Kitabı oxu: «Труп в шкафу, или Кто украл бабушкину брошь»

Все события, описанные в этой истории, — вымысел от первой до последней строчки. Имена героев, их привычки, ссоры и примирения, даже ворчание дяди Гриши и сердечки из корицы на пенке — родились в воображении и не имеют отношения к реальным людям.

Театр, в котором шепчут шляпы и пропадают занавесы, существует лишь на этих страницах — и держится он не на балках и тросах, а на смелости тех, кто решается сказать: «Я тут».

Любые совпадения с реальными организациями, местами, профессиями или характерами — чистая случайность. Пусть этот театр останется тем, чем и должен быть: пространством, где можно спрятать страх в рукописи, а смелость — вынести на сцену. С уважением ваша Елена К.

Глава 1. «Шкаф, который всё знал»

Утро началось с катастрофы. Не какой-то там мелкой неприятности вроде пролитого кофе — нет, это было настоящее стихийное бедствие бытового масштаба. Марина стояла посреди кухни, сжимала в руках пустую упаковку из-под сливок и смотрела на неё так, будто надеялась, что внутри по волшебству материализуется хотя бы пара столовых ложек.

— Ну давай, — бормотала она, потряхивая коробку. — Сделай мне капучино. Хоть капельку. Хоть намёк на капучино.

Но коробка была непреклонна. Она молчала и хрустела.

Сегодня был тот самый день, когда Марина решила: «Всё, я беру жизнь в свои руки. Никаких больше хаотичных забегов по магазинам в три часа ночи. Никаких а вдруг у тёти есть сливки?. Я всё спланировала!» И вот — план рухнул на первом же пункте. Без сливок капучино не получится, без капучино не проснётся мозг, а без работающего мозга разобрать старый шкаф в квартире тёти Нины Петровны — задача из области фантастики.

Тётя Нина Петровна, бывшая актриса провинциального театра, славилась двумя вещами: безупречной дикцией даже в самых стрессовых ситуациях и шкафами, в которых, казалось, хранилась вся история двадцатого века. От старых программ спектаклей до коробки с пуговицами, в которой случайно лежал ключ от сейфа (никто не знал, от какого именно).

Марина глубоко вздохнула, схватила сумку, в которой уже лежали блокнот, три ручки (одна точно не пишет, но выбрасывать жалко), термос (пустой), баночка с мёдом (на всякий случай) и кот Барсик, который категорически отказывался оставаться дома, если хозяйка куда-то идёт.

— Барсик, ты не помощник, — строго сказала Марина, запихивая кота поглубже в сумку. — Ты — отвлекающий фактор.

Барсик в ответ только фыркнул, как будто хотел сказать: «Я — моральная поддержка. А ты без меня вообще ничего не найдёшь». До тётиной квартиры Марина добралась ровно за тридцать семь минут — рекорд, учитывая, что она дважды возвращалась, потому что «кажется, забыла телефон», а потом «кажется, оставила ключи в сумке, а сумку на кухне». Тётя открыла дверь с таким видом, будто ждала не племянницу, а делегацию из ООН.

— Марина, дорогая! — воскликнула она, раскинув руки так театрально, что чуть не задела люстру. — Наконец-то! Я уже думала, ты заблудилась между лифтом и дверью!

— Я просто… оптимизировала маршрут, — пробормотала Марина, пытаясь одновременно снять куртку, удержать сумку с котом и не уронить термос.

— Опять этот кот? — Тётя склонила голову набок, разглядывая сумку, из которой торчал пушистый хвост. — Он что, теперь твой ассистент?

— Он — моя совесть, — честно призналась Марина. — Если я что-то забуду, он будет смотреть на меня осуждающе.

В квартире пахло нафталином, старыми духами и чем-то неуловимо театральным — будто занавес ещё не успел опуститься после вчерашнего спектакля.

— Так, — сказала тётя, потирая руки. — Сегодня мы разбираем шкаф. И знаешь, что я поняла? Пропала брошь. Та самая, с гранатами.

Марина замерла.

— Та самая, которую тебе подарил дипломат? — уточнила она.

— Да! — Тётя всплеснула руками. — Я хотела надеть её на встречу с бывшей коллегой, полезла в шкатулку — пусто. А шкатулка стояла в шкафу. В том самом.

