Kitabı oxu: «Тетрадь князя Путятина»
© Дорош Е., 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *
Пожар на Коломенском острове
Он слышал, как человек ходил по комнате и что-то бормотал.
Ходи, ходи, топчись, проверь, хороши ли тебе новые сапоги, не давят ли, не натирают. В них тебя хоронить придется. Или нет. Что за глупости? Сапоги сгорят. Если только подметки целы останутся, да и то вряд ли.
Он сунул руку в карман и удивился, не обнаружив ключа. В поисках судорожно обшарил себя и выругался. Неужели обронил, когда банки под шкаф ставил? Ну, теперь уж все равно. Он сдернул с шеи галстук и принялся привязывать ручку двери к отставшему в нескольких местах от стены наличнику. Наличник дубовый, крепкий, сразу не выбить. А там уж и сил не останется.
Он рассчитал момент, когда должен взорваться примус. По этим расчетам, он уже выйдет из парадного и успеет завернуть за угол, чтобы не задело осколками. Когда подскочат пожарные, его не будет в пределах видимости. Закавыка с ключом испортила все дело. Ну да что теперь. Винить некого.
Он осторожно потянул на себя ручку, чтобы убедиться: завязано достаточно крепко, – и поспешил вниз. Только бы никто не попался навстречу и не увидел его бегущим. Впрочем, он знал, что никого не встретит.
Завернув за угол, он оглянулся и торопливо перекрестился.
Дело сделано.
В кабинете начальника отдела по расследованию убийств раздался звонок.
– Что там? – спросил зашедший по делу Березин.
– Звонили из пожарной части, – вешая трубку, сообщил Локтев. – В сгоревшей квартире в Малой Коломне обнаружен труп. В доме Фитингофа.
– Фамилия хозяина известна?
– Путятин Николай Львович.
– Путятин? – переспросил Березин. – Где-то слышал эту фамилию.
– Мне не встречалась, – пожал плечами Локтев.
– Погоди. Это не из князей ли Путятиных? Одного я знал. Начальник Царскосельского дворцового управления князь Михаил Сергеевич Путятин, генерал-полковник, кажется. Отец мой работал там истопником.
– Хорошее местечко. Теплое.
– Непростой человек был князь Путятин. Знавал Григория Распутина, кстати. Эмигрировал в Париж в девятнадцатом.
– Успел, сволочь.
– Этот из тех Путятиных?
– Да кто их теперь разберет. Теперь все трудящиеся.
– Труп мужской или так сильно обгорел, что непонятно?
– Пожарный сказал, что мужчина. Должно быть, хозяин.
– Звони в домоуправление и участковому. Они должны быть в курсе.
Локтев недоуменно посмотрел на Березина. Чего это он всполошился? Путятин – не Путятин – какая разница? Ну, сгорел кто-то, и что из того? Мало ли народу горит по собственной глупости? А если не по глупости, а вследствие убийства или еще чего, так это неизвестно еще.
Сомнения свои Петр Иванович Локтев, пришедший в отдел по расследованию убийств как раз на место Березина, высказывать не стал, быстро набрал номер дежурного и велел соединить с отделом милиции Коломенского острова.
Кратко переговорив, он сообщил, что участковый как раз выдвинулся на место пожара.
– Пошли туда своих.
– Может, подождем малость? Куда торопиться? – все-таки высказался Локтев. – Вдруг мы ни при чем.
– Пусть съездит Чебнева.
– Чебнева расследует убийство на Лиговке. А Лиговка, сам знаешь, у Медведя на личном контроле.
– Ничего, отвлечется малость. И дай ей кого потолковей в помощь. Лазута, кстати, когда возвращается?
– Завтра как раз.
– Это хорошо, – отозвался Березин, вставая и прощаясь за руку.
«Чего хорошего?» – недовольно подумал Петр Иванович.
Ему не нравилось, что Березин по-прежнему в курсе всех дел его отдела.
По привычке или не доверяет?
Петр Иванович Локтев пришел в УГРО с партийной работы. Так сказать, «направлен на усиление». Понятно, чего – сознательности. Дисциплина в милиции, конечно, почти военная, но сыщики – они такие. Ни бога, ни черта не боятся. Ловят уголовников, стреляют бандитов. С ними и общаются. Откуда взяться страху перед парторганизацией? А страх должен быть.
Видимо, для усиления священного трепета на руководство отделом посадили Локтева. В розыскном деле тот понимал немного, но, надо отдать должное, ребятам работать не мешал, и даже прикрывал перед высоким начальством, когда случалось непредвиденное.
Одно плохо – человеком он оказался со слабостями, что в определенной степени мешало работе. Заключалась слабость в особом трепете перед женским полом. До недавнего времени Локтев и сам не подозревал, что таковой у него имеется. Был он прочно женат, имел троих детей и уж точно не ждал, что в уголовке его может настичь подобная оказия.
Откуда в УГРО взяться красивым бабам? Там если и есть сотрудник в юбке, то «синий чулок» или страшненькая.
Все установки рухнули, когда он увидел Анну Чебневу.
К тридцати годам она набрала самый женский сок. Такую даже в распоследней затрапезе не заметить невозможно. Грудь пышная, талия тонкая, ресницы веером, и волосы она не состригла, как все прочие. Закрутит в пучок, а кудряшки все равно выбиваются и стоят вокруг лица шапкой, как нимб ангельский, честное слово. Ну, как удержаться?
Вот и сегодня, едва Петр Иванович заслышал в коридоре ее голос, выскочил из кабинета и, сделав зверское лицо, заорал:
– Чебнева! Чего ковыряешься? Езжай на Коломенский! Машина у крыльца битый час бензин жрет! Черенков уже тама!
– Так и я уже тама, товарищ Локтев.
– Чебнева! – гаркнул начальник, но она уже исчезла за углом.
Петру Ивановичу оставалось только погрозить вслед кулаком.
Вот до чего своевольная баба эта Чебнева! Даром что лучший сотрудник отдела, а если честно, распоясалась до самой невозможности. Вернется, вызовет ее и пригрозит недавно принятым Дисциплинарным уставом РКМ. Небось живо присмиреет тогда!
Петр Иванович сунул в рот трубку и вернулся в кабинет. Дел по горло, а эта баба уже успела сбить его с панталыку!
Ведь вроде и не рядится, как некоторые, в цветастые крепдешиновые платья с воланами, каблучками по коридору не стучит, не вертится перед носом с накрашенными губами – надо, кстати, сделать очередной втык Валечке – и не душится, как все бабы, приторными духами, а все одно производит существенное помутнение в мозгах. И если бы только у рядовых сотрудников ОУР по раскрытию убийств! Так она и до него добралась! До того, как ушел на повышение, ее прямым начальником был Березин. Слышал, что в женском вопросе тот был кремень, да что-то с трудом верится. Эта Анна, она вся такая…
Зимой он еще кое-как справлялся. Зимой все бабы на одно лицо. К тому же форма. Она гасит зловредные мысли. Но весна – будь она неладна! – разожгла в головах даже самых жестких мужиков легкомысленные идеи насчет того, что женщина может быть не только товарищем по работе, а еще и «дамой сердца», как выразился недавно этот щенок Федька Черенков. И откуда только слов таких набрался, паршивец! Ну да с молокососа какой спрос! Но он-то сам чего повелся? И, главное, на кого? На сотрудницу уголовки, которая считается в отделе волкодавом из волкодавов! Да к тому же до недавнего времени замужнюю. Муж год назад умер, правда.
Так, может, в этом все дело, что она теперь свободная, что нынче, так сказать, доступ к телу открыт?
Сперва он думал, что у нее шуры-муры с Лазутой, но потом раздумал. Вот кто кремень, так это Ванька. Смотрит на Чебневу, как на пацана в юбке, и ни в одном глазу не полыхнет пожаром. Как так?
Петр Иванович пыхнул трубкой, которую курил в подражание вождю народов, и закашлялся от слишком глубокой затяжки.
Есть тут и другая закавыка. Сама Анна повода не дает никому. То ли не отошла после смерти мужа, то ли в другом дело. В ребятенке, может? Девчонка у нее забавная. Боится Анна, что ревновать станет к другому дяде?
Петр Иванович повернулся к окну и увидел, что дождь закончился, ветерок разогнал тучи, того и гляди солнце выглянет. А солнце весной – это… Это для работы хуже нет!
И какого черта он битый час думает о всякой ерунде? Чебнева, хоть и красивая баба, но ничего промеж них не случится. Потому что он начальник, а она – подчиненная!
На этой мысли Петр Иванович стукнул кулаком по столу и крикнул дежурному, чтобы заводил автомобиль ехать в исполком на совещание.
Анна даже не догадывалась, в какое смятение духа ввела начальника. Трясясь в машине, быстро катившей на Коломенский остров, она думала о том, что у Маши совсем прохудились ботинки, да и пальтецо маловато. Заметила она это только вчера и огорчилась. Ну что она за мать, если не видит, в чем ходит ребенок? И Фефа хороша. Ничего не говорит. Почему? Раньше, чуть что не так, сразу руки в боки и в атаку. Мол, ты такая-сякая, со своей работой совсем с ума сошла, и так далее и тому подобное. Спорить или, не дай бог, вступать с Фефой в пререкания – значит породить тайфун, ураган, смерч. Особенно она лютует, когда речь идет о Маше. Что ж теперь? Может, Фефа болеет, потому притихла? Надо будет присмотреться к ней. О своих болезнях Фефа не говорит никогда и не признается, даже если припереть ее к стенке. Только иногда охнет и вдруг замрет. Это мгновение надо уловить и уж тогда начинать потихоньку вытягивать из нее правду.
