Kitabı oxu: «Страсть ректора»

Глава 1. Встреча

Казань вновь погрузилась в ледяной плен: снег под ногами превратился в твердый наст, а короткий зимний день сменился непроглядной тьмой еще до наступления вечера. Над Казанкой давно догорел багряный закат, и лишь редкие фонари в центре города робко прорезали густую мглу. Однако в здании Дворянского собрания царили иные порядки — там было светло, шумно и по-весеннему тепло. Гости стекались туда, словно ночные мотыльки, влекомые обещанием музыки, танцев и оживленных бесед.

Девятнадцатилетняя Дарья, прибывшая на бал в сопровождении родителей и сестер, быстро нашла себе занятие по душе. Ее внимание было приковано к Николаю Ивановичу Лобачевскому, недавно назначенному ректору Императорского Казанского университета. Впрочем, она была далеко не единственной, кто украдкой поглядывал в его сторону. Женское любопытство всегда безошибочно выделяет из толпы человека незаурядного, а тридцатичетырехлетний ректор, к тому же обладавший несомненной статью, был фигурой приметной. Высокий, с густыми русыми волосами и пронзительными светлыми глазами, он казался воплощением той самой «ученой рассеянности», о которой судачили в гостиных.

Лобачевский держался особняком, словно присутствие на балу было для него досадной повинностью. Он вел беседу с попечителем Казанского учебного округа Мусиным-Пушкиным, и в его задумчивом лице читалось полное отсутствие интереса к светской суете. Он не искал встреч с дамами, что, по иронии судьбы, лишь подогревало их пыл.

Дарья несколько раз прошла мимо него, сама не до конца осознавая, что именно движет ею — желание быть замеченной или азарт охотницы. И вот, в какой-то момент их взгляды встретились. Сначала глаза Николая Ивановича были холодны и отстранены, словно он продолжал решать в уме сложнейшие математические уравнения. Но стоило Дарье задержать на нем взгляд чуть дольше, чем того требовали приличия, как выражение его лица неуловимо изменилось. Напряжение в его глазах сменилось мягким, почти теплым светом, будто пелена глубоких раздумий вдруг рассеялась.

Дарья едва сдержала торжествующую улыбку — первая маленькая победа над неприступным ученым была одержана. Но насладиться моментом не удалось: к Лобачевскому тут же подошли коллеги, и внимание ректора вновь оказалось поглощено разговором.

Забава оказалась куда увлекательнее, чем она предполагала. Разве есть что-то более захватывающее, чем попытаться пробиться сквозь броню человека, о чьем гениальном уме судачил весь город? Пока в зале кружились пары под звуки вальса, Дарья чувствовала на себе пристальный взгляд матери, которая уже успела заметить ее «маневры».

Она снова заметила взгляд ректора. На этот раз он смотрел на Дарью иначе — не рассеянно, а с явным интересом, словно она стала для него новой, неожиданной задачей, требующей изучения. Девушка вспыхнула, чувствуя, как сердце забилось чаще.

Идиллию нарушила матушка. Она неторопливо подошла к дочерям, одарила их многозначительным взглядом и, словно невзначай, предложила девушкам переместиться в соседнюю комнату, чтобы развлечься игрой в шарады.

Ректор на мгновение отвел взгляд, и в его глазах, обычно ясных, промелькнула темная, почти болезненная тень.

— Господин Лобачевский, — матушка произнесла это имя с подчеркнутым спокойствием, — человек исключительного дарования. Выбиться из нищеты, пройти путь от казеннокоштного студента до ректорского кресла — это колоссальный труд, достойный всякого уважения.

Анна, сестра Дарьи, до этого молчавшая, оживилась:

— Маменька, может, нам стоит представиться господину ректору? Это было бы такой честью! Говорят, он воспитанник лучших немецких профессоров.

— Как-нибудь в другой раз, — отрезала матушка, увлекая нас в сторону гостиной, где уже готовили место для шарад.

Дарья видела, как она поджала губы. Лобачевский был холост, и она явно опасалась, как бы окружающие не решили, что она присматривает его в женихи для своих дочерей. «Слишком мелко для нас», — читалось в каждом ее жесте.

Дарья, идущая чуть поодаль, задумчиво наблюдала за происходящим. Она отчетливо видела, как погас взор профессора после слов матери. Он всё понял. Понял, что в этом доме его ценят как диковинку, как талантливого выскочку, но никогда не признают за ровню.

Охотничий азарт, с которым Дарья до этого момента присматривалась к Николаю Ивановичу, заметно поутих, хотя он по-прежнему казался ей самым интересным человеком в зале. Ее всегда тянуло к чудакам и ученым — возможно, потому, что сама она никогда не отличалась прилежанием. Науки казались ей чем-то сухим и бесконечно далеким, да и к чему они девушке, чья единственная цель — удачное замужество? Разговоры о женских гимназиях оставались лишь пустым звуком, светской болтовней.