Шкаф стоял в углу комнаты, монументальный, тёмный, с резными дверцами, которые скрипели так, будто предупреждали: «Не открывай. Там тайны».

— Ладно, — вздохнула Марина. — Давай разбираться. Сначала найдём брошь, потом… ну, посмотрим, что ещё найдём.

Они подошли к шкафу. Тётя взялась за одну дверцу, Марина — за другую. Барсик, воспользовавшись моментом, выскользнул из сумки и тут же запрыгнул на верхнюю полку, откуда начал сбрасывать вниз старые шляпы.

— Барсик! — в один голос закричали женщины.

— Это не он, — тут же защитила кота тётя. — Это шкаф сам решил, что пора избавиться от хлама.

И они начали разбирать.

Сначала пошли коробки с надписями «Разное», «На дачу», «Может пригодиться». Внутри лежали: треснувшая фарфоровая собачка, стопка журналов «Работница» за 1987 год, три пары перчаток (все на левую руку), и чек из химчистки, датированный 1993 годом.

— Странно, — пробормотала тётя, разглядывая чек. — Я не помню, чтобы сдавала что-то в химчистку в девяносто третьем.

— Может, это не твой чек? — предположила Марина, пытаясь сложить коробки так, чтобы они не рухнули ей на голову.

— А чей же? Шкаф сам себе сдавал вещи?

Они продолжали копаться. Находили письма, фотографии, программки спектаклей, старые билеты в кино, и даже миниатюрный веер, который тётя тут же раскрыла и произнесла: «О, как я любила этот веер! Он так подчёркивал драматизм сцены!»

А потом Марина потянула за старую коробку, которая сидела в глубине шкафа, и… коробка не сдвинулась.

— Стой, — сказала она. — Тут что-то мешает.

Она полезла глубже, нащупала что-то твёрдое, потянула — и вдруг дверца шкафа распахнулась шире, открыв то, что было скрыто за фальшпанелью.

Там, в полутьме, лежал мужчина. В клетчатом пиджаке. Неподвижный. Очень неподвижный.

Марина завизжала. Тётя ахнула. Барсик прыгнул на люстру и замер, как статуя.

— Тётя… — прошептала Марина, отступая назад. — Там… там труп.

— Не может быть, — покачала головой тётя, но подошла ближе, прищурилась. — Хотя… пиджак знакомый. Очень знакомый.

— Тётя! — почти закричала Марина. — Это не повод узнавать фасон! Это труп!

— Да-да, ты права, — быстро согласилась тётя, отступая. — Но знаешь, в театре нас учили: если видишь труп — сначала проверь, не репетиция ли это.

— Тётя, это не репетиция! — Марина схватилась за голову. — Это… это реальность! И она только что стала криминальной!

В этот момент в дверь позвонили.

— О, это, наверное, курьер, — спокойно сказала тётя. — Я заказывала семена редких цветов.

— Курьер? Сейчас? — Марина посмотрела на дверь так, будто оттуда вот-вот выйдет второй труп. — Тётя, у нас в шкафу труп, а ты ждёшь семена?!

— Жизнь не останавливается, дорогая, — философски заметила тётя и пошла открывать.

За дверью стоял молодой парень с телефоном в руке. На футболке у него было написано «Жизнь — это контент».

— Привет! — бодро сказал он. — Я Артём, снимаю блог про городские легенды. Говорят, в этом доме в семидесятых пропал человек. Это правда?

Марина закрыла глаза.

«Господи, — подумала она. — Если это не сон, то пусть хотя бы окажется, что я в сериале. И пусть у меня будет дублёр на следующие пять минут».

— Нет, — твёрдо сказала тётя. — Никаких легенд. У нас… у нас просто шкаф сломался.

— Шкаф? — Артём поднял бровь и направил камеру прямо на шкаф, где всё ещё виднелся клетчатый пиджак. — А это что?

— Это… — начала тётя.

— Это пальто, — быстро перебила Марина. — Очень тяжёлое пальто.

Артём прищурился.

— Пальто лежит в позе трупа? — уточнил он.

— Оно… отдыхает, — нашлась тётя. — После долгой жизни в шкафу.