Вот доктор Симон все Фефины болячки видел невооруженным глазом.
Жаль, что свою не сумел вовремя разглядеть.
Ее фиктивный брак так и не стал настоящим, и теперь, после смерти Ивана Павловича, она иногда жалела, что он так и не познал тепла домашнего очага и не ощутил, что значит – любящая женщина рядом. Прожил рядом с ними, довольствуясь искренней дружбой, и не более.
Впрочем, жалость к Симону была скорее человеческая, нежели бабская. И это было странно даже для нее самой. Неужели в ней умерло все женское? Даже Фефа порой смотрела с сомнением: не повредилась ли Анюта в уме от такой ненормальной жизни.
Конечно, рекомендовать воспитаннице найти себе подходящего мужика она не могла – ибо в каждом видела «фармазона», – но и пустоцветом всю жизнь просидеть тоже ничего хорошего. Вот почему все чаще Анна замечала на Фефином лице отражение тяжких раздумий и со дня на день ждала, что та приступит к штурму непробиваемой крепости ее молчания.
Хорошо, что рядом всегда была Маша. При девочке, которая в девять лет уже многое понимала, начать стрельбу из всех орудий Фефа не решалась, но Анна чувствовала: терпение у Фефы заканчивается. Она никогда не склоняла Анну к тому, чтобы стать с Иваном Павловичем настоящей семьей. Понимала: жизнь с нелюбимым хуже неволи. Но у нее, однако же, был свой резон. Фефа была уверена, что девочке нужен настоящий отец, а не «залетное привидение», как она называла Егера.
Из задумчивости Анну вывел шофер дядя Паня – производное от Пантелеймона, – резко затормозивший перед перебегавшими дорогу детьми. Анна чуть не сунулась носом в переборку. Едва успела ухватиться за поручень.
– Вот паразиты! Нарочно, что ли, под колеса лезут?
– Приехали? – спросил, потирая лоб, Федя Черенков.
Анна взглянула с усмешкой – а не надо было спать на работе – и тут же устыдилась своего раздражения. Черенков – парень перспективный, есть в нем сыщицкая косточка, но ей нужен Лазута, верный друг и напарник уже много лет. И какого черта его так надолго услали на курсы? Какая учеба, если она без него зашивается?
– Дойдете отсюда пешком, – буркнул дядя Паня, – а то не развернусь там. Вся улица дерьмом всяким закидана. Пожарники постарались, будь они неладны!
Дядя Паня тоже был не в настроении с утра, и Анна его понимала, поэтому молча вылезла из машины и, не оглядываясь, пошла к парадному сгоревшего дома.
Впрочем, дом, как оказалось, сгорел не полностью – только три квартиры по вертикали, – и это радовало. Раз квартиры напротив уцелели, значит, будет с кем поговорить.
У входа их встретил бледный управдом.
– Гаврила Романович Кемарьков, – представился он, одернув кургузый, еще дореволюционный сюртучок.
– Чебнева, уголовный розыск, – показала удостоверение Анна.
– Так вы думаете, что это поджог? – немедленно задал вопрос Кемарьков.
– Мы ничего не думаем, мы выясняем причину смерти человека, – строго ответила она сообразительному управдому и взглянула изучающе: – А почему вы решили, что поджог?
– Я? – вытаращил глаза тезка знаменитого поэта. – Да вы же сами… То есть я подумал…
– Не надо думать, товарищ Кемарьков, – добавила суровости Анна. – И обсуждать с кем бы то ни было – тоже. Проводите нас в квартиру, где обнаружен труп.
– Так я для этого вас и встречаю, дорогие товарищи!
– Почему вы, а не участковый?
– Так тот уже поквартирный обход начал. Мне велел дождаться приезда компетентных органов, – суетясь и заглядывая ей в глаза, засеменил к парадному Кемарьков.
Анна оглянулась на Черенкова.
– Найди его, Федя. Как закончите, присоединяйся.
– Есть, – козырнул Черенков и побежал вперед.
Пока стояли в ожидании лифта, Анна расспрашивала управдома о жильцах квартиры, с которой начался пожар.
– Из бывших, – немедленно сообщил Кемарьков. – Путятин Николай Львович, раньше князь, а нынче инженер.
– Прямо-таки князь?
– Представлялся таковым. Бумаг мы не видели, конечно. Хотя какие сейчас бумаги…
– А зачем ему представляться князем? – повернулась к управдому Анна.
– Оно, конечно, незачем, однако в этом доме в основном бывшие живут. Тут, знаете ли, чтобы за своего сойти, вернее всего, следует обнаружить в биографии знатных предков.
Анна не смогла скрыть удивления. На дворе четырнадцать лет как советская власть, а в городе трех революций, оказывается, еще существуют подобные сообщества. Как они умудряются выживать при подобных принципах? Впрочем, это весьма удобно для властей. Не надо отлавливать врагов трудового народа по всему городу. Вот они, миленькие, собрались в одном доме. Неужели люди не понимают, что обрекают себя на неприятности? Или дворянское чванство сильнее страха перед арестом?
Анне хотелось уточнить, много ли жильцов из бывших, но решила, что не стоит провоцировать на донос бедного управдома, которого и так, поди, день через день тягают в милицию. А то и в ОГПУ. Она все узнает от участкового.
– Жил с женой Марьей Григорьевной, – старался меж тем управдом. – Тоже из дворян. Детей нет. Оба с девяносто пятого года – это я специально проверил по домовой книге – и коренные жители. Родились в Санкт-Петербурге. В этот дом, однако, заселились в двадцать пятом. Сам Николай Львович в анкете указал, что некоторое время проживал в городе Коктебеле, вернулся в двадцать первом и уже здесь женился. Он, стало быть, работает на Путиловском, а она – машинисткой в редакции. Жили скромно, не скандалили. Жалоб на них за означенный период не поступало.
Дверь в квартиру была открыта, распахнуты окна, но дышать все равно было трудно.
– Примус с керосином взорвался. Заправить забыли, вот он и того, – стоя в дверях и не решаясь переступить порог, сообщил управдом.
На труп он смотрел с опаской, но не уходил.
Сильно обгоревшее тело человека лежало возле самой двери. Это неудивительно – пытался выбежать, но не успел. Задохнулся. Так чаще всего и случается: умирают от угарного газа.
Прижав к лицу платок, Анна прошла на середину комнаты и огляделась. Никаких разрушений, кроме тех, что происходят при пожаре. Ни сломанной мебели, ни других следов борьбы. Судя по всему, пострадавший был в квартире один, и на первый взгляд труп не криминальный.
– Вы сказали, что Путятин работал инженером? – повернулась она к управдому.
– Так а кем же еще ему работать? – искренне удивился Гаврила Романович. – Не токарем же! Белая кость – она во все времена хрупкой была.
– Инженер, а с примусом не выучился обращаться.
– Да он не только с примусом. У них все Марья Григорьевна делала. И гвозди забивала, и на дуде играла.
И тут же испуганно поправился:
– Это я в том смысле, что она на скрипке играла. Про дуду просто в рифму пришлось. Она у них за хозяйку. Сам Путятин так, на подхвате. Наверное, думал: негоже князю возиться с примусом. Хотя собой был не то чтобы хлипкий.
Анна посмотрела на труп. Не хлипкий – видно сразу. И довольно высокий.
Позади нее неожиданно скрипнула дверца шкафа. Анна оглянулась.
Шкаф обгорел довольно сильно, дверца держалась на одной петле и, отворившись, продемонстрировала выжженное дымящееся нутро.
Анна подошла ближе и увидела приоткрытую дверцу небольшого сейфа.
Управдом, забывшись, перешагнул через труп и вытянул шею, пытаясь хоть что-то разглядеть.
– Можете пока быть свободны, гражданин Кемарьков, – шагнула к нему Анна.
Управдом быстро выбежал из квартиры и из коридора крикнул:
– Если что, я внизу! Буду рад!
– Разумеется, будешь. Еще как, – побурчала Анна, возвращаясь к открытому сейфу.
Вонь от дымящейся и все еще тлеющей одежды была невыносимой, поэтому долго стоять возле шкафа она не стала, отошла к открытому окну и высунулась наружу.
Внизу стояли Черенков с участковым – пожилым толстым дядькой.
– Федор! – окликнула его Анна, вдыхая чистый воздух. – Найди кусок ткани побольше и поднимись!
Она думала, что Черенков начнет переспрашивать, уточнять, но он, глядя снизу вверх, кивнул и побежал к парадному.
– Марля подойдет? – спросил он, появляясь на пороге. – Мамка просила купить. Вот, возьмите, а то отравитесь!
– Попадет тебе от мамки, – удивляясь его сообразительности, взяла марлю Анна.
– Семь бед – один ответ, – махнул рукой Федор. – Она еще с прошлого раза сердится.
– А прошлый раз за что? – разрывая марлю пополам, полюбопытствовала Анна.
– За то, что рубаху новую изорвал, когда через забор сиганул за этим гадом с Литейного.
– Если что, вали все на меня, – предложила Анна, оглядываясь.
У стены стояло ведро с водой на самом донышке. Намочив марлю, Анна протянула половину Черенкову.
– Я здесь, а ты давай в кухню. Только перерывы делай и постарайся ничего зря не трогать.
Обойдя труп, Черенков отправился в кухню, а Анна снова подошла к шкафу и осторожно заглянула внутрь.
– Отвори потихоньку калитку, – прошептала она нараспев, доставая из кармана фонарик, – и войди в тихий сад ты, как тень.
