нынче он сподобился совместить работу с приятственным времяпрепровождением.
До чего же хорошо это! Особливо такой весной, как нынешняя!
За полдня успел он разведать все условия своего путешествия. Очень понравилось, что кухня и цены для первого и второго классов общие, но столовые – отдельные. Стало быть, компания за обедом будет немногочисленная, а публика – чистая.
Да и обед можно получить быстрее. Ему ведь рассиживаться некогда. Надобно бдеть.
Съестные припасы, в принципе, можно покупать и на пристанях. В больших городах у самых дебаркадеров имеются разные закусочные, лавки, женщины и дети продают хлеб, яйца, молоко, часто жареную птицу и рыбу, ягоды, фрукты. Все это в общем дешево, хотя с фруктами – знал по опыту – следует быть осторожнее, как и с молоком.
Гуляя по палубе, Киселев заприметил несколько шкафов с книгами, какие заводятся на приличных судах для интеллигентной публики. Книги обыкновенно случайные, за которыми следует обращаться к помощнику капитана. Но все эти глупости для праздной публики, Аникею без надобности. Да и, правду сказать, приверженцев чтения летом он встречал редко. Только если какая кисейная барышня, мнящая себя поклонницей романов господина Тургенева, усядется с книжонкой под тентом, да и то больше для блезира: вид делает, что читает, а сама так и зыркает из-под шляпки. Видит ли кто, какая она образованная!
Аникей Гаврилович остановился возле одного шкафа и принялся разглядывать пассажиров, пользуясь стеклом как зеркалом. А вдруг кто-либо из них как раз в этот момент выдаст себя пристальным взглядом в его сторону?
Однако никто на него внимания не обращал. Только толстая тетка сурово поглядела, когда ее мальчишка, пробежав мимо, чувствительно задел его рукой. Мол, только попробуй возмутиться сим поступком милого дитяти!
Аникей Гаврилович сделал вид, что толчка не заметил. Книги разглядывал!
Устав от впечатлений, он едва дождался обеда, коим остался доволен, и, вдоволь насмотревшись на пассажиров первого класса, лег отдохнуть.
Хотя пароходные правила гласят, что каждый пассажир может иметь при себе подушку и саквояж весом не более пуда, обыкновенно это не соблюдается, и администрация волжских пароходов не делает придирки к пассажирам за багаж, лишь бы только он помещался под столом или на занятом диване.
Его багаж хоть и был весьма тяжел, прекрасно уместился под койкой, добавив Аникею Гавриловичу уверенности, что все будет хорошо.
На этой мысли он уснул и проснулся, к своему удивлению, лишь на следующее утро, когда пароход подходил к Рыбинску.
За работой крючников, которые занялись грузом, прибывшим к месту назначения, он наблюдал, стоя возле своей каюты. Никуда не отлучался и даже не ответил на призыв вахтенного пройти к носовой части, чтобы не стоять, как он выразился, «под грузом».
Аникей Гаврилович с места не сошел до того самого момента, когда капитан приказал отдать швартовы.
В течение дня он несколько раз наведывался в места, где проводили время пассажиры второго класса, но надолго каюты не покидал. Взглянет, чем заняты четверо подозрительных субъектов, и назад.
Тех двоих, что плыли вместе с ним в первом, он почти не оставлял вниманием. Все старался невзначай приблизиться, чтобы послушать, о чем говорят. В какой-то момент даже показалось, что при его приближении подозрительные господа начинают переглядываться и переходят на шепот, но, поразмыслив, Аникей Гаврилович решил, что сам сподвиг их на подобную реакцию: уж больно рьяно принялся присматриваться и прислушиваться.
Это заставило его запереться в каюте и запретить себе без дела шляться по палубе.
Ночь у костромской пристани
Обычно мешающие спокойствию речного путешествия пронзительные свистки и рев, которыми обмениваются между собой встречающиеся пароходы, Аникею Гавриловичу не досаждали. Сон его всегда был крепок.
Но после первой ночи он спал урывками, чутко и нервно прислушиваясь к любому шороху за дверью каюты.
По этой самой причине Ярославля не видел. Как только пристали, сразу уснул, измученный, и проснулся лишь тогда, когда вновь услышал зычный гудок прощающегося с берегом «Пушкина».
На Кострому, однако, взглянуть хотелось, тем паче, что из разговора команды выяснилось: на пристани собран груз, который следовало доставить в Нижний.
Ему нравилось ожидать появления города, когда смотришь с воды. Иной раз это происходит неожиданно. Не было ничего, кроме поросших лесом берегов, вдруг раз – и открывается россыпь домов, перемешанных с церквями и плешками базарных площадей.
Кострома о своем появлении предупреждала загодя. Сначала на горизонте вспыхивали купола Ипатьевского монастыря, а уж потом медленно выплывал из-за поворота весь город, увенчанный короной церквей. Аникей Гаврилович с удовольствием узнавал любимейшие, в которых приходилось бывать. Вон Богоотцовская, Архангельская, Успенский и Богоявленский соборы Костромского кремля, за ними – Богословская на Каткиной горе, Борисоглебская и Всесвятская. На самом берегу – Николы Мокрого, а там рукой подать до храма Воскресения Христова на Нижней Дебре со Знаменской церковью южнее. Это те, что видны издалека и сразу, а можно, присмотревшись, разглядеть и другие, коих было превеликое множество.
Еще бы! Колыбель царствующего дома Романовых эта Кострома. Отсюда вся династия пошла. С самого первого – Михаила Федоровича. В Костроме храмы растут, как грибы, и расти будут.
В этом году Кострома показалась ему нарядней обычного! Само собой, связано это с ожидаемым событием – приездом в город императорской четы с домочадцами и приближенными в честь трехсотлетия царствования Дома Романовых.
Об этом загодя писали все газеты. Подписанным двадцать первого февраля высочайшим указом – дабы «достойно ознаменовать нынешний торжественный день и увековечить его в памяти народной» – даровались милости подданным, и была представлена обширная программа празднований. Среди прочего значилось посещение богохранимой Костромы, которое намечалось на девятнадцатое мая.
Всего ничего осталось – меньше трех недель, – вот горожане и готовятся. Такое впечатление, будто купола на всех церквях с мылом вымыли.
Вот бы хоть одним глазком взглянуть на Николая Второго с его мадам!
Аникей Гаврилович прикинул и запечалился: не получится никак. В это время он должен быть уже в Твери и готовиться к поездке в Сибирь.
Чуть пришвартовались, набежали крючники и принялись перетаскивать с пристани в трюм тюки с товаром. Пассажиры от скуки выскочили смотреть на рабочих, а Киселев в это время наблюдал за ними самими.
Все пытался понять, есть ли среди них умышляющие зло против него. По всему выходило: если таковые и были, пока себя никак не обнаружили.
На пристань Аникей Гаврилович спускаться, разумеется, не стал. И не только из осторожности.