Артём медленно опустил телефон.

— Знаете, — сказал он, — я снимаю реалити-шоу «Жизнь рядом с преступлением». И мне кажется, у вас тут как раз то, что нужно. Можно я сниму пару кадров? Для атмосферы.

Марина посмотрела на тётю. Тётя посмотрела на шкаф. Барсик с люстры издал звук, похожий на сдавленный смех.

— Нет! — хором сказали женщины.

— Ладно-ладно, — поднял руки Артём. — Без кадров. Но я останусь. Вдруг понадобится свидетель. Или… ну, вдруг вы найдёте что-то интересное.

И тут из шкафа что-то выпало. Маленький блестящий предмет покатился по полу и остановился у ноги Марины.

Это была брошь. С гранатами.

Марина подняла её, посмотрела на тётю, на Артёма, на шкаф — и поняла: день, который начинался с отсутствия сливок, только что превратился в начало самого нелепого, самого хаотичного и, возможно, самого громкого расследования в её жизни. В этот момент в дверь снова позвонили. На этот раз — резко, официально, так, что даже Барсик перестал смеяться.

Тётя вздохнула.

— Наверное, это полиция, — спокойно сказала она. — Или семена всё-таки привезли.

Марина закрыла лицо руками.

«Ну вот, — подумала она. — Теперь точно без капучино не разобраться».

А из коридора уже доносился голос — спокойный, уставший, мужской:

— Гражданки, откройте, пожалуйста. Нам поступил сигнал о подозрительной активности.

Марина выглянула в коридор. На пороге стоял мужчина в строгом костюме. Следователь Игорь Сергеевич. Он посмотрел на Марину, на тётю, на Артёма с телефоном, на Барсика на люстре, на шкаф… и тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Дайте угадаю. У вас там пальто. Которое отдыхает.

Марина кивнула.

— И брошь нашлась, — добавила она.

Игорь Сергеевич прикрыл глаза, будто пытался вспомнить, зачем вообще пошёл на эту работу.

— Прекрасно, — сказал он. — Просто прекрасно. Давайте начнём сначала. И, пожалуйста… уберите кота с люстры. Он меня нервирует.

И в этот момент Марина поняла: хаос только начинается. Но, возможно, именно в этом хаосе и прячется разгадка. А ещё — шанс на что-то большее, чем просто расследование.

Например, на новую жизнь. Или хотя бы на нормальный капучино.

Глава 2. «Пальто, которое не отдыхало, и мужчина, который слишком много вздыхал»

Игорь Сергеевич шагнул через порог, аккуратно, будто боялся задеть невидимую паутину хаоса, и тут же наткнулся взглядом на Барсика. Кот замер на люстре в позе «я тут случайно, просто лечу горизонтально», и даже не моргал.

— Гражданки, — повторил следователь, уже не так официально, а скорее как человек, который вдруг понял, что забыл дома таблетку от головной боли. — Давайте без импровизаций. Что у вас в шкафу?

Марина открыла рот, закрыла, снова открыла. Слова рассыпались где-то между «это пальто» и «но оно было в клетчатом пиджаке». Тётя Нина Петровна, напротив, выпрямилась, расправила плечи, словно выходила на сцену в роли Анны Карениной, и произнесла с трагическим достоинством:

— В шкафу, уважаемый Игорь Сергеевич, находится мужчина. Покойный. И, судя по фасону пиджака, он не из этой эпохи.

Артём, который до этого момента старался слиться с обоями, тут же вытащил телефон.

— Стоп, стоп, стоп! — Марина метнулась к нему и закрыла объектив ладонью. — Никакого контента. У нас тут… у нас тут трагедия.

— Трагедия — это когда у тебя падает охваты, — пробормотал Артём, но телефон всё-таки убрал. — А тут… ну, тут драма. С элементами абсурда.

Игорь Сергеевич медленно провёл рукой по лицу, будто стирал с него остатки надежды на спокойный день, и кивнул на шкаф.

— Покажите.

Тётя подошла к шкафу с той же грацией, с какой когда-то выходила на поклон после «Вишнёвого сада», и распахнула дверцы. Фигура в пиджаке лежала неподвижно, и теперь, при свете дня, стало окончательно ясно: это не пальто. И уж точно не «отдыхает».