И все же, глядя на ректора, она невольно вспомнила братьев. Отец не жалел средств на их образование, и они, будучи студентами-своекоштными, часто с восторгом пересказывали лекции Лобачевского. В их глазах он был не просто «выходцем из бедной семьи», а настоящим титаном мысли. И сейчас, глядя на его одинокую фигуру, Дарья вдруг почувствовала странную, почти болезненную жалость к человеку, который знал о мире гораздо больше, чем все эти напудренные гости вместе взятые.

«Бедняга», — пронеслось в голове у Дарьи. Ей нестерпимо хотелось обернуться, поймать его взгляд, но она сдержалась. Нельзя было выдавать себя, нельзя было разрушать ту тонкую игру, которую она затеяла.

Вечер продолжался, гости перешли к танцам, и Дарья, отстав от шумной компании, остановилась у зеркала в фойе. В этот момент мимо проходил он, собираясь уходить в сопровождении коллеги и его супруги. Служанка подала ему пальто, и Дарья замерла: ректор, только что казавшийся таким отстраненным, вдруг улыбнулся девушке, и в его глазах блеснула живая, теплая искра.

Дарью словно обожгло. Ревность, острая и неожиданная, кольнула сердце. Значит, его равнодушие — лишь маска? Значит, он способен на флирт, но не с ней?

Она смотрела, как он уходит, обмениваясь со служанкой короткими фразами, и внутри нее закипал азарт. Маленькая победа, которую она надеялась одержать в гостиной, ускользнула, но это лишь раззадорило ее.

«Ну уж нет, господин ректор, — подумала она, кусая губы. — Вы еще не знаете, с кем связались. Я сделаю так, что ваша геометрия покажется вам сущим пустяком по сравнению с мыслями обо мне».

Она прекрасно осознавала свою власть: в конце концов, ректор оставался мужчиной, а значит, был уязвим перед женским очарованием. К счастью, за сухой маской академика скрывалась живая душа. В глубине его задумчивого, вечно занятого взгляда порой вспыхивали искры — опасные, обжигающие, но, увы, слишком мимолетные.

Становиться очередной «легкой добычей» или, того хуже, разочарованием в его плотном графике она не собиралась. Дарью раздражало, что его преданность научным трактатам была куда крепче, чем интерес к ней. Внутри просыпался азарт охотницы: ей хотелось не просто влюбить его в себя, а полностью подчинить его мысли, вытеснив из них все формулы и теории. Задача казалась почти невыполнимой, но именно это и заставляло её глаза гореть.

Вернувшись домой, она сбросила перчатки и, бросив взгляд на горничную Аню, с усмешкой произнесла:

— Знаешь, мужчины сами напрашиваются. Раз уж нам не позволено заниматься ни наукой, ни государственными делами, приходится упражняться в искусстве обольщения. Что ж, кажется, я нашла себе достойное развлечение.

Аня, привычно поправляя складки на платье хозяйки, лишь тяжело вздохнула:

— Ох, барышня, зачем вам эти игры? Попросите батюшку, пусть просватает. Профессор человек разумный, от хорошей невесты с приданым не откажется. Будет вам и статус, и покой.

Дарья метнула на неё острый, почти гневный взгляд.

— И что дальше? — отрезала она. — Запереться в четырех стенах и ждать, пока он вернется из университета? Нет, Аня. Мне не нужен просто муж. Я хочу, чтобы он принадлежал мне без остатка, чтобы мы стали единым целым, где нет места ничему, кроме нас.

— Доиграетесь вы, — проворчала горничная, качая головой. — Сердце — не учебник, его так просто не перепишешь. А мужчины, знаете ли, предпочитают тихих жен, а не тех, кто пытается ими управлять.

Аня замолчала, лишь слышно было, как в камине потрескивают поленья, выбрасывая снопы искр, похожих на те, что Дарья мечтала разжечь в душе ректора. Дарья подошла к зеркалу, вглядываясь в собственное отражение. Тонкие черты лица, холодный блеск глаз, безупречная осанка — она видела перед собой не просто молодую особу из высшего общества, а игрока, который уже сделал свою ставку.

— Тихие жены, — повторила она, пробуя слово на вкус, как горькое вино. — Тихие жены — это тени, Аня. Они живут в тени своих мужей, питаясь крохами их внимания. Я же хочу быть светом, который заставляет его щуриться, отворачиваться от своих книг и видеть меня.

Дарья знала: чтобы подчинить такого человека, нельзя действовать в лоб. Нужно стать для него загадкой, которую невозможно разгадать, теоремой, не имеющей решения. Она должна была войти в его жизнь не как просительница или очередная светская львица, а как стихийное бедствие, перед которым бессильна любая логика.