Kitabı oxu: «Великие авантюры и приключения в мире искусств. 100 историй, поразивших мир»

Несколько слов от автора

Авантюры в искусстве – явление совершенно особенное. Нет, конечно, и здесь частенько происходят авантюры в классическом их понимании, где присутствуют приключения, аферы, розыгрыши, обманы. Таковых историй в этой книге множество. Однако в мире искусств авантюры приобретают еще и другой аспект. Ведь любое новое понимание, новый взгляд на привычное, новые установки в творчестве в какой-то степени тоже наполняются духом авантюризма. Вот, например, художник Сёра создал метод пуантилизма – написание картин не мазками, а точками. И современники назвали его авантюристом, а его затею – авантюрой чистой воды. Но в ХХ веке выяснилось, что именно точечные градации цвета будут применяться и в телевидении, и в сотовых телефонах, и в компьютерах – ну и далее, как говорится, везде.

Оказалось, что истинное творчество всегда несет в себе дух здоровой авантюры, если, конечно, оно по-настоящему новое, реформаторское, устремленное в будущее. И в этом мире творчества события и страсти бушуют часто сильнее, чем в самом захватывающем авантюрном и приключенческом романе.

И надо сказать, что люди творческие – будь то живописцы или писатели, ювелиры или парфюмеры, актеры или историки, – все они, единожды почувствовав атмосферу авантюры и триумфа, сенсации и успеха, остаются верны ей навсегда. Очень часто одна авантюра их жизни сменяется другой, за ней следует третья, а потом и четвертая. Да и кто сможет их пересчитать? И все эти авантюрные события настолько ярки и захватывающи, что требуют каждый раз своей особой истории. Так вырастает цепь приключений, из которой строится судьба творчества.

К тому же часто события начинаются в одном веке, а заканчиваются века спустя. Поэтому авантюры и приключения, о которых идет речь в книге, невозможно было разместить в хронологическом порядке. Да и то – какая хронология у блестящих авантюр?!

Зато они интересны – то волнующи, то мистичны, то поразительны, а то и трагичны. Но всегда и во многом поучительны, особенно для потомков.

Словом, читайте, не пожалеете. Потом еще и знакомым сообщите – блеснете даром рассказчика захватывающих историй.

Хранитель монастырских тайн, или Неразгаданная смерть Антонио Корреджо

Смерть великого живописца итальянского Возрождения Антонио Корреджо до сих пор остается загадкой. Но существует устойчивое предание о том, что все связано с сокровищами старинного монастыря и древними айнами. Ох уж эти сокровища и тайны!..

Пармские страсти

Голова гудела, руки и ноги саднило. Наверное, он до крови ободрал их, когда падал. Ох нет, он не падал – его столкнули. В темноте. В овраг на острые камни. Он должен был разбиться насмерть. Но остался жив…

Антонио Корреджо вздохнул и поднялся, пошатываясь. Темные дела начали твориться кругом. А все из-за проклятых монастырских тайн! Ох, не надо было ему браться за странные росписи обители Сан-Паоло.

Говорят, в старые благословенные времена монастыри были местами покоя и уединения. Конечно, может, так и было в богатых Флоренции и Венеции. Хотя ныне и там свары. И везде одни разговоры – про деньги, которых вечно не хватает. Ну а в пармских монастырях, где чаще всего работал Корреджо, и всегда было неспокойно. Да и откуда взяться покою – вся область Эмилия, в которую входят и Парма, и деревушка Корреджо, вечно служила разменной монетой в территориальных распрях, переходя из рук в руки. За земли спорили то французы, то Рим. И только в 1530 году все определилось – Эмилия вошла в Папскую область.

Но в нынешнем, 1534 году стало совсем худо. На дорогах появились разбойники и грабители. И как только не боятся Божьего суда?..

Кряхтя и постанывая, Антонио открыл замок своей двери. Напавшие на него даже ключи не взяли. Выходит, охотились не за его имуществом. Значит, и не разбойники, и не грабители. Но кто тогда?..

Голова гудела, ноги еле держали Антонио. Ничего! Он отлежится. Он выздоровеет. Дрожащими пальцами художник задвинул за собой засов, – вот он и дома. Никогда раньше жители деревушки не запирались изнутри – у них и брать нечего. Корреджо всегда славилась тишиной и порядком. И вот настали лихие времена. То разбойники, а то и похуже.

Неделю назад в округу понаехали какие-то особые папские дознаватели. Хватали народ прямо на улицах, тащили на допрос. Интересовались слухами о женской обители Сан-Паоло, что в Парме. Тоже мне тайны! Да вся округа уже пару месяцев судачит, что после смерти матери настоятельницы из монастыря пропали все накопленные веками богатства, все дорогущие пожертвования. Куда делись – никому не ведомо. Вот и слетелись на поиск пропавших сокровищ и грабители, и разбойники, ну а теперь и дознаватели папы римского.

До чего дошло – на прошлой неделе пропал сам синьор Ареначчи, доверенный слуга маркизы д’Эсте, который много лет занимался вкладами этого всесильного семейства в монастыри Пармы. Кто похитил его – разбойники или папские слуги? Всем нужны сокровища монастыря.

Стража д’Эсте искала Ареначчи три дня – нашла мертвого в придорожном колодце. И ведь это доверенный слуга всесильных господ! А кто станет искать простого человека, такого как Антонио?! Хорошо, все давно забыли, что и он когда-то писал фрески для монастыря Сан-Паоло. Все-таки почти пятнадцать лет прошло…

Антонио тяжело осел на табурет у двери. Надо посидеть минутку, пока голова успокоится. Табурет заскрипел под его могучим телом, и художник любовно провел пальцем по старому дереву. Этот табурет он помнит столько же, сколько и себя…

Антонио родился в этом самом доме 46 лет назад – в 1488 году. Он помнит, как на этом табурете сидела его милая матушка, как сам он восседал на нем с деревянной лошадкой в руках. Лошадку выточил для племянника дядя Лоренцо – младший брат его отца. Дядя слыл художником-самоучкой – умел немного рисовать, немного ваять. Но отец Антонио, синьор Аллегри, не уважал младшего брата. Отец был купцом, не слишком богатым, зато почтенным. Он редко приезжал в родовой дом в деревушку Корреджо, ведь его лавка находилась в Модене. Туда он и забрал сына, едва тот подрос. Отец не пожалел денег на образование и определил наследника сразу к нескольким учителям. Антонио изучал и математику, и литературу, и даже медицину. Каким-то чудом отцу удалось пристроить сынишку к лучшему лекарю современности – Джованни Ломбарди. Ох и помогла же потом Антонио именно эта учеба! Ведь Ломбарди, как смог, открыл ему тайны анатомии. Отец тогда радовался – сын станет медиком. Но Антонио стал живописцем – и тела на его картинах всегда выглядели не плоскими и нарисованными, а живыми и дышащими. Позже благодарный Антонио даже написал портрет Джованни Ломбарди, правда, назвать его именем учителя постеснялся, подписал просто «Медик».

Ох уж эта его вечная робость-стеснительность! Из-за нее он не смог сразу сказать отцу, что хочет стать художником. Столько времени потерял в юности! Конечно, у своего дяди (того самого, который вырезал ему в детстве игрушки) он учился понемногу и скульптуре, и живописи, но ведь дядя мало что умел. Но однажды Антонио увидел в Болонье картину Рафаэля «Святая Цецилия». Ее красота привела юношу в такой восторг, что он воскликнул: «Ведь и я могу быть художником!» И вот, едва вернувшись домой, Антонио набрался храбрости и объявил, что станет живописцем. «С нас хватит и одного мазилки-неудачника, твоего дяди Лоренцо! – горестно возопил отец. – Ты еще больше обесчестишь фамилию Аллегри!» И тогда сын отрезал: «Я возьму псевдоним!» Так он стал зваться Корреджо – по имени своей родной деревушки. Но если бы он тогда знал, что, поменяв имя, он поменяет судьбу!..

Аллегри – значит «веселый, радостный». Ушло имя – ушла и веселость. Оказалось, творчество – тяжеленный труд. К тому же обычно юные живописцы начинают учебу в 10–12 лет, ну а Антонио Корреджо начал обучение в 20 лет. Да и учитель, Бианка Феррари, не ахти какой умелец попался. Но кого найдешь в провинциальной Модене?..

Хорошо, что на усердного великовозрастного ученика обратил внимание граф Манфреди, большой поклонник античного и современного искусства. Он стал поручать юноше кое-какие картины, подбадривал, как мог. Он даже спас Антонио в 1511 году, когда в округу пришла чума. Граф выехал в Мантую со всем семейством и забрал Антонио с собой. Так Корреджо попал в город, который славился своими культурными традициями. В домах мантуанской знати начинающий живописец увидел много картин и фресок, написанных мастерами Флоренции и Рима, познакомился с живописью великих Андреа Мантеньи и Леонардо да Винчи. Именно в Мантуе Антонио Корреджо и встретил свою будущую покровительницу – красавицу маркизу Изабеллу д’Эсте.

Эта влиятельнейшая матрона считалась «первой дамой Италии». Она была блестяще образованна, остроумна и темпераментна, играла на музыкальных инструментах и пела, даже обожала заниматься картографией и астрологией – предметами весьма опасными по тем временам. Ее личные сундуки вместо драгоценностей были забиты старинными фолиантами, хотя в замке ее супруга, Джанфранческо II Гонзаго, маркиза Мантуи, и находилась огромная библиотека. Но Изабелла хотела иметь личные книги, чтобы читать их в любое время дня и ночи.

С особенной страстью Изабелла собирала предметы искусства и покровительствовала художникам. Она вносила огромные деньги для росписей и реставраций соборов и монастырей. Она верховодила всеми делами Мантуи, держа мужа, сыновей и дочерей в прямом смысле в узде: каждое утро огромное семейство во главе с маркизой отправлялось на конную прогулку. Конюшни д’Эсте славились по всей стране. Ну а лучшим конюхом считался синьор Мерлини. Как же давно это было!..

Антонио, охая, повертел головой и тяжело поднялся. То ли родной табурет помог, то ли воспоминания, но кажется, он уже сможет добраться до топчана, который служит ему кроватью. Он поднялся на ощупь, не зажигая светильника. От усилий в глазах опять потемнело, зато отчетливо всплыли воспоминания.

Дочь конюха Мерлини Антонио впервые увидел, когда она была еще 9-летней девчонкой. Потом, приехав в Мантую уже через 9 лет – в 1520 году, Антонио узнал, что синьор Мерлини давно умер, а его неуклюжая дочь превратилась в волоокую красавицу с волосами цвета червонного золота. Но одно было плохо: Джиролама-девочка была бойка и весела, но Джиролама-девушка стала робка и боязлива. Часто Антонио находил ее в слезах. Не понимая, спрашивал: «Кто обидел?» Но девушка только мотала головой и убегала в страхе. Антонио уже решил было выследить ее обидчика и надавать ему оплеух – разве можно запугивать таких юных красавиц?! Но все оказалось и проще и сложнее: Джиролама боялась. умереть.

«Когда мне было шесть лет, умерла матушка. Потом, когда мне было уже одиннадцать, умер отец. И тогда я поняла, что мне тоже скоро придется умереть, – дрожа, объяснила однажды Джиролама. – Я написала завещание. Но его не признал нотариус. Сказал: приходи в пятнадцать лет. Думал, я шучу. Но я пришла…» – «И что же ты завещала?» – удивился Антонио. «Свою собаку Хлою». – «И кому?» – «Старшему сыну хозяйки, монны д’Эсте – Федериго Гонзаго. Хозяйка сказала, он станет герцогом и всегда сможет прокормить мою старую собаку. Но Хлоя умерла!.. Значит, скоро моя очередь…»

Антонио смотрел в полные ужаса глаза девушки и понимал – надо сделать что-то. Немедленно, сию минуту! Иначе этот страх останется с Джироламой навсегда и просто съест ее жизнь.

Художник выхватил большой лист картона и карандаш. «Ты бывала в покоях хозяйки?» – спросил он. Девушка робко кивнула. «Видела там картины и рисунки старых мастеров?» Снова еле заметный кивок. «Тогда ты знаешь, что картина бессмертна. Но я, как художник, могу тебе сказать, что бессмертной остается не только картина. Душа изображенного на ней человека тоже становится бессмертной». – «Церковь учит нас, что все души бессмертны, – вздохнула Джиролама. – Но ведь они только на Небе…» – «Ну а душа человека с картины будет бессмертной и на земле тоже! – воскликнул Антонио. – Я нарисую твой портрет, и ты будешь жить вечно. Ну а чтобы ты не сомневалась, я напишу тебя в виде одной из святых. Ты ведь знаешь, что святые точно бессмертны».

Так в лихорадке и восторге любви появилась его картина «Мистическое обручение святой Екатерины». И милый облик Екатерины, обручающейся с самим Христом, был первым изображением Джироламы.

«Считай, что ты, как и Екатерина, обручилась с бессмертием! – шутил Антонио. – Осталось только нам обвенчаться на нашей грешной земле!»

Так они и сделали. Уже супругами вернулись в Корреджо. И первым подарком Антонио юной жене стала крошечная смешная собачка. Вот тогда-то Джиролама впервые радостно улыбнулась. Господь свидетель, это была улыбка ангела. Правда, потом, когда через год у них родился сын, Антонио понял, что все-таки ошибся. Его Джиролама улыбалась не как бесплотный ангел – как земная Мадонна, баюкающая своего сына.

Сколько Мадонн написал с жены Антонио, и не перечислишь! Собратья-художники презрительно косились на изображения Джироламы – сейчас ведь в моде лики Мадонн-леонардесок, то есть красавиц, представляющих тот тип красоты, что рисует великий Леонардо. Конечно, Корреджо тоже отдал дань этой моде. Его «Мадонна с тарелкой» или «Мадонна со святым Франциском» написаны в подражание Леонардо. Но нельзя же все время слепо копировать каноны, пусть даже созданные самим да Винчи! К чему срисовывать леонардовских красавиц или ангелочков, если Антонио может куда ярче изобразить своих жену и детей? Когда Корреджо написал алтарную картину «Мадонна со святым Иеронимом» для церкви Сант-Антонио в Парме, даже недоброжелатели признали, что его Мадонна с ликом Джироламы прелестна, а изображенный младенец – настоящее чудо. Его даже прозвали «Смеющимся», потому что каждый, кто видел этот заразительный детский смех, и сам начинал смеяться.

Антонио да Корреджо. Мадонна со святым Иеронимом

Но собратья-профессионалы все равно кривились: «Этот Антонио только и может, что малевать своих толстокожих чад да клушу-жену!» И чем не угодила им Джиролама? Что только они про нее не выдумывали! Что, мол, она криклива и тяжела на руку, держит мужа под каблуком, бьет его и не дает общаться с приятелями. Да и сам он хорош! Скуп и прижимист. Никогда не пригласит друзей ни на обед, ни на вечеринку, даже в тратторию не позовет. Идиоты! У него же было четверо детей – после сына родились еще три прелестные дочурки. Так неужто он должен отрывать деньги от семьи и отдавать на очередную попойку?! Еще не хватало! Корреджо никогда не любил шумных компаний, а уж упиваться дешевым вином да злословить заплетающимся языком о чужих работах – увольте! Вот и считают художники Антонио нелюдимым и неприятным. И каких только историй о нем не рассказывают!

Авантюры тихой жизни

Как-то раз в Корреджо неожиданно приехал Бернардино Кампи, с которым Антонио иногда вместе работал. Без стука ворвался в дом, крича: «Горе нам, горе!» Хлопнулся перед Джироламой на колени, а увидев выбежавшего из мастерской Антонио, начал, дрожа, открещиваться от него, как от черта. А тут в дом вошел еще и Джулио Романо, известнейший живописец Рима, между прочим, любимый ученик самого Рафаэля. Оказывается, Кампи привез его с собой. Увидев Антонио, почтенный римский художник тоже повел себя странно: начал читать молитву. Корреджо только крутил головой от одного к другому. И тут Кампи выдохнул: «Ты живой?!», а Романо даже ткнул Антонио в руку, дабы убедиться, что он – не хладный труп.

Оказалось, злые языки пустили слух, что Антонио Корреджо скончался. Да еще при каких обстоятельствах! Будто некий скупой синьор из Пармы заплатил Антонио 60 скудо мелочью. Синьор подумал, что мешок мелочи живописец не возьмет. Но Корреджо будто бы оказался куда жаднее заказчика. Он не только взял этот мешок мелочи, но и сам потащил его в свою деревню, чтоб не платить за перевозку. А в тот день стояла страшная жара. Разгоряченный Антонио зашел в тратторию, да по скаредности своей пожалев денег на стакан вина, попросил бесплатно принести воды. А та оказалась такой холодной, что жадина Корреджо простудился и… помер.

Ну и история! Антонио, слушая ее, только зубами скрипел: как же нужно завидовать, чтоб сочинять такие гадости!..

«Только зачем ты привез сюда синьора Романо?» – растерянно спросил он у Кампи. «Так ведь я думал, что придется платить за твои похороны. А у меня денег нет. Вот я и привез его…» – «Выходит, ты, Антонио, сэкономил мне немало скудо! – засмеялся Джулио. – Ну вы пройдохи-авантюристы! Может, все затеяли, чтобы выманить меня из Рима?»

И все дружно захохотали. Даже Джиролама робко улыбнулась. Она вообще была пуглива в присутствии посторонних. Может, поэтому Антонио и не звал к себе гостей.

Да и какие гости! Он так редко бывал дома, что ценил каждую минуту, проведенную с семьей. Ведь ему приходилось постоянно уезжать – в деревне заказчиков не найти. Основными местами его работы стали церкви и монастыри Пармы. В начале 1520-х годов он расписал огромный купол церкви Сан-Джиованни Эванджелиста. Сюжет был заказан традиционный – «Видение Иоанна Богослова на Патмосе», а вот замысел Корреджо решил сделать новаторским, почти авантюрным, – показать, как темный, низкий купол собора словно раскрывается в безграничную небесную синь. То-то обомлеют молящиеся, когда поднимут голову к куполу церкви, – над их головой будет не купол, а небо с облаками!

В высшей точке купола художник изобразил Христа, окутанного небесным светом. А снизу к Спасителю стремятся святые угодники. Именно такое «поднятие на воздусях» привиделось некогда Иоанну Богослову. Ну а стоя под куполом, расписанным Корреджо, и прихожане, пришедшие в церковь, могли увидеть фигуры, поднимающиеся на небо. Разве плох замысел? А вот ретрограду настоятелю не понравился. Он даже плюнул в сердцах: «Что это за вид?! Голые ноги мелькают в воздухе, как лягушачьи лапки. А мы, грешные, на них пялимся. Разве это святая живопись?!»

И несдобровать бы художнику из-за своей смелой фантазии, если б не истинное чудо: в их пармскую провинцию пожаловал живописец самого императора Карла V – великий Тициан. Настоятель показал ему новую купольную роспись и спросил: «Стоит ли эта фреска тех денег, что пришлось за нее заплатить? Или это просто авантюра?»

Тициан удивленно поднял брови и, воздев руки к куполу, воскликнул: «Авантюра?! Да если вы наполните весь этот храм золотом вплоть до купола, и тогда не сможете заплатить того, что стоит эта великая роспись!»

Настоятель чуть не лопнул от злобы. А вот простые монахи обрадовались похвале Тициана – им нравились экспрессивные работы Корреджо. Настоятель решил отыграться. Конечно, замазать купол он уже не мог, но решил стереть другую фреску – «Благовещение». Дело обстряпал по-хитрому: объявил ремонт и велел замазать фреску. Но не тут-то было! Хитрые братья-монахи возвели прямо перед стеной, на которой была написана фреска, строительные леса, а стену прикрыли холстиной. Настоятель решил, что его указание выполнено, а монахи потихоньку срезали кусками фреску со стены и перенесли в дальнюю комнату, куда никто не заходит. Корреджо наведывался туда, чтобы укрепить свое творение на новом месте, но дал слово никому не рассказывать о тайной фреске.

Ох уж эти монастырские тайны! Корреджо узнал их множество, работая в разных обителях. Для монастыря бенедиктинцев в той же Парме Антонио написал крохотную картинку «Христос в Гефсиманском саду». Никак не мог понять: отчего такой размер – в ладонь? Стены монастыря же громадные. Оказалось, настоятель хочет поместить картинку в своей келье, чтобы прикрыть секретный кирпич, за которым расположен тайник. И опять пришлось давать слово, что никому не расскажет о секрете.

…Антонио вздохнул. И к чему он вспоминает?! Обо всем этом давно пора забыть! Надо заснуть, а значит, лучше подумать о чем-нибудь хорошем. Ведь было же счастье!..

Корреджо вспомнил, как создавал свои любимые картины – цикл о любви римского бога Юпитера: «Юпитер и Антиопа», «Юпитер и Ио», «Леда» и «Даная». Герцог мантуанский Федериго II Гонзаго, сын Изабеллы д’Эсте, вознамерился преподнести императору Карлу V особый дар, вот и вспомнил, что император обожает живопись. «Создай нечто, что переплюнет Тициана! – повелел Федериго. – А уж я заплачу по-царски!»

Легко приказать, но как выполнить? Тициан же великий живописец. Вот Корреджо и придумал взять сюжетом и чувствами – написать цикл о Любви. Конечно, Юпитер в любви был забавник, соблазнял красавиц необычно – то лебедем прикидывался, то золотым дождем, то туманным облаком, а то и просто страстным бычком. Однако Корреджо задумал показать не соблазнителя, а земных женщин, готовых на великую любовь. Именно они оказывались настоящими богинями – нежными, страстными, самозабвенными. И тела этих нагих красавиц виделись живописцу словно светящимися изнутри золотым светом счастья.