— Так, — сказал Игорь Сергеевич уже совсем другим, рабочим голосом. — Не трогайте ничего. Ни пуговицу, ни брошь, ни кота. Особенно кота.

Марина тут же отдёрнула руку, которой хотела снять Барсика с люстры. Кот в ответ издал звук, подозрительно похожий на торжествующий смешок.

Пока Игорь Сергеевич осматривал место происшествия, делая пометки в блокноте, тётя Нина Петровна вдруг замерла, уставившись на пиджак покойного.

— Знаете, — тихо сказала она, — этот фасон… я его помню. Очень хорошо помню.

Марина напряглась.

— Тётя, ты его знала?

— Не то, чтобы знала… — тётя поднесла руку к виску, как будто пыталась вытащить воспоминание из глубины памяти. — Это был костюм из спектакля. «Мышеловка» Агаты Кристи. Мы ставили её в восемьдесят девятом. И этот пиджак… он был частью реквизита.

— То есть ты хочешь сказать, что труп в театральном костюме? — уточнила Марина.

— Я хочу сказать, что этот костюм пропал после генеральной репетиции. Тогда мы решили, что его кто-то забрал на память. А теперь… теперь он здесь.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только шуршанием блокнота Игоря Сергеевича и тихим «щёлк-щёлк» камеры Артёма, который, несмотря на запрет, снимал всё на видео — но без звука, «чтобы просто зафиксировать атмосферу».

— Вы понимаете, что это значит? — прошептала тётя. — Это не случайность. Это… послание.

— Это значит, что кто-то очень плохо хранит реквизит, — сухо заметил Игорь Сергеевич, не поднимая глаз. — И очень плохо выбирает место для хранения.

Но Марина видела, как он задержал взгляд на пиджаке, как чуть нахмурился, заметив что-то на манжете. Она знала этот взгляд — взгляд человека, который только что понял: дело будет непростым.

Артём тем временем не мог усидеть на месте. Он подошёл к старой афише на стене, где тётя была изображена в образе Офелии, и присвистнул.

— Вау, — сказал он. — Тётя Нина, вы были настоящей звездой! А можно я возьму у вас интервью? Типа: «Легенды сцены о тайнах прошлого»? Это залетит в рекомендации!

Тётя посмотрела на него так, как смотрела на режиссёра, который хотел заменить классический текст пьесы на рэп-версию.

— Молодой человек, — произнесла она ледяным тоном, — сейчас не время для интервью. Сейчас время для скорби. И для поиска ответов.

Артём тут же стушевался.

— Простите, — пробормотал он. — Просто… я привык всё превращать в контент. Это как рефлекс.

И вдруг, к удивлению, всех, он подошёл к Игорю Сергеевичу и тихо спросил:

— А что мне делать? Ну, чтобы не мешать, но… чтобы быть полезным?

Следователь на секунду задумался, потом кивнул.

— Можете проверить камеры в подъезде. Если есть. Или поговорить с консьержкой. Только без камеры. И без фраз вроде «Это будет вирально».

Артём кивнул, как школьник, которому впервые доверили ответственное задание.

— Сделаю, — серьёзно сказал он. — Без камеры. Обещаю.

Марина тем временем пыталась собрать мысли в кучу. Она подошла к тёте и тихо спросила:

— Ты правда думаешь, что это как-то связано с театром?

Тётя вздохнула, села на старый диван, который тут же издал подозрительный скрип, и посмотрела на племянницу так, будто собиралась рассказать что-то очень важное.

— Знаешь, Марина, — начала она, — театр — это не только аплодисменты и цветы. Это ещё и зависть, и ревность, и старые обиды, которые не проходят десятилетиями. В восемьдесят девятом, когда мы ставили «Мышеловку», в труппе был раскол. Кто-то хотел играть главную роль, кто-то — уйти из театра, а кто-то… кто-то писал анонимные письма с угрозами.

— Угрозами? — переспросила Марина.

— Да. Мне приходили записки. «Ты не должна выходить на сцену». «Твой час прошёл». Я тогда думала, что это чья-то глупая шутка. Но теперь… теперь я не уверена.