Пароходные конторки в большинстве случаев совершенно неудовлетворительны. Помещения для пассажиров тесны, плохо вентилируются. Весьма обидно к тому же, что часто из имеющихся двух комнат для пассажиров первого и второго классов одна – та, что получше, разумеется, – держится на запоре и отпирается лишь для отдельных лиц, по протекции, а все пассажиры теснятся в единственной комнате.
На больших пристанях, особенно в Нижнем Новгороде, удобств больше. На начальных и пересадочных пристанях можно, взявши билет, поместиться на пароходе заблаговременно, даже накануне отъезда, если пароход у пристани. Этим преимуществом Аникей Гаврилович надеялся воспользоваться на обратном пути.
Отплытия ждали долго. Одно из волжских неудобств – отсутствие в отношении пароходных расписаний единого времени подобно принятому на железных дорогах – петербургскому. На Волге пароходы отходили от каждой пристани по местному времени, что подчас вело к недоразумениям в пути.
Некоторые пассажиры этого, видать, не знали. Грузная дама поглядывала на часы, то и дело доставая их из кармана. Киселев заметил: часы золотые, массивные и, сразу видно, – мужские. Наверняка остались после покойного муженька. А мальчонка скорее внук, если судить по возрасту.
Двое господ тоже были на палубе. На пристань не сошли, стало быть, нужды ни в чем нет, или наоборот – есть, но только на судне. Не в его ли каюте? Выгадывают удобный момент, чтобы она осталась без присмотра?
Эта мысль так напугала Аникея Гавриловича, что он срочно покинул палубу и, вернувшись к себе, первым делом полез под койку. Саквояж был на месте, но со страху этого показалось недостаточно. Аникей выволок его на середину, проверил застежки и, подняв, прикинул: не стал ли легче.
Впрочем, последнее явно было лишним. Ежели злоумышленники доберутся до содержимого, саквояж сразу так полегчает, что и болонка в зубах унести сможет.
Утерев пот, Аникей Гаврилович сел на койку отдышаться, да заодно пригубить рюмашку для снятия напряжения.
Нет, более никогда он не согласится на подобное поручение! Нервы не те! Тут пеньковые канаты сгодились бы! Да куда пеньковым! Железные нужны! Стальные!
На обед Аникей Гаврилович не пошел. Не хотел даже смотреть на тех двоих.
Так и просидел на койке, запивая вчерашний пирожок холодным чаем.
Как выяснилось, не пошел зря. На обеде было объявлено, что по техническим причинам «Пушкин» задержится в Костроме до ночи. Точное время отправления будет известно позднее.
Киселеву, пропустившему объявление, задержка показалась подозрительной и еще более расшатала расходившиеся нервы.
В конце концов пришлось ему выйти на палубу, где только и говорили о том, что под «техническими причинами» наверняка подразумевается поломка. Старуха с компаньонкой наперебой принялись вспоминать про всякие ужасы, слышанные невесть от кого.
– Весной под Астраханью вот так же затонул пароход! – перебивая друг друга, с жаром трещали глупые бабы. – Сначала сказали, что задержка из-за груза. Груз, мол, ждем! А потом выяснилось, что в судне пробоина с телегу! Так никто спастись не смог! Никто! Все, как есть, потонули! А капитан первым! Сказал, что все равно ему жизни не будет, и сиганул в воду на глазах у команды! И не выплыл, представляете, господа!
Господа качали головами, толстуха бледнела, то и дело хватаясь за щеки, и ни один не догадался спросить, откуда стали известны леденящие кровь подробности, если все до одного бывшие на судне погибли.
Несколько пассажиров из второго класса поднялись на верхнюю палубу и остановились, тревожно прислушиваясь к разговору. Были среди них и те четверо, что Аникей выделил в качестве подозрительных. Киселев встал так, чтобы наблюдать за всеми одновременно и в то же время не спускать глаз со своей каюты. Как бы в толпе не попытался кто-то вскрыть замок!
В тревожном ожидании прошло несколько часов, но на ужине капитан объявил, что все проблемы решены, и в полночь «Пушкин» отправится дальше, по пути нагнав отставание.
Успокоившаяся публика с аппетитом поела и разошлась по каютам.
Аникей Гаврилович немного постоял возле своей двери, глядя на вечернюю Кострому и радуясь, что еще один день прошел без приключений, а затем отправился на покой.
Перед тем как улечься, он немного пригубил из початого штофа и наконец с удовольствием вытянул ноги на узкой койке.
Перед сном успел подумать, что толстякам на подобных лежанках спать неудобно, а его конституция субтильная, потому, хоть на спине лежи, хоть коленки поджимай – все одно хорошо.
Под шум волн веки быстро начали тяжелеть. Аникей Гаврилович повернулся набок и положил под щеку ладонь…
Судно все еще стояло у причала, когда дверь каюты неслышно отворилась, и темная фигура, переступив через порог, молча двинулась к спящему человеку, держа в руках носовой платок.
Наверное, будь Аникей Гаврилович настроен чуть менее тревожно, он бы так и остался лежать на узкой койке, усыпленный.
Однако же вышло иначе.
Рука с платком потянулась к его лицу, но в самый последний момент Аникей Гаврилович открыл глаза и, машинально оттолкнув руку, сел. Сознание включилось не сразу, а в тот миг, когда показавшаяся странно бесформенной туша навалилась, норовя сунуть платок в нос. Запах ударил в ноздри, но Аникей Гаврилович успел отвернуть лицо, и платок ткнулся в переборку позади.
Его положение было хуже: нападавший давил сверху, а ему приходилось отбиваться сидя. К тому же с первых мгновений стало очевидно: злодей силен. В темноте не было видно его лица, только очертания крупной фигуры в балахоне. Аникею Гаврилович попытался встать, чтобы стать, по крайней мере, на равных, но удалось это только после того, как он в отчаянии укусил нападавшего за руку. Вскрикнув, тот ослабил хватку, и Киселев, оказавшись на ногах, стал теснить его к двери. Почему-то Аникею не пришло в голову позвать на помощь. Молча пыхтел, отпихивая противника от койки, под которой стоял саквояж.
Тот, однако, ретироваться не собирался, наоборот, давил все сильнее и наконец удачным ударом повалил жертву на пол.
На несколько мгновений Аникей Гаврилович потерял сознание, а очнувшись, увидел, что злодей нагнулся и лезет под койку. Собрав все силы, Киселев, не вставая, двумя ногами изо всей силы пнул подлеца под зад.
Злодей сунулся головой в переборку, глухо взвыл, развернувшись, взмахнул саквояжем, норовя попасть Киселеву прямо в голову, но промахнулся и под тяжестью груза сам упал на четвереньки.
Завязался новый раунд борьбы. В какой-то момент Аникею удалось сорвать с головы противника шапку, он глянул и оторопел: прямо перед ним кривилось от натуги и злобы лицо толстухи, а шапкой оказался капор. Жесткие поля смялись в пылу драки, мантоньерки развязались, вот он и съехал, открыв взъерошенные короткие космы и красную потную рожу. Самую гнусную рожу на свете!