Дело было за малым – уговорить Джироламу позировать обнаженной да еще и в откровенных позах. Почтенная женушка отнекивалась, как могла, даже всплакнула. Но Антонио впервые оказался неумолим: «Не будешь позировать – поеду в Парму искать жриц любви!»

Джиролама в последний раз всплакнула и… разделась. Не толкать же мужа в объятия потаскушек!

Ну а чтобы загладить свой грех, Корреджо написал любимую женушку на картине с самым святым сюжетом – «Рождество». Там Мария, с лицом прелестной Джироламы, благоговейно взирает на своего родившегося младенца. А кругом – ночь, тьма. Но людям, столпившимся вокруг, светло, ибо чистый и яркий свет исходит от самого младенца.

Антонио вспомнил, как, показав картину восхищенной жене, улыбнулся: «Ну теперь ты точно бессмертна!»

Идиот! Он забыл, что судьба-злодейка только и ждет, как бы повернуть жизнь к худшему. Забыл, что, поменяв в юности имя, лишился ангела-хранителя своего рода. В середине 1530 года из Флоренции пришла чума. И эта безжалостная гостья забрала у него Джироламу!..

Только беспощадной судьбе и этого оказалось мало! Год назад, весной 1533 года, Федериго Гонзаго вызвал его в Мантую – решил заказать продолжение цикла о похождениях Юпитера. Антонио тогда покряхтел, помотал головой и согласился. Подумал: а вдруг ему станет легче, если он напишет еще несколько изображений любимой Джироламы?

Кретин! Как он мог забыть, что эти скабрезные сюжеты приносят несчастье?! Как вообще мог ввязаться в эдакую языческую авантюру?! Польстился на обещанные большие деньги, подумал, что отложит их на приданое дочкам.

Уже возвращаясь и подъезжая к деревушке, Антонио почуял неладное. В воздухе пахло гарью, первый же дом встретил его криком и слезами. Пришпорив лошадь, Антонио повернул к своему дому, но вместо него увидел. пепелище. Его красавицы дочурки сгорели вместе с домом. Только один сын сумел выскочить.

Сокровища старинной обители

С тех пор Корреджо и стал нелюдимым молчуном. Сына отправил к родственникам в Модену, дом восстанавливать не стал, сам переселился в хибару во дворе. Комната да мастерская – ему большего не требуется. Кисть и краски – вот и вся семья. Ну а на них много денег не надо. Так что копить больше нечего. Может, потому Антонио отправился вчера в тратторию, да не в свою деревенскую, а в большую – ту, что на проезжей дороге. Ну просто черт дернул!..

Сел, правда, в сторонке. Ни с кем не общался. Потягивал свое винцо да молчал по привычке. Но вдруг к нему подсел какой-то тип не из местных. Заговорил про пармский женский монастырь Сан-Паоло. Речь у незнакомца оказалась не простонародная, а вполне литературная, значит, образованный человек. Горевал он, что после кончины настоятельницы, матушки Джованны, в обители не обнаружилось никаких средств. А ведь монастырь собирал их веками! «Представляете, синьор, сколь странный случай! Прежде чем передать дела новой настоятельнице, сестры во главе с келарией решили сделать опись имущества. А оказалось, что ничего и нет!»

Незнакомец выразительно взглянул на Антонио, ожидая его реакции. Но художник, по своему обыкновению, молчал. Незнакомец прибавил страсти в голосе: «Представьте – ни золота, ни драгоценных камней, ни инкрустированных молитвенников, ни золотой и серебряной посуды. А ведь все это было. Но пропало куда-то!» Незнакомец снова воззрился на Антонио. Но тот опять смолчал. И тогда незнакомец проговорил: «Одно богатство обители осталось – фрески на стенах. Да и те странные, нелепые какие-то, будто и не христианские!» И тут Антонио не выдержал: «Никакие они не странные!» – «А вам откуда знать?» – покосился собутыльник. «Я же их рисовал!» – выдохнул Антонио.

Ну и к чему он разговорился? Сам же молился, чтоб никто не вспомнил, что он работал по заказу покойной настоятельницы. Сам же опасался и разбойников, и папских дознавателей. Знал же, что все они рыщут по округе в поисках пропавших сокровищ. И вот надо же – не утерпел, полез защищать свои фрески. «Все сюжеты вполне дозволены церковью! – ляпнул он. – Мать настоятельница сама их выбирала».

«Понимаю, – поддакнул незнакомец и щелкнул пальцами мальчишке-слуге, чтоы принес новую бутылку. – Мать Джованна из старинного пармского рода Пьяченца, а значит, получила отличное образование. Я слышал, она увлекалась античной историей, даже писала трактаты. – Незнакомец подлил вина в кружку Антонио и осведомился: – Наверное, трудно было ей угодить?»

«Вовсе нет», – проговорил Антонио, выпивая. И то ли вино развязало ему язык, то ли возникло желание поговорить хоть с кем-то о давних счастливых днях, но он вдруг начал рассказывать: «Я тогда был уже в возрасте. Шел 1517 год, мне двадцать восемь лет стукнуло. Впрочем, и Джованне ди Пьяченца было всего чуть за тридцать. Но ее образование и разумение было куда выше моего. К тому же она – мать настоятельница, вот и указала мне, что хочет лицезреть на стенах своей обители. Например, стены и свод трапезной приказала расписать как веселую беседку, обвитую зеленью. Пусть, мол, сестры, вкушая хлеб, радуются. А в своих покоях приказала изобразить сюжеты античного Рима, богов и героев. Я для нее и Юпитера изобразил, и трех танцующих граций, и богиню Диану на колеснице, и Гермеса, бога торговли и богатства».

«Богатства? – Глазки незнакомца алчно блеснули. – Так, может, и сокровища где-то рядом с ним?» Антонио только саркастически фыркнул: «Ага, как же!.. В какой-нибудь тайной нише…» Художник икнул. То ли сказалась крепость вина, то ли просто он давно не пил, но голова загудела, и он проговорил заплетающимся языком: «Выйду на улицу, пусть ветерком пообвеет!»

Но на ветру легче не стало. Антонио прошел несколько шагов, прислонился к дереву и услышал шаги. Двое молодцов подхватили его под руки и поволокли к оврагу. Потом он упал, ободрав руки и ноги. Всю ночь провалялся там и только под утро приковылял домой. И вот теперь лежит на деревянном топчане, проклиная свою несдержанность. Зачем он потащился в тратторию, зачем развязал язык с незнакомцем?..

Теперь-то он понимает, что произошло. Судя по образованной речи, его собеседник был отнюдь не простым грабителем, а папской ищейкой, собирающей сведения о пропаже драгоценностей из монастыря. А он-то, идиот, рассказал про тайную нишу за спиной Гермеса, бога богатства! Вот собеседник и поверил в его рассказ. Ну а раз узнал что хотел, решил избавиться от художника. Небось его подручные и сбросили Корреджо в овраг. Думали – не выберется. А он выбрался. И пришел домой.

Художник, постанывая, перевернулся и закрыл глаза. В памяти всплыла статная фигура матери настоятельницы из Сан-Паоло.

«Вот здесь напиши мне Диану, богиню-охотницу. Пусть она правит колесницей», – говорила она. «Но, матушка! – возразил Антонио. – На таком узком простенке не уместится богиня и колесница». – «И не надо! Напиши Диану, которая держит вожжи, словно указывая рукой на дверь напротив». – «А где же кони?» – «Ускакали! – засмеялась мать Джованна. – Только задние копыта блестят. Так и изобрази, чтоб сразу было видно, чего не хватает». Корреджо понимал с трудом, переспрашивая: «А чего не хватает, матушка?» Настоятельница опять смеялась: «Неужто не уразумел? Лошади головы не хватает с уздечкой да сбруей!» Все это было слишком мудрено для живописца. А настоятельница словно подтрунивала над его непониманием: «Главное, чтобы было понятно направление, где искать». – «Что искать?» – удивился Антонио. «Не твоего ума дело! Ты рисуй».

Словно наяву Корреджо услышал звонкий смех настоятельницы. Так вот оно что! Художник рывком поднялся с топчана. Он разгадал загадку! Сокровища не в нише под изображением Гермеса. Настоятельница спрятала их совсем в другом месте. Опасаясь частой перемены властей (то власть французов, то Рима), хитроумная настоятельница соорудила тайник. А ключ к тайнику зашифровала на фреске. Диана протягивает руку по направлению к двери. Значит, тайник где-то там. Но за дверью длинный коридор, упирающийся в башню, которая зовется башней Луны. Тот, кто читал античные мифы, знает, что Диана – богиня Луны. Ну а в башне Луны есть давно заваленный подвал, в котором когда-то хранили уздечки и сбруи, то есть то, что надевали на ту часть коней, которую настоятельница велела не изображать на фреске. Недаром же она сказала: «Сразу будет видно, чего не хватает». Это тоже метафора: где недостающие сбруи коней, там и спрятанные сокровища. Так что пусть дознаватели из Рима ищут тайную нишу Гермеса – там ничего нет! И это справедливо – сокровища накоплены в Парме, пусть Парме и достанутся.

Антонио Корреджо снова откинулся на подушку. Завтра ему станет лучше, и он поедет в монастырь Сан-Паоло и попытается разобраться. А пока надо уснуть.

Однако поехать в Парму художник уже не смог. К утру слабость не отступила, голова болела все сильнее, потом началась лихорадка. Узнав о том, что живописец при смерти, герцог Федериго Гонзаго послал к нему своего доверенного слугу. Сказал ли ему художник о своей догадке, неизвестно. Зато известно, что обитель Сан-Паоло своих сокровищ так и не нашла, зато богатство рода Гонзаго весьма увеличилось. Может, это случилось за счет присвоенных монастырских сокровищ?..

Антонио Корреджо об этом уже не узнал. Он умер от лихорадки 5 марта 1534 года. А с ними канули в Лету и тайны монастырей, в которых он работал.

Чисто английские подделки

Ни одна нация не относится ни к одному драматургу столь трепетно и обожающе, как англичане к своему Уильяму Шекспиру. Вот и в лондонском доме Самюэля Айрленда, что стоял на Норфолк-стрит, в Стренде, в конце XVIII века существовал истовый культ Драматурга. Глава семьи, Айрленд-старший, вечерами запоем читал и перечитывал его пьесы и сонеты своим детям – сыну Уильяму (названному, естественно, в честь Барда) и дочери Джейн. Сам же Самюэль Айрленд еще в 1770 году открыл антикварную лавку, где торговал старинными фолиантами, книгами и картинами. В обществе он был известен как весьма образованный почитатель и собиратель древностей, знаток литературы и искусства. Два раза в месяц его магазин превращался в салон искусств – к общительному собеседнику приходили его многочисленные друзья из мира муз. Они обсуждали новинки искусств, устраивали «беседы и философии» за мятным чаем, входившим в моду. Вот только, о чем бы ни заходила речь, антиквар Айрленд постоянно вздыхал об одном и том же: «Как жаль, что от жизни Великого Барда почти не осталось свидетельств!» Словом, Шекспир был его навязчивой идеей.

Обретенные автографы Шекспира

Столь же фанатичным поклонником поэтического Лебедя с Эйвона вырос и сын Самюэля – Уильям Айрленд. Он родился в 1775 году и получил хорошее воспитание, хотя обычно папаша Самюэль и говаривал всем, что сынок его с неба звезд не хватает – безнадежный парень. Конечно, и сам юноша понимал, что хоть его и назвали Уильямом в честь Шекспира, но особыми талантами он не может похвастаться. В 18 лет Уильяма Айрленда взял на обучение старинный друг семейства, почтенный стряпчий мистер Бингли. Адвокатская практика Бингли была наследственной и существовала еще с начала XVII века. Так что юному Уильяму было чему поучиться. Частенько он натыкался на бумаги столетней давности – пожелтевшие, с выцветшими чернилами, скрепленные старинными сургучными печатями.

16 декабря 1794 года 19-летний клерк Уильям Айрленд доставал из дальнего угла стеллажа папку с нужными бумагами. За ней оказалась другая папка, небрежно кем-то давно притиснутая к стене. Такую большую кипу бумаг юноша не удержал, и в результате все оказалось на полу. Собирая листы, Уильям вдруг увидел под одним из них подпись, которую не смог бы спутать ни с какой другой, ведь именно ее отец чуть не ежедневно показывал сыну – единственный уцелевший автограф Великого Барда. Дрожащей рукой Уильям поднес старинный листок к свету, и – о, чудо! – эта подпись действительно напоминала шекспировскую.

Сильвестр Хардинг. Уильям Генри Айрленд

Забросив все дела, юноша понесся к отцу – уж Айрленд-старший сумеет понять, подлинный это автограф Драматурга или просто коварное совпадение. Антиквар долго вертел пожелтевший листок в руках. Бумага была подлинной – вот водяные знаки, которые проставлялись только на дорогих листах елизаветинских времен. Чернила отливали тем самым иссиня-черным цветом, характерным для XVII столетия, когда для блеска в чернила добавляли земляные орешки особого сорта. Текст тоже походил на правду: некий домовладелец в городе Стратфорде, что на Эйвоне, Майкл Фрезер, заключал договор на аренду дома с Джоном Хеммингом. Со стороны домовладельца свидетельницей выступала его законная супруга, а со стороны Хемминга – Уильям Шекспир. И подпись его была точь-в-точь как на известной закладной 1612 года, а потом и как на его завещании. И еще… Айрленд-старший порылся в памяти… Джон Хемминг – это же друг Шекспира, которому он даже что-то завещал. Неужели все сходится и в руках Самюэля неизвестный автограф Шекспира?! Да это же сокровище, национальное достояние!

Впрочем, антиквар был осторожен. К этому его приучила профессия. Он пригласил к себе на Норфолк-стрит всех тогдашних шекспироведов. И все они пришли к единому заключению – автограф подлинный. Но когда все кинулись поздравлять Айрленда-старшего, тот вытолкнул на середину комнаты сына: «Вот истинный творец этой находки! Это ему повезло. Это он – надежда нашего шекспироведения!» И Уильям, которого отец впервые столь бурно похвалил при всех, залился краской, словно девица. Но как же была приятна эта похвала отца!

С тех пор молодой Айрленд удвоил старания по поиску древних документов – вдруг еще что найдется. Теперь он ездил по архивам, лазил на старые чердаки и скрипевшие колокольни полуразвалившихся деревенских церквушек. Удача пришла неожиданно. В 1795 году его приятель, актер Монтегю Толбет, познакомил друга с неким джентльменом из Стратфорда-на-Эйвоне, который показал юношам еще одну деловую бумагу, подписанную Шекспиром. Увидев новый раритет, Уильям умолил владельца позволить ему поискать старинные бумаги у него в доме. Правда, поиски не принесли желанных плодов, зато сыскалась давно затерянная бумага, подтверждающая право этого человека из Стратфорда на земельную собственность, о которой он даже не подозревал. На радостях стратфордец пригласил Уильяма в свой деревенский дом, где хранилось еще больше старинных бумаг. И вот там, в сундуках на чердаке, нашлось еще несколько бумаг, не только имевших отношение к Шекспиру, но и содержащих собственноручно написанные Бардом строки, не вошедшие в его великие пьесы «Король Лир» и «Гамлет». Еще нашлось несколько писем Барда и его друзей.

Все это Уильям вывалил в руки отца, ошалевшего от этих найденных сокровищ. Айрленд-старший благоговейно прочел письма к Шекспиру приятелей-актеров, послание самой королевы Елизаветы I к великому Драматургу. Дрожащей рукой развернул расписку самого Шекспира, выданную графу Лестеру в получении 50 фунтов. На глаза его навернулись слезы, когда он прочел любовное послание Барда к Анне Хэтеуэй, ставшей впоследствии его женой. И уж совсем бедняга антиквар чуть не лишился чувств, когда из одного из старинных свернутых листов на его ладонь выпал. локон Шекспира.

И вот уже вся страна осведомлена о том, что произошла находка века. Антиквар на собственные деньги издает факсимиле текстов, записок, писем «Некоторые рукописи и деловые бумаги за подписью и печатью Уильяма Шекспира…» (1795). Королевская семья приглашает отца и сына Айрлендов на аудиенцию, где их чествуют как национальных героев.

Неизвестная пьеса Великого Барда

Через некоторое время появилась и новая сенсация – среди бумаг нашлась доселе неизвестная пьеса Шекспира «Вортигерн и Ровена». Конечно, ее еще надо было переписать со старинной рукописи, не отдавать же в типографию раритет. «Вот этим и займется мой сын!» – с гордостью сказал папаша Айрленд. Теперь-то уж ему не приходит в голову называть Уильяма «безнадежным парнем».

Правда, Айрленд-младший не торопился с перепиской пьесы. Но отец торопил, ведь он уже объявил конкурс среди театров Лондона на право постановки новой пьесы Шекспира. Уильям сердился на отца, выговаривая, что не может работать так быстро. Отец опять обзывал его непутевым. Да и то, какая работа – переписать пьесу, хоть и шекспировскую!

Ну а пока суть да дело, антиквар гордо представил старинную рукопись знатокам творчества Шекспира. Желтые листы произвели на шекспироведов такое глубокое впечатление, что они чуть не целовали их, преклонив колени. Словом, подлинность пьесы Шекспира была подтверждена, и неимоверно гордый Айрленд-старший продал право постановки в театр Друри-Лейн, предложивший самую большую цену – 300 фунтов в качестве аванса и 50 процентов от последующих сборов. В то время театр возглавлял знаменитый драматург Шеридан, который тоже счел пьесу подлинной и с восторгом взялся за постановку. Только вот тут-то дело и застопорилось…

Началось с актеров. Они, переигравшие все творения Шекспира, неожиданно для всех засомневались в стиле бардовских строк. Потом кто-то вспомнил, что одна из метафор уже использовалась драматургом в другой пьесе, потом всплыла цитата из «Кориолана», за ней – из «Гамлета», хоть и немного поправленная. Актеры пригласили виднейшего шекспироведа Эмунда Мелоуна, бывшего до того времени на континенте и не сумевшего ознакомиться с текстом «Вортигерна».

И вот Мелоун изучил пьесу. Вердикт был уничтожающим: перу Шекспира она не принадлежит. Мало того что в ней имеются компиляции, но в тексте использованы детали позднего времени, которые Шекспир не мог знать, современные названия, которые звучали совершенно иначе во времена Барда, и т. д. и т. п. Свои выводы Мелоун опубликовал в книге «Изыскания о подлинности некоторых рукописей, приписываемых Шекспиру». Ну а поскольку книга не может выйти столь быстро – к премьере найденной пьесы, Мелоун издал короткий, но едкий литературный памфлет.

Однако Шеридан не сдался. Премьера назначена на 2 апреля 1796 года. И она состоялась. Вот только у актеров был свой замысел. Зная, где огрехи в пьесе, актеры во главе с исполнителем заглавной роли – великим Джоном Кемблом – начали педалировать эти фразы, показывая всю несостоятельность текста. И публика поняла исполнителей. Сначала раздались редкие смешки. Потом все громче и чаще. Зрители, коих набилось столько, что все проходы оказались занятыми, смеялись уже вовсю. Апофеозом стала фраза, произнесенная самим Кемблом: «Да пресечется дерзкая забава!» Всем стало ясно, что великий трагик говорит о самой пьесе. И зал дружно заулюлюкал.

Словом, пьеса-подделка провалилась с треском. Но возникли вопросы: «Кто автор мистификации, и притом столь умелой? Откуда ее взял Уильям Айрленд? Или это его папаша, помешанный на Шекспире, решил прославиться, а заодно и поводить всех за нос?!»

Репортеры и литераторы накинулись на беднягу антиквара. Ну а тот, в свою очередь, – на сына, потребовав адрес таинственного человека из Стратфорда, у которого сынок нашел все тексты. Но сын почему-то не мог назвать ни адреса, ни имени незнакомца. Ну а 5 июня 1796 года Уильям Айрленд и вовсе сбежал из дома отца под покровом ночи.

Узнав о таком бегстве, Самюэль обвинил всех нападающих на его семью в бесчеловечности – вот юноша не смог стерпеть несправедливых обвинений в нечестности и сбежал от позора. А в чем позор-то? Ну нашел 20-летний парнишка рукописи, ну подумал, что это Шекспир. Разве за это надо обвинять?! Да и какие вообще могут быть обвинения, если рукописи были показаны всем ученым-шекспироведам и ими же признаны подлинными?!

Словом, скандал разгорелся не на шутку. Газеты обвиняли не Уильяма. «У юноши не хватило бы образования на такую аферу! – писали они. – Это дело рук его образованного отца. Только он мог бы столь ловко выдать тексты, похожие на шекспировские, за подлинники!»

И тут грянул гром. Уильям Айрленд прислал письмо, где покаянно рассказал, что никаких «похожих старинных текстов» вообще не было. Он все их подделал! Взял старую бумагу XVII века из архивных дел, хранившихся на полках почтенного адвоката мистера Бингли, у которого работал клерком. Расспросил опытного сотрудника старой типографии, из чего делали чернила век назад. Скопировал подпись Шекспира, создав на основе написания ее букв «шекспировские тексты».