Луч высветил обгоревшие остатки каких-то документов. Надо будет, чтобы фотограф сделал побольше снимков. Здесь есть над чем подумать. Но уже сейчас ясно, что это был не просто пожар. Все гораздо серьезнее.
– Гляньте, чего нашел, – протягивая надетый на вилку ключ, сообщил, появляясь из кухни чумазый Черенков. – Руками не трогал, сразу говорю.
Ишь ты, глазастый какой!
– Как думаешь, от чего?
– Это просто, товарищ Чебнева. От входной двери. Я вот что думаю…
– Давай, не тушуйся.
– Ключ лежал на полу, то есть его обронили.
– Карман дырявый?
– Или кто-то возился на кухне. Активно. Наклонялся, например. И не заметил, как тот выпал.
– Кто-то с примусом возился. Готовил поджог? А если драка?
– Или драка. Борьба.
– Следов нет, хотя я не исключаю.
– Тогда, выходит, хозяин был не один.
– И ты должен найти этому доказательства, Федор.
– Есть найти доказательства!
На лестничной клетке застучали сапоги, послышались голоса.
«Приехали криминалисты», – поняла Анна и пошла им навстречу.
Возвращение блудного Лазуты
Иван вернулся ранним утром следующего дня и сразу уселся пить чай.
– Оголодал, пока в поезде ехал, – сообщил он прибежавшей Анне и пододвинул к ней кулечек с московскими сладостями.
– Батончики с вафельной крошкой. Знаешь, как теперь кондитерская фабрика называется? «Рот Фронт». Из солидарности с немецкими рабочими.
– Спасибо, Вань. И правда сладенького хочется, – обрадовалась Анна, усаживаясь и наливая себе чаю.
Лазута, как всегда, выглядел щеголем. Анна не сомневалась: в Москве он нашел время для покупок, и теперь, улыбаясь, рассматривала новые галифе и ботинки на шнуровке.
– Ну, прямо денди лондонский, – похвалила она обновки.
Лазута сразу надулся индюком и показал глазами на висевшую на крючке фетровую шляпу.
– За шляпу влетит, – предупредила Анна.
– Зато за кепку – нет.
– Есть еще и кепка?
– Две.
– Ну, ты, Вань, даешь!
– Учись!
– Да где уж мне!
– В Москве все бабы носят юбки годе и платья – «песочные часы». Это когда плечи широкие, а талия узкая.
– За эти самые «песочные часы» меня начальство со свету сживет.
– Не сживет, – авторитетно заявил Лазута, запихивая за щеку батончик. – Ты у нас лучший сыщик.
– Только когда мы вместе работаем, Вань, – вздохнула Анна.
Лазута мигом насторожился.
– Ты про что?
– Про пожар на Коломенском. Примус взорвался. Хозяин сгорел. Признаков насильственной смерти не обнаружено. Вроде задохнулся просто. Без тебя не разобраться.
– Что-то кажется странным? – взглянув на нее, угадал Лазута.
– Кое-что. Вот смотри, Вань. Труп обнаружен у самой двери. Значит, хотел выйти. Почему не вышел? Дверь открывается наружу и была не заперта. Ключ на полу нашли.
– Не успел. Потерял сознание.
– Возможно, но мужик вроде крепкий. Странно. Теперь банки с керосином.
– От клопов первейшее средство.
– Согласна. Только от клопов их под кроватью ставят. А эта стояла возле ножки шкафа. Зачем?
– Случайно сдвинули.
– Тогда она бы опрокинулась. А эта стоит.
– Версия?
– Пока просто два соображения. Дверь была заперта снаружи, но не на ключ. Например, замотана чем-то вроде шарфа или тряпки. Ключ выпал, вот и использовали подручное средство. А это значит, что, во-первых, в квартире было два человека, а во-вторых…
– Это не несчастный случай…
– А убийство. Черенков с криминалистами ищет доказательства присутствия второго лица накануне пожара.
– Что насчет керосина?
– С этим я пока не разобралась, но уверена, что банка стояла именно там, где должна. В шкафу находится сейф. Из-за керосина пожар вспыхнул мгновенно.
– И выжег у сейфа все нутро.
– То есть то, что находилось в сейфе, должно было сгореть без остатка.
– Вопрос: что там лежало?
– Кое-какие остатки мы обнаружили. Восстановить ничего не удастся, но бумаги там точно были. Пепел характерный. Подробнее про содержимое сейфа может рассказать жена. Она в больнице.
– Возьмешь меня к ней?
– Буду рада. С тобой я как-то лучше соображаю.
– Не переборщи с комплиментами, а то на меня и так все волками смотрят.
– В каком смысле? – наморщила лоб Анна.
– Да в прямом.
– Терпеть не могу, когда ты загадками говоришь!
– Какая ты, Анюта, глупая у меня. Не замечаешь, как мужики по тебе слюни пускают?
– Да что ты врешь! – искренне возмутилась она.
– Давеча начальник интересовался, нет ли у нас с тобой…
– Вот черт!
– Ага! Он самый. Я к чему? Будь осторожнее.
Она подняла на него глаза.
– Ты же знаешь, Вань.
– Знаю.
Что именно он знает, можно было не уточнять.
О том, что в жизни Анны существует странный тип Кама Егер, Лазута узнал в Париже, когда в двадцать шестом они искали удравшего за границу Горовица и украденные бриллианты. Тогда же выяснилось, что именно Егер является отцом Маши. Иван долго не мог переварить этот факт, потому что в его голове не укладывалось, каким образом эти двое вообще умудрились встретиться.
Кама был для него загадкой тогда и оставался ею сейчас. Умница Лазута понимал: Анна не рассказала и сотую часть истории. Но то, что было известно, приводило его в недоумение.
Кто он вообще такой, этот Егер? Чекист? Разведчик? Или перевербованный шпион?
Что он делал в России в двадцать первом году и каким образом через пять лет оказался за границей?
Тогда, в Париже, Кама произвел на неискушенного милиционера впечатление некоего всесильного и таинственного героя «в маске», появляющегося неожиданно и решающего любые проблемы с помощью еще более непонятного субъекта по имени Яков.
На его осторожные вопросы, с чего вдруг Егер ввязался в эту историю, Анна только мотала головой, и сперва Лазута был убежден: она молчит по служебной необходимости. А потом увидел лицо Егера, когда тот смотрел на Машу, и все понял. Этот тип тут не по приказу.
Он здесь для того, чтобы найти их с Анной дочь. На Горовица и треклятые бриллианты ему плевать.
Еще больший шок Лазута испытал год спустя, когда Егер снова появился в России. Теперь его звали Джоном Уэйном и представлялся он бизнесменом из Лондона.
А вот чему Лазута удивлен не был, так это тому, что через неделю новоявленный британский подданный исчез. Так же внезапно, как появился.
Тогда он запретил Анне обращаться в инстанции с запросом о судьбе Егера. Не только потому, что боялся за нее, но и потому, что все и так было ясно.
Кажется, Анна поняла. А может, просто испугалась за Машу. Она никуда не стала писать и ничего не пыталась выяснить, но Лазута знал: она ни на минуту не переставала ждать.
С тех пор прошло пять лет, но ничего не изменилось. Неужели она до сих пор надеялась, что Егер жив? Лазута не сомневался в обратном: его арестовали и расстреляли. Даже не по приговору суда. Таких не судят. Их просто ставят к стенке и пускают пулю в затылок. Мысль, что Егер мог оказаться в лагере и там выжить, казалась невероятной. Сотрудникам уголовного розыска было кое-что известно о существовании СЛОНа. Не все, конечно, но достаточно для того, чтобы понять: даже если Егер сослан, в живых давно не числится. Один из новеньких, вернувшийся в Ленинград и работающий в транспортном отделе милиции, в двадцать седьмом году служил в СЛОНе вольноопределяющимся и, выпив, любил рассказывать истории из лагерной жизни.
Например, всю ночь петь на морозе в минус сорок «Интернационал», переливать воду из одной проруби в другую, считать чаек. И это еще цветочки.
Трудно было представить, что лощеный тип вроде Егера мог продержаться там хотя бы месяц.
Да никто не смог бы.
Всего этого он Анне не говорил, да она и не спрашивала. Она ждала своего мужчину, и других для нее не существовало.
Эх, Анютка ты моя дорогая!
Лазута дожевал батончик, допил чай и, поднявшись, потянулся.
– Заскучал я по работе, прям невмоготу. Ну, держитесь, уголовнички!
И взглянул на Анну.
– Чего сидишь кручинишься? Поехали в больницу!
Войдя в палату, они сперва решили, что женщина на койке у самой двери мертва, настолько безжизненным казалось ее лицо.
Лазута уже хотел выскочить в коридор за врачом, но тут Путятина открыла мутные глаза и посмотрела на вошедших.
– Извините за беспокойство, Мария Григорьевна, – осторожно начала Анна, стараясь, чтобы голос звучал мягко.
Путятина не ответила, но кивнула. Анна поняла, что можно продолжать.
– Мне нужно задать вам несколько вопросов о происшествии…
На бледном лице не дрогнула ни одна мышца, только глаза стали чуть осмысленнее.
– О смерти моего мужа?
– Да. Это важно.
– Говорите, – чуть шевельнув рукой, прошептала Путятина.
Анна начала задавать обычные вопросы. Мария Григорьевна отвечала коротко, но разумно. По всему выходило, что никто не мог желать смерти ее мужу и специально устраивать пожар.
– У нас примус новый, но неудачный. С самого начала приходилось с ним возиться. Надо было выкинуть сразу. Я пожадничала.