Аникей Гаврилович так разозлился, что сил прибавилось. Обеими руками он вцепился вражине в волосы и дернул так, что толстуха завыла в голос, однако рук не расцепила и саквояж не выпустила, а рванулась и, поднявшись на ноги, бросилась вон.
Аникей Гаврилович, вскочив, кинулся следом, пытаясь схватить саквояж.
Это было поистине удивительно: толстуха с такой легкостью неслась по палубе, будто не было у нее в руках пудового груза. Аникей едва поспевал за ней налегке. Тетка рвалась к пристани, собираясь перескочить на дебаркадер. Киселев настиг ее перекинувшей одну ногу через бортик.
Это и помешало замыслу. Враскоряку она не сумела противостоять ему.
Подбежав, Аникей Гаврилович, не раздумывая, со всех сил ударил гнусную бабу кулаком в лицо. Толстуха дернулась и выронила саквояж. Тот упал в воду без всплеска и тотчас пошел ко дну.
В горячности Киселев ударил снова, и баба, покачнувшись, упала следом в узкую щель между бортом и краем пристани. Мелькнули панталоны и крепкий мужской башмак.
Бах!
Звук был таким страшным, что Аникей Гаврилович сразу пришел в себя.
Перевесившись через поручни, он с ужасом глянул вниз и увидел, как толстуха погружается в воду, оставляя на поверхности пузырь из раздувшегося салопа.
С минуту Киселев стоял, тупо глядя на место падения, но злодейка так и не всплыла.
Аникей Гаврилович выдохнул и посмотрел по сторонам. Странно, но вокруг было необычно тихо. Словно все специально притаились, чтобы не мешать их с толстухой борьбе.
И на пристани тоже будто бы пусто. Выходит, никто ничего не видел?
Аникей Гаврилович перекрестился и утер с лица пот.
Может, оно и к лучшему.
Оставалось понять, что стало с саквояжем.
По углам дебаркадера были установлены фонари. Горели только два, но и их света было достаточно, чтобы убедиться: дно вокруг пристани выложено крупными камнями. Если саквояж упал прямо за бортом, то на камни. Следовательно, сразу течением не унесет и песком не накроет.
А раз так, его можно найти.
Нет, не так! Саквояж следует найти обязательно, и он это сделает!
Иначе можно не возвращаться.
Вообще.
Ведь свидетелей тому, что случилось, нет.
А значит, не докажешь, что он не сам украл этот злосчастный саквояж.
Никто не поверит, что простой страховой агент не польстился на пуд чистого золота в слитках.
Господи, спаси и помилуй мя грешного!
Ровно через пятнадцать минут на пароходе все оживилось. Забегали матросы, раздался гудок, капитан в рупор скомандовал «отдать швартовы», и «Пушкин», еще раз прогудев на прощание, медленно отошел от костромской пристани.
А утром после завтрака на судне не досчитались трех пассажиров первого класса. Неведомо куда исчезли мужчина из двухместной каюты и пожилая дама с мальчиком.
Впрочем, вахтенный утверждал, что мальчик сошел с парохода вовсе не с бабушкой, а с каким-то мужчиной, который встретил его на пристани, куда малец переместился рано утром. Допрошенный капитаном, вахтенный утверждал, что ребенок шел по доброй воле и даже как будто был рад.
– Чему рад? – недоуменно спросил капитан.
– Да кто его знает, чему! Подпрыгивал аж!
Вызов к министру
Председатель Страхового общества «Волга» Николай Сергеевич Адамов с утра был не в настроении. Отменил два совещания – одно очень важное – и даже не пошел обедать. Последнее обсуждалось в канцелярии особенно живо. Николай Сергеевич числился ярым приверженцем правильного питания и обед не пропускал никогда.
Пока страховая компания располагалась в Нижнем, Николай Сергеевич был в своих пристрастиях строг, обедал всегда только в ресторане «Савой» на Большой Покровской и никаких других не признавал. Нынче же после недавнего – в начале года – переезда главной конторы в столицу в собственное здание на Казанской площади председатель свои привычки пересмотрел: начал менять рестораны, словно решил перепробовать все, какие ни есть. Автомобиль его видели у «Контана», у «Кюбы» и особо модном в последние годы «Донон, Бетан и Татары», в котором все официанты были татарами, но при этом подавались исключительно блюда высокой французской кухни.
На прошлой неделе Николай Сергеевич изволил отобедать в ресторане «Палкин» на Невском проспекте и, вернувшись, во всеуслышание заявил, что русскими блюдами не накормит никто лучше Палкина. Через час вся контора знала, что начальник успел отведать котлеты «по-палкински», суп-пюре Сант-Гюрбер, палкинскую форель, а еще – филе «дэ беф Ришелье», севрюгу в рейнвейне, пудинг из фруктов глясе «а-ля Палкин» и прочие наипрекраснейшие блюда, которым, казалось, несть числа.
Некоторые делали большие глаза, дивясь аппетиту худосочного Адамова, но вскоре выяснилась прелюбопытнейшая деталь. Николай Сергеевич обедал не один, а в компании некой мадемуазель Ласточкиной, молодой актрисы из Александринки. Стала понятна необычная для скуповатого председателя щедрость, а также перемена мест, вызванная, как было решено, нежеланием, чтобы о вояжах по ресторанам узнала дражайшая супруга Николая Сергеевича – Капитолина Матвеевна.
Еще накануне вечером господин Адамов приказал подать автомобиль не позже полудня, но время уже близилось к двум, а председатель все сидел в кабинете.
О причинах пытались расспрашивать у личного секретаря председателя, но Сигизмунд Генрихович только пожимал плечами и хмурился, давая понять, что сам находится в крайнем недоумении.
Итогом всех непонятностей стало стремительное появление Адамова, который неожиданно выбежал из кабинета в пальто и шляпе, пронесся по коридору и уехал, а через минуту швейцар сообщил, что шоферу начальник приказал везти себя на Фонтанку к дому под номером пятьдесят семь. Услышанное окончательно выбило служащих из колеи, ибо по этому адресу располагалось Министерство внутренних дел Российской империи.
– Неужели к Маклакову вызвали? – побледнев, прошептал Сигизмунд Генрихович.
Вызов к министру внутренних дел – это понимали все – вкупе с отказом от обеда не сулил ничего хорошего.
Ладно бы ехать пришлось к министру путей сообщения Сергею Васильевичу Рухлову, с которым страховое общество нередко вступало в контры по поводу всяких выплат, но чтобы к Маклакову…
Само по себе посещение министерства, которое осуществляло надзор за страховой деятельностью, не должно было вызывать страх, но на памяти старейших сотрудников компании в последний раз такой казус случался двенадцать лет назад, после чего председатель правления «Волги» был снят с должности и отправлен в отставку без выплат и почетных наград.