Марина почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— И ты никому не рассказывала?

— Кому? Режиссёру? Он бы только вздохнул и сказал: «Актрисы, что с них взять». А больше… больше я никому не хотела причинять беспокойство.

Она помолчала, потом вдруг улыбнулась — не радостно, а как человек, который вспоминает что-то давно забытое.

— Зато знаешь, что было хорошего? В тот год я встретила твоего дядю. Он пришёл на спектакль, сидел в третьем ряду, и когда я вышла на поклон, он встал и зааплодировал один. Весь зал смотрел на него, а он даже не замечал. Просто смотрел на меня и аплодировал.

Марина улыбнулась, но тут же снова вспомнила про шкаф и про труп, и улыбка сползла с лица.

Игорь Сергеевич закончил осмотр и подошёл к женщинам.

— Пока ничего не ясно, — сказал он. — Но я бы попросил вас никуда не уходить. И не разбирать шкаф дальше.

— Но мы же начали разбирать! — воскликнула Марина. — Там столько коробок…

— Вот именно, — спокойно ответил он. — Пока ничего не трогайте.

Он посмотрел на тётю, потом на Марину, и вдруг в его взгляде мелькнуло что-то, чего раньше не было — не раздражение, а… понимание.

— Знаете, — добавил он чуть тише, — иногда самые странные дела начинаются с самых обычных вещей. С разбора шкафа. С потерянной броши. С чашки кофе.

Марина вдруг почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не страх, не паника — а странное, почти приятное ощущение, будто рядом есть кто-то, кто не будет смеяться над её хаосом, а просто… примет его.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что не сказали «вы сами во всём виноваты».

Игорь Сергеевич чуть улыбнулся — так, что улыбка едва коснулась уголков губ.

— Пока рано благодарить, — ответил он. — Дело только началось.

Артём вернулся через десять минут, сияющий, как ребёнок, который впервые нашёл клад.

— Есть! — объявил он, размахивая распечаткой. — Камеры в подъезде есть! И консьержка видела, как кто-то заходил вчера вечером. Мужчина в тёмном пальто. Лица не разглядела, но пальто запомнила.

Игорь Сергеевич взял распечатку, быстро просмотрел.

— Хорошо, — кивнул он. — Это уже что-то.

Артём посмотрел на него с таким восхищением, будто следователь только что раскрыл преступление одной фразой.

— Круто, — выдохнул он. — Вот это работа.

И тут же спохватился:

— Но я всё равно не буду снимать. Честно.

Марина поймала взгляд тёти, и они обе едва сдержали улыбки. Даже в такой ситуации Артём умудрялся быть… милым. Не раздражающим, а именно милым — как щенок, который хочет помочь, но пока только путает следы.

Когда Игорь Сергеевич ушёл, чтобы оформить протокол и вызвать оперативную группу, тётя подошла к Марине и тихо сказала:

— Знаешь, я всегда думала, что мои театральные истории — это просто старые воспоминания. А теперь понимаю: они могут быть ключом к чему-то большему.

Марина обняла тётю.

— Мы разберёмся, — пообещала она. — Вместе.

Барсик наконец слез с люстры, подошёл, потерся о ноги и громко мяукнул, будто тоже хотел сказать: «Я с вами».

А на столе, рядом с треснувшей фарфоровой собачкой, лежала брошь с гранатами — маленькая, блестящая, и почему-то очень зловещая.

Вечер опускался на город, и квартира тёти Нины Петровны, ещё недавно казавшаяся просто старым, захламлённым жильём, теперь выглядела как место, где пересеклись прошлое и настоящее, театр и реальность, комедия и трагедия.

И Марина вдруг поняла: этот день, начавшийся с отсутствия сливок, стал началом чего-то гораздо большего. Не просто расследования. А истории, в которой у каждого — своя роль. Даже у кота. Даже у Артёма. Даже у неё самой.

«Главное, — подумала она, — не забыть купить сливки. Когда всё это закончится».

Глава 3. «Проклятая программка, или Как Барсик чуть не стал подозреваемым»

Квартира тёти Нины Петровны после ухода Игоря Сергеевича напоминала декорацию к спектаклю «Жизнь после апокалипсиса»: коробки из шкафа перекочевали в коридор, фарфоровая собачка смотрела на всех с укором, а брошь с гранатами лежала на столе, будто маленькая, но очень серьёзная улика.