– А кто был у вас дома в этот день?
– Никого.
– Вы не ночевали дома, – вступил Лазута. – К родителям ездили. Мог ваш муж пригласить кого-то домой?
– У нас это не принято. Да и места мало для гостей. Или вы хотите сказать… – Она сглотнула и продолжила: – Что у нас ночевала женщина?
– Нет, что вы. Мы просто выясняем все обстоятельства.
– Нет. Не думаю. Муж не любил чужих в доме. Даже мои родные ночевать не оставались.
– Понятно. А клопы вас мучили?
– Что?
– Клопов, спрашиваю, чем морили?
– У нас не было клопов. Только тараканы. Я персидский порошок покупала, а потом стала «тараканщиков» вызывать. Они раствором мышьяка щели промазывали.
И вдруг заволновалась.
– А почему вы спрашиваете?
Лазута собирался сказать про банки с керосином, но Анна остановила его взглядом.
– Мария Григорьевна, – сказала она, внимательно глядя на Путятину. – В вашей квартире есть сейф. Что там хранилось?
Лицо женщины не поменяло выражения.
– Не знаю. Это мужа. Он что-то…
– Не может быть, чтобы не знали, – перебил Иван. – В одной квартире жить и ни разу не полюбопытствовать? Не поверю.
– Мне все равно, верите ли вы. Муж не разрешал касаться этой темы.
– Почему? Он хранил что-то запрещенное? Оружие, драгоценности?
– У нас… не осталось… никаких драгоценностей, и оружие я никогда не видела. Я не лезла с расспросами, потому что догадывалась.
– О чем?
– Что он хранит в сейфе бумаги, связанные с работой.
– Какие именно?
– Он работал инженером. Иногда и дома продолжал что-то чертить, придумывать. Разработки могли быть секретными. Вот почему я никогда не спрашивала про сейф. Это его дело. Мне прятать там все равно нечего.
Путятина закрыла глаза. Длинный монолог дался ей с трудом.
В палату вошла медсестра.
– Извините, товарищи, но Путятиной необходимо прокапаться.
Лазута хотел переспросить, что значит «прокапаться», но Анна уже двинулась к выходу.
– Мы уходим, спасибо. Выздоравливайте, Мария Григорьевна.
– Странная история с сейфом, – задумчиво произнес Лазута, когда они вышли из палаты.
– Ты ей не поверил?
– Ни разу.
– Товарищи, подождите минуточку, – услышали они сзади.
Их догнала медсестра, которая собиралась ставить капельницу.
– Вы Путятину допрашивать приходили, так? Так вот послушайте. Когда она к нам поступила, две ночи все бредила. Я слышала, как вы ее про бумаги спрашивали. В бреду она поминала коленкоровую тетрадь.
Анна с Лазутой переглянулись.
– Что конкретно она говорила?
– Да я не поняла. Но эти слова слышала отчетливо. И еще. Она все яйца какие-то жалела.
– Жалела?
– Ну да. Говорила, что, мол, яйца жалко. Что за яйца…
– Больше ничего не слышали?
– Сумбур просто. Как обычно в бреду. Не разобрать. Видно, сильно ее стукнуло тем пожаром. Да и понятно. Муж сгорел, считай, заживо.
– Если еще что вспомните, звоните.
– А как же? Обязательно, – заверила медсестра и с готовностью часто закивала. – Нешто я не понимаю. Дело серьезное.
– Ну, что думаешь, Ань? – поинтересовался Лазута, как только они вышли из больницы.
– Когда вскрыли сейф, нашли пепел от бумажных листов. Я видела фотографии. Они лежали стопкой. Даже от простой бумаги все равно остается след. Если там находился коленкор, криминалисты бы это поняли. Коленкоровый переплет имеет прочный покровный слой с добавлением каучука, он не мог сгореть без следа.
– То есть коленкоровой тетради во время пожара в сейфе не было.
– Возможно, в этот момент она была в другом месте, но в квартире. Надо проверить данные экспертизы.
– Надо съездить в ту квартиру и самим посмотреть.
– Согласна.
Уже на пути на Коломенский остров Лазута спросил, есть ли предположение, о каких яйцах упоминала Путятина.
– Возможно, привиделось в бреду что-то, – ответила Анна, думая о том, что про консервные банки с керосином под шкафом Путятина не знала. Или не сказала нарочно.
– Путятина еще не была на опознании, Ань?
– Ей стало плохо на работе, когда сообщили о пожаре. Утром она от родителей сразу в редакцию поехала. В доме не была и ничего не видела. Так что главный шок ей еще предстоит: опознать тело мужа и увидеть квартиру.
– Хотел бы я в этот момент быть рядом. Сразу пойму, что она на самом деле знает обо всем этом.
– Ну и как ты поймешь?
– Посмотрю, куда она кинется в первую очередь.
– Думаешь, ценности все же были?
– А ты поверила, что нет?
– Вид у нее изможденный, и не из-за случившегося. Недокормленная она.
– Думаешь, давно продала, если бы что-то было? Не уверен. Есть такие ценности, от которых не отказываются даже в случае угрозы голодной смерти.
– Она яйца какие-то жалела. Может, у них Фаберже завалялся случайно? – пошутила Анна, решив, что у Ивана разгулялось воображение.
– Или Курочка Ряба снесла золотое яичко, – поддержал ее игривую интонацию Лазута и вдруг посерьезнел: – Сказка, как известно, ложь, да в ней намек. Раз убийство, значит, интерес был.
В сгоревшей квартире они, замотав лица тряпками и почти не разговаривая, провели два часа и, выбравшись на свежий воздух, решили выпить чаю, чтобы смыть жирную копоть, осевшую в горле.
В попавшейся по пути столовой на них сразу начали коситься. Одеты вроде прилично, а лица чумазые, и дух такой, что проходившим мимо приходилось зажимать носы.
Сделав несколько глотков горячего чая, Анна посмотрела на задумчивого Лазуту и нетерпеливо спросила:
– Что-то надумал?
– Не было в квартире никакой тетради, и их там было двое. Черенкову скажи, чтобы не маялся. И так ясно, что Путятин не своей волей окочурился.
– Думаешь, за коленкоровой тетрадью приходили?
– Никто не заметил возле дома посторонних, значит, кто-то свой.
– В четыре утра в этом доме спят. Управдом сказал, что жильцы почти все из бывших.
– То есть по гудку не встают. А хозяин?
– Он инженером работал. Вставал не раньше семи.
– Все равно тот, что приходил, свой был. Знал, что никого не встретит.
– Выходит, хозяин его сам впустил.
– Впустил не потому, что соседи, а потому, что…
– Работают вместе, – закончила Анна.
Они посмотрели друг на друга.
– Давай заканчивай, и поехали на Путиловский, – скомандовал Лазута.
Анна с готовностью кивнула.
Дела семейные
На «Красный путиловец» попасть с ходу не удалось. Они сами удивились, как им в голову пришло переться на режимное предприятие без запроса.
– Кураж словили, вот и поперлись, – мотал головой недовольный собой Лазута. – Расслабился я на курортах московских.
– Не посыпай голову пеплом. Я на курортах не была, а все одно полезла нахрапом, как дура. Слушай, давай заедем ко мне переодеться, а то от нас люди шарахаются. Фефа, скорей всего, на базар ушла, Маша к подружке с утра отпросилась. Нас никто не заметит.
Лазута оттянул ворот рубашки и принюхался.
– Давай, только быстренько. Потом сразу к Локтеву за разрешением.
Подъехав к дому на Кирочной, они торопливо вбежали на третий этаж. Анна открыла ключом дверь, распахнула и уже оглянулась на Лазуту, приглашая войти, как тут увидела стоявшую прямо перед дверью Фефу в классической – руки в боки – позе.
– Фефа! Ты дома? – воскликнула Анна, сразу сообразив, что такая поза не предвещает ничего хорошего.
– Здрасьте, Феофания Савельевна, – заметно струхнув и отступая за спину Анны, выдавил Иван.
– И вам не хворать, товарищи. А где ж мне быть, как не тут? – поинтересовалась Фефа, не сходя в места.
Товарищи уже начали потихоньку пятиться, но тут Фефа разглядела их закопченные лица.
– Это ж где вы так ухайдакались? Не на Коломенском ли?
– А ты откуда знаешь? – поразилась Анна, заходя и закрывая за Лазутой дверь.
– На базаре все только об том и говорят.
– А что говорят, Феофания Савельевна? – заинтересовался Лазута.
– Да что сгорел какой-то дядька и завещания не оставил. С примусом вроде как не подружился.
И махнула рукой, пропуская.
– Да вы проходите. Я сейчас воды мигом нагрею и одежонку чистую соберу.
– Для меня вряд ли найдете, – предположил Иван, шагая в кухню.
– Отчего же? – со значением глядя на Анну, не согласилась Фефа. – У нас этого добра навалом, и помоднее, чем у вас, будет.
Лазута вызвался помочь с водой, Анна пошла к себе и вдруг заметила открытую дверь комнаты, где жили Фефа с Машей, и саму девочку, сидящую на кровати с надутым лицом.
– Маша, ты чего? – спросила Анна, входя.
Дочь повернула к ней исцарапанную мордашку. Под глазом красовался синяк.
– Это откуда?
Маша отвернулась.
– Говори, все равно Фефа расскажет, – садясь рядом и рассматривая кровоподтеки, надавила Анна.
– Подралась наша голубушка с подружкой, – сообщила, появляясь в дверях, Фефа, – а причину не говорит!
– И что же вы не поделили?