– Как бы чего не вышло, – прошептал Сигизмунд Генрихович.
Запершись в кабинете и поразмыслив, он набрал номер одного из учредителей компании – нижегородского купца первой гильдии Ромашова. Лучше перебдеть, чем недобдеть, как говорится.
Анастас Григорьевич Ромашов отреагировал на звонок совсем не так, как ожидал Сигизмунд Генрихович. Молча выслушал и приказал слухов не распускать, а будет кто из сотрудников много говорить, гнать того взашей немедля и без содержания.
– Да и сам языком не трепи, – добавил Анастас Григорьевич с угрозой в голосе, – а то знаешь, что с болтунами бывает.
– Да я только хотел…
– Я сказал, ты услышал, – прервал блеяние секретаря Ромашов и бросил трубку.
Сигизмунд Генрихович упал на стул и закатил глаза.
Грядет нечто ужасное!
Между тем до самого ужасного было еще далеко, поэтому в кабинете министра внутренних дел разговор шел на тревожных, но не повышенных тонах.
– Как же вы, Николай Сергеевич, послали человека с этаким грузом, да без страховки, извините за невольный каламбур?
– Такое приказание получил, Николай Алексеевич, – развел руками Адамов. – Однозначно передано секретарем, чтобы о содержимом саквояжа не было известно ни одной душе, кроме меня и непосредственного исполнителя. Любые действия по дополнительной охране вызвали бы лишний интерес со всех сторон.
– Груз принадлежит компании?
– Да… – с запинкой ответил Адамов.
– Или кому-то конкретно?
– Господи, да откуда же мне знать! Я – простой служащий! Сказано – сделано!
– Не прибедняйтесь! – поморщился министр.
– Клянусь: секретарь передал, я все выполнил в точности.
– А каковы резоны были выбрать Киселева? Он на особом доверии?
– Мне кажется, да, – несколько замявшись, произнес Адамов.
– У кого? – наклонившись, поинтересовался Маклаков.
– Его фамилия была названа мне, вот все, что могу сказать, Николай Алексеевич. Впрочем, признаюсь честно, недоумения она не вызвала. Киселев отработал в «Волге» три года, выполнял разные поручения, порой даже щекотливые, и ни одного нарекания за все время.
– Это ничего не значит.
– Да, конечно. Но перед приемом на работу Киселева, как и прочих, тщательно проверяли. В том числе и на криминальные связи. Чист, как стекло. К тому же лично честен и в стяжательстве не замечен. Идеальная кандидатура.
– Да неужто? – саркастически усмехнулся министр. – И где же этот ваш нестяжательный? Куда подевался с пудом золота?
– Плюсом триста восемьдесят граммов, – машинально поправил Адамов.
– Один черт, – махнул рукой министр. – Потеря серьезная, да не в ней дело. Хуже всего, что я не могу объявить легальное расследование, и вы прекрасно осведомлены почему. Ромашову, кстати, доложили?
– Немедля, как узнал о происшествии. Но исчезновение Киселева было обнаружено только утром, точное время и обстоятельства неизвестны.
– Да, это затрудняет дело. Ну, хотя бы выяснили, кто те двое, что пропали вместе с ним?
– Никак нет, – сокрушенно вздохнул Адамов. – Порядки на речном флоте таковы, что подчас и точного числа пассажиров не знают. Выяснили только, что те двое – женщина и ребенок – тоже в первом классе плыли.
– Описание составили?
– Есть описание, но… слишком общее. Под него многие подойдут. Капитан «Пушкина» по собственной инициативе собрал показания пассажиров, но те слишком разнятся.
– Все одно. Ценна любая мелочь.
В этих словах министра Адамову почудилась готовность начать расследование, и он приободрился.
– Николай Алексеевич, господин министр, не покиньте! Век буду Бога молить! Ведь подумать только, какой…
– Да все понятно про ваши горести, господин Адамов! – жестко прервал Маклаков. – Однако тут похуже ситуация может быть. Если газеты разнесут, где именно произошло происшествие…
– А что? – вытирая лоб, наморщился Николай Сергеевич. – Разве ж это такая невидаль?
Министр поднял на Адамова холодный взгляд.
– Вы забыли, кто в скорости прибудет в Кострому с визитом?
Адамов прикрыл ладонью рот.
– Не подумал, простите. Но… это никак не может быть связано… Где государь, а где…
– А почем вы знаете, связаны или не связаны?
– Не знаю, конечно.
– Вот и я не знаю, господин Адамов! – отчеканил министр. – А должен знать.
После минутного молчания, во время которого Адамов проникался серьезностью случившегося, и от этого ему становилось все хуже, министр произнес:
– Мои люди нынче все наперечет. Часть уже в Костроме сидит, остальные раскиданы по пути следования императора и императорской фамилии. Ярославль, Углич, Нижний. Из толковых на подхвате ни одного человека. Однако так оставлять это дело нельзя. На ваше золото, если честно, мне плевать, но по долгу службы я должен изучить все возможные версии, чтобы исключить самое плохое. И раз уж так совпало, что ваш приватный груз исчез именно в Костроме, давайте думать вместе.
– Готов на все, господин министр!
– Надо найти на это дельце человека. Опытного, толкового, пользующегося доверием самой высокой пробы.
– Из сотрудников «Волги» рекомендуете поискать?
– Боже упаси! Неужто вы не понимаете, Николай Сергеевич, что они все под подозрением, включая вас?
– Как! И я? – вскричал Адамов, теряя всяческий человеческий облик от страха.
– Ну, вы же сами сказали, что о поручении Киселева знали только вы.
– Господин Маклаков! Уверен, что действовал Киселев по собственной инициативе! О содержимом саквояжа он знал, вот и соблазнился. Исчез вместе с грузом и поминай, как звали!
– А те двое пропавших?
– Сообщники!
– Да зачем ему сообщники? Чтобы помочь донести золото до пристани?
– Для подстраховки!
– Возможно, и так. Но есть и другая версия: сообщники у Киселева как раз в страховой компании, и его исчезновение было заранее подготовлено. Или дело вовсе не в Киселеве, и мы обвиняем его облыжно. Утечка могла быть и с его стороны, допускаю, но более реальной представляется версия, что предатель – кто-то из страховой компании. Узнал о грузе, сообщил кому надо, те и подсадили на судно своего человека.
– Бабу с ребенком?
– Почему нет? Бабы нынче бойкие пошли. А ребенок – вообще идеальная маскировка. На дитя никто не подумает. Ночью Киселева столкнули в воду, а саквояжик с содержимым доставили на берег уже другие люди. Например, тот мужчина, что увел мальчика. Из показаний капитана, кажется, следовало, что в каюте Киселева обнаружили следы борьбы. И вещи его остались.
– Мы предположили, что сие – инсценировка.