Марина стояла посреди этого хаоса и пыталась убедить себя, что всё под контролем.

— Всё под контролем, — вслух повторила она, глядя на Барсика, который с невозмутимым видом грыз угол старой афиши. — Мы просто… временно потеряли ориентацию в пространстве.

Тётя Нина Петровна, напротив, держалась с достоинством, достойным королевы в изгнании. Она аккуратно расставила на подносе три чашки, сахарницу с трещиной и вазочку с печеньем «Юбилейное» — будто собиралась не обсуждать труп в шкафу, а принимать гостей на званом вечере.

— Марина, дорогая, — сказала она, разливая чай, — в театре нас учили: если мир рушится, подай чай. Это придаёт ситуации благородство.

— Благородство — это хорошо, — пробормотала Марина. — Но мне бы сейчас больше пригодилось что-то, что придаёт ясность. Или хотя бы спокойствие.

В этот момент в дверь снова позвонили. На этот раз не резко и официально, как у Игоря Сергеевича, а весело, с переливами — будто звонили не в квартиру, а в гримёрку перед премьерой.

Артём просунул голову в приоткрытую дверь, сияя, как человек, который только что нашёл клад (или хотя бы интересную деталь для ролика).

— Привет! — бодро сказал он. — Я тут подумал: если мы хотим раскрыть это дело, нам нужен штаб. И я его организовал.

Он гордо развернул ноутбук, на экране которого красовалась таблица с заголовками: «Подозреваемые», «Мотивы», «Странные детали», «Контент-план».

— Штаб? — переспросила Марина. — Ты серьёзно?

— Абсолютно! — кивнул Артём. — У нас есть труп, есть театральная тайна, есть брошь… Это же готовый сериал! Только без монтажа. Пока.

Тётя посмотрела на таблицу, потом на Артёма, потом снова на таблицу — и вдруг улыбнулась.

— Знаете, молодой человек, — сказала она, — в молодости я играла в спектакле, где режиссёр тоже всё записывал в таблицу. В итоге мы перепутали сцены, забыли текст и в финале танцевали канкан вместо трагедии. Но было весело.

Артём слегка покраснел.

— Ладно, — пробормотал он. — Может, без таблицы… Но я всё равно хочу помочь. Честно.

И тут Барсик, до этого момента казавшийся просто котом-разрушителем, совершил поступок, который перевернул всё с ног на голову. Он подтащил к Марине скомканный клочок бумаги — старую программку спектакля «Мышеловка», которую они нашли в шкафу. На полях кто-то написал карандашом: «Ты не выйдешь на сцену. Это предупреждение».

Марина замерла.

— Тётя… — тихо сказала она. — Это та самая записка?

Тётя побледнела. Медленно взяла программку, провела пальцем по строчкам, будто пыталась стереть написанное.

— Да, — прошептала она. — Я думала, что сожгла её. Или потеряла. А она… она всё это время лежала здесь. Ждала.

— И что это значит? — спросил Артём, уже не как блогер, а как человек, которому вдруг стало по-настоящему не по себе.

— Это значит, — ответила тётя, — что кто-то не хотел, чтобы я играла. И, возможно, этот кто-то до сих пор не хочет, чтобы я вспоминала прошлое.

В этот момент снова раздался звонок в дверь. На пороге стоял Игорь Сергеевич — уже без официального тона, но с тем же усталым, внимательным взглядом.

— Можно? — спросил он. — У меня есть пара вопросов. И… возможно, новости.

Они впустили его, и он сразу заметил программку в руках тёти.

— Откуда это? — спокойно спросил он.

Тётя рассказала про записку, про старые угрозы, про то, как старалась не придавать этому значения. Игорь Сергеевич слушал, не перебивая, только время от времени делал пометки в блокноте.

— Значит, у нас есть связь с прошлым, — подытожил он. — И, возможно, мотив, который тянется десятилетиями.

Марина вдруг почувствовала, как внутри всё сжалось — не от страха, а от странного, почти приятного ощущения: рядом есть кто-то, кто не будет смеяться над её хаосом, а просто примет его и поможет разобраться.