Маша засопела и, не вытерпев, призналась:
– Мне сказали, что я… безотцовщина.
Фефа немедленно уперла кулаки в бока и раздула ноздри.
– И что? – покосилась на нее Анна. – Ты, что ли, одна без папы растешь? У вас в классе полно таких.
– Но Глашка сказала, что у меня никакого отца отродясь не бывало, а тот, что был, ненастоящий! – выкрикнула Маша, и из глаз брызнули злые слезы.
– Кто ненастоящий? – растерялась Анна.
– Доктор Симон, она говорит, с вами не жил, а твоя мать с милиционерами своими наверняка путалась.
Она взглянула на вдруг изменившееся лицо матери и пояснила:
– Я же не могла ей сказать, что дядя Симон не папа вовсе, а просто так. Ну, не просто так, а так надо было для дела. А настоящий папа пока с нами жить не может. Ты же не велела никому говорить, я и дала ей по роже. Молча.
Фефа запыхтела, как паровоз, и утерла рот платком. Приготовилась.
– Одну вещь ты сделала правильно, другую – нет, – заторопилась Анна, предчувствуя приближение цунами. – Правильно, что ничего не стала говорить, а неправильно…
– Что дала по роже? – закончила Маша. – Как встречу, еще раз заеду! И не уговаривай!
Фефа все пыхтела сзади, и было очевидно, что будь она на месте Маши, врезала бы обидчице не раз и даже не два, а так, чтобы мало не показалось.
– Ну, во-первых, как я понимаю, она в долгу не осталась, – постаралась говорить ровным голосом Анна, – а во-вторых, дело не в драке. Теперь все обратят на это внимание, станут обсуждать, и вместо одной глупой подружки ты получишь десять или двадцать. Понимаешь?
Маша взглянула исподлобья своими необыкновенными глазами – очень светлыми, с черным ободком по краю – и отвернулась.
Ни за что не признается, что не права. Будет коситься и дуться примерно неделю, а потом сделает вид, то ничего не было. И в кого только пошла такая упрямая? Анна оглянулась на Фефу и на ее лице прочла отчетливое – только попробуй ругать ребенка, нарвешься сама.
– Знаешь, доченька, у меня предложение, – прислушиваясь к тому, как Иван в кухне гремит кастрюлями, сказала Анна. – Вечером пойдем в магазин, купим тебе башмаки и еще обновки какие-нибудь.
– А портфель новый можно? – радостно встрепенулась Маша.
– Договорились, – кивнула мать.
Довольная тем, как кончился разговор, Фефа решила, что ребенка все же следовало немного повоспитывать.
– А ничего, что она тот портфель расколошматила, катаясь на нем с горки? – сделав возмущенный вид, заявила она.
– Так башмаки все равно нужны, – примирительным тоном сказала Анна. – Эти совсем малы.
– Как же! Малы! Не малы, а разбиты, потому что кое-кто ими в футбол с мальчишками играл!
– А в чем мне было играть? – взъерепенилась Маша. – В тапках?
– Ни в чем! Потому что приличные особы в футбол не играют!
– Ха! Еще как играют, Фефочка! Мама сама рассказывала, что в детстве и в футбол, и в лапту, и в городки играла и всем мальчишкам фору давала! А еще дралась с ними, когда те залупались! Вот так!
В запале Фефа уже открыла рот для отповеди, однако остановилась на скаку и сердито взглянула на Анну. Та поняла, что надо как-то выкручиваться, и собралась оправдываться, но тут в проеме двери появился одетый в чистую рубашку Лазута:
– Так мы будем чай пить или уйдем голодными?
Слова «уйдем голодными» подействовали на Фефу, как ушат холодной воды.
– Да что ж вы такое говорите, господин хороший! Голодными! Да от Фефы еще ни один фармазон голодным не уходил, а уж приличного человека я с пустым желудком не оставлю!
Лазута, польщенный тем, что его не причислили к фармазонам, галантно пропустил Фефу вперед и смеющимися глазами посмотрел на Анну.
– Ты меня спас, – шепнула она, проходя мимо.
Чувствуя, что обстановка еще накалена, за столом все старались не говорить лишнего, чтобы не спровоцировать новый виток напряжения. Фефа, правда, посматривала обиженно, и было видно, что залпы, заготовленные для разговора, не закончились, но хитрый Лазута, всякий раз предугадывая ее готовность вспыхнуть, сразу принимался хвалить знаменитые пироги с ревенем и вспоминать, как ужасно обожрался Фефиными щами в прошлый раз.
Фефа подхватывала тему, начинала кокетничать и хихикать, прикрывая рот ладошкой.
«Гроза миновала», – поняла Анна.
Она выскочила из-за стола первой и побежала мыться и переодеваться, за ней торопливо выбралась Маша, а Лазута попросил добавки и предложил как-нибудь зайти, чтобы починить керосинку.
– Ах, как вы нас обяжете, батюшка! – услышав щедрое предложение, всплеснула руками Фефа. – Коптит, поганка! Уж я чего только не делала, она все за свое!
– Уверяю вас, Феофания Савельевна, я знаю секрет, чтобы не коптила! Расскажу вам по дружбе!
– Вы только предупредите, когда соберетесь. Я опять щей сготовлю и сметану жирную на рынке куплю. Специально для вас.
– Ах, стоит ли так беспокоиться, Феофания Савельевна! Ведь это же сущие пустяки – керосинку наладить!
– Кому пустяки, а мне в хозяйстве подмога огроменная!
– Ну, если позволите еще и кран над раковиной прикрутить посильнее да пеньку заменить, то, так и быть, соглашусь на щи.
– Голубчик! Да за такое превеликое счастье я к щам пампушек с чесноком напеку!
– Неужели? Отроду ничего вкуснее ваших пампушек не едал! – продолжал рассыпаться в любезностях пройдоха Лазута, уплетая один пирог за другим. – А еще обожаю вашу картошку, когда вы ее в зольнике запекаете!
– Иван, нам пора, – остановила увлекательное представление Анна.
– Да, пора. Спасибо, Феофания Савельевна, за хлеб-соль. Верите ли: на весь день вашими пирогами сыт буду!
– А вы вечером приходите. У нас нынче картошка жареная с луком.
– С луком! Ну как не соблазниться! – прижал руки к груди угодник. – Если служба позволит, обязательно навещу вас на днях.
Анна едва не расхохоталась при виде его умильной физиономии и уже за дверью поинтересовалась, с чего это он так расстарался.
– А где, по-твоему, меня еще так привечать будут? Я человек холостой, питаюсь нерегулярно.
– Ну и фрукт ты, Ванька!
– Боишься, что зачащу?
– Нет, как раз наоборот. Боюсь, что Фефе долго ждать придется. А вообще, вспомни, что ты говорил в прошлом году.
– Что я говорил в прошлом году?
– Что наконец женишься. На Вале, кажется.
– На какой Вале? Мою девушку Любой зовут. Валя была до нее. Или до Груши. Не помню.
– Ну и бабник ты, Ванька! Когда только остепенишься!
– Как только, так сразу! Да ты не переживай! Они все равно готовить не умели! Вот встречу такую, как твоя Фефа, сразу потащу в загс, а заодно и к попу, чтобы вернее!
– Комсомолка к попу не пойдет.
– Это если круглая дура. Умная впереди меня побежит. Венчанный брак – это ж навсегда. Чуешь разницу?
– Чую, Вань.
Это неожиданно прозвучало как-то так, что Лазута сразу сменил тему:
– Фотографии наверняка пришли. Посмотрим? Может, чего еще увидим.
– Лучше съезди на опознание. Путятина еще плоха, но затягивать дольше нельзя. Снимки я сама посмотрю.
Столы у них в отделе долго не выдерживали, и было непонятно почему. Вроде кругом одни бумаги и все. Но столы ломались как по команде. Ее стол держался обычно дольше всех, но на прошлой неделе тоже приказал долго жить, и несколько дней Анне пришлось работать за тем, что оставался временно свободен, перетаскивая папки с места на место.
Наконец она решилась требовать новый стол у начальства, но все никак не могла до него дойти.
Нынче по пути из фотолаборатории она все же зашла к Локтеву, но того не оказалось на месте.
Вздохнув, Анна поплелась в кабинет и, войдя, остановилась в поисках места, куда можно положить папки. Оглядев комнату, она уже было шагнула к столу Шишова, как вдруг заметила, что на месте ее погибшего безвременной смертью стола стоит другой. Совершенно новый. Из светлого дерева. Девственно чистый и блестящий. Даже страшно подходить.
– Ты чего столбом стоишь? – услышала она за спиной и, оглянувшись, увидела недовольную физиономию Шишова.
– Да вот гадаю, по какому случаю мне такое счастье привалило.
– Случай называется «Посещение начальником рабочих мест подчиненных». Локтев заходил. Как увидел, что с твоим верным конем стало, сразу распорядился таранить новый. Уважает тебя, сразу видно. Нам бы такого вовек не перепало, хоть убейся на работе.
– «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».
– Вот умеешь ты красиво сказать, Чебнева!
– Это не я. Это Грибоедов.
– Молодец Грибоедов. Только передай ему, что бар у нас в семнадцатом году всех порешили.
– Некому говорить. Он в двадцать девятом году помер. Прошлого века.
– То-то я смотрю, уж больно цветисто выражается. Не по-пролетарски.
– Да, оплошал Грибоедов. Но теперь ничего уж не поделаешь, – забираясь за новый стол, посетовала Анна.
Шишов взглянул подозрительно – не насмехается ли, – но переспрашивать не стал. Сам знал, что с культуркой у него не очень. Ну и что! Зато биография ничем не замарана. Чиста, как первый снег!