Разъяренный отец не поверил признанию сына. «Да мой бездарный отпрыск слишком ограничен, чтобы состряпать даже десять рифмованных строк! А тут поэтическая пьеса! – заявил Айрленд-старший. – Это вся ваша общественность его так запугала, что он несет бред! Неужели вы все не видите, что это подлинный Шекспир, а ваш Мелоун просто оклеветал наши находки из зависти. Сам-то он ничего не нашел!»

Не убедила отца даже объемная рукопись, присланная Уильямом, – «Подлинная история рукописей Шекспира», где Айрленд-младший подробно описал, как создавал каждую «старинную страницу», откуда брал материалы для составления «Вортигерна и Ровены». Оказалось, зря папаша ругал его необразованным и никчемным – для своего времени и своих лет Уильям был сверхобразован.

Но папаша не поверил и подробному рассказу сына. Больше того, решил, что Уильям встал на сторону его гонителей, и проклял наследника. Впрочем, тому это было уже все равно. «Я старался только для тебя! – написал он в прощальном письме. – Ты обожал Шекспира, и я возмечтал доставить тебе радость. Прочтя моего «Шекспира», ты восторгался им. А про меня сейчас говоришь, что я никчемный. Но ведь тот «Шекспир», которым ты восторгался, – это я!»

Больше Уильям отцу не писал. Он уехал сначала во Францию, где прожил девять лет, подрабатывая переводами и сочинением исторических работ. Оказалось, его знаний достаточно даже для того, чтобы написать довольно интересную четерехтомную историю «Жизнь Наполеона Бонапарта». И кто знает, если бы не юношеская авантюра с шекспировскими текстами, которую он провел только из желания угодить отцу, Уильям Айрленд мог бы стать известным историком и литератором. Вот только вернувшись на родину, уже 30-летний Уильям обнаружил, что хоть его исторические романы, пьесы и стихи печатаются лондонскими издательствами, но публика их не принимает, потому что помнит «бесстыдного авантюриста-фальсификатора», посягнувшего на самое святое имя Англии – Уильяма Шекспира.

Уильяма Генри Айрленда не стало в 1835 году. И вот гримаса авантюрной судьбы – никто не помнит ни одного названия его романов, но он включен во все энциклопедии мира. Видно, подделать великое – тоже великое дело.

Тайна старинной табакерки

Барон Генрих Тиссен хозяйским жестом распахнул дверь небольшой выставочной залы, пропуская своего спутника, писателя Мориса Леблана: «Вот смотрите, мой друг!» Леблан удивленно уставился на разбитое стекло изящной витрины: «Типичная кража! И что похитили?» Барон недоуменно развел руками: «В том-то и загадка, что ничего!»

Странная кража на парижской выставке

Тонкие пальцы барона с нежностью вынули из разбитой витрины маленькую вещицу: снизу золотая коробочка для табака, а поверх нее изящная фигурка лежащей собачки-мопса. «Смотрите, какая работа – настоящий мейсенский фарфор середины XVIII века. Таких вещиц в мире почти не сохранилось. Устроители выставки «1910: 200 лет мейсенского фарфора» упросили меня предоставить ее для показа, уверяя, что это совершенно безопасно: центр Парижа, знаменитый дом на углу Итальянского бульвара и Шоссе-д’Антен, где некогда жили и композитор Россини, и писатель Дюма-сын. Публика, мол, повалит валом. Вот и повалила!..»

Леблан внимательно оглядел табакерку. Вещица прелестнейшая, сразу видно, образец настоящего искусства. Умели же старинные мастера делать шедевры, которые, между прочим, предназначались не для любования, а для обыденного пользования! Одно слово – ручная работа, не то что фабричные изделия, которыми полны магазины и лавчонки начала нынешнего ХХ века.

«Но зачем вы позвали меня, месье барон? – недоуменно осведомился он. – Я же писатель. Вам следовало бы обратиться в префектуру полиции!» Худощавый барон, фыркнув, выпрямился и стал, кажется, еще тоньше и выше ростом. «Конечно, устроители выставки позвали полицию! Пришли двое полицейских, оглядели разбитое стекло витрины и поинтересовались: что пропало? Когда узнали, что ничего, тут же ушли. Еще и ворчали, что по случаям мелкого хулиганства они дел не заводят».

«Но возможно, и вправду кто-то случайно разбил стекло», – протянул Леблан. «Нет, мой друг! Взгляните на золотое основание табакерки. Ее явно пытались открыть, и весьма грубо. Вот царапина!» – «Но зачем вообще ее открывать? Выходит, в ней что-то искали?» – «Вот в этом вы и должны помочь мне разобраться! – Барон в нетерпении стукнул тростью по полу. – Вы писатель, автор самых модных ныне детективных романов. Ваш герой Арсен Люпен – блестящий аристократ и удачливейший вор. У вас развитое воображение и дедуктивный строй ума. Вот и решите мою задачу – раскройте таинственное происшествие с табакеркой!»

Морис Леблан озабоченно заморгал: к чему клонит этот любитель антиквариата? Литература – одно, а реальные происшествия – совсем другое. Тем более какое-то странное дело о разбитой витрине. Конечно, Генрих Тиссен привык повелевать, ведь он любимый сын Августа Тиссена, которого ныне именуют не иначе как немецким «стальным королем». Такие уверены, что весь мир вертится вокруг них. Генрих даже аристократический титул себе приобрел – женился четыре года назад, в 1906-м, на венгерской баронессе Маргит Фрейен Борнемисса. А поскольку та была последней представительницей старинного рода, сам император Австро-Венгрии Франц-Иосиф в качестве приданого даровал титул ее мужу. Так что теперь он гордо именуется бароном Тиссен-Борнемисса.

Писатель гордо вскинул голову. В самом деле, он совершенно не обязан угождать прихотям новоявленного аристократа. Да и вообще, прошли те времена, когда он, голодный и нищий, готов был зарабатывать на хлеб любым путем. Трудился на фабрике в Руане, потом, перебравшись в Париж, строчил статейки в бульварные газетенки. Подвизался на театральных подмостках, пытался писать романы под «натурализм Золя», под «психологизм Флобера». Но все его опусы проваливались, не принося ни морального, ни материального удовлетворения. В конце концов Леблан стал обозревателем криминальной хроники в газете «Фигаро» и вдруг понял: это золотая жила.

Пять лет назад, в 1905-м, он уговорил известного издателя Пьера Лафита напечатать рассказ «Арест Арсена Люпена». Ловкий, красивый и обаятельный герой, эдакий современный Робин Гуд, успешно ворующий у богачей и обводящий вокруг пальца тупых полицейских, понравился читателям. А когда в 1907 году появился роман «Арсен Люпен – благородный грабитель», Морис Леблан проснулся знаменитым. Так почему же теперь он вдруг должен выполнять поручения какого-то богатого коллекционера?!

«Но неужели вас не привлекает загадка? – донесся до него соблазняющий голос барона. – Ясно ведь, что здесь тайна! Полиция никогда не докопается до нее. Только вы с вашим проницательным умом сможете решить такую задачку!» – «Но я…» – начал было Леблан. Однако барон перебил его: «Ваш издатель, месье Лафит, пообещал, что вы постараетесь разобраться!»

Леблан скрипнул зубами. Да уж, против воли издателя не пойдешь! Пять лет назад не искушенный в книжных делах Морис подписал с ним контракт на десять лет: все права на книги начинающего писателя принадлежат Лафиту, автору же выплачивается фиксированный гонорар. Разве мог он тогда знать, что станет знаменитым? Да на одних потиражных он уже нажил бы состояние! Но теперь остается только локти кусать и во всем потакать издателю, ожидая, что тот заплатит гонорар побольше. Глупейшая ситуация! Но разве искать хулигана, разбившего витрину, умнее? Но, видно, придется.

«Я не прошу вас ловить того, кто разбил витрину, – снова донесся до Леблана ласково-искушающий голос барона. – Я прошу вас помочь мне понять: почему он сделал это? Вы станете моим консультантом. Конечно, я понимаю, что ваше время дорого, но я не постою за расходами». Тиссен вынул из роскошного тугого бумажника пачку хрустящих купюр. Морис сглотнул – да это же сумма чуть ли не двух его книжных гонораров. «После раскрытия тайны вы получите еще столько же. К тому же узнаете историю реального преступления в мире искусств, с которым так часто сталкивается ваш Арсен Люпен на страницах романов. Подскажите мне, как мог бы ваш герой, с чего надо начать расследование?»

Загадка фарфоровых мопсов

Писатель обреченно вздохнул: угораздило же его вляпаться в эту историю. Впрочем, вдруг она окажется интересной? Тогда можно было бы вставить ее в одну из книг. Ведь загадочные и таинственные сюжеты всегда привлекают читателей. «Ну, прежде всего, – промямлил Леблан, – хотелось бы понять: чем уникальна именно эта табакерка, почему вор ищет что-то в ней?»

Барон победно блеснул глазами и улыбнулся, укладывая фарфоровую фигурку в специальный прочный футляр: «Пойдемте со мной в гостиницу, и я расскажу вам историю табакерки!»

В гостинице, находившейся неподалеку, барон Тиссен занимал огромные апартаменты из трех комнат, обставленные антиквариатом с той нарочитой небрежностью, которая стоит дороже самой безумной роскоши. Широким жестом хозяин предложил гостю на выбор коробки гаванских сигар и напитки из бара, а сам начал рассказ:

«Впервые о табакерке с мопсом упоминается во французских хрониках времен королевы-отравительницы Екатерины Медичи. Она страдала приступами жестокой мигрени, и придворный лекарь Жан Нико предложил нетрадиционное лечение – нюханье табака, растертого в порошок. В то время табак, недавно привезенный из Америки, считался растением неведомым и даже ядовитым. Но Медичи нюхательный табак помог. И она решила поделиться новым «лекарством» с одной из своих фрейлин. И так уж случилось, что бедная девушка в ту же ночь почувствовала себя крайне плохо, а к утру умерла. По дворцу поползли слухи, что королева, которую и так все боялись до одури, отравила бедняжку!»

«Так, может, вор искал в табакерке старинный яд?» – ахнул Леблан. «Нет, она пуста! – Барон ловко распахнул золотые створки. – Да и эта табакерка – не та, которую носила с собой Екатерина Медичи. Та была точно такая же, но привезенная из далекого Китая. Во времена Медичи европейцы еще не умели изготавливать фарфор. Только в начале XVIII века, то есть ровно двести лет назад, известный алхимик Иоганн Фридрих Бетгер смог раскрыть секрет изготовления «белого золота». И курфюрст Саксонский повелел создать в старинном замке городка Мейсен первую в Европе фарфоровую мануфактуру. Все производство проходило в атмосфере строжайшей тайны – за разглашение рецепта фарфора полагалась казнь не только предателя, но и всей его семьи. Так вот одной из первых фигурок, созданных в Мейсене, и стала копия табакерки Екатерины Медичи. Саксонские мастера доказали, что их фарфор ничуть не хуже китайского».

Писатель слушал барона, открыв рот от изумления. Он-то всегда думал, что современные миллионеры – чистые неучи. Действительно, зачем им обременять мозги образованием, когда они в любой момент могут нанять себе учителей, консультантов, помощников. Но этот 35-летний сынок «стального короля» обладал настоящей эрудицией. Факты и сведения сыпались из него, как из заправской энциклопедии. Впервые в жизни Леблан услышал, что самыми многочисленными покупателями «белого золота» с конца 1730-х годов были масоны. Когда в 1738 году папа римский запретил католикам вступать в братства «вольных каменщиков», масоны стали объединяться в тайные ложи. Но для того, чтобы узнавать «своих», им понадобился секретный знак, вот они и сделали мейсенские фигурки с мопсом своеобразным паролем. И маленькая табакерка идеально подошла для такой роли. Она помещалась в кармане, и ее можно было вынуть в любой момент, не вызывая подозрений у посторонних.

«Так, может, здесь какая-то масонская тайна и в табакерке могло быть зашифрованное послание?» – встрепенулся создатель Арсена Люпена. «Нет, мой друг! – покачал головой барон. – У собачек, предназначенных для масонов, были масонские символы на ошейнике. У моей же собачки там выгравирована надпись Toujours Fidele, то есть «Всегда верна». Говорят, правда, что похожую табакерку купил в середине XVIII века русский посланник в Саксонии и впоследствии преподнес императрице Екатерине II. Рассказывают даже совершенно невероятную историю о том, что императрица в пику всяким мужским «братствам» создала при своем дворе в Петербурге женский орден. Дамы, которые входили в него, собирались раз в месяц и обсуждали насущные проблемы общества. Представляете, друг мой: под покровом ночи красавицы в старинных одеждах, с драгоценностями на глубоких декольте тайно пробираются в малый салон императрицы и при входе каждая предъявляет вот такую собачку».

«Роскошный сюжет! – Леблан залпом осушил рюмку коньяка. – Однако вы сказали, что русская императрица получила только одну собачку. Откуда же взялись другие?» – «О, русские – мастера на все руки! Через три десятилетия после Бетгера они тоже раскрыли секрет изготовления фарфора. Ну а уж по мейсенскому образцу на Императорской фарфоровой мануфактуре можно было изготовить любые фигурки». – «Но тогда мир должен быть наводнен подобными табакерками!» Барон Тиссен философски прикрыл глаза: «Увы, за полтора столетия все теряется, бьется, пропадает. Тем, чего обычно бывает много, никто не дорожит. Когда полгода назад решили устроить выставку, посвященную мейсенскому фарфору, нашлась только одна подлинная табакерка с мопсом – у меня. Правда, организаторы сообщили, что якобы сохранилась еще парочка экземпляров в небольших частных коллекциях, но на их хозяев так и не смогли выйти».

«Однако, – писатель нервно побарабанил пальцами по инкрустированной поверхности стола, – все эти превосходные истории нам мало что дают. Ведь они не об этой конкретной табакерке, а о ее, так сказать, сестрах-близняшках. А что вы знаете именно о ней?» – «Мой отец говорил, что эта табакерка, изготовленная в 1756 году, некогда принадлежала курфюрсту Саксонии и королю Польши Августу III». Леблан откинулся на спинку кресла: «Что ж – отсюда и начнем!» – «Что?» – не понял барон. «Поиски! Конечно, мой герой Арсен Люпен опросил бы каких-нибудь высокопоставленных родственников по монаршей линии, чтобы узнать семейные предания об Августе III. Но у меня таковых родственников не имеется, так что я пойду в библиотеку и полистаю старинные фолианты – в те времена придворные обожали писать мемуары».

Секретный подарок курфюрста

Неделю писатель просидел на шатких стульях библиотек Сорбонны, Лувра, Версаля. Наконец ему попались записки некоего барона Неймана, подвизавшегося при саксонском дворе. И сведения, содержащиеся в них, оказались столь интересны, что Леблан без предупреждения пожаловал ранним утром в гостиничный номер барона Тиссена.

«Послушайте! – заявил он с порога. – Я натолкнулся на весьма любопытную историю. Оказывается, Август III летом 1756 года пожаловал в Мейсен и решил приобрести подарок своей августейшей супруге. Жену свою, принцессу Марию-Йозефу из знаменитого дома Габсбургов, он обожал, прожил с ней больше сорока лет и нажил аж пятнадцать детей. Но когда курфюрсту было уже под шестьдесят, что-то в их жизни разладилось и он стал заглядываться на одну из молоденьких фрейлин по имени Кристина. Ну, словом, седина в бороду – бес в ребро. И вот, покупая жене в Мейсене табакерку с фарфоровой собачкой, Август решил приобрести такую же и для своей любовницы. А там как раз весьма удачно только что сделали небольшую партию таких вещиц. Но если для супруги курфюрст взял обычную табакерку, то в той, которая предназначалась любовнице, приказал сделать «секрет» и отослать подарок нарочным. Правда, как сообщает саксонский барон Нейман, до возлюбленной курфюрста Августа табакерка так и не дошла: нарочного ограбили по дороге. Вот я и думаю: если в табакерке было секретное отделение, значит, Август в него что-то положил. Какой-то тайный подарок, чтобы, если, не дай бог, табакерка попадет к жене, та ничего особого не нашла. Правда, это пока только мои домыслы…» – вздохнул писатель.

Но тут вдруг дверь гостиной распахнулась, и на пороге возник взволнованный секретарь барона Тиссена: «Ваша светлость, мне только что позвонили устроители выставки. Какое странное происшествие! Оказывается, в небольшом частном музее где-то в Богемии злоумышленник точно так же разбил витрину, но экспонат не тронул, только выбросил на пол. И знаете, что это был за экспонат? Такая же табакерка с мопсом, как и ваша!» – «Значит, мы на правильном пути! – воодушевленно воскликнул Леблан. – В «секрете» одной из табакерок что-то есть. И вор ищет это!»

Взволнованный барон Тиссен вскочил с кресла: «Кажется, я даже знаю, что он ищет!» Через полминуты он уже выходил из своей спальни с журналом, свернутым в рулон. «Пару недель назад Британский музей опубликовал «Хронику особых находок Хабахталя». Сейчас найду!»

Барон начал лихорадочно листать журнал. Секретарь же, повернувшись к писателю, быстро зашептал, объясняя: «Хабахталь – это рудник в Альпах, где добывают изумруды. Говорят, что именно из этих мест был уникальный изумруд размером с голубиное яйцо, который принадлежал еще римскому императору Нерону. А в соборе Зальцбурга до сих пор выставлен огромный камень, найденный в XVII веке. В наше время Хабахтальский рудник находится в концессии у англичан. Вот они и издали «Хронику особых находок».

И тут Тиссен наконец-то нашел нужную страницу: «Вот! Здесь говорится, что весной 1756 года хабахтальские старатели нашли огромный изумруд, и австрийская императрица Мария-Терезия приказала отослать его своему союзнику курфюрсту Августу III в знак августейшей привязанности. Послы должны были вручить камень лично курфюрсту. А тот в это время находился в Мейсене, куда они и отправились». – «Ну а Август, получив изумруд, положил его в качестве подарка в тайное отделение табакерки, такой же, как ваша! – подытожил писатель. – Сколько, вы говорили, барон, осталось этих табакерок в наше время?» – «Три. Но две вор уже обыскал! Остается третья. Но где она? Может, устроители этой парижской выставки знают? Свяжитесь с ними еще раз, Пауль!» – приказал Тиссен секретарю.

Молодой человек кивнул и кинулся выполнять приказание, а барон достал из сейфа свою табакерку. Вдвоем с писателем они еще раз тщательно осмотрели фигурку и пришли к единому выводу: секретное отделение должно было находиться к теле самой собачки – недаром фигурка была полой. Если и вправду в третьей табакерке найдется изумруд, тогда вор станет богачом. Изумруды же – самые дорогие камни в мире!

Но ни подтвердить, ни опровергнуть выводы своего расследования писатель и коллекционер пока не могли. К тому же имя владельца третьей табакерки никто не знал. Так что оставалось одно – ждать.

Прошло три месяца. Выставка в Париже закрылась. Барон Тиссен-Борнемисса увез свою табакерку с собачкой домой в Будапешт. Писатель Леблан уже успел настрочить очередную книгу о похождениях благородного вора Арсена Люпена, не забыв рассказать в ней о похищении старинных драгоценностей. Но однажды в его квартире на Монмартре раздался телефонный звонок. Взволнованный голос барона Тиссена произнес: «Я в Париже. В той же гостинице на Итальянском бульваре. Приходите сейчас же!» И Морис Леблан понял – расследование продолжается.

Барон встретил его с газетой в руке: «Вот недавний номер «Нью-Йорк таймс». Здесь рассказывается о том, как местный фабрикант по фамилии Моррис решил продать доставшуюся ему в наследство коллекцию старинных фарфоровых фигурок. В искусстве он ровным счетом ничего не смыслил, но самоуверенно утверждал, что среди его вещиц находится табакерка с мопсом, которой якобы владела сама Екатерина Медичи. Именно по этой рекламе его и нашел мой секретарь. Но нашел и злоумышленник. Наше предупреждение опоздало: вор ударил мистера Морриса по голове, забрал табакерку и разбил фарфоровую фигурку». Писатель ахнул: «Неужели нашел изумруд?» – «Не исключено. Во всяком случае, в осколках фарфора обнаружилась секретная пружинка. Очухавшийся мистер Моррис сильно оцарапался о нее, пытаясь склеить осколки. Оказалось, посредством пружинки фигурка просто приподнималась над самой золотой табакеркой». – «Значит, мы были правы! Жаль только, что «секрет» нашелся не в нашей собачке! – И писатель, налив себе коньяку, залпом осушил рюмку. – Остается только следить, не всплывет ли изумруд. Вор же будет пытаться его продать».

Леблан оказался прав. Через год на ювелирном аукционе в Амстердаме частному лицу, пожелавшему остаться неизвестным, был продан неизвестный доселе большой изумруд. Продавец заявил, что это старинная семейная драгоценность, и в доказательство предъявил бумагу, из которой значилось, что его предок, барон Нейман, за верную службу был награжден сим камнем саксонским курфюрстом и польским королем Августом III.

«Но вы же можете доказать, что этот «потомок» – банальный вор, укравший изумруд из табакерки мистера Морриса! – возмущенно написал Леблан Тиссену-Борнемиссе. – Это мне, писателю, никто не поверит. Все свалят на творческое воображение. Но вы же – уважаемый промышленник!»