– А если нет? Вдруг ваш Киселев боролся до последнего и был убит?
– Я справлялся. Возле пристани на следующий день работала «Грязнуха».
– Что за «Грязнуха»?
– Дноочистительная машина. Не нашли ни трупов, ничего другого.
– То, что тело не нашли, ерунда. Винтами могло разорвать на кусочки или на глубину снести. По опыту знаю, так что версии могут различными быть.
– Я ни при чем! Клянусь!
– В таком случае вам надлежит проявить особое рвение, чтобы это доказать.
Адамов в полном изнеможении откинулся на спинку жесткого стула.
– Не знаю, на кого могу положиться, Николай Алексеевич. После ваших слов все кажутся подозрительными сверх меры.
Маклаков задумался на минуту и негромко хлопнул ладонью по столу.
– Ладно, специалиста я беру на себя.
– Могу осведомиться…
– Не можете! – перебил министр. – Человека, коему я намереваюсь поручить расследование, вы знать не будете. Все сношения с ним только через меня и больше никого.
– Понял, – сглотнув, кивнул Адамов. – Каковы мои действия? Приступить к проверке сотрудников «Волги»?
– Ни в коем разе! Что за глупость! Вы же мигом всех переполошите!
– Тогда что прикажете доложить правлению? Ромашов особливо интересоваться станет.
– Придумаете что-нибудь для успокоения страждущих. А лучше храните молчание.
– Легко сказать, Николай Алексеевич. По должности я подчинен правлению и докладывать обязан.
– Тут случай особый, потому сошлетесь на меня. Скажете, что наложил вето на любую информацию, а за разглашение пригрозил каторгой.
– Тогда все всполошатся в разы сильнее. Еще решат, что дело не только в краже!
– Ну и пусть. Так даже лучше. Остерегутся проявлять досужее любопытство.
От министра Адамов вышел чернее тучи и сверх меры удрученный. Об обеде с Лили он и думать забыл. Не до любовей нынче. Надо шкуру свою спасать, да заодно и всю компанию.
Маклаков, оставшись один, расстегнул воротничок мундира и откинулся в кресле, прикрыв глаза. Мутит председатель. Знает больше, чем хочет показать. Ну да ладно. Разберемся.
В разговоре с Адамовым он, разумеется, не упомянул, что около полудня ему позвонил костромской губернатор, которому уже доложили о происшествии, и слезно просил о том же: разобраться с пропажей золота.
Поначалу Николай Алексеевич отреагировал на мольбы вяло.
И все из-за личности просителя.
Петр Петрович Стремоухов представлял собою в высшей степени барственного губернатора, страстно любившего лишь одно дело – охоту. Целыми днями проводил он время за этим увлекательным занятием, причем в самой разношерстной и разночинной компании. Широту взглядов демонстрировал, видите ли! Реально управлением губернией заведовал наиболее толковый из вице-губернаторов. Однако же в преддверии юбилейных торжеств по случаю трехсотлетия дома Романовых именно Стремоухов был выбран в качестве доверенного чиновника и за четыре месяца до назначенного срока – тридцать первого декабря двенадцатого года – переведен в Кострому из Саратова.
Императору, дескать, глянулась его верность монаршему престолу и покровительство «черной сотне». Как будто это и есть вернейший признак способности обеспечить достойный уровень готовящегося мероприятия!
Решение это принималось через его, Маклакова, голову, потому заранее настраивало против нового главы губернии.
По мнению министра внутренних дел, непривычка к системной работе и плохое знание местных реалий сделали Стремоухова неуверенным и пугливым, заставляя перестраховываться на каждом шагу. Конечно, пропажа саквояжа с золотом – дело не пустячное, но, чтобы тревожить подобным министра внутренних дел, требуется событие посерьезней.
Заставь, наконец, свою полицию перестать ловить мух – за неделю сыщешь и саквояж, и тех, кто его сдул!
Однако аффектация, в которой пребывал Стремоухов в ходе разговора, заставила Николая Алексеевича насторожиться. С чего губернатор столь явно печется об этом деле? И кто успел доложить? Не Ромашов ли? Тогда очевидно, что груз ему и принадлежал. Возможно, не ему одному, но с этим еще придется разобраться.
Оно, конечно, неприятно, что преступление свершилось непосредственно перед прибытием государя. Императору могут доложить, создав у того впечатление, будто Стремоухов – коли у него под носом творятся подобные безобразия – не справляется с обязанностями. Не от того ли теперь этот сибарит пыхтит в трубку?
Однако на Руси-матушке чего только не бывает! Чай, ограбление – не пугачевский бунт, Романовы видали и не такое! И, кроме всего прочего, если информация впрямь дойдет до императора, те, кто покровительствовал Стремоухову, убедятся, что зря побрезговали советом более всех осведомленного министра внутренних дел! Вот тогда посмотрим, кто будет смеяться последним! Уж точно не Стремоухов!
Николай Алексеевич неожиданно так разозлился, что разговаривал со Стремоуховым сквозь зубы. Однако, повесив трубку, вдруг подумал о другом. Не так глуп костромской губернатор, чтобы всполошиться из-за подобной оказии – пусть даже и весом в целый пуд – а, стало быть, дело не в страхе перед оговором. Тут другое! Есть у него в этом деле свой интерес.
Какой, догадаться нетрудно.
По его рассказу груз везли в Нижний, но так ли это? А что, если золото предназначалось именно Стремоухову? Пусть даже не ему лично, но для нужд губернии?
Каких? Да обыкновенных, взяточных. Что ж, накануне прибытия такого числа высоких гостей приличная сумма – делам не помеха.
Подумав об этом, Николай Алексеевич мигом перестал злиться и сделался серьезен.
Нет, не зря испугался Стремоухов. Взятки бывают разного характера, и не только в виде подношений. Чаще всего даются они для решения того или иного вопроса. В этом случае размер оговаривается заранее и пересмотру не подлежит, равно как и отсрочке.
Пуд золота в слитках примерно такая сумма, какой обычно обходятся при подобных мероприятиях. Ему ли не знать.
Что ж, тогда дело принимает совершенно другой оборот и становится происшествием иного масштаба. Тут могут быть задеты интересы многих важных особ, от которых зависит и он сам.
То, что все обстоит именно так, как поведал Стремоухов, еще предстоит проверить, но Маклаков уже не сомневался: поиском саквояжа с золотом необходимо заняться немедленно.
Через минуту он отдал распоряжение вызвать Адамова, а после его ухода велел личному помощнику срочно разыскать и, минуя людные места, привести в кабинет к назначенному часу того, кому собирался доверить столь серьезное дело.
Чиновник особых поручений
Ровно через три часа, когда небо над Санкт-Петербургом все еще оставалось высоким и светлым, но по переулкам и под мостами уже залегли тени, в кабинет Маклакова вошел человек в партикулярном платье и остановился, ожидая, когда министр закончит разговор по телефону.