– Чаю хочешь? – спросил он, подходя к шкафу, в котором они обычно хранили немудреные припасы: сухари с сушками, заварку и кусковой сахар.
– Спасибо, я домой заскочила. Вот, возьми, Фефа пирогов с собой дала.
– Пирогов? Это дело!
Воодушевившись, Шишов побежал за водой, а Анна раскрыла конверт с фотографиями по делу Путятина.
Ничего нового увидеть она не ожидала. Они с Лазутой все излазали вдоль и поперек. Однако ей хотелось внимательнее изучить те, на которых было тело жертвы. Обгорело оно неравномерно, поэтому еще оставалась надежда заметить что-то, имеющее отношение к причине смерти. Анна разложила снимки на столе, но сосредоточиться не дал вошедший Черенков.
– Вот хорошо, что вы здесь, – обрадовался он и, шагнув, положил на стол листок.
– Это что?
– Опись вещей Путятиной. В больнице взял. На всякий случай. Они сами спросили, нужно ли нам. У нее сумка с собой была, когда ее привезли. В приемном отделении сделали список. Я подумал: может пригодиться. И вот еще. Там указано, что было фото, так я велел нам отдать. На время, конечно.
– Фото?
– Ну да. Они с мужем снялись. Навроде парадной фотографии.
Анна взяла снимок. Фотография была сделана всего год назад. Наверное, на годовщину свадьбы или юбилея одного из них. Одеты Путятины были нарядно, как обычно одеваются на торжество. Мария Григорьевна сидела на стуле, Путятин стоял, положив правую руку жене на плечо. Оба напряженно, без улыбки смотрели в объектив. Обычные лица советских служащих. Посмотришь и тут же забудешь, потому что таких тысячи. Мария Григорьевна в самом деле выглядела изможденной, но несчастной не казалась. Не стали бы люди тратиться на поход в фотомастерскую, если бы не хотели запечатлеть важный для них момент.
Рука Путятина лежит на плече так, словно делала это не раз. Привычно лежит. Сразу чувствуется, что на снимке муж с женой, прожившие вместе немало и немало перенесшие. Знали бы они…
Вздохнув, Анна отложила фотографию на край стола.
– В вещах что-то необычное заметил?
– Нет. Квитанции, платок, кошелек, в кошельке два рубля. Все.
– Хорошо. Иди. Как вернется Локтев, сразу скажи. Нам пропуск на Путиловский нужен.
– Есть.
Анна склонилась над снимками. Ничего, за что можно зацепиться. Никаких следов насилия на теле обнаружено не было, но всегда есть вероятность, что криминалисты что-то пропустили. Или не пропустили, а просто не заметили. Не обратили внимания.
Шишов вернулся с чайником и сообщил, что еле вырвал его из рук девчонок из канцелярии.
– По пять раз за день чаи гоняют, а за чайник боролись, как Врангель за Перекоп в двадцатом!
Заварив чай прямо в кружке и поглядывая на румяный бок пирожка, выглядывающего из бумажного свертка, Шишов достал кусок сахару, хотел бросить в чай, но передумал. Вприкуску вкусней.
Анна еще несколько минут смотрела на фотографии, ничего интересного не обнаружила и решила уже составить компанию Шишову, как вдруг замерла над одним из снимков.
– Ань, налить тебе?
– Нет, – странным голосом ответила она.
– Смотри, а то все пироги уберу в одиночку.
– На здоровье!
И, вскочив, Анна без объяснений бросилась вон.
Сквозняк от распахнутой двери смахнул фотографии на пол. Шишов покосился, но подходить не стал.
– Неохота аппетит портить, – объяснил он самому себе. – После подниму.
Обручальное кольцо
Лазуту она увидела выходящим из морга и кинулась к нему через дорогу.
– Путятина уже ушла?
– Нет, там еще. Ей плохо стало. А ты чего так несешься?
– Потом расскажу! Дождись в отделе!
Она бросилась в не успевшие закрыться двери и побежала по коридору туда, где обычно проводят опознание покойников.
Марии Григорьевны там не было. Анна нашла ее в соседней комнатке. Ольга Федоровна, судмедэксперт с еще дореволюционным стажем, плеснула на ватку нашатыря и подошла к потерявшей сознание женщине.
– Мария Григорьевна, – нагнулась над ней Анна.
– Погоди немного. Сейчас очнется, – равнодушно произнесла Ольга Федоровна.
Путятина дернулась от запаха нашатыря и открыла бессмысленные глаза.
– Мария Григорьевна, вы меня слышите? Я следователь Анна Чебнева. Мы разговаривали в больнице.
– Да, я помню, – еле слышно ответила Путятина.
– Вы можете ответить на мой вопрос?
– Не знаю. Наверное.
– Я понимаю ваше состояние, но это очень важно.
Чуть приподнявшись, Путятина оперлась на руку.
– Спрашивайте. Я отвечу.
– На каком пальце ваш муж носил обручальное кольцо?
– На безымянном. Как обычно.
– А, может, на мизинце?
Путятина несколько раз моргнула и посмотрела недоуменно.
– Нет. Никогда. Зачем?
– Может, оно стало мало. Или натерло кожу.
– Николай никогда не снимал кольца. Это странно, что вы об этом спрашиваете. Что вы хотите сказать? Николаю оно никогда не мешало, Как и мне.
Путятина подняла слабую руку.
– У нас одинаковые кольца. Только размер у него больше. Обычные, как у всех…
Не договорив, женщина заплакала.
Анна посмотрела на Ольгу Федоровну.
– Мне нужно осмотреть труп.
Та молча кивнула.
Через десять минут Анна вышла и опустилась на скамейку возле крыльца морга. Голова немного кружилась. Успела все-таки надышаться удушливым запахом гари, исходившим от трупа.
Мимо, едва переставляя ноги, прошла Путятина. Полный, прилично одетый мужчина поддерживал ее под локоть. «Надо будет узнать, кто таков», – лениво подумала Анна. Скамейка скрипнула, принимая на себя крупное тело Ольги Федоровны.
– Расстроилась, что ли? – покосилась она на Анну, закуривая папироску.
– Устала просто немного, – ответила Анна и вдруг спросила:
– У трупа кольцо обручальное на мизинце было?
– Было и есть. Ваши сказали: пока не трогать. Оно в палец вросло. Стали бы снимать, вся кисть отвалилась бы.
– Вросло? То есть он долго его носил. А почему на мизинце, как думаете?
– Пальцы распухли, на безымянный не надевалось, вот и нацепил на мизинец.
– Отчего распухли пальцы?
– У него гипертония. Хроническая. Жидкость плохо отходила.
– Однако кольцо он не снял. Значит, для него это было важно.
Ольга Федоровна пожала полными плечами:
– Есть еще верные мужья.
– Путятина опознала мужа сразу?
– Да. По пальцам ног.
– А что с ними не так?
– У него шесть пальцев было. Полидактилия.
– Это редкое заболевание?
– Не то чтобы. Но у всех по-разному проявляется. На руках, ногах, одна конечность или все четыре, пальцы разные. Вариантов много.
– У Путятина обе ноги имели шесть пальцев?
– Обе.
Анна почувствовала, что головокружение прошло и дышать стало значительно легче.
– Путятина написала заявление на выдачу тела для похорон?
– Да. Мужчина принес с резолюцией вашего начальника.
– Тело не выдавать. Если спросят, скажете, что распорядился следователь. С начальством я договорюсь.
– Да как скажете.
Лазута, как и обещал, ждал ее в отделе. Шишов доел пироги и отбыл по делам. Черенкова тоже не было. Анна махнула рукой, подзывая Ивана.
– Иди, чего покажу.
– Новый стол, что ли? Так надо обмыть! – встрепенулся Лазута.
– Есть новость получше. Смотри. Вот семейная фотография Путятиных. Вот снимок правой руки нашего трупа. Видишь разницу?
– Кольцо?
– Ага. Как думаешь, почему он надел его на другой палец?
– Мало́ стало.
– Семейный снимок сделан год назад. Не мог Путятин за это время растолстеть до невозможности. Судмедэксперт сказала, что у трупа была хроническая гипертония, руки распухали, и он надел кольцо на другой палец.
– Жена что говорит?
– Что муж никогда кольцо не снимал и носил на безымянном пальце.
– Твой вывод?
– Напрашивается сам.
– Но ведь жена опознала. Как она могла перепутать?
– Труп сильно обгорел. Путятина была очень слаба, не стала разглядывать. Она опознала его по шестипалым конечностям. Шесть пальцев на обеих ногах.
Лазута оторвался от снимка и посмотрел ей в лицо.
– Подлог?
– Надо выяснить, не было ли заявлений о пропаже мужчины одного возраста и роста с Путятиным.
– Шестипалого и с кольцом на мизинце.
– Мы уже много о нем знаем.
– Но хотим узнать больше.
– Очень хотим, товарищ Лазута.
– Свистать всех наверх.
– Я займусь сводками по городу, а ты – к Локтеву. Нельзя выдавать труп родственникам. И еще. Путятину встречал мужчина. Пусть Черенков выяснит, кто такой.
– К Локтеву лучше тебе. Ты же в морг ходила.
– Не пойду.
– С чего? – удивился Лазута и вдруг сообразил: – Боишься, что потребует плату за новый стол?
– Не боюсь, но провоцировать не стану. Поблагодарю завтра на планерке.
– Умная девочка.
– Куда как умна!
– А все потому, что у тебя другая докука.