Однако промышленник не стал ввязываться ни в какие разбирательства. Тем более что и объявившийся Нейман, и проданный им изумруд испарились, как будто и не существовали вовсе. К тому же барона больше привлекали иные сокровища – картины старых мастеров. Генрих Тиссен-Борнемисса сполна отдался страсти художественного коллекционирования, особенно после того, как унаследовал отцовский бизнес в Германии. Но при этом он никогда не расставался со своей старинной золотой табакеркой с фарфоровой собачкой, уверяя всех, что это его талисман. В 1932 году, предчувствуя наступление в Германии «нового порядка», барон вывез ее вместе со всей коллекцией в нейтральную Швейцарию, на свою виллу Фаворита близ Лугано. Ну а после Второй мировой войны коллекцию значительно преумножил его сын – барон Ханс Генрих Тиссен-Борнемисса, которому по наследству перешел и отцовский талисман – приносящая удачу старинная табакерка с мопсом. Огромное собрание, ставшее самой большой и самой ценной во всем мире частной художественной коллекцией, в которой представлены шедевры Рембрандта, Дюрера, Хальса, Ван Дейка, Гольбейна, Моне, Ван Гога и других великих мастеров, открыли для публичного посещения. После того как в 1985 году Ханс Генрих в пятый раз женился – на сей раз на испанской красавице Кармен Сервере, носившей в прошлом титул «мисс Испания», он перевез свою коллекцию на Пиренейский полуостров. А в 1992 году продал Испанскому государству за 330 миллионов долларов, что, впрочем, составляет едва ли пятую часть ее реальной стоимости. Ныне «Собрание Тиссен-Борнемисса» занимает большой старинный трехэтажный особняк в центре Мадрида, недалеко от великого музея Прадо.

Великая эпическая мистификация

Вначале 1760-х годов литературный мир Англии облетела невероятная весть: нашлись творения древнего поэта Оссиана. Сей легендарный кельтский бард, как оказалось, жил в III веке н. э. на западном берегу Шотландии и был сыном короля Фингала, правившего в тогдашнем государстве Морвен. Творения Оссиана вот уже пятнадцать веков пересказывались в народе. Частично забывались, но, приобретая заново сложенные строки, все равно возрождались, ибо рассказывали о ратных подвигах, отважных воинах и прекрасных девах. Поэмы были полны мужественного духа, романтики отважных битв и лирических любовных откровений. Удивительно, но эти прекрасные строки ритмизированной прозы никогда до этого не публиковались и – невероятно! – вообще не записывались ни одним литератором. Так что шотландской да и всей мировой литературе необычайно повезло! Неудивительно, что публикация творений древнего поэта Оссиана поразила и читателей, и литературоведов, произведя настоящий фурор.

Джордж Ромни. Портрет Джеймса Макферсона

Появлению же этих, как их окрестили, «Поэм Оссиана» общество оказалось обязано замечательному путешественнику и поэту Джеймсу Макферсону (1736–1796). Именно ему посчастливилось обнаружить древние поэмы, когда он путешествовал по затерянным местечкам Шотландии. Макферсон и до того весьма увлекался древней литературой своей страны. Он был сыном богатого шотландского фермера, который смог позволить себе послать наследника сначала в Абердинский Королевский колледж, а потом и в Эдинбургский университет. Получив образование, Джеймс Макферсон некоторое время работал преподавателем, но быстро подружился с известными исследователями, изучавшими древние языки, – доктором наук Александром Карлайлом и литератором Джоном Хьюмом. Именно эти известные мужи и разглядели талант Макферсона к древним языкам и литературе. Хьюм даже попросил Макферсона перевести со старогэльского языка на современный английский древнюю поэму «Смерть Оскара». И молодой переводчик справился так умело, что Хьюм опубликовал его перевод.

С тех пор Макферсон и сам начал ездить по местам, хранившим древние традиции, и собирать-записывать народные предания и легенды. И вот ему попались поэмы Оссиана – это же шедевр древней литературы! Почти два года Макферсон корпел над переводами поэм со старого «шотландского гэльского наречия», хоть и был отличным переводчиком. Но справился! Умело, красочно и вдохновенно переложил стихи на современный английский язык. И к 1762 году издал целый сборник под длинным названием «Фингал, древняя эпическая поэма, в шести книгах, и некоторые другие стихи, сочиненные Оссианом, сыном Фингала; переведенные с гэльского языка».

Книга тут же была признана шедевром. Ее перевели на все европейские языки. Сам Гете поставил Оссиана рядом с Гомером. Более того, Гете ввел упоминание «Поэм Оссиана» в текст своего «Вертера», а это ставило поэмы уже в разряд культовых вещей мировой литературы. Начались и «подражания великому кельту». Даже русские поэты – Державин, Карамзин, Жуковский, Пушкин, Лермонтов и другие – создали немало стихов «из пересказов Оссиана» или «из времен древнего барда». По всему миру люди, зачитавшись великими строками, называли своих детей в честь героев книги. Например, известно, что французский маршал Бернадот, любимец Наполеона, дал своему сыну имя Оскар в честь сына Оссиана. И если учесть, что маршал Бернадот впоследствии стал королем Швеции, то и его сын впоследствии взошел на трон под именем Оскара I. Так древнее имя вернулось на монарший престол.

Макферсон стал мировой знаменитостью, а его деятельность получила солидную финансовую поддержку. За свои заслуги перед культурой Великобритании он был избран членом парламента, прикупил большой участок земли, выстроил дом. Умер в 1796 году на шестидесятом году жизни и был похоронен в Вестминстерском аббатстве рядом с великими сынами Отечества.

Только вот не все литераторы и ученые поверили в подлинность его «находки древней изустной поэмы». Сомнения в подлинности оссиановских текстов периодически возникали еще при жизни Макферсона. Сразу же после публикации «Фингала» английский священник, доктор теологии и истории Уорнер, перечислил ряд странных ошибок в именах героев поэмы, удивляясь, неужели Оссиан не знал, как зовут его родню? Ведь у Макферсона бард называл одни имена, а в древних рукописных списках упоминаются совсем иные. Более того, заметил доктор Уорнер, биография «шотландского кельта» Фингала взята из истории жизни ирландского героя-правителя Финна. Но если же признать, что Финн и Фингал – одно и то же лицо, то в истории Ирландии – Шотландии вообще начинается неразбериха.

В 1766 году историк Чарльз О’Коннер в своем труде «Рассуждения об истории Ирландии» отметил, что Оссиан не знал и мест, где проживал, и где велись сражения, им описываемые. Но ведь их названия тоже сохранились, и о них можно узнать из древних рукописей.

Наиболее рьяные критики требовали, чтобы Макферсон предъявил оригиналы своих записок, которые должны были быть на «гэльском шотландском диалекте», ведь в предисловии книги значится, что именно его записывал Макферсон со слов стариков, живущих на западном побережье Шотландии и сохранивших в памяти все эти старинные поэмы Оссиана. Однако Макферсон тогда в ярости заявил, что поклялся никому не показывать своих записок на гэльском языке, ибо враги его стремятся их уничтожить. Более того, неукротимый и взрывной по характеру, Макферсон счел все нападки и вопросы личным оскорблением и начал вызывать литературных противников на. реальные дуэли. Сам же стал выходить из дома с увесистой палкой для защиты. В общем, всем было показано, сколь трудно издавать гениальные творения. И читательская общественность потребовала от критиков прекратить «разные там расследования».

После смерти Макферсона критики накинулись на его архивные бумаги, но обнаружили только черновики на английском языке. И ни одного варианта на гэльском. Так с чего же он переводил?! Современные же историки твердо считают, что он и не переводил – он сам сочинял гениальные «Поэмы Оссиана». К тому же историки подчеркивают, что Макферсон оказался не сведущ не только в именах и названиях, но и не знал истинных обычаев древних кельтов. Ну а в дневниках Макферсона остались сожаления о том, сколь трудно писать «истинные стихи, но никогда не посчитаться гением». Это же почти признание.

Неудивительно, что ровно через сто лет исследователь гэльских баллад Дж. Ф. Кэмпбелл написал, подытоживая все литературные споры о макферсоновской мистификации: «Ныне я убежден, что ОССИАН Макферсона – великое оригинальное творение, написанное именно в то время, когда и было опубликовано – в 60-е годы XVIII столетия…»

Вот так – великое творение. И точка.

Явление Мадонны

В мире всего около десятка признанных картин великого Леонардо да Винчи. И две из них находятся в зале легендарного петербургского Эрмитажа. Если подняться на второй этаж по бывшей Советской лестнице и повернуть направо, то в зале № 214 можно увидеть ранний шедевр Леонардо да Винчи – «Мадонну Литта». Посетители всегда замирают перед этой небольшой, но прелестной, завораживающей картиной. И мало кто знает, что ее появление в Эрмитаже достойно самого удивительного – авантюрного и любовного – романа.

Сокровища старинного рода Литта

Джулио Литта, командир военного корвета «Пелегрино», более месяца стоявшего на неаполитанском рейде, взглянул на развивавшийся над его кораблем красный флаг с белым крестом и тяжело вздохнул. Еще бы – он давно уже должен был отплыть на Мальту, но все еще медлил с приказом сняться с якоря.

«Не иначе наш капитан влюбился, – шептались между собой бывалые матросы. – Ну да с кем не бывает, дело-то молодое».

Литта действительно был молод. Его огромный рост, загорелое лицо и пышущие румянцем щеки говорили о том, что у этого великана отменное здоровье. А белый восьмиконечный крест, вышитый на груди, извещал любого, что перед ним – рыцарь славного Мальтийского ордена.

В его ряды граф Джулио Ренато Литта Висконти-Арезе вступил еще 8 лет назад, в 1780 году, когда ему едва исполнилось 17 лет. Орден принял его с распростертыми объятиями, ведь Джулио принадлежал к сливкам итальянской аристократии. В его семье объединились два самых богатых и древних рода Милана – Литта и Висконти. А к 25 годам Джулио уже проявил себя отважным воином. Его сделали командором, доверив командование одним из боевых кораблей. Не раз его корвет участвовал в смелых морских операциях, сражаясь с турками и алжирскими пиратами, освобождая из разбойничьего плена захваченных в рабство христиан. Сам глава Мальтийского ордена, Великий магистр герцог де Роган, отличал молодого Литту. Словом, ни о каких печалях и вздохах не могло быть и речи. Но Джулио все-таки вздыхал.

Вот и сейчас он, перескакивая через ступеньки винтовой лестницы, спустился с палубы в капитанскую каюту. У двери, как обычно навытяжку, стоял дежурный: командор ордена мог возить секретные бумаги. Джулио вошел, захлопнув за собой дверь. Если бы только матросы знали, какую тайну он возит с собой!

Дрожащими руками Литта открыл замок походного сундука, достал плотный футляр коричневой кожи, откинул крышку и, как всегда, от восторга затаил дыхание. Вот оно – его сокровище, его картина! Прекрасная юная мать кормит младенца. Ее нежные руки заботливо держат сына, взгляд обволакивает его теплом и лаской. «Мадонна с младенцем» великого Леонардо да Винчи…

О картине не ведал даже Великий магистр. По уставу члены ордена не имели права на предметы личной роскоши. Но эта картина не могла быть роскошью – она была Мадонной. И Джулио, спрятавший ее в сундуке среди одежды, не видел греха в таком утаивании. И когда выдавалась свободная минутка, вынимал картину из кожаного футляра и смотрел. Долго. Пристально. Пока взор не туманился и не начинало казаться, что таинственная Мадонна и ее младенец тоже начинают смотреть на него, Джулио Литту.

Леонардо да Винчи. Мадонна Литта

Откуда картина, написанная Леонардо на небольшой доске, взялась в семействе Литта, доподлинно неизвестно. Существовала, правда, легенда, по которой выходило, что великому художнику позировала одна из красавиц этого старинного миланского рода. Поговаривали, что она была влюблена в Леонардо и тот даже ответил ей взаимностью. Впрочем, за триста лет события прошлого покрылись мраком – быль и небыль смешались.

Но из истории было точно известно, что Леонардо действительно в 1480-х годах жил в Милане. Художнику было лет сорок пять, и он приехал по приглашению правителя города – герцога Лодовико Моро. Уже тогда вся Италия признавала Леонардо великим. Но на службу к Моро он поступил скорее не как художник, а как фортификатор, военный инженер. Милан воевал с французами, и Леонардо создавал проекты по защите города. Говорят, даже пытался создать летательный аппарат и лодку, способную двигаться под водой.

И вот посреди всей этой жестокой военной действительности Мастеру удалось создать картину такой гармонии и возвышенной красоты. Мать и младенец – это ли не вечное продолжение жизни?

Джулио с детства любил эту картину больше всех сокровищ отчего дома и, уезжая на Мальту, взял ее с собой. И видно, не случайно! Но разве мог он, молодой моряк, вообразить, глядя на леонардовский образ, что встретит живую женщину, похожую на эту прекрасную и нежную Мадонну?

Загадочный граф Скавронский

Еще пару месяцев назад это казалось невозможным. В то время Литта с особым поручением Великого магистра направлялся в Неаполь. От имени ордена он должен был связаться с русским посланником и заручиться помощью России в борьбе с турками. Абсолютно мужские переговоры по важным политическим делам. Откуда бы взяться женщине? Но русский посланник, граф Павел Мартынович Скавронский, как на грех, оказался женат.

Шикарную резиденцию Скавронского Джулио отыскал быстро. Да и как не отыскать! Русский граф обосновался прямо в центре Неаполя в самом шикарном отеле – палаццо «Наполи». Из Петербурга прибыли четырнадцать возов его вещей и привычной домашней обстановки, более сотни слуг и крепостной челяди. Широким жестом граф оплатил десять лет проживания в отеле, а других постояльцев приказал гнать вон.

Литта прибыл на обед к Скавронскому за четверть часа, как того требовали приличия. Дворецкий встретил гостя весьма странно – фразой нараспев. Сам хозяин приветствовал входящего Литту еще более чудно. «Мой новый друг, мой незабвенный, я рад тому, что вы со мной!» – пропел он по-итальянски, пришепетывая и отчаянно фальшивя.

Джулио вскинул бровь и огляделся по сторонам. Он слышал, что на вошедших в моду маскарадах стало принято распевать арии из новых опер. Но фраза, пропетая хозяином дома, звучала слишком коряво и напыщенно. Но тут отворились двери столовой и раздался громкий баритон метрдотеля: «Обед уж подан! К столу спешите. И в нем усладу свою найдите!»

Стол оказался огромен – человек на сто. Джулио усадили довольно далеко от хозяина. Но это оказалось спасением, ибо ошарашенный Литта не смог бы поддержать должной беседы: Скавронский обращался к гостям вокальными импровизациями. И те отвечали так же.

«Это что – новая мода?» – постарался выведать мальтиец у своего соседа, знакомого неаполитанского негоцианта. «Нет! – хмыкнул тот. – Это страсть синьора Скавронского. Он не мыслит жизни без музыки. Всю прислугу заставил разговаривать речитативами. А кучер его, привезенный из России, вопит на улицах Неаполя таким густым и сильным басом, что в близлежащих тратториях лопаются стаканы. Да что прислуга! Этот музыкальный чудак даже собственных юных дочерей называет не иначе как Аллегрой и Гармонией и общается с ними только посредством назидательных арий, которые сам же и сочиняет». – «Так он еще и композитор?» Собеседник вздохнул: «Мнит себя таковым. В первый же день по приезде пригласил к себе местную оперную труппу. С тех пор ежемесячно самые знаменитые певцы и примадонны исполняют его галиматью. А весь Неаполь обхохатывается». – «Но зачем же певцы поют такое?» – «Деньги, мой юный синьор! Скавронский баснословно богат. Его дед был братом русской императрицы Екатерины I, супруги Петра Великого. Говорят, императрица Екатерина-то была из простых чухонок. Когда русские солдаты взяли ее в плен, она им исподнее белье стирала. Ее так и звали – портомойка. Да вот как судьба повернулась – сам император Петр Великий в нее без памяти влюбился! Правда, родственнички-то ее все в северных землях где-то остались. Долго их потом по приказу Екатерины искали. Да только вот, едва она братца-то завидела, в ужас пришла – не умыт, не ображен, не обучен никаким манерам. Екатерина уж и решила от него отказаться. Да Петр не позволил. Сказал: «Ну и что, что без манер. Коли мне подходит в шурины, так тебе тем паче в братья сойдет!» Видно, понравилась Петру простая родня-то. Мудрый был правитель. А Павел Скавронский ныне-то – единственный наследник всего рода. При желании может скупить хоть пол-Европы. Ну а певцам такие деньги платит, что тут уж не до оценки его музыки. За такие средства хоть свиньей захрюкаешь».

Джулио Литта возвел очи к небесам: как же ему вести переговоры с таким меломаном? Может, он уже и не понимает нормального разговорного языка?

И в это время в наступившей паузе вдруг раздался спокойный женский голос, произнесший что-то на незнакомом Литте русском языке, но явно не речитативом. Сам Скавронский повернулся к светловолосой женщине, сидевшей по правую руку от него, приготовился залиться соловьем, но вдруг ответил что-то просто и односложно. И вид у него, до того напыщенный и важный, вмиг сделался упрашивающим и почти униженным.

«Госпожа Екатерина Скавронская сказала мужу, что у нее разболелась голова и она желает уйти в свои покои, – перевел Литте негоциант. – Муж очень просит ее остаться. Но она весьма своенравна. Недаром ее зовут русской Дианой. Эта богиня тоже была своенравна и холодна».

Джулио внимательно взглянул на хозяйку дома. Небольшого роста, но сколько грации и стати! Жаль, что с его места не видно лица. Но как повелевает мужем! Не только не собирается распевать с ним дуэты, но и не желает дожидаться конца обеда, что весьма невежливо.

Впрочем, и у самого Джулио к тому времени голова пошла кругом от всей этой музыки. Ему просто необходимо было хоть на минуту выбраться на свежий воздух. Пошатываясь, он вышел в коридор, но, заблудившись в огромном доме, оказался там, куда не должны входить гости, – во внутреннем дворике. День уже клонился к закату. Жара сменилась предвечерней прохладой. Последние нежные лучи солнца давали такой же призрачный свет, как таинственное сфумато на картинах Леонардо да Винчи. Джулио рассеянно поднял глаза и…

Она лежала на алой кушетке, закрытая накинутой собольей шубой. И только нежные белые руки покоились поверх мягкого меха. Услышав неожиданные шаги, она порывисто поднялась и обернулась. Меховая шубка съехала вниз, обнажив розовую грудь, словно на той самой картине Леонардо, где мать кормит грудью ребенка. И Джулио вдруг ощутил себя этим самым беззащитным ребенком, которому просто жизненно необходимо приникнуть к этой груди.

«Кто вы?» – по-французски изумленно воскликнула красавица. Джулио молчал. Только страстно смотрел на живую женщину, будто сошедшую с его обожаемой картины. «А, вы уж здесь? – напевным козлетоном прозвучало за спиной. – Знакомьтесь, командор. Пред вами моя жена – Екатерина. А это, душенька, наш гость – мальтийский рыцарь Литта Джулий!» И граф Скавронский вновь залился какой-то сложной фиоритурой, совершенно не замечая, что жена его возлежит перед незнакомцем в одной шубке, накинутой на голое тело.

На корабль Литта заявился как пьяный. С тех пор все и началось. Не раз он бродил вокруг палаццо Скавронских, не решаясь войти. Но иногда в отсутствие графа решался переступить порог. И тогда мог подолгу беседовать с русской красавицей. При этом Екатерина почти всегда полулежала под своей шубой, ничуть не смущаясь посетителя. Иногда она томно вздыхала и лениво поворачивалась. Но ни разу – ни вздохом, ни взглядом – она не попыталась соблазнить Джулио. И только однажды она прошептала: «Я узнала, что Мальтийский орден – все равно что монашествующий?» Литта склонил голову: «Увы, мы даем обед безбрачия».

С тех пор он часто спрашивал себя: не потому ли прелестная Екатерина Васильевна не смущается, что не видит в нем мужчину?

Но как же он мучился ночами! Днем было легче. Джулио занимался то делами, связанными с оснасткой корабля, то переговорами со Скавронским. Как ни странно, но, узнав о дипломатической миссии Литты, Павел Мартынович перестал распевать перед ним свои арии и перешел на обычный итальянский язык. И они тут же поняли друг друга. Скавронский послал срочную депешу в Санкт-Петербург. Оттуда пришел незамедлительный ответ: Россия обещала Мальтийскому ордену поддержку в борьбе с турками. Словом, миссия Литты была выполнена. Но заставить себя покинуть Неаполь он не мог.

А через несколько дней на грязную и вонючую дощатую мостовую порта въехала роскошная карета с шестеркой цугом. Взволнованный и обескураженный Литта, выбежав на палубу, увидел герб Скавронских и застыл.

Разодетая по последней моде Екатерина Васильевна, подобрав юбки, ничуть не смущаясь ни грязи, ни запаха, прошла по сходням на корвет. Пораженные таким «визитом запросто», матросы даже не построились на палубе, как полагалось, а только, сгрудившись, начали пялиться на роскошную красавицу. Но и это ни капельки не смутило ее. Графиня подошла к пораженному командору и проговорила, как само собой разумеющееся: «Хочу посмотреть, как вы тут».

Еле пришедший в себя Джулио повел ее в каюту. Гостья была столь естественна, что ему и в голову не пришло, что его корабельное жилище – все равно что келья монаха, что вход сюда женщины – грех. Какой грех, какой женщины? Для Джулио Литты она была Мадонной, а ее посещение – явлением богини. Он и сам не помнил, как показал ей свою святую реликвию – картину Леонардо. Екатерина смотрела долго и нежно, а потом прошептала: «Я стану думать, что, когда вы смотрите на нее, вы глядите на меня. И стану воображать, что сопровождаю вас, что всегда с вами…»

Красавица порывисто вздохнула и вышла. Джулио не осмелился ее догнать. К чему? Да и что он сможет дать этой таинственной женщине? Он же монах.