— А что с личностью погибшего? — спросила она.

Игорь Сергеевич чуть нахмурился.

— Пока неясно, — ответил он. — Но есть зацепка: на манжете пиджака — метка театральной мастерской. И инициалы. Похоже, костюм действительно из реквизита.

Тётя тихо вздохнула.

— Я так и знала, — прошептала она. — Театр не отпускает. Даже когда ты думаешь, что ушёл.

Артём, который до этого момента старался не мешать, вдруг поднял руку, как школьник на уроке.

— Простите, — сказал он. — А можно я… ну, не для контента, а просто… Я могу сходить в ту театральную мастерскую. Узнать, кто ставил метки. У меня там знакомый работает — он всё расскажет.

Игорь Сергеевич посмотрел на него, будто впервые увидел не блогера, а человека, который хочет быть полезным.

— Хорошо, — кивнул он. — Только без камер. И без заголовков вроде «Я проник в театральную мастерскую!».

Артём кивнул, как будто получил самое важное поручение в жизни.

— Сделаю, — серьёзно сказал он. — Обещаю.

Когда он ушёл, в комнате повисла тишина — не напряжённая, а такая, когда все понимают: дело движется.

Марина подошла к тёте и тихо спросила:

— Ты в порядке?

Тётя улыбнулась — не радостно, а как человек, который вспоминает что-то давно забытое.

— Знаешь, — сказала она, — когда я выходила на сцену, я всегда боялась забыть текст. Или споткнуться. Или услышать, как кто-то в зале шепчет: «Она уже не та». Но страшнее всего было не это. Страшнее было думать, что никто не заметит, если я исчезну. А теперь… теперь я понимаю, что есть люди, которые заметят. И помогут.

Марина обняла её.

— Мы разберёмся, — пообещала она. — Вместе.

Барсик, как будто понимая, что сейчас не время для разрушения, подошёл и уткнулся носом в ладонь Марины. Через час вернулся Артём — взъерошенный, но сияющий.

— Нашёл! — объявил он. — В мастерской сказали, что метки ставил старый реквизитор, Виктор Петрович. Он ушёл из театра лет двадцать назад, но… его сын до сих пор работает в театре. И он, кажется, знает что-то про тот спектакль.

Игорь Сергеевич кивнул.

— Отлично, — сказал он. — Значит, завтра мы с ним поговорим.

Артём посмотрел на него с таким восхищением, будто следователь только что раскрыл преступление одной фразой.

— Круто, — выдохнул он. — Вот это работа.

И тут же спохватился:

— Но я всё равно не буду снимать. Честно.

Марина поймала взгляд тёти, и они обе едва сдержали улыбки. Даже в такой ситуации Артём умудрялся быть… милым. Не раздражающим, а именно милым — как щенок, который хочет помочь, но пока только путает следы. Когда Игорь Сергеевич собрался уходить, Марина вдруг поняла, что не хочет, чтобы он уходил. Не потому, что боится оставаться одна — а потому, что рядом с ним хаос казался не таким уж страшным.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что не сказали «вы сами во всём виноваты».

Он чуть улыбнулся — так, что улыбка едва коснулась уголков губ.

— Пока рано благодарить, — ответил он. — Дело только началось.

Но в его голосе было что-то ещё — не раздражение, а… понимание. И, может быть, даже лёгкая симпатия.

— Если что-то вспомните, — добавил он, — звоните. В любое время.

И ушёл, оставив после себя ощущение надёжности — как будто кто-то выключил самый громкий источник тревоги. Вечер опускался на город, и квартира тёти Нины Петровны, ещё недавно казавшаяся просто старым, захламлённым жильём, теперь выглядела как место, где пересеклись прошлое и настоящее, театр и реальность, комедия и трагедия.

Марина посмотрела на брошь с гранатами, которая теперь лежала в коробочке из-под пуговиц — подальше от Барсика и от любых случайных рук.

«Завтра, — подумала она, — мы пойдём в театр. И узнаем, кто так сильно не хотел, чтобы тётя Нина Петровна выходила на сцену».

А потом, возможно, она купит сливки. Если, конечно, до этого не случится ещё что-нибудь.