Лазута был прав. У нее другая докука. Звали ту докуку Кама Егер. Ровно десять лет назад он появился в ее жизни и с тех пор никуда не уходил, хотя последний раз они виделись пять лет назад.
Тогда, в свое последнее появление, он сказал, что вернулся насовсем и, когда все выяснится, останется с ней и их дочерью. Она поверила обещанию, потому что верила ему с самой первой минуты. Через четыре дня бесконечного счастья Кама уехал в Москву, чтобы – как он говорил – восстановить связи. Они оба понимали, что сделать это будет нелегко. О том, какое задание Егер выполнял за границей, знали только два человека – Красин и Дзержинский. В разной степени. Однако Железный Феликс умер летом двадцать шестого, когда она приехала в Париж в поисках Маши. В том же году, в ноябре, в Лондоне скончался «красный дипломат» Леонид Красин. Больше о работе Егера не знал никто. Возвращаться в Россию было опасно, но он вернулся. Анна не сомневалась: причина в них с Машей.
Понимая, что не может появиться под своим именем, Кама приехал по документам Джона Уэйна, британского бизнесмена. Три дня и три ночи Анна уговаривала его вернуться назад, но Кама решил иначе. Тогда Анне казалось, что он, давно живший за границей, не осознавал степень опасности. Жизнь в России менялась стремительно, и в двадцать шестом году уже ничто не напоминало о временах НЭПа. Егер исчез в двадцать первом и хранил в памяти совершенно другую картинку.
Только через несколько лет она поняла, что Кама все понимал, но хотел остаться с ней и для этого был готов на все.
Больше они не встретились. Он исчез так же внезапно, как появился, оставив ей на память свой взгляд, когда обернулся, уходя.
Кама не давал клятв верности, но пять лет спустя она все еще считает себя его женщиной. Женой. Матерью его ребенка.
Странная у них семья. Но пока она верит, что он вернется, другой ей не надо.
Она думала об этом, просматривая сводки происшествий по городу Ленинграду, и чуть не пропустила сообщение о пропаже Леонида Андреевича Хряськова, тысяча восемьсот девяносто шестого года рождения, проживающего на Крюковом канале в доме над бывшей лавкой Литовского рынка. Неплохое место, и как раз недалеко от Путятиных, квартировавших в бывшем доходном доме Фитингофа.
Анна придвинулась ближе к столу и заткнула уши. Так она обычно делала в детстве, чтобы не пускать в голову посторонние мысли.
Из заявления жены Хряськова, Аглаи Ивановны, следовало, что утром в понедельник муж, как обычно, пошел на работу, а вечером не вернулся. Заявление приняли на следующий день. Наверное, очень настойчивая женщина эта Аглая Ивановна. Обычно три дня приходится ждать.
Пожар у Путятиных случился как раз с понедельника на вторник. Совпадение?
Если да, то и не такое в жизни бывает.
Если нет, то возникает несколько вопросов.
Теоретически Хряськов с Путятиным могли быть знакомы. Живут рядом. Но Хрясков, как указано в заявлении, работает на Крюковских складах рядом с домом и с Путиловским заводом никак не связан. Каким образом и где они могли познакомиться?
И это первый вопрос.
Второй звучит почти как фантастика. Могло ли такое случиться, чтобы у этих двух мужчин было одинаковое заболевание с совершенно одинаковыми симптомами? Один случай на миллион. Или на два миллиона.
Впрочем, проверить это легко. Надо просто поговорить с гражданкой Хряськовой. К ней имеется и третий вопрос: носил ли ее муж кольцо и на каком пальце?
Анна сдала амбарную книгу с записями происшествий дежурному и пошла к выходу, гадая, застанет ли дома гражданку Хряськову.
– Чебнева, ты куда? – окликнул ее Локтев, выходя из кабинета.
– По делу о пожаре, товарищ старший оперуполномоченный.
– Далеко?
– На Коломенский, товарищ старший оперуполномоченный.
– Чего ты заладила – уполномоченный да уполномоченный, – недовольно пробурчал Локтев. – У меня имя есть.
– На службе к начальству принято обращаться по званию.
Локтев поджал губы. Вот заноза эта Чебнева! Не ухватишь!
– Машину возьми.
– Да тут недалеко. Я на трамвае. Быстро.
– Возьми, сказал! И не спорь с начальством, коли такая принципиальная!
– Есть не спорить с начальством.
– То-то. После доложишь.
– Есть, товарищ старший оперуполномоченный! – выпалила Анна и с облегчением вздохнула.
Не хватало ей только похотливого начальника!
На Крюков она доехала с комфортом и велела дяде Пане сразу ехать обратно.
– Не барыня, ногами дойду.
Дядя Паня радостно укатил прочь. Анна поднялась на третий этаж замызганного дома и постучала в обитую старым одеялом дверь.
Открыла ей заплаканная женщина, и Анна догадалась, что это жена пропавшего.
– Гражданка Хряськова? Уголовный розыск.
– Нашелся? Вы нашли его?
– Аглая Ивановна, позвольте войти?
Женщина посторонилась, пропуская, и Анне в нос ударил резкий запах валерьянки.
«А ведь Хряськова здесь любили», – подумала она, проходя в комнату.
– Так что? Почему вы молчите? Вы нашли Леню?
– Пока нет, поэтому мне нужно кое-что у вас уточнить.
– Господи боже мой! Неужели с ним что-то случилось?
– Успокойтесь, Аглая Ивановна. Скажите, были ли у вашего мужа особые приметы?
Хряськова, собиравшаяся сесть, выпрямилась и взглянула с ужасом.
– Приметы? Зачем? Он что, умер?
– Нет, я просто уточняю. Так что вы можете сказать?
– Никаких особых примет. Леня… он… обычный. Добрый и заботливый очень, но вам это не нужно.
– Возможно, он имел какие-то особенности не на лице, а на теле? Ну, там, родимое пятно, отсутствие пальцев на руках или ногах.
– У него был небольшой дефект: шесть пальцев на обеих ногах. Он все жаловался, что обувь тяжело подобрать из-за этого. Все время натирал ступни.
Анна затаила дыхание.
– Были ли у него с собой какие-то предметы, вещи?
– Вы деньги имеете в виду?
– Нет. Но, например, обручальное кольцо у него было?
– Да. Было.
– А на каком пальце он его носил? – уже понимая, что ее догадка верна, уточнила Анна.
– Да в последнее время на мизинце. Леня все никак не мог собраться и пойти его раскатать. У него руки и ноги стали опухать года три назад. Врачи говорили – от давления. Сколько раз я ему…
Хряськова не договорила и вдруг заплакала, закрыв руками лицо.
– Я поняла. Все поняла. Вы нашли Леню, и он… он неживой уже…
Анна молчала, не считая возможным сообщать женщине о смерти мужа, пока не будет уверена полностью.
– Почему вы молчите? Скажите правду! Что вам стоит! Он же вам никто!!!
Анна считала себя защищенной от ненужных эмоций. Не вообще, а исключительно на работе. Если причитать над каждым покойником, не заметишь, как окажешься в дурдоме. Она осознавала это еще девочкой, когда впервые всерьез подумала о том, что хочет стать сыщиком. С тех пор ей не раз приходилось подавлять в себе излишние всплески жалости, сочувствия, а также злости, ненависти и желания расправиться с очередной сволочью, всадив ей из нагана промеж глаз. Так сказать, запирать на замок все, что мешало мыслить и действовать, как должно настоящему профессионалу.
Наверное, поэтому она оказалась не готова к тому, что отчаянный крик несчастной женщины вызовет в ней мощный всплеск мучительного сострадания. Она даже закрыла на миг глаза, чтобы Хряськова не заметила ее состояния. В голове немедленно всплыла картина, которую она представляла тысячу раз: Каму ведут по узкому коридору. Он знает, куда его ведут, и, остановившись у стены в самом конце, в последний раз поднимает глаза, чтобы увидеть небо. Но неба там нет. Его взгляд упирается в черный потолок, и в этот момент звучит выстрел. Он не успевает закрыть глаза и падает, устремив взор в пустоту.
Как, оказывается, страшно любить кого-то так сильно.
Она открыла глаза и взглянула на стоявшую перед ней женщину.
– Аглая Ивановна, я очень хочу, чтобы ваш муж нашелся. Живым и здоровым. Я сделаю все, чтобы установить истину. Больше ничего сказать не могу.
Ее голос звучал спокойно и уверенно, и Анна удивилась этому. На самом деле ей хотелось кричать и биться в истерике.
– Вы не бросите поиски? – с надеждой спросила Хряськова.
– Нет. Обещаю.
Хряськова подошла к стулу и опустилась на него, замерев в неудобной позе.
– Скажите, Аглая Ивановна, с кем встречался ваш муж? Были ли у него друзья? Приятели? Он мог пойти к кому-то из них?
Помолчав, Хряськова ответила:
– У него были друзья по работе, но их я уже спрашивала. Других я не знаю. Леня почти не пил, поэтому не был завсегдатаем пивных. Собутыльников у него не было.
– А чем он занимался в свободное время? – радуясь, что Хряськова немного успокоилась, спросила Анна, присаживаясь рядом.
– Да ничем особо. Отдыхал после работы чаще всего дома. Ну, мастерил понемногу. Помогал мне по хозяйству. Не хотел, чтобы я уставала. Больше ничего. Иногда мы гуляли вдоль канала то в одну сторону, то в другую.
Хряськова опустила голову, видимо вспоминая свое тихое семейное счастье.
– А фамилию Путятин он никогда не называл?
– Путятин? Нет. Не слышала.