Русская любовь итальянской Мадонны

Наутро корвет «Пелегрино» снялся с якоря и покинул неаполитанскую гавань. Литта заперся в каюте и сел писать отчет о переговорах с графом Скавронским. Но перед глазами стояло кроткое и нежное лицо супруги российского посланника.

Теперь, вынимая заветный образ, Джулио Литта знал, что Мадонна есть и на земле – живая и трепетная. И он был уверен, что это именно она помогает ему выжить в его нелегкой морской жизни и кровопролитных сражениях. И когда императрица Екатерина II попросила у Мальтийского ордена прислать «сведущего в морском деле человека», Джулио Литта с трепетом отбыл в русскую столицу – город, где когда-то жила его «Мадонна» Екатерина и куда она, по сведениям мальтийских агентов, вскоре собиралась вернуться. Литта достойно проявил себя на российской военно-морской службе. Начал учить русский язык и даже стал именоваться на русский манер – Юлием Помпеевичем.

За блестящую победу над шведами в морском сражении при Роченсальме 13 августа 1789 года он был награжден золотым оружием, орденом Святого Георгия и пожалован чином контр-адмирала. Но все эти регалии не очень-то радовали Литту: прелестная Екатерина Скавронская не спешила возвращаться на родину.

К тому же не все битвы можно было выиграть. После одной из неудач Джулио подал в отставку и вернулся на Мальту. Там он и узнал, что в конце ноября 1793 года граф Скавронский умер от чахотки, а его молодая вдова намерена вернуться в Петербург. Джулио снова стал рваться в Россию.

…Ноябрьским утром 1796 года в ворота Гатчинского замка, столь любимого недавно воцарившимся императором Павлом I, въехало сорок (!) карет. Повозки странников были покрыты пылью, но на их дверцах золотом блистали толстые обручи, в которых белели кресты Мальтийского ордена. Возницы осадили коней у подъездного крыльца, и под фанфары трубачей, спрыгнувших с запяток карет, дверцы передней кареты отворились, и возник полномочный министр-посланник Мальтийского ордена – «командор разных командорств» граф Джулио Литта. Склонившись в приветственном поклоне перед российским императором, он начал заранее приготовленную речь: «Странствуя по Аравийской пустыне и увидя замок, мы узнали, кто в нем живет – брат наш во Христе и рыцарстве!»

Низкорослый и малосимпатичный Павел, обожавший лесть и всяческие театральные эффекты, с детства влюбленный в подвиги рыцарей, был восхищен громадным красавцем, склонившимся перед ним в низком поклоне. Ну а уж когда Павел узнал, что Литта имеет полномочия ордена возвести русского императора в звание Великого магистра, кровь бросилась ему в голову, и он тут же пообещал мальтийцу исполнить любое его желание. «Я желаю стать подданным вашего величества! – галантно ответил Литта. – А еще – жениться на вдове графа Скавронского, ежели она даст свое согласие».

В 1798 году на пышной и торжественной церемонии в Георгиевском зале Зимнего дворца командор Джулио Литта возложил на Павла I символы отличия Великого магистра – священную кольчугу, крест Палермской Богоматери и золотую цепь. Павел же обратился к папе римскому Пию VI с просьбой за особые заслуги снять обет безбрачия с Джулио Литты, но оставить его в звании командора Мальтийского ордена. И эта беспрецедентная просьбы была удовлетворена!

Свадьбу Юлия Помпеевича и Екатерины Васильевны сыграли прямо в Зимнем дворце. Литта был поражен переменами, произошедшими с его возлюбленной. В предвкушении свадьбы прелестная Екатерина забыла о своей прежней лени и нелюдимости. Напротив, замуж за графа Литту выходила обворожительная светская львица. Вот что творит любовь! Император осыпал молодых дарами и наградами, в том числе пожаловал Литте чин шефа кавалергардов. Екатерину же больше всего восхитил дар мужа – в спальне прямо над супружеской кроватью она обнаружила «Мадонну с младенцем» Леонардо.

Однако через год картину пришлось снять. Взбалмошный Павел, охладев к мальтийскому посланнику, не желал более его видеть, приказав отправляться в ссылку в имение жены. Литта был в отчаянии. Он метался по своему роскошному столичному дому на Большой Миллионной, не понимая, как скажет красавице жене о том, что отныне их жилищем должна стать простая деревенская усадьба. Но тут дверь открылась. На пороге возникла Екатерина Васильевна с леонардовской картиной в руках. «Мы готовы!» – кротко сказала она и прижала «Мадонну» к груди.

Как ни странно, но и в деревне Литта проявил себя отличным руководителем: не просто управлял имением твердой рукой, но и заботился о крестьянах, за свой счет строил им избы, поощрял их занятия ремеслами – словом, превратился в образцового помещика.

Правда, сельская жизнь оказалась недолгой. После вступления на престол Александра I в 1801 году семейство Литта вернулось в столицу. А с ним – и картина Леонардо, которую в петербургском свете вскоре окрестили по имени владельца «Мадонной Литта».

К тому времени многое переменилось. Нового русского императора более не заботила судьба Мальтийского ордена, тем более что саму Мальту уже захватили англичане. Так что Юлий Помпеевич переключился на насущные проблемы своей новой родины. И весьма в этом преуспел. В 1811 году по представлению Александра I он стал членом Государственного совета. Был всеми уважаем, баснословно богат, жил на широкую ногу. Одно оказалось несбыточным – у Юлия Помпеевича и Екатерины Васильевны так и не было общих детей. Часто по ночам Литта думал: отчего Бог так и не дал ему увидеть, как обожаемая русская Мадонна держит у груди их дитя?..

Однажды в их доме на Большой Миллионной гостила его падчерица – дочка Екатерины Васильевны Мария. К тому времени она уже была замужем за графом фон дер Паленом и совсем недавно родила прелестную дочурку. Литта зачем-то зашел в ее комнату и буквально замер на пороге. Юная мать кормила младенца. Лучи заката золотили комнату. Волосики на головке девочки просвечивали золотым пушком. Увидев вошедшего Литту, она повернула к нему головку и улыбнулась. И ему вдруг показалось, что он снова видит наяву сцену, когда-то написанную Леонардо. Мать и дитя.

С тех пор Юлий Помпеевич стал неравнодушен к своей «внучке». Стал ее крестным отцом и с тайным восторгом слушал в церкви, как любимицу нарекают Юлией в его честь. Видно, Мадонна услышала его молитвы и явила ему дитя. Литта зачастил в дом к Паленам, а по городу поползли гнусные слухи. Растерянная Екатерина Васильевна попыталась урезонить мужа: «Зачем ты так носишься с Юленькой? Уж и так весь Петербург судачит, что она – дочь не Палена, а твоя!» Литта ужасался: «Что ты говоришь? Неужто я мог бы соблазнить собственную падчерицу?!» Но Екатерина Васильевна все вздыхала: «Я не говорю! Но девочка и вправду на тебя похожа. Словом, не стоит самому ходить с ней гулять в Летний сад. Поостерегись сплетен!»

Ошарашенный Литта давал слово, что поостережется. Но сердце не камень. И он опять летел к обожаемой Юленьке. Часто привозил ее к себе – в особняк на Миллионную улицу. Кормил своим самым любимым кушаньем – мороженым. Вот уж к чему он имел истинную страсть! Мог зараз съесть дюжину огромных порций. И Юлию приучил. Часто рассказывал девочке об Италии. «Там, в огромном палаццо Литта, – сотни картин. Но самая прекрасная у меня здесь! – хвастался он, показывал девочке леонардовскую «Мадонну» и обещал: – Когда я умру, она достанется тебе!»

Так и вышло. 24 января 1839 года 76-летний граф Литта потребовал у своего мороженщика Сальватора очередную дюжину порций. Тот принес огромный серебряный поднос, и Литта, крякнув, приступил к поеданию. На десятой порции он блаженно улыбнулся: «Сальватор сегодня отличился!..» – и отдал Богу душу.

Его колоссальное состояние отошло обожаемой Юлии, тем более что супруги Литты – Екатерины Васильевны – уже не было в живых. Да и Юлия к тому времени успела выйти замуж за полковника лейб-гвардии Преображенского полка графа Самойлова, однако вскоре с ним разошлась. Кто знает, но, может быть, именно «Мадонна» Леонардо, на которую она любовалась с детства, по-своему повлияла и на ее судьбу. Сумасбродная красавица, она очертя голову влюбилась в великого русского живописца Карла Брюллова. И стала его Музой. Все самые прекрасные женщины на его картинах написаны с нее. Она – и «Удаляющаяся с бала», и «Вирсавия», и «Итальянская красавица». Ее образ можно увидеть и в «Последнем дне Помпеи». Вслед за Брюлловым Юлия уехала в Италию. И там познакомилась с миланскими родственниками своего крестного отца. Почему она отдала «Мадонну с младенцем» его племяннику – Антонио Литте, доподлинно неизвестно. Но так или иначе, а «Мадонна» вернулась в родное палаццо.

Впрочем, кажется, она уже не считала дворец в Милане родным. Краски начали выцветать, шелушиться, а затем и отваливаться. Как будто картина тосковала по далекой России. И никто из семьи Литта не возразил, когда Антонио в 1864 году предложил продать картину для коллекции русского императорского двора. Правда, тогда на продажу предложили целых 44 картины – семейство Литта нуждалось в средствах. Но приехавший из Петербурга директор Эрмитажа Степан Александрович Гедеонов за сто тысяч франков приобрел только четыре – и первой, конечно, «Мадонну Литта».

12 января 1865 года покупка состоялась, и Гедеонов поспешил в Петербург. Чуть не всю дорогу держал «Мадонну» на руках, согревая как мог, – боялся, что краска от холода и тряски совсем отвалится от доски. Едва приехал в столицу, отдал картину на срочную реставрацию. Однако приглашенные из-за рубежа специалисты наотрез отказались работать с картиной. Выручил простой русский умелец – эрмитажный столяр Александр Сидоров, которому удалось переложить красочный слой с прогнившего дерева на новый холст и тем самым спасти шедевр. За эту уникальную работу он получил серебряную медаль от самого императора Александра II.

«Мадонна Литта» засияла красками и заняла свое достойное место в Эрмитаже. Она стала его жемчужиной, его символом, его Главной картиной. Но вскоре возникла другая напасть – искусствоведы со всей Европы поспешили объявить картину. «безродной авантюрной подделкой». То есть, может, она и творение времен Возрождения, но никак не кисти великого Леонардо да Винчи. Интересно, что все эти сомнения начались лишь после того, как картина оказалась в Эрмитаже. Пока же она висела в Милане, никто не сомневался в ее авторстве. Хорошо, хоть нашлись честные знатоки творчества Леонардо, такие как директор Картинной галереи Берлинского музея Г.Ф. Ваген, автор известной монографии о гении Возрождения, который подтвердил авторство да Винчи.

Впрочем, через несколько десятилетий, уже после Октябрьской революции, отсутствие сомнений в авторстве «Мадонны Литта» чуть было не сыграло с картиной злую шутку. В то время в музеях молодой Страны Советов стали появляться коллекционеры из-за рубежа, и им показывали все самое лучшее: картины Рафаэля, Боттичелли, Тициана, Веронезе, Ван Эйка. Показали и «Мадонну Литта». Особо ценных покупателей, таких как министр финансов США Эндрю Меллон или ловкий промышленник Арманд Хаммер, чиновники от искусства запросто водили по залам Эрмитажа: «Мы продаем все – выбирайте, что вам интересно!»

Работники Эрмитажа, несмотря на угрозу репрессий, пытались сопротивляться. Писали докладные записки и объяснения, перевешивали полотна, уносили их якобы на реставрацию, чтобы запутать следы. Но многие произведения искусства спасти так и не удалось. С пугающей регулярностью по ночам к боковому подъезду Эрмитажа подъезжали машины смерти – «черные маруси», как их звали в народе. Только забирали эти машины не людей, а картины. И по утрам на стенах музея, где еще вчера висели полотна великих мастеров, зияли белые пятна. Пропала «Мадонна Альба» Рафаэля, которую весь мир называл «Петербургской Мадонной». Исчезла тициановская «Венера перед зеркалом» – лучшая работа мастера. А в один памятный день директор Эрмитажа, академик Орбели, обнаружил спецов Внешторга перед «Мадонной Литта». И тогда он решил действовать – не мог же он позволить, чтобы Эрмитаж лишился своей Главной картины. Вечером он вынес «Мадонну» из Эрмитажа, обмотавшись ею под пиджаком. На пиджак надел пальто, чтобы бдительная охрана, ежевечерне строчащая отчеты в «органы», не смогла ничего обнаружить. На всякий случай подготовил отчет, в котором говорилось, что картина находится в плохом состоянии, краски сползли до неузнаваемости. Ну а если представители Внешторга велят-таки предъявить картину, решил показать какой-нибудь старый размытый холст. Такой поступок по тем временам был подвигом. Ведь если бы правда раскрылась, под расстрел пошел бы не только сам Орбели, но и вся его семья.

Но, видно, «Мадонна Литта» всегда хранила тех, кто ее любил. И как все истинные Литты, она всегда была своенравна. Не захотела уезжать из России – и не уехала. Теперь именно она и есть наша «Петербургская Мадонна». И когда красавице с младенцем приходится выезжать на зарубежные выставки, уже никто не говорит, что они «безродные авантюристы». Тем более что среди дневниковых записок Леонардо удалось обнаружить его наброски к «Мадонне Литта». Так что авторство доказано. Хотя страсти, конечно, еще будут бушевать. Но какое же искусство без страстей?..

Сокровище бродячего цирка: легенда и быль

В Леонардовском зале петербургского Эрмитажа висит еще одна картина Мастера – «Мадонна Бенуа». И история ее явления миру столь же удивительна, загадочна и авантюрна, как и «Мадонны Литта». Да и в самом деле, чего еще ждать от созданий волшебной кисти?

В промозглую Масленицу 1824 года на астраханской пристани как-то не ладились гулянья. Уж и купцы, забыв про субординацию, сгрудились вместе в двух трактирах – и степенная первая гильдия, и мелочь торговая в рваных зипунах. Уж и вина-водочки каженный день выпивалось немало. А матросня – опять же вместе – и с больших рыболовецких судов и с крошечных фелюг бродила, подвыпивши, по улицам города всем скопом. Казалось бы, должно веселье начать чувствоваться. Но нет.

Падал снег. Месилась грязь под ногами. Потрескивали на ветру сараюхи, приспособленные под склады. Астрахань ведь ключевой торговый город, перевалочный пункт дорог – из Самарканда в Казань, из Бухары в Нижний Новгород, из Персии к Белому морю. В Астрахани всегда множество народу – и своих жителей, и торгового люда. Да вот незадача: в эту Масленицу все, как сычи, сидят по своим домам да торговым приютам. Только и говорят: «Паршивая погода ноне!» Ну а нет праздника – нет и выгоды купцам. Откуда ж ее взять, коли никто ничего не покупает?!

Леонардо да Винчи. Мадонна Бенуа

Купец первой гильдии рыбопромышленник-миллионер Сапожников тоже месил астраханскую грязь в Масленицу 1824 года. И чего сюда заехал из своего привычного Петербурга? Конечно, дела были. Но ведь думал погулять вдали от дома. Дома-то образованная супруга Пелагея Ивановна, не купеческая дочь, а дочка действительного статского советника, директора всех санкт-петербургских училищ Ивана Ивановича Ростовцева. Дома разговоры о возвышенном – искусстве, литературе, гости дворянских кровей. Конечно, купец Сапожников изо всех сил «аристократическую жизнь» налаживает. Дворянам свои «дурные купеческие» деньги ссужает. Но ведь душа-то простая своего праздника требует. Вот и думал Александр Петрович Сапожников поразвлечься на Масленице в Астрахани. Хотел, как в детстве, погулять по улицам, цепляя попадающихся навстречу прохожих, потом собрать команду да, послюнявив рукавицу, ринуться стенкой на стенку, утешив душу в кулачном бою. Еще грезил о бродячих музыкантах, под чью развеселую музычку можно и поплясать прямо на какой-нибудь площади, лихо бросив шапку наземь.

И вдруг – чу! – ужель музыка?! И вправду – труба, а вон – скрипка вроде. Зазывалы музыкальные. Куда же зовут? Купец повернул на звуки. Эва – балаган раскинут. Разноцветный, круглый. Бродячие циркачи!

«Всемирно известная труппа Франческо Пикколомини! – надрывается зазывала, тряся бубном. – Танцы на канате! Прекрасная наездница! Невероятные чудеса! Две копейки за вход! Женщинам и детям копейка! Представление начинается! Спешите, а то мест не хватит!»

Куда уж там – эка загнул. Купец даже сплюнул от такого обмана. Да зрителей-то всего ничего. Прогорают циркачи-то!

Сапожников вздохнул – жаль бедолаг. Что с того, что циркачи, – тоже ведь люди. Вынул из кармана монету, кинул в кружку зазывалы, не требуя сдачи, и вошел в шатер. Там сразу бросалась в глаза не просто бедность – нищета. Вокруг посыпанного песком круга всего-то четыре чадящие плошки. Полог весь дырявый – вон, небо видно. Скамеек нет. Публика на ногах толпится. Да и представление так себе. Девчонка-наездница поехала на тощей коняге. Обеих, видно, не кормят – у обеих ребра торчат. Потом другая девчонка, постарше, залезла на канат, подвешенный к куполу полога, и начала там раскачиваться. Это небось и есть танцы. Хоть бы не упала! А то голова с голодухи кругом пойдет. Нет, обошлось.

Сапожников хрустнул зубами и вышел из балагана. Какой интерес переживать за циркачей?! На их представление с радостью и весельем глядеть надо. Да вот не выходит.

Купец пошел к своим складам. Проверил, все ли в порядке. Покалякал со сторожами. Проверил замки. «Не беспокоят ли соседи?» – спросил. Да и услышал: «Не, хозяин. Тута же все сараи наши. А в не нашем старик с девчонками». – «Кто таков?» – «Сам глянь! Они тихие».

Сапожников и пошел взглянуть. Приотворил дверь. Да и разглядел у печурки старого зазывалу с внучками – наездницей и гимнасткой. Все они быстро и жадно ели что-то из мисок. Голодные. Не понимая зачем, купец-миллионщик вошел в сарай. Старик поднялся. Заговорил что-то, коверкая слова. «Действительно итальянцы, – понял Сапожников. – Как же их сюда-то занесло?» Машинально нащупал в кармане купюру и протянул старику. Тот благодарно прижал руку к груди, поклонился, обвел рукой свою нищую обитель, словно приглашая купца присоединиться к еде – чем богаты. Сапожников огляделся и… его как бичом по сердцу хватанули – над набитыми по стене нарами висела небольшая, но поразительная картина: юная Богородица, по возрасту ничуть не старше девчонок-циркачек, держа на коленях Младенца, показывала ему цветок. И эта девочка-Богородица и ее Младенец были такими реальными.

«Продай! – выдохнул Сапожников. – Сколько хочешь?» Старик итальянец понял, замотал головой: «Нельзя! Святая Мадонна. Благословение матери. Невозможно…» Старик даже попытался закрыть картину тряпицей, не знал, бедолага, с кем дело имеет. Того, что купец Сапожников хотел, он всегда добивался. Вот и теперь он стал ходить к итальянцам чуть не каждый день. Видел – дела у циркачей идут все хуже. Ну и дождался – после окончания Масленицы настал пост. К циркачам вообще перестали заходить зрители. Денег не хватало даже на то, чтобы тронуться в другой город. Вот и продал старик итальянец картину с Мадонной.

Ошалевший от счастья Сапожников привез картину в Петербург. Всю дорогу на руках сам держал, аки младенца, видел, что доска, на которой написана картина, разваливается. В столице первым делом начал искать, кто помочь сможет. В Академии художеств нашел реставратора, работающего над картинами в Эрмитаже, – Евграфа Егоровича Короткого. Тот и совершил художественный подвиг – перевел «Мадонну с цветком» (как ее стали называть) на холст.

Через три года, в 1827-м, купец Сапожников умер. Но благородной родне остались не только миллионы, но и богатая коллекция картин, которую он успел собрать. Сын его Александр Александрович уже не носил ни бороды, ни зипуна, а выглядел горожанином-денди. Внучка же Сапожникова Мария, слывшая уже не просто образованнейшей барышней, но и любительницей искусств, вышла замуж за известного петербургского архитектора французско-итальянских кровей – Леонтия Николаевича Бенуа. В приданое Марии Александровне и досталась жемчужина собрания деда – «Мадонна с цветком».