Наконец тот положил трубку, поднялся, подошел к посетителю и крепко пожал руку.
– Рад видеть, Захар Ильич. Присаживайся. Разговор будет долгим.
– Нужда-матушка, Николай Алексеевич?
– Да еще какая!
В кабинет сунулся было помощник, но Маклаков махнул рукой:
– Никого не принимаю. Нам с господином Троицким прошу не мешать.
Помощник, понимающе кивнув, удалился.
– Нужда у меня нынче до тебя, Захар Ильич, особая, – садясь за стол, сообщил Маклаков. – Проще сказать: пойди туда, не знаю куда, найди пуд золота и того, кто его украл.
– Забавно, – без улыбки произнес Троицкий.
– Куда как смешно. А всего смешнее, что случилась сия докука в славном граде Костроме, куда вскорости прибудет государь, дабы отметить с народом триста лет царствования фамилии.
– Слышал.
– Кроме тебя никому поручить это дело не могу, да, если честно сказать, и некому. Сам понимаешь, сейчас все под выгреб уже там.
– Так, может, вашим орлам расследовать сподручнее? Они всяко на местности уже сориентировались, осмотрелись, поняли, что к чему.
– Да, понимаешь, какое дело: не могу я дать ход официальному расследованию.
Николай Алексеевич глянул на своего визави. Годное объяснение он приготовил заранее, надо лишь быть убедительным.
– Дело щекотливое. Груз отправлен страховой компанией «Волга». Пункт назначения – Нижний. Перевозился без охраны. Одним только агентом.
– Стало быть, была на то причина.
– В суть я не вникал, да и без надобности лезть еще и в это. Куда, кому, зачем – не наша головная боль. Однако Адамов уверяет: о содержимом саквояжа знали двое – он сам и исполнитель.
– Гадаете, кто из них Иуда?
– Адамовым и сотрудниками «Волги» я займусь сам. Буду держать в курсе. Твоя задача – найти саквояж, разумеется, вместе с содержимым.
Если Троицкий и удивился неожиданной резкости тона министра, то никак этого не проявил.
– Надеетесь, что он еще в Костроме?
– Даже если и нет, Кострому надо избавить от сей докуки. Губернатор костромской сильно опечален, что происшествие случилось на его территории. Неприятно, знаешь ли, если вдруг тень на него упадет. Не досмотрел и все такое. А тут еще царь-батюшка и иже с ним. Нехорошо, если подумают, что в благословенной Костроме народ грабят, а виновных сыскать не могут.
– Понимаю.
Тон Троицкого показался министру лишенным должной заинтересованности, поэтому Николай Алексеевич решил поднажать.
– Я ведь тоже прикомандирован сопровождать государя, поэтому что скрывать – не хочу видеть укоризну в его глазах. Сам знаешь, как у нас любят первым делом сыскать стрелочника. Может, конечно, огласки не произойдет, но береженого, как известно… Помоги, Захар Ильич. На тебя вся надежда.
– Спасибо за доверие, Николай Алексеевич, только я нынче в Министерстве путей сообщения числюсь. Мне без спроса уходить с работы заказано.
– Ты ж чиновник особых поручений у Рухлова. Тебе свободы больше.
– Да, но до известного предела.
– Знаю я, какие у Сергея Васильевича пределы, – хитро прищурился Маклаков. – Как только не спился еще.
– Ладно бы сам, так он и меня в это дело втягивает, – усмехнулся Троицкий.
– А ты под это дело…
– Заболеть с перепоя?
– Дней на пять-шесть.
– Думаете, хватит?
– Тебе? Да за три дня управишься!
– Вашими бы устами, Николай Алексеевич.
– Не скромничай, Захар Ильич! Не раз уже справлялся!
Поднявшись, министр хлопнул посетителя по плечу.
– Дело в общем-то пустяшное!
«Врет», – подумал Захар и тоже встал.
– Разрешите приступать немедленно?
– С Богом, дорогой. Начальника костромского полицейского управления я предупрежу. Самолично. Помимо губернатора. Надо все же, чтобы…
Троицкий, уже дошедший до двери, резко обернулся.
– А вот этого делать не следует.
– Боишься, что местные мешать будут?
– Как раз наоборот – слишком рьяно кинутся помогать.
– Так что в том плохого? Местные многое знают.
– Всего и толку. Но что они могут? Евреев мордовать да с Карлом Марксом на смерть бороться?
– Не скажи. Это до пятого года все было. Нынче охранка поумнела.
– Ой ли, – скривился Троицкий.
Маклаков даже обиделся.
– В восьмом году в Костроме неплохую сыскную часть сколотили. Особенно в кражах они поднаторели. Бунтов, правда, там отродясь не бывало, но в остальном губерния не хуже других. Уездная стража, опять же, хорошо себя показала, да и урядники…
Троицкий вздохнул.
– Впрочем, тебе это не понадобится, – спохватился министр. – Но полицмейстер-то должен быть в курсе.
– Считаю, что осведомленность любого местного должностного лица в этом деле только помеха, Николай Алексеевич. Судите сами: вдруг Кострома была не случайно выбрана? А если так, кто-то из местных может быть в курсе и прикрывать преступников. Допускаете подобный расклад?
– Разумеется.
– Следовательно, о моем приезде оповещать никого не следует. Если потребуется, я попрошу помощи, но только в крайнем случае.
– Согласен, – помолчав, ответил Маклаков. – Тогда так. Дам тебе адрес. Там остановишься, там и сношения со мной помогут установить. Человек, доверия стоящий, и – что немаловажно – властям местным о его связи со мной ничего не известно.
Троицкий послушно кивнул.
– Жду от тебя доклада через два дня после того, как доберешься, – хмурясь, продолжал инструктировать Маклаков. – Выезжай нынче же вечерним поездом. Времени на подготовку нет.
– Думаю, времени достаточно, – неожиданно улыбнулся Троицкий. – Путь неблизкий.
Выйдя от министра, он махнул рукой, подзывая пролетку, и, засунув себя поглубже под кожаный верх, стал размышлять об услышанном и увиденном.
Из сказанного правдой был лишь сам факт пропажи саквояжа с золотом. Все остальное – выдумка министра, состряпанная наскоро и потому не выдерживающая никакой критики, поскольку то, что Троицкий прочел на физиономии Маклакова, никак не соответствовало его словам. Особенно бодрым уверениям в «пустяшности» дела!
А это желание ограничить расследование собственно поисками золота! С чего его не хотят пускать дальше передней? Боится Маклаков: сунься он глубже, обнаружит там таких персон, что самому страшно станет?
Порыв ветра, забросившего внутрь экипажа пригоршню дождя – третьи сутки без продыху льет, собака, – заставил Захара Ильича поморщиться и неожиданно переменить ход мыслей.
Да чего он раньше времени распаляется! Без соответствующих фактов любые умозаключения являются скоропалительными, а потому предвзятыми.
Скоро все узнается и разъяснится.