Анна поднялась, собираясь уйти, как вдруг Хряськова встрепенулась.
– Он в баню любил ходить. В Фонарку.
Холодно – горячо
В отделе милиции, куда Хряськова заявила о пропаже мужа, молоденький паренек в новой гимнастерке с осуждением посмотрел на ее белую рубашку без знаков отличия и незаметно оглядел себя: все ли правильно, все ли как положено.
Анна усмехнулась. Советская власть все никак не могла придумать, какой должна быть милицейская форма, поэтому знаки отличия менялись постоянно. С двадцать третьего года пять лет подряд – практически ежегодно. Не успевали пришивать новые ромбы и лычки. В народе гуляла поговорка: «Никогда не служил бы в милиции, да уж больно цирк люблю». Пользуясь неразберихой, сотрудники УГРО позволяли себе ходить «по гражданке», объясняя вольности в одежде рабочей необходимостью.
– А вы дело о пропаже Хряськова насовсем забираете?
– Размечтались. Ищите!
– А чего ж тогда?
– Значит, надо. Фотографию переснимите.
Недовольный ее приказным тоном милиционер пошел в фотолабораторию и, вернувшись, уточнил:
– Если найдем этого Хряськова, кому сообщить?
– Кому положено, – сурово ответила Анна. – УГРО – не частная лавочка.
В Фонарных банях Анне бывать не приходилось, но от Аркадия Нестеровича Рудницкого, старинного друга и большого поклонника банного времяпрепровождения, она кое-что о них слышала.
Построил бани еще при Александре Третьем купец Воронин, и были они совершенным инженерным творением. Кладка выполнена на цементе, которому не страшна сырость, а своды так вообще держались на каком-то невиданном портландском цементе, становившемся от влаги только прочнее. Высоко расположенные окна заливали пространство светом, а стены в мыльнях были обшиты корабельной доской. Ко всему прочему, в бане работала вентиляция. Но главное диво являли собой фонтаны и три мраморных бассейна с проточной водой из собственного артезианского колодца. С особым восторгом Рудницкий упоминал кокосовые мочалки и то, что банщика посетители вызывали с помощью воздушного звонка.
В общем, славились Воронинские бани роскошью и всякими новшествами, вот только очень скоро называть их стали Фонарными, попросту – Фонаркой. По Фонарному переулку, в котором они располагались. О купце, вложившем свои капиталы в это чудо, стали забывать.
На пятнадцатом году советской власти от былой роскоши мало чего осталось. Фонтан, как и бассейны, высох, покрывшись ржавыми пятнами и разводами грязи, обслуживать себя советские граждане обязаны были сами, банщики считались пережитком буржуазной жизни, и их осанистые фигуры навсегда растворились в прошлом. Вместо мочалок нынче выдавались веники, по пяти копеек за штуку, – сгнившими листьями от них был закидан пол, а вместо имени, отличавшего баню от собратьев, она носила номер. Сорок три.
Однако алчущий чистоты народ продолжал мыться и париться с удовольствием, посему даже будним днем в Фонарке было немало граждан обоего пола. Захаживал сюда по привычке и Аркадий Нестерович.
Вспомнив Рудницкого, Анна улыбнулась. Много лет она считала Аркадия Нестеровича своим учителем в сыщицком деле, и хотя ее службе в уголовном розыске числилось уже без малого пятнадцать лет – свою добровольную помощь тятеньке Афанасию Силычу она тоже считала, – ей все еще не хватало его советов и не только. Рудницкий был для нее образцом тех качеств, без которых немыслим настоящий профессионал: образованность, глубокий аналитической ум и кристальная честность. Всего этого вместе она с тех пор не встречала ни в одном человеке. Во всяком случае, в такой степени.
Подумав о Рудницком, Анна решила, что непременно съездит к нему на днях. Или даже раньше.
В баню ее пустили только после того, как было предъявлено удостоверение сотрудника уголовного розыска. Служка, стоявший у входа, показал в сторону женского отделения и вытаращил глаза, когда она велела показать мужское.
– Да как же-с можно?
– Ты давай не «секай», а делай, что говорю. Отведешь меня и покажешь завсегдатаев. На которого укажу, приведешь для разговора. Понял?
Очумевший от такой перспективы служка только головой помотал. Понял, дескать, как не понять.
– И без баловства чтобы. Пусть оденутся сначала. Управляющего позови. Чтобы все было по закону и по возможности приватно.
Напомаженные усики придавали управляющему сходство с тараканом, толстым и уставшим от жизни, но много повидавшим на своем веку и ничему уже не удивляющемуся. Анну он выслушал с невозмутимым видом и тут же распорядился подготовить для работы товарища из уголовного розыска «приличествующее случаю помещение».
Кабинет, куда ее привели, раньше, скорее всего, использовали для интимных встреч посетителей. Анна хотела было возмутиться, но передумала. Уточнила только, нет ли в стенах специальных «глазков», через которые можно подглядывать за происходящим в кабинете.
– Что вы! Что вы! – замахал на нее руками управляющий. – Такое у нас давно не практикуется! Это же советская баня, а не буржуйский вертеп! А помещение это выбрали, потому что в него можно зайти и выйти незаметно для остальных. Для вашего удобства, так сказать. Вам даже не надо самой утруждаться. Я собственноручно предоставлю любого из посетителей. Поверьте, наше доверие к органам правопорядка не знает границ! Мы в любую минуту готовы сотрудничать и помогать! Мы ведь тоже пролетарии! Стоим на страже чистоты и общественной гигиены!
Впечатленная таким рвением и готовностью сотрудничать, Анна достала блокнот и, усевшись за небольшой столик у окна, приказала привести одного из тех, кто посещает баню давно, знает большинство посетителей и общается с многими из них.
– В данный момент народу не так много, – затруднился с выбором управляющий, но тут обозначил свое присутствие встречавший Анну служка:
– Кузьмич подошел бы, ваше благо… товарищ управляющий. Он сегодня как раз явился. В парилке сидит.
Управляющий метнул в подчиненного гневный взгляд, но возражать не стал и приказал позвать.
Анна легко угадала в Кузьмиче бывшего банщика, адепта отмененной советской властью профессии. Уж больно могуч был фигурой. Банщики обычно так и выглядели. На Кирочной в соседнем доме жил банщик, и Анна помнила, как однажды он потряс ее детское воображение, выйдя к подводе с дровами и одной рукой подняв ее край, добывая закатившееся полено.
Рудницкий как-то дал ей книгу Владимира Гиляровского, в которой баням и банщикам была уделена целая глава. Дал с умыслом.
– Тебе нужно в людях хорошо разбираться, раз думаешь по сыскному делу пойти. Гиляровский тут вроде учебника. Нравы людские постиг в совершенстве.
Анна запомнила показавшуюся ей смешной фразу, которую Гиляровский слышал от банщиков: «Прикажете теперь мозольки срезать, чтоб по делам большим вам было легче бегать?»
Кузьмич вполне мог такое сказать, потому что именно так и выглядел, являя собой уникальную смесь величественности и угодливости. Кажется, мог любого одним ударом прихлопнуть, а вместо этого униженно заглядывал в глаза, выпрашивая подачку.
– Доброго вам денечка, – поклонился Кузьмич, поправляя рубаху на распаренном теле, и встал у двери, не смея приблизиться.
«А хорошо, что банщиков отменили», – подумала Анна, ощущая, как невольно наполняется презрением к этому человеку. Он сам провоцировал собеседника наружностью профессионального халдея.
Анна кашлянула.
– Проходите. Садитесь. Ваша фамилия, имя, отчество.
С первого вопроса стало понятно, что Кузьмич – находка для сыскарей. У него была отличная зрительная память, которая вкупе с огромным желанием осчастливить начальство в ее лице дала столько информации о посетителях Фонарных бань, что хватило бы на несколько уголовных дел. Хряськова он помнил в подробностях: рост, вес, длину волос на голове, степень волосатости тела и даже то, какой сорт мыла тот предпочитал и сколько минут просиживал в парилке. Разумеется, знал Кузьмич и о шестипалости Хряськова.
Анна уже собиралась показать фотографию Путятина, как Кузьмич, преданно глядя ей в глаза, сообщил, что хаживал к ним в Фонарку еще один субъект с точно таким же отклонением.
– Вот ведь дивно природа пошутила! – непонятно чему радуясь, сообщил Кузьмич. – Тут и пять пальцев порой все в мозолях, а уж шестой как есть лишний. Одни муки человеку.
Анна положила на стол снимок.
– Не этот ли гражданин?
Кузьмич кивнул.
– Он. Зовут Николай. Николай Пушков. По отчеству не представлялся, извиняйте.
– Он назвался Пушковым?
– Ну да, – покосился Кузьмич. – А так это или нет, нам, извините, без надобности.
– Они общались между собой? Эти двое?
– Так а чего ж нет! Одна болячка на двоих – как тут не сблизиться!
– Насколько близко?
– Это вы о чем? – покосился Кузьмич.
– По-приятельски общались или поверхностно?
– Ну, как сказать… До приятельства между ними было далеко. Хряськов из завсегдатаев, он со многими общался. А господин… прощения просим, товарищ Пушков к нам не так давно стал захаживать.
– С каких пор и насколько часто приходил?
– Да с полгода. Но, видно, понравилось ему в Фонарке. Последний месяц-два зачастил.
– О чем говорили?
– Вы меня за гороховое пальто никак держите, гражданин милиционер, – обиделся Кузьмич, – а я не доносчик. К чужому разговору не прислушиваюсь и в чужую беседу не лезу.
Pulsuz fraqment bitdi.