В 1908 году в Петербурге состоялась выставка картин западноевропейских художников из частных коллекций. «Мадонна» Сапожниковых-Бенуа оказалась там на почетном месте. Вот тогда-то академик живописи, хранитель Эрмитажа, искусствовед Эрнест Карлович Липгарт и обосновал свою догадку – «Мадонна с цветком» принадлежит кисти не кого-либо, а величайшего гения живописи – самого Леонардо да Винчи. Невероятно! Ведь картины гения все известны наперечет, а тут вдруг шедевр, найденный в нищем цирковом балагане…

Картину решили атрибутировать за границей. В 1909 году она отправилась в Европу. Самый признанный авторитет живописи Возрождения, профессор Бернард Беренсон, был вынужден, хоть и нехотя, признать авторство Леонардо. Еще бы не признать – в рисунках да Винчи обнаружились точные наброски «Мадонны с цветком». Выяснилось, что это – одна из первых картин молодого Леонардо, выполненная где-то в 1478–1480 годах. Еще в 1591 году о ней написал исследователь М. Бокки: «Дощечка, расписанная маслом рукой Леонардо да Винчи, превосходная по красоте, где изображена Мадонна, в высшей степени искусно и старательно. Фигура Христа, представленного младенцем, прекрасна и удивительна, его поднятое лицо единственное в своем роде и поразительно по сложности замысла и тому, как этот замысел удачно разрешен».

Словом, авторство Леонардо оказалось признанным. Это же не одна слава, но и огромная стоимость! А между тем семейство Бенуа нуждалось в средствах, и Мария Александровна решила продать картину. Покупатели нашлись незамедлительно. Лондонский антиквар не задумываясь предложил полмиллиона франков, примерно 200 тысяч тогдашних рублей. Но Мария Александровна не хотела продавать шедевр за границу. Она была патриоткой и хотела оставить картину в России. Она же понимала, что это – народное достояние. И тогда директор Эрмитажа граф Д.И. Толстой обратился с просьбой к императору Николаю II, чтобы кабинет его величества специально отпустил нужную сумму. Отечественные радетели искусства, конечно, объявили о скудости средств и предложили только 150 тысяч, и то в рассрочку. Мария Александровна вздохнула и… согласилась. Что не сделаешь ради того, чтобы картина осталась на Родине.

Зато теперь полотно гордо именовалось «Мадонна Бенуа» и висело в лучшем зале Эрмитажа. Вот только искусствоведы решили изучить ее историю поглубже. Цирковое появление шедевра в нищем балагане и неожиданный визит миллионера-купца выглядели как-то неубедительно. Слишком уж авантюрно, театрально, напыщенно.

Однако история явления Мадонны еще долго оставалась тайной. И только в 1974 году в Государственном архиве Астраханской области был обнаружен «Реестр картин г-на А.П. Сапожникова, составленный в 1827 году». Не понятно только, до смерти самого Сапожникова или уже после. Но первой в описи числилась «Божья Матерь, держащая предвечного Младенца на левой руке… Вверху с овалом. Мастер Леонардо да Винчи… Из коллекции генерала Корсакова». Получается, что авантюрная история находки «Мадонны» в цирке – всего лишь легенда, семейное предание. Только вот отчего оно возникло и почему сам Сапожников настойчиво рассказывал именно версию про нищих итальянцев сыну-наследнику, а тот передал своим детям?

По здравом размышлении это можно понять. Сапожников хоть и был миллионером, но «собираниями коллекций» в то время занимались дворяне, а никак не купцы. Генерал же Алексей Иванович Корсаков был сенатором и завзятым коллекционером. Однако, скорее всего, продавая купцу-миллионеру картину на сгнившей доске, он и не подозревал о ее ценности. Ну а история, рассказанная купцом всему Петербургу, говорит о многом. Во-первых, о том, что сам Корсаков не хотел афишировать, что продал картину. А во-вторых, о том, что, понимая, сколь ценно его приобретение, Сапожников постарался сделать так, чтобы оно осталось у него навсегда. Ведь если помнить, что ее продал Корсаков, так в один прекрасный день можно получить требование вернуть ее обратно. Ну а коли знать, что ее хозяева – некие нищие итальянцы, так они назад не потребуют. Да и где их искать-то? Это ж все равно что ветра в поле. А Мадонна – вот она. Улыбается, протягивает цветок, играет со своим Сыном. Сама еще дитя.

Кража века: дела и случаи

22 августа 1911 года во вторник в 9 часов утра хранитель Луврского зала Леонардо да Винчи, который называют Квадратным салоном, проходя по залам музея, заметил, что на своем почетном месте отсутствует «Джоконда» – самая знаменитая «портретная дама» мира. Хранитель не обеспокоился: вчера, 21 августа в понедельник, Лувр был закрыт для посетителей – проводился санитарный день. Именно в такие дни музейные сотрудники и работают с картинами, в обычное время представленными для посетителей. Так что хранитель зала Леонардо решил, что «Джоконду» снял фотограф или реставратор. «К открытию в 11 часов вернут на место», – подумал хранитель и поспешил по своим делам.

В полдень, впрочем, хранитель решил проверить, правильно ли повесили картину, ведь «Мона Лиза Джоконда» – дама почтенного возраста и обидчивой натуры. Она должна висеть под определенным углом и наклоном к солнечному свету, проникающему в Квадратный салон. Иначе с картиной происходит нечто мистическое – посетители жалуются, что она зло насмехается над ними, а то и корчит обидные и даже страшные гримасы. Так что хранитель вошел в «Квадратный салон» и застыл на месте. Никакой «Джоконды» на стене не было. Там зияла пустота. А под ней как ни в чем не бывало восседал служитель, которому было поручено охранять картину. Ну и что же он охранял?!

«Где Мона Лиза?» – охнул хранитель. «Не было с утра, – проговорил заспанный служитель. – Думаю, фотограф забрал…»

Уже предвкушая нечто кошмарное, хранитель кинулся к фотографу, потом к реставраторам, потом по другим службам. Никто не брал «Мону Лизу». Но не могла же она уйти сама – значит, ее похитили?!

Дело о похищении национального шедевра

В ужасе хранитель Леонардо кинулся к главному хранителю Лувра Жоржу Бенедиту. И вот как месье Бенедит описал это впоследствии: «Вчера в музее был санитарный день, и он был закрыт для публики. Поэтому никто не заметил, что картина исчезла».

Леонардо да Винчи. Мона Лиза (Джоконда)

Вот такой бардак был, оказывается, всегда. Полтора дня зияла пустота на стене, но никто не заметил, что там нет картины! Дальше – больше: «Хранитель Квадратного салона прибежал ко мне, заявив, что никто не знает, куда подевалась картина».

Ну, это как обычно! Сам хранитель несколько раз проходил, ясно видя, что «Джоконды» нет. Служащий-охранник сидел в кресле под пустым местом. Тоже видел, что дама улетучилась. Но даже видя все это, никто еще полдня не побеспокоился. Ну подевалась невесть куда – и все тут!..

Конечно, месье Бенедит принял меры: «Я немедленно позвонил префекту парижской полиции Луи Лепину, он приказал закрыть музей и направил сюда целую армию сыщиков».

Ну да, бравые ребята знали, что делать. Они похватали и обыскали всех посетителей, как будто не понимали, что похититель не станет дожидаться их прибытия. Тем более что ждать пришлось бы два дня – и понедельник, и вторник.

Дальше все шло по накатанной – полицейские обыскали музей и нашли на лестничной площадке брошенную раму, из которой бедняжку «Джоконду» вырезали обычным перочинным ножом. Раму, конечно, бросили, холст скатали в трубочку и унесли. «Каким образом похитители проникли в музей и как вышли – остается загадкой!» – объявили полицейские главному хранителю Лувра.

Ну а потом на место происшествия прибыл и сам инспектор Луи Лепин. Он констатировал, что «похититель явно был хорошо знаком с порядками музея, а значит, посещал его». Смотритель-охранник Квадратного салона, которого бесцеремонно спихнули с его насиженного кресла, вдруг вспомнил, что вот уже несколько дней перед «Джокондой» подолгу простаивал «один молодой человек – блондин с голубыми глазами». Но ведь около портрета всегда кто-нибудь да стоит. И смотрителю не в чем было подозревать незнакомца. Тот вел себя пристойно. Нашелся и слесарь, вспомнивший, что перед дверью служебной лестницы, которая очень туго открывалась, его окликнул кто-то из рабочих в белой служебной блузе музея. «Не могли бы вы открыть мне дверь? – попросил рабочий. – А то с такой большой поклажей это несподручно». Слесарь помог, и рабочий вышел во «дворик Сфинкса». Было около 7.30 утра. Из «дворика Сфинкса» можно выйти во «дворик Висконти», где есть дверь, открывающаяся прямо на парижскую улицу. Но там пост охраны! Да вот незадача. Охраннику захотелось пить. И он вышел где-то часов в семь и вернулся в восемь. Что же он пил целый час?!

Полиция этого не установила. Зато нашла еще одного рабочего музея, как раз шедшего на работу через «дворик Висконти». «Действительно, – сказал он, – мимо меня быстро прошел какой-то мужчина со свертком. Но раз его не остановил охранник, чего же я стал бы его в чем-то подозревать?!»

Словом, круг замкнулся. Картина вырисовывалась неприглядной. Примерно в 7 утра некий мужчина в рабочей блузе музея беспрепятственно снял «Джоконду» с крюка на стене. Стекло на картине отсутствовало, поскольку посетители жаловались, что оно бликует и мешает наслаждаться шедевром. Похититель вынес «Джоконду» на лестницу, разрезал ножом серую бумагу, которой холст крепился к раме. Деревяшку он бросил, холст сложил или скатал. И опять же совершенно беспрепятственно вышел из музея на улицу, где и растворился в миллионном Париже. Предварительно он скинул музейную блузу, оставшись в обычном костюме. Блузу нашли в мусорном ящике. Но где искать похитителя и, главное, национальный шедевр, не знал никто.

Зато порезвилась пресса. Журнал «Пари» пообещал 50 тысяч франков за любую достоверную информацию. Газета «Матен» кинулась к известноуму ясновидящему – пусть призовет свое умение и высшие силы. Ну а журнал «Ревю де Монд» объявил с сарказмом: «Тайна улыбки Джоконды раскрыта! Она просто предвкушала весь тот шум, что вызовет во всем мире весть о ее похищении!»

Шум действительно начался. Больше того – истерика. Уже назавтра чуть не каждый второй парижанин заявил, что видел какого-то подозрительного субъекта на улице (набережной, бульваре, площади, переулке и т. д.), который нес подозрительный предмет (сумку, пакет, сверток и пр.). Через пару дней подозрительные «люди с картинами» обнаружились на поездах, пароходах, яхтах, телегах, в каретах и пешком по всему миру – в Шербуре и Нью-Йорке, Мадриде и Лондоне. Даже у нас в Одессе нашлась парочка подозрительных с картинами – как же без Одессы-то?!

Дело о египетских статуэтках

Беспомощность полиции, ротозейство администрации музея, халатность его сотрудников оказались невероятнейшими. «Да что вы хотите! – в сердцах написал в парижской газете «Энтрансижан» поэт Гийом Аполлинер. – Там не встретишь и одного охранника на целой галерее! Наш Лувр, наше национальное достояние, охраняется значительно хуже, чем самый заштатный музейчик Испании…» Администрация музея ответила Аполлинеру гневным посланием: «То, что произошло, – несчастная трагедия! А у нас каждый экспонат на счету!»

И тогда поэт, давно известный авантюрным духом, решил доказать, насколько это не так. Вдвоем с приятелем, работником Лувра Жери Пьере, Аполлинер спокойно и откровенно похитил из Египетского зала малых форм две статуэтки, а потом через подставных лиц передал их в редакцию «Пари журналь». Те, ухватившись за сенсацию, выдали огромный материал о доступности совершения кражи из Лувра.

Что тут началось! Общественность потребовала спешной инвентаризации коллекции Лувра. Результат поверг всех в шок. Выяснилось, что не хватает почти полтысячи ценнейших раритетов искусства. То есть, как подытожил журнал, каждый двадцатый посетитель имел возможность прихватить что-нибудь ценнейшее на память о посещении Лувра – например, колье Марии Медичи или перстень Наполеона, севрскую статуэтку или древнеегипетскую монету. Выбирать можно было на свой вкус!

Шокированная общественность взяла дело в свои руки. Срочно созданный комитет парижан потребовал от Лувра книгу регистрации посещений и посетителей. Ведь по закону они должны были расписываться в такой книге учета. Но оказалось, что книги вообще нет! То есть поначалу, когда приняли закон, она, конечно, была. Но потом служителям надоело вечно записывать туда имена и фамилии. Ну, знакомая картина, верно?!

Однако полиция не дремала. Она вышла на след того, кто предоставил похищенные предметы в редакцию «Пари журналь». И 7 сентября 1911 года газета «Мартен» оповестила: «Дело о краже «Джоконды» раскрыто! Доблестный инспектор арестовал критика и поэта месье Гийома Аполлинера на его квартире в связи с хищением из Лувра египетских статуэток!»

Так началось «Дело о египетских статуэтках», а «взрыватель спокойствия» Аполлинер оказался на нарах. Стоит, конечно, вспомнить, кто он был, этот великий французский поэт. Звали его Владимир Александр Аполлинарий Костровицкий. То есть был сей ниспровергатель и бунтарь, авангардист искусства конечно же из России. Внебрачный, но признанный ребенок аристократки польских кровей Анжелики Костровицкой, родившейся в Гельсингфорсе (то бишь в Хельсинки – столице тогдашней «русской Финляндии»). Имя Аполлинарий превратилось в фамилию, ну а мятежный дух заснеженной страны вполне пригодился в Париже, став поэтическим «Новым духом», определившим искусство авангарда.

Ко времени «Дела о египетских статуэтках» Аполлинеру было 31 год. До культового «Моста Мирабо», написанного в феврале 1912 года в период болезненного и тяжелого расставания с возлюбленной Мари Лорансен, оставалось всего лишь несколько месяцев. Но этих завораживающих в боли и тоске строк вообще могло бы не появиться, если бы доблестная парижская полиция не разобралась в «Деле о египетских статуэтках». Аполлинер тогда сгинул бы на каторге – и никаких стихов!

Но полиция все же поняла, что к краже «Джоконды» поэт не имеет никакого отношения, а его «хищение» из Лувра – шаг отчаянного стремления показать обществу, сколь плохи дела в главном музее страны. Словом, статуэтки вернулись в Лувр, а поэт – домой. Вот только остальные пропавшие полтысячи экспонатов канули в Лету навсегда. Впрочем, и похищение «Джоконды» тоже быстро сошло на нет – о нем тоже забыли. Есть же и другие новости!

Случайное обретение или продуманная авантюра?

В конце 1913 года самый знаменитый антиквар Италии, владелец модной художественной галереи Альфредо Джери поместил во всех итальянских, французских и немецких газетах объявление о том, что купит различные антикварные произведения искусства. Собственно, это было его обычное ежегодное объявление. К Рождеству людям всегда не хватает денег на подарки близким, вот они и готовы продать старинные вещи задешево. Ведь для большинства предметы старины – просто хлам. На этот раз писем с предложением продать «старье» оказалось даже больше обычного. Но внимание Джери привлекло письмо из Парижа, помеченное 29 ноября. Его автор совершенно нагло предлагал купить. «Джоконду» Леонардо да Винчи. И ведь предлагал не абы кому, а истинному знатоку искусств! Конечно, Джери знал, что после похищения из Лувра по миру ходят десятки, если не сотни «Джоконд», которых нечистоплотные продавцы, антиквары средней руки, выдают за истинную картину Леонардо. Даже самому Ротшильду чуть не всучили такую копию. Но это письмо было не похоже на обман. Во-первых, автор вообще не называл сумму. Во-вторых, писал, что он является патриотом Италии и будет рад предоставить шедевр да Винчи антиквару, который даст ему слово выставить полотно в своем итальянском салоне. Конечно, возможно, автор письма неразборчивый шутник или вообще безумец. Но ведь не ответив – не узнаешь. А вдруг всю жизнь потом придется корить себя, что имел бы счастливый случай держать в руках «Джоконду», да сплоховал? Словом, Альфредо Джери ответил по обратному адресу: Париж, почтовое отделение на площади Республики, до востребования тому, кто назовется месье Леонарди.

Конечно, по здравом рассуждении такое нелепое случайное письмо не могло быть правдой. Вот уже скоро три года полиция всего мира, а уж парижская особенно, ищет похитителя «Джоконды». Но неужели он до сих пор вполне открыто, не таясь, живет себе в Париже, да еще и рассылает письма с предложениями о продаже шедевра?!

Увы, оказалось, это так. Ответ пришел 11 декабря. Леонарди (надо же, какой знаковый псевдоним, ну прямо Леонардо!) предложил встретиться в следующую среду, 17 декабря. То есть он даже не сомневался, что спокойно выедет из Парижа и минует сначала французскую, а потом и итальянскую границу. Да он был нахал! Или умалишенный.

Но «в среду после полудня, – вспоминал потом антиквар Джери, – в моем кабинете появился молодой сухощавый человек с небольшими черными усиками, довольно скромно одетый. Он заявил, что. хочет 500 тысяч лир за картину». Для страстного патриота, рвущегося вернуть картину на родину, это была солидная оплата «патриотизма». Антиквар пообещал заплатить, но предложил показать картину своему другу Джованни Поджо, который в то время был директором всемирно известной и авторитетной галереи Уффици, где хранились главные живописные сокровища Итальянской Республики.

Леонарди не возражал и на следующий день встретил Джери и Поджи в своем крошечном номере под крышей бедного отеля «Триполи». Заперев дверь на ключ, он полез под кровать и вытащил почти разваливающийся деревянный дорожный сундучок. Открыл, предъявив гостям кучу всякой рухляди и грязных вещей, а потом выдвинул двойное дно. Там лежало нечто завернутое в потертую красную тряпку. Леонарди сбросил ее и развернул «нечто». У гостей голова пошла кругом – в грязной тряпице обнаружилась «Джоконда», жалостно улыбающаяся и словно умоляющая: «Спасите меня!»

Первым пришел в себя директор Поджо. «Чтобы подтвердить подлинность картины, нужно изучить ее в музее. Там есть и соответствующее оборудование, и условия». Леонарди не возражал. Он снова завернул «Джоконду» в красную тряпицу и пошел вместе с гостями в галерею Уффици. На лестнице отеля консьержка подозрительно глянула на поклажу: «Что это вы несете?» Леонарди ответил чистую правду: «Картину в галерею Уффици. Вот этот господин, ее директор, согласился взглянуть!» И троица беспрепятственно пошла дальше.

«Да ему везет невероятно! – ужаснулся антиквар. – Он спокойно украл картину и, наверное, столь же бесхитростно вынес ее, отвечая на вопросы встречных людей в Лувре. Вот поразительное простодушие. Такого никто не заподозрит…»

В галерее же Поджи осмотрел картину со всей возможной тщательностью. «Специфические трещины, расплывчатые пятна на тыльной стороне правой руки, потертости вокруг рта, отметины на задней стороне справа, оставшиеся от тополиной доски. Сомнений не было, – написал Джери, – «Мона Лиза» нашлась, это творение великого Леонардо да Винчи».

Решено было, что Леонарди заберет картину до завтра, а антиквар за это время соберет деньги. Завтра же сделку и завершат. Чего тянуть?..

Но назавтра, когда Леонарди уже собирал свои нехитрые пожитки, дабы отбыть обратно в Париж, как только антиквар принесет деньги, на пороге номера отеля возникла флорентийская полиция. «Джоконду» забрали как улику. При этом Леонарди не оказал ни малейшего сопротивления.

В полиции он охотно рассказал, что зовут его Винченцо Перуджа. Ему 32 года, и уже с детских лет он страдает оттого, что лучшие живописные шедевры его родины растащены по всему миру. Поэтому, когда он, бедный итальянский слесарь-стекольщик, отправился на заработки в Париж и увидел там «Джоконду» в Лувре, не смог устоять. Зашел и взял с собой. Хотел вот передать Италии. За вознаграждение, конечно, но его почему-то схватили. Видно, здесь нет истинных патриотов! И Перуджа тяжело вздохнул.

Но начальник полиции Флоренции на жалобные вздохи не повелся. «Не ври! – рявкнул он. – Так-таки зашел и взял?» – «Ну, не сразу, конечно, – согласился Перуджа. – В Париже я работал в фирме, которая ставила особо прочные стекла. Я ведь хороший стекольщик. Начальство даже сочло меня лучшим и послало в Лувр. Там как раз решили спрятать все шедевры под стекло. Ну я и поставил стекла, на «Джоконду» в том числе. Потом выяснилось, что посетители жалуются – стекла бликуют, не дают рассмотреть картины. И в Лувре решили снять стекла. Ну, опять позвали меня. Я и снял. А уж в третий раз я пришел сам – поболтать с приятелями-декораторами. Меня же там все знали. Никому и в голову не пришло, что я заберу с собой «Джоконду».

Вот такая обычная история безалаберности и простодушия. Забрал и унес. Потом почти три года спокойно жил в Париже, а мировой шедевр лежал под кроватью, обернутый красной тряпочкой. И сколько бы лежал еще?! Хорошо, что подоспел счастливый случай – антиквар Джери опубликовал в газетах свое объявление, а вор картины прочел его. А то так бы и валялась несчастная «Мона Лиза» под кроватью.

4 июля 1914 года парижский суд начал рассмотрение дела о краже «Джоконды». Невероятно, но Винченцо Перуджу осудили всего на год и пятнадцать дней. К тому же защитники подали апелляцию. Срок сократили до семи месяцев. Ну а поскольку оказалось, что их Перуджа уже отсидел, его вообще выпустили. Он уехал в свой итальянский город Дюименцу, женился там, потом вернулся в Париж. Открыл лакокрасочную фабрику и умер в середине 1920-х годов. Никому и ни о чем никогда не рассказывал. Соседи даже и не подозревали, что их тихий месье Перуджа – вор, похитивший самый дорогой шедевр мира.