А пока надобно полечиться перед дорогой. Еще третьего дня подхватил простуду и до сих пор не удосужился принять мер. Весна вроде бы в самом разгаре, вся Россия не нарадуется необычному теплу, только до столицы оно никак не доберется.
Вот что за город! Все не как у людей! Может, за это он Петербург и любит?
Пролетка остановилась у четырехэтажного каменного дома номер восемьдесят восемь по Невскому проспекту.
До недавнего времени дом принадлежал его тетушке – вдове статского советника Ольге Петровне Кушелевой. Она сдавала помещения различным конторам и организациям. С нынешнего года здесь расположилась редакция журнала «Новый Сатирикон» и Высшие женские естественно-научные курсы, однако квартира на четвертом этаже по-прежнему оставалась за Троицким, привыкшему к этому месту и не желавшему менять его ни на какое другое, пусть и менее суетное.
Осип открыл дверь и, всплеснув руками, кинулся снимать с него промокшее пальто.
– Это что ж такое делается, барин! Где ж вас так угораздило!
До нитки Троицкий не промок, да и замерзнуть не успел, но чрезмерную заботу Осипа решил использовать для своих неблаговидных целей.
– Загоняло начальство, как Сивку-Бурку! – жалостливо заныл он. – Устал, как собака, так еще и промок. Теперь точно инфлюэнцею подхвачу!
В том, что мается горлом уже пару дней, признаваться не стал. Надеялся, что напугает Осипа по-настоящему.
Так и случилось. Всплеснув руками – наилюбимейший жест, – тот бросился искать лекарства, а не найдя таковых, засобирался в аптеку.
– Мне микстуры не помогают, забыл? – остановил его Захар. – Неси-ка лучше водки с перцем да с солеными груздями!
– Помилуйте, барин! Неужто водки вам теперича надобно!
– И морошки моченой прихвати!
– Может, меду с молоком, да в кроватку? – все еще надеясь, что барин одумается, предложил Осип. – Да и откуда у нас водка!
– А кто третьего дня одну гусь притащил с базара?
– Так то на Захария Прусского священномученика куплено! На ваши именины!
– До Захария валенком не докинуть! А я до четвертого июня уже концы могу отдать!
– Да что вы такое говорите, Захар Ильич! Как можно-с!
– А с таким заботником, как ты, я и до завтра не дотяну! – припечатал слугу Троицкий и, с трудом, дойдя до дивана, повалился на подушки.
– Да батюшки! – помертвел от страха Осип и через минуту притащил припасенную четверть, которую в народе называли «гусь» и почему-то в женском роде, закуску и фунт ситного.
Целую четверть Троицкий, конечно, не одолел, но примерно чекушку с перцем выпил, и в тот час, когда министр полагал его едущим в поезде, сладко спал в собственной постели, заботливо накрытый пуховым одеялом.
Приезжий
Из вагона поезда, прибывшего в Кострому из Ярославля, вышел хорошо одетый господин и отправился к паромной переправе, чтобы переехать на левый берег Волги. При господине был дорогой кожаный саквояж, не тяжелый, если судить по тому, с какой легкостью он его нес.
В городе господин пересел в экипаж, доставивший его к краснокирпичному красавчику на улице Московской – костромичи охотнее называли ее Мшанской – жилому дому некоего Михина.
На крыльце гостя встречал сам хозяин, с которым господин прилюдно троекратно расцеловался.
После обеда господин пешком прошелся до последнего на той же улице дома, принадлежавшего потомкам известного костромского фабриканта Дмитрия Павловича Шипова, известного тем, что первым открыл в Костроме чугунно-литейный механический завод, и имевшего славную привычку жить рядом со своим производством. После смерти главы рода в доме оставалась часть его большой и дружной семьи.
Там прибывший задержался до вечера и вышел в сопровождении юноши, с которым разговаривал весь обратный путь и даже возле дома Михина не расставался с ним еще не менее получаса, что-то объясняя. Юнец слушал внимательно и даже кое-что записал карандашом в маленькую книжечку, вынутую из внутреннего кармана студенческой тужурки.
Наконец, распрощавшись, господин поднялся в дом, и вскоре в одном из окон зажегся свет, горевший до самого утра.
Утром господин, выглядевший бодрым и свежим, отправился прямиком на пристань у Московской заставы, долго ходил вокруг да около, поговорил с начальником, с бригадиром крючников, затем пошел наверх, в центр города, отобедал в трактире в Красных рядах и вернулся обратно на пристань, где снова беседовал с разными людьми, в том числе с торговками, лодочниками и любителями рыбалки, целый день толкущимися у реки.
Затем, уже изрядно потаскавшийся по разным местам, господин поехал в Дворянское собрание на Павловской улице, где пробыл не менее часа. Что он там делал, осталось неизвестным, однако провожать его вышел самолично губернский предводитель дворянства Михаил Николаевич Зузин и, прощаясь, крепко жал приезжему руку.
Был уже вечер, когда сей господин устроился на скамейке в городском саду и принялся быстро писать карандашом в маленькой книжечке. Через полчаса к нему присоединился давешний студент, с коим они обсуждали что-то до самой темноты.
В обратный путь господа пустились, однако, не вместе. Студент будто получил какое-то задание, заставившее его отправиться в сторону Табачных рядов, а господин, помахивая тросточкой, неторопливо двинулся в сторону дома, в котором остановился. Вид у него при этом был задумчивый.
Следующий день у приезжего прошел примерно по тому же сценарию, за исключением того, что встречался он с другими людьми, из коих выделялись начальник порта и супружеская пара, путешествовавшая во втором классе на пароходе «Пушкин» вместе с исчезнувшими и сошедшая в Костроме, а также известный в городе нищий по имени Пахом-скаредный.
С последним господин беседовал в чайной, где, не смущаясь, что на них косятся, поил Пахома чаем с бубликами, а после беседы пожаловал полтинным.
На тот полтинник Пахом вечером пил с такими же, как он сам, пропащими, и на этот раз, к всеобщему удивлению, не скаредничал: угощал, не скупясь.
Наутро Пахома видели в Рыбных рядах, и, судя по всему, деньги у него снова появились, потому что, поговорив с нескольким торговцами, он дал каждому по монетке, а после проследовал к церкви Николы Мокрого, где устроился среди просящих подаяние. Через некоторое время к церкви подошел батюшка. Пахом сунулся к нему за благословением и получил кроме оного клочок бумаги, который батюшка незаметно запихнул ему в карман.
Священник прошел в храм, а Пахом, еще немного посидев и выклянчив у богомольцев несколько копеек, отправился в кабак на Острожной улице, где пил до самого вечера, и вид у него при этом был такой, будто делал он это с чувством исполненного долга.
Несмотря на то что приезжий господин целых два дня без устали сновал по городу, его присутствие осталось почти незамеченным, ибо передвигался он быстро, разговоры вел аккуратно, стараясь не бросаться в глаза обывателям.