«Джоконда» тоже вернулась в Париж. Снова обосновалась в Квадратном салоне Лувра. Только вот со времен ее возвращения поползли упорные слухи, что теперь в Лувре – копия. Настоящую же картину, украв, Перуджа продал кому-то из тайных коллекционеров. А может, он и крал ее по уже имеющемуся договору? Иначе не может быть так много недосказанного, непонятного в этой странной истории. И все простодушное поведение Перуджи – всего лишь маска. И даже то, что он решил продать картину по объявлению в газете, вообще из ряда вон. Ведь объявление могло быть инспирировано полицией, в Италии Перуджу могла ждать засада, но он упорно тащился во Флоренцию со своей патриотической сказкой. «Да ему просто надо было, чтобы картина наконец-то всплыла! – говорили скептики. – Ведь она была тщательнейшей подделкой. Ну а ее находка прекращала поиски реальной картины Леонардо, той, что теперь осела в чьей-то частной коллекции!»

«А правда ли вообще, что именно этот недалекий и необразованный Перуджа украл картину? – сомневались другие. – Ведь если он работал в Лувре и его там знали, почему ни один сотрудник Лувра не вспомнил, что это он был там в день кражи? А ведь Перуджа рассказал на суде, что целый час трепался с приятелями-декораторами, так почему же ни один из них не вспомнил, что говорил с ним? Но если итальянца там не было, значит, кражу совершил кто-то другой. А Перуджа потом просто навешал всем лапшу на уши!»

«И почему вор получил такой смехотворный срок?! – возмущались третьи. – Ясно, в деле замешаны могущественные силы, которые не хотели давать ход делу «Джоконды», зато хотели отблагодарить этого Перуджу. Откуда у него, нищего стекольщика, взялись потом деньги на лакокрасочную фабрику чуть не в центре Парижа?!»

Ответов нет. И уже никогда не будет. Авантюра совершена. Кто она, «Джоконда», висящая в Квадратном салоне, – та, что создал Леонардо, или другая, подделка начала ХХ века? К тому времени технологии уже позволяли создавать работы под старину, которые весь мир признает за подлинно старинные. Может, и правда, у кого-то в тайной частной коллекции висит подлинник Леонардо?..

Не раскрывайте тайн, или Авантюра, которая может стоить жизни

Однако что за портрет ни висел бы в Лувре после его кражи 21 августа 1911 года, а потом возвратился на свое место в Квадратном салоне Лувра 4 января 1914 года, все равно толпы посетителей мечтают хоть раз в жизни заглянуть в глаза женщины, которую служители Лувра зовут теперь просто «Флорентийской дамой», а то и еще короче – «№ 779» по инвентарному номеру музея. Служители-то от нее не в восторге. Они знают цену этой Даме и никогда не останутся наедине с ней после закрытия музея. «Посмотрит – и жизнь высосет!» – говорят они. Впрочем, и зрители, толпящиеся перед портретом днем, часто уходят с дикой головной болью, а то и падают в обморок. В Лувре давно уже знают: если звучит команда «Врача!», медикам стоит поторопиться в зал к «№ 779». Таково вот влияние красоты «Джоконды» – ну просто наивампирское.

И реакция у людей на красавицу неоднозначная. То один посетитель бросает в нее нож, то другой пытается облить краской. До 1957 года спасало стекло, которое снова вставили в раму после возвращения картины в Лувр. Но в 1957-м какой-то психопат бросил в картину увесистый камень. Пришлось поменять треснувшее стекло уже на совершенно новое – пуленепробиваемое. Оно бликует еще пуще прежнего, кажется, что «Мона Лиза» улыбается кривой и даже зловредной улыбкой. Но народ все равно толпится – хоть кто-то и разочаровывается, а кто-то ужасается увиденному, но все равно готовы прийти вновь. Да что за власть дана этой женщине над людьми и кто она такая?!

Ответ дает первый исследователь искусства Возрождения – сам знаменитый Джорджо Вазари в своем труде «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих», составленном всего-то спустя 30 лет после смерти Леонардо: «Леонардо взялся написать для Франческо дель Джокондо портрет Моны Лизы и, потрудившись над ним четыре года, так и оставил его незавершенным». Вазари также описывает подробности, которые Леонардо изобразил на портрете: «глаза, которые обладали блеском и влажностью», «розоватая и нежная кожа», «густые ресницы», «алость губ», «биение пульса на шее». Словом, «мадонна Лиза была очень красива». К тому же молода – к 1503 году, к которому относят создание портрета, ей было лет двадцать.

Ну а теперь вспомним «Джоконду» – «№ 779» из Лувра. Где же ее розово-нежная кожа, алость губ и прелестные очи, опушенные густыми ресницами?! Кажется, там же, где и ее 20 лет, – в прошлом. На портрете предстает много пожившая женщина, много осознавшая и понявшая в этой жизни. Ее тонкие, уже давно бесцветные губы змеятся в иронической улыбке, словно она говорит зрителю: «У меня ужасный день, а ты заставляешь меня улыбаться. Право, я стараюсь… Что тебе еще от меня надо?!»

Дальше Вазари описывает, как Леонардо, дабы вызвать у портретируемой Лизы веселую улыбку и поддерживать ее легкое расположение духа, постоянно приглашал на сеансы музыкантов, певцов и даже шутов, чтобы молодая женщина смеялась. Но вспомните улыбку Джоконды: она похожа на что угодно, только не на беззаботный смех. К тому же, помните, Вазари написал, что Леонардо удалось передать биение пульса на девичьей шейке. Правда, непонятно, как он сумел сделать это в той статичной позе, в которой восседает Джоконда. Ведь, чтобы было видно вену на горле, Лиза должна была повернуться на три четверти.

Франческо Мельци. Флора

А теперь обратимся к описанию художника Франческо Мельци (1493–1570), любимого ученика Леонардо, который сопровождал Мастера во Францию, куда в последние годы жизни Леонардо пригласил король Франциск I, в замке которого великий художник и скончался, оставив королю в подарок свою «Джоконду». Именно так картина и оказалась во Франции. Так вот Мельци описал «Джоконду» как «величайшее полотно живописного искусства». И его описание таково: девушка изображена в костюме Весны. Она чуть повернулась и немного склонила голову в характерном для Леонардо наклоне головы – именно так он обычно и изображал всех своих героинь, включая Мадонн. Слегка улыбаясь, девушка держит цветок – «коломбину». Но ведь ничего этого нет и в помине на луврском портрете! Нет, портрет, конечно, явно леонардовский, но – девушка?! Или это вообще НЕ ТА девушка?..

Надо сказать, что многие исследователи творчества Леонардо задавали себе те же вопросы. И приходили к тому же выводу: на луврском портрете – никак не юная Мона Лиза, вышедшая замуж всего четыре года назад и счастливая в браке. Но кто это? И откуда вообще известно, что она – супруга купца дель Джокондо? Оказывается, об этом рассказал Вазари все тот же Мельци, встречавшийся с летописцем в 1566 году. Впрочем, Мельци лишь упомянул, что портрет, с которым Леонардо никогда не расставался и который всю жизнь возил с собой, Мастер называл «джиокондо», что значит «улыбающаяся». Так же стали называть его и ученики – сам Франческо и Андреа Салари (1480–1524). Словом, Мельци говорил не о фамилии, а о странно завораживающей улыбке модели, изображенной на портрете. Улыбка действительно была не из рядовых. Вообще не из реальных улыбок, скорее из таинственных метаморфоз. Вот только связал название луврской картины с фамилией не сам Леонардо или его ученики, а позже – после разговора с Мельци лишь Джорджо Вазари. Дело в том, что исследователь знал, что у Леонардо была натурщица – Лиза, которая вышла замуж за торговца по фамилии Джокондо. Ее портрет и написал Леонардо. Но является ли именно тот портрет нынешней «Джокондой» из Лувра? Та ведь явно предстает не в костюме Весны.

Но если «Джоконда» из Лувра – не Мона Лиза, то где же реальная Лиза?! Леонардо ведь писал ее портрет, этого никто не отрицает. Но если он не в Лувре, то где? Ответ на эту загадку предложил известный советский искусствовед и литератор, профессор М.А. Гуковский еще в середине ХХ века. Профессор был уверен, что портрет Моны Лизы в виде Весны существует. Вот уже несколько веков он спокойно висит в Эрмитаже в Санкт-Петербурге. Это картина, приписываемая самому Франческо Мельци, – «Коломбина», иначе именуемая «Флорой», а то и просто «Портретом молодой женщины». Вот на ней-то действительно прелестная юная девушка в мифологическом образе Весны или богини цветов Флоры смотрит с милой и задумчивой, чисто леонардовской улыбкой на цветок-коломбину. И улыбка ее «настолько приятная», как писал когда-то Вазари, что кажется улыбкой не женщины, а божественной Мадонны. Тогда понятно, отчего современники посчитали именно эту юную даму не просто наикрасивейшей – божественной, чего уж никак не скажешь о странной «Флорентийской даме» из Лувра, улыбающейся загадочной и хищнической улыбкой.

И что еще показательно: в альбоме Леонардо найдены эскизы к «Коломбине». Это же можно считать основным доказательством. Да и то, что картина висит под именем Мельци, – косвенное подтверждение присутствия Мастера, ведь известно, что именно Мельци, самому талантливому из учеников Мастера – «леонардеску» – выпала честь заканчивать «Мону Лизу».

Но если это так, почему искусствоведы всего мира не выстраиваются у этого небольшого полотна в Эрмитаже? Новая реальная «Джоконда» – это же мировая сенсация! Надо же срочно ее переатрибутировать и, конечно, переатрибутировать луврский портрет. Да только кто же отважится?! Кто решится на подобную авантюру? Ведь это значит отнять у «№ 779» славу портрета мира номер один?! Ведь именно луврская дама – мировой бренд, символ и что еще там?..

Словом, никто и никогда не решится на подобное авантюрное переатрибутирование. Это же потеря не только бренда, но главное – денег, выгоды, символа обладания главным портретом мира. За такую авантюру и поплатиться жизнью можно. Это вам не какая-то тихая кража картины из Лувра, а потом ее странное возвращение. То авантюрное похищение принесло только еще большую славу «Джоконде» из Лувра. Но что может принести ей явление «Джоконды» из Эрмитажа? Даже думать страшно…

Противостояние

В темноте Микеланджело просто пнул дверь своего убогого жилища. Замком он так и не обзавелся, хотя и прожил тут уже больше трех лет – все время, пока создавал своего мраморного «Давида». Красть тут нечего – дощатый стол, топчан да пара табуретов. Взгляд уперся в грязную некрашеную стену. Там, непонятно откуда взявшись, белела записка, приколотая узким ножом. Такими обычно пользуются в уличных драках. Скульптор оторвал записку, и буквы словно запрыгали перед его глазами: «Изувечу и тебя, и твоего Давида!»

Создание Гиганта

Господи! Что же это значит?! Только вчера цех шерстянщиков, по чьему заказу он изваял «Давида», бурно выражал восторг при виде большой мраморной скульптуры, сразу же названной Гигантом. Тут же стояли члены городского правительства – Синьории – и тоже восторженно цокали языком. Словом, заказчикам и властям Гигант понравился. Правда, возникли споры, где поставить такую огромную статую. И тогда мудрый Пьетро Содерини, занимавший высший во Флоренции пост гонфалоньера, предложил: «Давида следует поставить на площади перед дворцом, где заседает Синьория». – «Но там сейчас статуя Юдифи Донателло! – раздался голос одного из ремесленников. – Ее поставили девять лет назад в знак освобождения города от власти жадных Медичи!»

Микеланджело Буонарроти. Давид

«Это было глупое решение! – отрубил гонфалоньер. – Не к добру, когда в самом сердце города стоит изваяние женщины, которая убила мужчину. Даже если это – создание великого Донателло. И те, кто прежде был против того, чтобы эту бронзовую скульптуру водрузили на нашей главной площади, оказались правы. Вспомните, в тот год в город вошла чума, потом были страшные пожары и военные неудачи. Словом, Юдифь не стала защитницей Флоренции, как статуя Марса, которая столетиями хранила город от внешних и внутренних напастей».

«Да уж, – вздохнул глава цеха шерстянщиков. – Хоть она и была языческой, не надо было нашим предкам ее убирать. Потому что сразу начались войны между знатными фамилиями, вражеские нашествия, страшные эпидемии. И сколько потом памятников на этом месте ни ставили – все не к добру. Может, потому, что темные все они – из бронзы отлитые. Вот и теперь думали: после изгнания Медичи жить станет легче. Ан нет! Дела идут все хуже и хуже. А тут еще этот проклятый Савонарола со своими ханжескими проповедями: богатство неугодно Богу, красота – приманка дьявола, все ценные вещи надо сжечь. Это ж сколько товару уничтожили. От имени цеха, который платит городу самые большие налоги, я говорю – хватит! Мы хотим покоя и процветания Флоренции и потому дарим ей защитника. Такого, как в старые времена – мраморного. Но уже не языческого, а библейского. И желаем, чтобы статуя Давида-Гиганта стояла на площади Синьории!»

Все согласно загудели, но Микеланджело сумел-таки расслышать в общем гуле чей-то гневный голос: «Да чтоб он раскололся, проклятый мраморный болван!»

Чей голос, скульптор не разобрал. Но может, именно этот человек написал угрожающую записку?

Микеланджело вздрогнул. Чего же он застыл, вспоминая? Надо бежать к «Давиду»! Грозивший же ясно написал, что изувечит и скульптора, и статую. Ну, со скульптором, пожалуй, будет трудновато. Микеланджело одним ударом быка может убить, недаром же он работает с камнем. А вот бедный «Давид»!.. Он, конечно, гигантского роста, и на него пошло три тонны чистейшего каррарского мрамора, но ведь его легко сломать. Надо только знать, куда ударить.

Торопясь, Микеланджело шел по темным улочкам Флоренции. В голове прокручивались слабые места Гиганта – рука с камнем, который Давид задумал метнуть в Голиафа, нога, на которую юноша опирался. За годы работы скульптор изучил каждую точку мрамора, из которого создал «Давида». Чистейшую белую глыбу выбрал по собственному разумению – ту самую, что вот уже полвека провалялась никому не нужной, после того как какой-то горе-ваятель испортил ее, оставив прямо посередине большую выемку, которая дала трещину. Друзья отговаривали Микеланджело, но он уперся: «Эта пятиметровая трехтонная громадина ждала именно меня! Если чуть наклонить глыбу, повернуть на 20 градусов, то ни выемка, ни трещина не помешают».

Три года он работал как проклятый, спал по несколько часов в сутки, часто забывал о еде. Ходил весь в щебенке и крошке. Разбил в кровь колени, загноил заусенцы, мраморной пылью испортил себе глаза и легкие. Зато создал-таки своего четырехметрового «Давида». Никто в мире еще не ваял такого Гиганта! Для его перевозки пришлось построить огромнейшую деревянную клеть. Архитекторы братья Сангалло сообразили, как специальными узлами укрепить в ней «Давида», чтобы он ехал в подвешенном состоянии и не ударялся при этом о клеть. Саморучно оплетая статую десятком канатов, Микеланджело уговаривал «Давида» потерпеть. Да и как не уговаривать – Гигант казался живым. Сквозь молочный мрамор на его напрягшейся шее словно проступили вены, вздувались жилы на руках, глаза смотрели совершенно осмысленно. У Микеланджело даже руки затряслись – тяжело отдавать свое создание в люди…

На перевозку «Давида» народу набежало с полгорода. Все глазели, кричали. У Микеланджело зарябило в глазах. Хорошо, что подоспел друг – шумный и задиристый архитектор Симоне Кронака. Он-то и стал руководить передвижением «Давида». Клеть опустили на деревянные катки. Как только она немного продвигалась и задний каток освобождался, один из рабочих выхватывал его и, забегая вперед, снова подсовывал под клеть. Но дело оказалось не из легких. За весь день «Давид» продвинулся всего-то на полквартала, еле добравшись до Виа Проконсула. И каждый раз, когда впереди под клеть просовывался каток, Гигант вздрагивал, словно предчувствовал что-то. А народ вокруг кричал и тыкал пальцами. Наверное, там был и тот, кто написал эту записку с угрозами…

Микеланджело выбежал на Виа Проконсула. Хвала Мадонне, его громадное детище было тут – живое и невредимое. В лунном свете белый мрамор отсвечивал каким-то неземным сиянием. Микеланджело неловко погладил его заскорузлыми пальцами. Все хорошо. Ночь тиха и прохладна.

Скинув плащ на землю, скульптор устроился рядом с клетью. Он будет сторожить. Но сон, подкравшись, сулил блаженство. Микеланджело снились времена его юности: знаменитые сады Медичи, в которых он впервые оказался почти два десятилетия назад, дабы посетить одну из мастерских, которые там для живописцев и скульпторов устроил тогдашний правитель Флоренции Лоренцо Медичи Великолепный. Именно там еще 12-летним подростком Микеланджело впервые увидел мраморные фигуры и понял, что нет в мире ничего прекраснее, чем создавать белоснежную скульптуру! Отсекать все ненужное и раскрывать душу камня. Освобождать из холодного мрамора почти живые тела. Чувствовать силу и мощь своей руки и передавать эту силу своим созданиям. Да за то, чтобы стать скульптором, он был готов отдать жизнь! Но отец Микеланджело, городской советник Лодовико Буонарроти, прослышав о таком увлечении сына, запретил ему и думать о скульптуре: никогда еще члены его почтенного рода не опускались так низко. Ведь резать камни – это же занятие для грязных крестьян! И неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы на любознательного подростка не обратил внимание сам Лоренцо Медичи, главный покровитель флорентийских художников и поэтов, который даже согласился заплатить папаше Буонарроти кругленькую сумму за то, чтобы тот позволил своему сыну учиться ваянию. Лоренцо обладал поразительной способностью – он безошибочно определял талантливых людей.

Не прогадал он и на этот раз. В результате Флоренция получила большого мастера, который к тому же успел получить признание в самом Риме, изваяв для базилики Святого Петра знаменитую скульптурную группу «Пьета». Хотя он еще молод: в нынешнем, 1504 году ему, Микеланджело Буонарроти, исполнится всего лишь 29 лет. К тому же со времен юности в его жизни мало что изменилось: он, как и прежде, живет только ради своей скульптуры. Даже семью завести не удосужился. Впрочем, его творения для него все равно что дети. А гигант «Давид» – его лучшее и любимое создание.

Шум голосов и топот ног разбудили скульптора. Гоня остатки сна, он затряс головой. И в это время в боковую стенку клети врезался первый камень. За ним другой, третий.

Странствия Гиганта

Микеланджело вскочил. Распростер руки, закрывая «Давида» и мужественно подставив себя под камнепад. «Стража!» – заорал он что есть мочи и, схватив камень, только что попавший ему в ногу, запустил им в ответ. Раздался чей-то вопль. Значит, камень достиг цели.

Стражники уже спешили на помощь. Глядя на окровавленное лицо скульптора, один из них крикнул: «Сначала о себе побеспокойся – все лицо в крови!» Но Микеланджело не обращал внимания на ссадины и ушибы. Ему было важно только одно: не пострадал ли Гигант. Тщательно осмотрев статую, он облегченно выдохнул: «Слава богу, цел!»

Наутро вместе с рабочими прибыл взволнованный Содерини: «Это позор для города! Отныне я выставляю вокруг статуи охрану!»

Действительно, пока «Давида» снова катили по улице, стражники ходили вокруг, пытаясь разогнать толпу. Но народ только прибывал. Все уже прослышали про ночное происшествие и чуть не сворачивали от любопытства шеи, таращась на статую. Микеланджело хмурился: может, среди этих любопытных и прячутся ночные «гости»?

Недобрые мысли преследовали его и тогда, когда он вернулся домой, чтобы немного отдохнуть. Растянулся на топчане, но заснуть не смог. Голова раскалывалась от предположений – кто бы это мог быть. Вспомнился вопрос Содерини: «У тебя есть враги?» Но откуда? Микеланджело ведь больше трех лет почти ни с кем не общается – знай себе работает. Хотя нет – ходил же он к своему другу Симоне Поллайоло…

Тот обладал наиобщительнейшим характером. Каждому готов был рассказывать захватывающие истории, которые с ним якобы приключились. Однако вся Флоренция знала, что все это байки – хроники, как смеялись горожане. Потому-то Симоне Поллайоло и прозвали Кронакой. Так вот Симоне был одним из тех, кто создал во Флоренции веселое общество живописцев и ваятелей, которое прозвали Обществом Горшка, поскольку, собираясь, художники любили подкрепиться, дружно опустошая горшки с едой. По совету Кронаки на одну из таких пирушек пришел и Микеланджело.

Рассевшись вокруг чисто выскобленных деревянных столов, собравшиеся бросали жадные взгляды на гирлянды колбас, холодную телятину и трех молочных поросят, громоздившихся в центре. Прямо на полу стояло с десяток оплетенных бутылей кьянти. Микеланджело стрельнул глазами на собравшихся – кого же они ждут?

От соблазнительных запахов заломило в животе. Скульптор поднялся и отошел к окну, решив посмотреть на улицу, чтобы хоть как-то отвлечься. И тут с высоты второго этажа отчетливо увидел, как прямо через двор шагает долгожданный гость – знаменитый художник, архитектор и инженер Леонардо да Винчи. Высокий, статный, на плечи наброшен роскошный, расшитый золотом бархатный плащ невероятного розового цвета. Эка модник! А вслед за ним торопился его ученик – начинающий художник Салаи. О, Мадонна! У юноши был лик греческого бога, пышные вьющиеся золотые волосы. И одет он был прямо напоказ – в дорогую льняную рубашку и плащ, богато отделанный серебристой парчой.