Тем большим исключением смотрелось на этом фоне чаепитие с Пахомом. Неудивительно, что приезжий обратил на себя внимание неких людей, которые с этого момента не спускали с него глаз.
Людей было двое. Одеты они были, как обычно одеваются разночинцы, бород и усов не носили, а потому издалека смотрелись близнецами.
Они следовали за приезжим до темноты, а после их сменила другая пара, выглядевшая точь-в-точь, как предыдущая, даже картузы одного фасона.
Ночью из дома Михина никто не выходил, а утром, часу в десятом, к нему подъехал экипаж, куда уселась большая компания с хозяином во главе. Был там и давешний господин. Экипаж свернул с Московской на Верхнюю набережную, а потом уже по Нижней полетел в сторону Ямской слободы.
Подозвав пролетку, люди в картузах поехали следом и укатили аж в самое Красное село, где Михин с гостями устроили пикник на берегу Волги. Наблюдать за ними получалось лишь издалека, из кустов метрах в стапятидесяти, чем неизвестные и занимались до самого вечера.
В город компания вернулась поздно, когда на улицах Костромы зажглись фонари. На Московской их было всего два, да и то в самом начале, у Красных рядов, потому веселая компания высаживалась у дома в потемках.
Наблюдателям на смену явились другие двое, и утром они же проводили приезжего до почтамта, где тот отправил телеграмму. Кому и какого содержания, подсмотреть не удалось, заметили только, что адресат проживал в городе Санкт-Петербурге.
Выяснив это, наблюдатели разделились. Один продолжил следовать за приезжим, а второй отправился на улицу Марьинскую в частный дом купчихи Оседловой, где его встретили какие-то люди.
Покинув почтамт, господин принялся прогуливаться по городу, никуда не заходя и ни с кем не встречаясь, вызвав своим поведением у наблюдателя немалую досаду.
Захар Ильич Троицкий, который и был тем приезжим господином, не просто знал о слежке, но специально ее спровоцировал. И для этого у него имелись веские причины.
Следствие он начал вести еще в поезде, потому что утро перед поездкой потратил на то, чтобы самостоятельно найти информацию, какую только было возможно сыскать о страховой компании «Волга», ее учредителях, акционерах и сотрудниках, затем на компанию «Самолет», коей принадлежало судно «Пушкин», на команду парохода, а также на служащих пристаней Костромы.
Собранные материалы изучал в дороге, и, хотя для понимания произошедшего они ровным счетом ничего не дали, Троицкий не сомневался: все его потуги не зря.
На полпути Захар Ильич понял, что его одного для проведения расследования в столь сжатые сроки не хватит, и вспомнил, что в Костроме, кроме рекомендованного Маклаковым господина Михина, есть у него еще один знакомец, стоящий доверия. С одним из внуков промышленника Шипова он учился в столичном университете, и, хотя тот давно проживал в Москве, к семье, с которой Троицкий в свое время сильно сдружился, обратиться стоило. Кроме того, младшая дочь Дмитрия Павловича Шипова Надежда в замужестве носила фамилию Боратынская и по мужу приходилась родственницей матери Захара Ильича. Дальней, но все же родней.
Его ожидания полностью оправдались, и с благословения семейства он получил в помощники младшего из внуков – Дмитрия Шипова, столь же старательного, сколь и умного юношу. С его помощью Троицкий начал постепенно приближаться к пониманию сути случившегося ночью у костромской пристани. А началось это понимание с осознания, что в своем расследовании он находится в полном тупике и выхода из него не видит.
Этот вывод Троицкий сделал на второй день после прибытия в Кострому, ибо все сведения, которые ему удалось получить, встречаясь с десятками людей, не давали возможности составить даже если не мнение, то хотя бы впечатление.
О ясности картинки в целом говорить не приходилось вовсе.
Троицкий был крайне собой недоволен. Любивший четкую работу, он удивлялся тому, как действовал нынче: тыкался, как слепой котенок, не имея ни ясного плана, ни удобоваримых версий.
По всему выходило, что Маклаков в самом деле послал его не знаю куда найти неизвестно кого. Но беда не в этом, а в том, что надежды министра он, похоже, не оправдывает.
Дмитрий Шипов, человек молодой, выросший в богатстве, а потому неискушенный в особенностях жизни простых людей, предложил найти список пассажиров «Пушкина» и хотя бы узнать, кто была та женщина с ребенком.
Захар Ильич, вздохнув, объяснил ему всю бессмысленность этой затеи. У нас ведь как? Билет купил, при входе на трап показал и делай, что хошь. Никто не поинтересуется, какого ты роду-племени.
Где искать исчезнувшую вместе или одновременно с Киселевым даму, непонятно. Троицкий еще раз перечитал описание тетки, которое капитан наспех собрал с пассажиров, повертел его так и эдак, но оно было настолько общим и неконкретным, что под него попадала едва ли не половина женщин России – матрон пятидесяти лет.
Дмитрий, однако, сдаваться не собирался.
Он еще не забыл апрель тысяча девятьсот девятого года, когда в городе Павловске под Санкт-Петербургом зажегся первый в России костер, положивший начало созданию русского скаутского патруля «Бобры». Дмитрий был в нем одним из лучших, а потому на отцовском автомобиле отправился ловить пароход «Пушкин», который на обратном пути должен был сделать остановку в Плёсе.
Он не опоздал. «Пушкин» уже пришвартовался, пассажиры сошли на берег, но команда была на месте, и Шипов, просочившись на борт, уговорил капитана позволить ему опросить всех, кто обслуживал пассажиров первого класса.
Поздним вечером черный от пыли и усталости Дмитрий положил перед Троицким подробные описания внешности «дамы с ребенком», как он обозначил незнакомку.
Захар Ильич стал читать, сравнивать, и в какой-то момент портрет показался ему знакомым. Троицкий напряг воображение и представил себе эту женщину, какой ее увидели члены команды. Странно, что капитан прежде опрашивал пассажиров, а не команду. Не хотел связываться?
Грузная, краснощекая, с виду рыхлая, одетая, как купчиха, голос громкий, привыкший приказывать, но в то же время вечно охала и всего пугалась, даже чересчур. Глаза темные, маленькие, злые, волосы короткие, походка уверенная, мужская. Дама заметная, в то же время одна из многих. Типичная такая тетушка.
Так. А как сия особа себя вела?
Ела за четверых и была вечно недовольна подачей блюд. Персоналу грубила. Ребенка постоянно держала при себе, но разговаривала с ним мало. На палубе находилась подолгу и часто прогуливалась мимо кают.
Захар Ильич напряг воображение, пытаясь представил себе эту женщину, и в какой-то момент она вдруг встала перед ним как живая, причем настолько, что Троицкий не поверил сам себе.
Неужели это его давняя знакомая Амалия Викторовна Гай-Гайцовская?
Pulsuz fraqment bitdi.