Микеланджело невольно вспомнил о своем мальчишке-подмастерье Арджиенто, вечно одетом в грязную рубаху с заплатами. Да и сам он, если честно, на вид не слишком-то привлекателен: приземистый, плотный, со шрамами и сломанным в драке носом, к тому же в драном домотканом плаще непонятно какой расцветки. В волосах, наверное, все еще белеет едкая мраморная пыль – ее ничем не смоешь.

Скульптор скрипнул зубами. Он даже не заметил, как Общество Горшка, шумно поприветствовав Леонардо, начало свой обед. Микеланджело потихоньку забился в дальний угол, а потом и вовсе устроился на табурете, стоящем за ширмой. Ох, лучше бы он этого не делал! Леонардо и его приятель архитектор Рустиччи подошли к ширме и, не подозревая, что за ней кто-то есть, начали задушевную беседу. Пахнуло тончайшим ароматом духов, которыми Леонардо щедро окропил свои кружева, отчего Микеланджело еще острее почувствовал себя каким-то грубым мужланом.

«Работа с мрамором – грязный труд, – услышал он бархатный голос Леонардо, обращавшегося к своему собеседнику. – Ноздри забиваются пылью, волосы засыпаются крошкой, одежда прованивает насквозь. Я так не могу. Да и как после этого появиться в кругу друзей, которые приходят ко мне, читают стихи, играют на лютне. Ведь даже когда я начинаю писать картину, то непременно облачаюсь в красивую одежду. Так что скульптура – удел мастеровых, а не истинных художников!» – «Но ты еще не видел Гиганта Микеланджело! – возражал Рустиччи. – Увидишь – поймешь, это величайшее искусство!» – «Вряд ли резьба по камню может стать таковым», – лениво протянул Леонардо.

У Микеланджело руки затряслись от ярости. Да как он смеет! Может, он и великий живописец, но это не дает ему права с таким пренебрежением говорить о скульптуре. Эх, врезать бы сейчас по его холеному лицу!..

От воспоминаний пальцы Микеланджело снова сжались. Но ведь тогда он сдержался, зачем же вспомнил об этом сейчас? Неужели он и вправду думает, что это Леонардо написал записку с угрозами, а потом прибежал с дружками кидать камни в «Давида»?! Это же невозможно – утонченный любитель прекрасного и камни.

Хотя – Микеланджело схватился за голову – и не такое случалось. Недоброжелатели и завистники не раз уничтожали только что созданные фрески, разбивали вдребезги статуи.

Скульптор вскочил – нечего просиживать штаны на топчане, надо поспешить к «Давиду». Интересно, насколько он еще продвинулся?

Оказалось – не слишком. К вечеру клеть доехала только до улицы Святого Прокла. Там и осталась на ночь. Микеланджело обошел близлежащие улицы вместе с выделенной охраной. Все было тихо. Стражники прикорнули за углом на просторных ступенях дома Каприозе. Хозяин дома даже вынес им набитый соломой матрас, другой предложил Микеланджело. Тот плюхнулся, на секунду закрыл глаза. И тут вчерашняя бессонная ночь и тревожный день взяли свое. Скульптор заснул.

Он опять увидел сады Медичи. И Контессину, любимую дочь Лоренцо Великолепного. Семилетняя девочка глядела на него, 13-летнего Микеле, и тяжело дышала. И от каждого ее вздоха у него сердце обрывалось. Он знал, что Контессина больна, у нее слабые легкие. Наверное, от болезни она была такая тоненькая, просто воздушная. И вот она, дочь первого человека во всей Флоренции, сумела убежать от своих нянек, чтобы подойти к простому мальчишке!..

«Я видела, как ты дерешься. Ты такой сильный. – Она вдруг положила ладошку на его широкую грудь. – Когда ты рядом, я чувствую силу. Пока ты рядом, мне кажется, что я не умру…»

У Микеле дух захватило. Если бы он мог, он отдал бы жизнь за эту хрупкую девочку. Но он только и смог прошептать: «Я всегда буду с тобой. Ты никогда не умрешь!»

С тех пор он всегда старался подбежать как можно ближе к Контессине, когда она гуляла. Слуги отгоняли его. И тогда Микеле протягивал к Контессине руку, и она делала то же. Их руки никогда не соприкасались. Но они знали, что всегда рядом. Может, потому Микеланджело больше уже не смотрел на других девушек?..

Потом юную Контессину выдали замуж. Без любви – по соглашению. Ее муж, синьор Ридольфи, был очень богат. Но и его богатство не спасло семью, когда всех, кто принадлежал к клану Медичи, изгнали из Флоренции, лишив всего нажитого. Теперь Ридольфи, нищие и отверженные, ютятся в заброшенном деревенском доме, никто из флорентийцев не осмеливается общаться с ними. И только один Микеланджело не боится приходить и приносить нехитрые подарки их 6-летнему сынишке. В благодарность Контессина только прерывисто вздыхает, протягивая Микеланджело руку. И тот, как встарь, подает ей свою. Они – не любовники и не станут ими никогда. Они живут в разных мирах. Но они всегда рядом.

Скульптору показалось, что он слышит ее взволнованный голос: «Микеле, проснись!» Он вскочил, прогоняя остатки сна. В ночной тишине послышались голоса и топот приближающихся ног. Микеланджело ринулся навстречу. Но услышал гул и за спиной – оттуда приближалась другая ватага.

Они хотели обложить его со всех сторон. Кажется, этой ночью не будет камней, а будет драка. Что ж, он готов. Он постоит за себя и «Давида».

Битва за Гиганта

Микеланджело бросился на первого нападавшего. Замелькали кулаки. Но он был один, а нападавших много. Скульптор молотил не глядя. Но где же стражники – неужели не слышат шума драки?

«Стража!» – завопил Микеланджело, но сильный удар сбил его с ног.

Падая, он сумел заметить, что рядом появились еще две тени. Но явно не стражников. Раздался звук одного удара, потом второго, третьего. В изумлении Микеланджело увидел, как таинственные незнакомцы, пришедшие к нему на помощь, бьют нападавших не только кулаками, но и ногами, словно танцуя какой-то магический танец. От таких ударов противники, визжа, кинулись врассыпную. Сильные руки подняли Микеланджело: «С вами все в порядке, мой друг?»

Микеланджело потряс головой – не может быть! Перед ним стояли мастер Леонардо и его ученик Салаи. Аристократ, дравшийся с изяществом заправского бандита, и изнеженный мальчишка, раздававший ловкие удары направо и налево.

И тут появилась стража: «Что происходит? Опять камни?» – «Нет! – усмехнулся Леонардо. – Теперь кастеты».

И, изящно наклонившись, художник поднял предмет, которым ударили Микеланджело. У скульптора похолодела спина. Так вот почему он упал – его ударили страшным оружием улиц.

«Хорошо, что у вас крепкая голова! – улыбнулся Леонардо. – Как, впрочем, и у вашего Гиганта. В него швырнули уже не камешек – целую глыбу. Но вы оба устояли. Кстати, примите мои поздравления, Микеланджело. Я был не прав. Ваша скульптура – это действительно произведение высокого искусства!»

И, перекинув через руку свой розовый плащ, изрядно пострадавший в драке, Леонардо удалился. За ним последовал и Салаи, все еще приглаживая свои растрепанные золотистые кудри.

На третий день клеть с «Давидом» наконец-то достигла площади Синьории. Микеланджело первым выбежал на площадь, замахал руками рабочим и вдруг застыл. Прямо на площади высилась большая груда серого пепла.

«Опять уцелевшие сподвижники проклятого Савонаролы мутят людей! – крикнул ему Симоне Кронака. – Отмечают «скорбным пеплом» место казни фанатика. Ты не знаешь, тебя в это время тут не было. А этот черный монах сам чуть не каждый день устраивал здесь искупительные костры, на которых сжигали «греховную» роскошь. Представляешь, к костру подходит сам Боттичелли и, плача, кидает в него свои картины?..» Микеланджело опешил: «Не может быть! Его работы прославили Флоренцию на весь мир. Как мог Боттичелли пойти на такое?!» – «Выбора не было: либо бросай в огонь свои творения, либо сам иди на костер. Если бы не помощь из Рима, с Савонаролой, наверное, не справились бы». – «Спаси нас, Мадонна! – Микеланджело перекрестился. – И у этого человеконенавистника есть последователи?!» – «Как видишь, еще остались, несмотря на то что уже шесть лет прошло, как его казнили по приказу папы как злостного еретика. Не удивлюсь, если эти люди попытаются разбить твою статую».

Микеланджело нахмурился. Предстояла третья ночь в ожидании нападения. Правда, на этот раз к вечеру на площадь прибыл сам гонфалоньер Содерини, приказавший не только усилить охрану Гиганта, но и устроить засаду.

Результат не заставил себя ждать. Уже под утро в руках стражников находилась целая шайка злоумышленников, покушавшихся на «Давида». Но почти все они оказались подростками, лишь трое были взрослыми. Мальчишки уверяли, что именно эта троица подбила их швырять камни в статую, преподнеся это как интересную забаву. Ну что взять с таких? Выпороли для профилактики да отпустили. Но вот взрослые ближе к вечеру того же дня предстали перед судом. Они не раскаивались, держались злобно и вызывающе.

Один из подсудимых заявил, что статую следовало бы разбить потому, что во Флоренции есть ваятели более достойные, чем какой-то возвратившийся из Рима Буонарроти. Услышав это, Леонардо, сидевший в зале суда рядом с Микеланджело, еле слышно произнес: «Это зависть!» Второй арестант утверждал, что Гигант – голый, и потому Савонарола, будь он жив, несомненно, потребовал бы уничтожить это бесстыдное изваяние. «Это религиозный фанатизм!» – прошептал Леонардо. Третий злоумышленник прокричал, что «Давид» обошелся казне очень дорого, да и вообще нельзя ставить памятники на деньги, украденные у народа. «Ну а уж это – слепая жадность!» – таким был очередной леонардовский вердикт.

Всех троих приговорили к заключению в крепости-тюрьме Стинке, куда обычно отправляли государственных преступников. А уже утром следующего дня, 8 сентября 1504 года, «Давид» наконец-то был установлен перед дворцом Синьории, бесстрашно встав лицом к открытой площади. Микеланджело впервые увидел Гиганта на расстоянии – огромного, беломраморного, могущественного, и скульптору показалось, что теперь, заняв свое законное место, четырехметровый Гигант может сам охранить не только себя, но и весь родной город. А может, и весь подлунный мир.

И все-таки Микеланджело еще долго не решался уйти – вдруг что-нибудь еще случится? К нему подошли собратья по искусству: «Отправляйся отдыхать. Если надо, мы сами здесь подежурим».

Едва передвигая ноги, скульптор поплелся домой. По пути его окликнул Содерини: «Отныне, Микеланджело, ты почетный гражданин Флоренции. Синьория готова назначить тебе любую премию. Может, ты хочешь получить хороший дом?» Микеланджело возбужденно выдохнул: «Я хочу лишь одно – чтобы Синьория забыла о том, что Контессина Ридольфо – урожденная Медичи, и ей с семьей разрешили вернуться в город!» Содерини с хрустом сжал пальцы: «Ты ведь знаешь, что сейчас все Медичи признаны врагами Флоренции…» – «А я признан ее почетным гражданином. И мне полагается награда. И еще есть долг перед Лоренцо Великолепным, который, кстати, и тебе в молодости помог встать на ноги!»

Уже на следующее утро Микеланджело узнал, что семейство Ридольфи получило разрешение вернуться в город. Впервые за много лет скульптор надел свежую полотняную рубашку, бархатные штаны, натянул новые чулки и сандалии и вышел в город. Приближаясь к палаццо Синьории, он заметил толпу на площади. Но надо всеми возвышался его беломраморный «Давид». Скульптор направился прямиком к своему творению, и люди расступались перед ним. Подойдя поближе, он увидел, как трепетали прилепленные к статуе листки бумаги. Сердце его снова сжалось – вспомнилась памятная записка с угрозами. Но когда, взобравшись на пьедестал, Микеланджело начал срывать листки и читать их, он понял, что ошибся. В них были сплошь восторженные признания: «Мы горды оттого, что мы флорентийцы!», «Как величествен человек!», «Ты создал то, что можно назвать самой красотой!».

И вдруг руки скульптора задрожали. Он увидел послание, написанное рукой, которую не мог не узнать: «Все, что надеялся сделать для Флоренции мой отец, выражено в твоем «Давиде». Контессина Ридольфи деи Медичи».

У Микеланджело заволокло глаза. Втайне он чувствовал, что Контессина всегда рядом. Не случайно именно она приснилась и разбудила его в ту самую страшную ночь, когда могли погибнуть и он сам, и его беломраморный «Давид». Единая любовь не гаснет, даже если пути двоих расходятся.

Микеланджело повернулся к толпе. Тысячи глаз смотрели на него. В них было все – поддержка и восхищение, понимание и сострадание. Он-то, затворник, думал, что одинок, что весь мир противостоит ему. Оказалось, весь мир – с ним.

И вот уже пять веков этот мир не перестает восхищаться мощью и величественной красотой «Давида», который действительно стал не только символом Флоренции, но и ее защитником. Даже во времена опустошительных войн в Европе за этот город можно было быть спокойным: его никто и никогда не решался разрушить. Процветает Флоренция и поныне. И во многом благодаря «Давиду», посмотреть на которого едут туристы со всего мира. Но ветер, солнце и дождь со временем нанесли мраморной скульптуре немалый урон. Так что еще в 1873 году комиссия ученых и искусствоведов решила отреставрировать ее и перенести в здание Флорентийской академии художеств, а на прежнее место водрузить копию. Правда, со временем оказалось, что подлинный Гигант, даже оказавшись под крышей, не может чувствовать себя в полной безопасности. Ведь наследники духа разрушения все еще не перевелись. Один вандал повредил «Давиду» руку, другой – колено. В 1991 году сумели-таки отбить пальцы на левой ноге. А в начале нынешнего века все чаще раздаются угрозы террористов. Так что противостояние продолжается.

Странствия и исчезновения изумрудной печати

Герой этой истории – истинный авантюрист, бродяга, приходящий и исчезающий по собственному разумению. Но фишка в том, что это не человек, а. перстень. Такое иногда случается в истории ювелирного искусства.

Известно, что Петр Великий прорубил окно в Европу. Однако на самом деле еще его батюшка, царь Алексей Михайлович, уже, если можно так сказать, приоткрыл форточку: начал налаживать связи с тамошними государями, интересоваться искусством и даже завел «комедийную хоромину» – театр при своем дворе, что по тем закостенелым временам было поступком крайне новаторским.

Прознал Алексей Михайлович и о тогдашней моде вырезать печати прямо на драгоценных каменьях. Дело это требовало большого мастерства и было весьма трудоемким, но русские мастера лицом в грязь не ударили – создали для батюшки-царя «печать на смарагдовом камне» (так именовался изумруд). Да не абы какую печать-то! Если на сапфировой печати, приписываемой королю раннего Средневековья Алариху, было выгравировано всего-то три слова: «Аларих, король готов», то на изумруде русского царя отечественные левши сумели поместить не только пышный герб страны, но и полный титул государев: «Царь Великая, Белая, Малая» и так далее – по уставу. Воистину – шедевр творения!

Неизвестный русский художник второй половины XVII века. Портрет царя Алексея Михайловича

Алексей Михайлович очень гордился своим печатным перстнем, часто пользовался для подтверждения той или иной бумаги – и гравировка на изумруде ни капельки не стиралась! Иногда по особому расположению царь показывал сей изысканный перстень почетным русским и иностранным гостям. Те только ахали, особливо иностранцы. Вот только после смерти государя в 1676 году среди его личных и государственных драгоценностей уникального перстня не оказалось. Куда делся – неизвестно. Ясно другое – не стоило, видно, показывать да гордиться…

Прошло время, сын царя Алексея Михайловича, Петр Алексеевич, ставший Петром I Великим, в ноябре 1712 года был проездом в Берлине (ездил по делам, а заодно и подлечиться на курортах Карлсбада). Так вот в Берлине Петру надарили всяких редкостей – знали, что еще со времен первого пребывания в Европе русский самодержец трепетно собирает всякие диковинки для своего кабинета редкостей, именуемого на голландский манер Кунсткамерой. А вот надворный обер-комиссар Липманн торжественно преподнес русскому царю подарок, который даже привередливого Петра привел в восторг. Хитрец Липманн где-то разыскал для подарка. исчезнувший некогда из царской казны перстень-печатку батюшки нынешнего императора – Алексея Михайловича. Где пропадал сей изумрудный скиталец, осталось тайной, но и пышный русский герб, и все титулы государевы были на месте и нисколько не стерлись от времени. Умели же русские мастера делать!

Довольный сверх меры, Петр Алексеевич самолично привез в собственном кошельке батюшкину диковину на родину. В то время в новопостроенном Санкт-Петербурге как раз решено было заложить новое помещение для Кунсткамеры. И как только в 1714 году оно было готово в Летнем дворце, Петр лично отнес туда и положил на почетнейшее место изумрудную печатку покойного батюшки. Еще и подчеркнул: «Я и сам пытался по камням резать, потому знаю, сколь трудно таковое сотворить на смарагдовом камешке. И пусть сей перстень будет не вещь-память от отца моего, а истинное произведение искусства. Таковым его и считать!»

Что ж, любил наш Петр во всем давать ценные указы, указал и место изумрудного шедевра. Да только после смерти Петра Алексеевича Кунсткамера перестала пользоваться особым вниманием. Многие экспонаты попортились, обветшали, некоторые и вовсе пропали от времени. Дошло до того, что многоньких вещей недосчитались при переписи, которую повелела произвести Елизавета, дочь Петра, после коронации 25 апреля 1742 года. Вот и изумрудный перстень-бродяга из Кунсткамеры опять исчез куда-то. Куда, почему – неизвестно. Известно иное: взошедший на престол спустя 54 года Павел I, весьма тяготевший к мистике и оккультизму, пытался разыскать этот исчезнувший перстень. Конечно же он нуждался не в печати и не в драгоценных камнях (к тому времени стараниями Екатерины II, матери Павла, казна российская была полнехонька) – император-мистик верил в то, что герб и титулы государя, выгравированные на изумрудном перстне, могут наградить владельца кольца особой мощью и силой в управлении государством.

Конечно, по приказу Павла перстень усердно искали, да напрасно. Впрочем, и времени-то большого для поисков не оказалось – менее чем через четыре года после воцарения Павел I, как известно, был убит.

Однако, говорят, что, когда 31 марта 1814 года русские войска вступили в Париж, окончательно победив армию Наполеона, на указательном пальце императора Александра I ярким смарагдовым лучом переливался некий старинный перстень, который можно было использовать и как печать. Получается, что исчезающий изумруд снова вернулся неисповедимыми путями. Потом и легендарная гадалка Ленорман, которую царь российский удостоил аудиенцией, свидетельствовала, что на пальце победителя-самодержца был изумрудный «перстень Силы». Впрочем, Ленорман хоть и была провидицей, но судьбу драгоценному перстню не предсказала. Да и до того ли ей было? Достаточно, что ей пришлось предсказать трагическую судьбу некоторым русским офицерам, тем самым, что в будущем стали декабристами-бунтовщиками. И стоит отметить, что Ленорман не хотела делать столь ужасных предсказаний.

А вот изумрудный бродяга после возвращения из Парижа не появлялся на публике. И опять же неизвестно, то ли он затерялся сразу же по прибытии в Петербург, то ли потом. Но среди перстней Николая I, вступившего на престол после внезапной смерти брата Александра, такого кольца не было. Куда исчезла смарагдовая печать – тайна. Но приоткрылась она только в 1880-х годах, во времена царствования императора Александра III. Говорят, у него старинный изумрудный перстень-печать имелся. И ведь поразительно: царствование этого монарха прошло на удивление спокойно. А ведь его батюшку, Александра II, убили террористы-народовольцы. Но при Александре III внутренняя и внешняя политика оказалась такой «сильнодействующей», что император вполне мог сказать: «Пока русский царь ловит рыбу, Европа подождет!»

Однако после смерти Александра III никакого изумрудного перстня-печати не обнаружилось. На престол вступил его сын – Николай II. Чем закончилось его правление – известно. Неизвестно только, куда же опять исчез легендарный смарагдовый авантюрист. А может, еще сыщется? Кто знает.

Наваждение Караваджо

Жизнь великого итальянского живописца, реформатора европейской живописи Микеланджело Меризи да Караваджо (1571–1610) полна яростных противоречий, борьбы за место под солнцем и далеко не безгрешных поступков. Общаясь с самыми сильными мира сего, он жил на самом дне римских улиц. Воспринимая живопись как самую большую страсть своей жизни, он ухитрился выстроить собственную судьбу как беспрерывную цепь самых смелых, бесшабашных, а иногда и глупейших авантюр. Тех авантюр, что ведут ввысь. Но приводят к обрыву.

Авантюры Принца Юности

Ночь была темной, хоть глаз выколи. Самое бандитское время. Недаром старый живописец Симоне Петерцано предупреждал юного ученика: «Ты, парень, из тихой деревни Караваджо, и потому городских законов не знаешь. А в нашем Милане один закон по ночам – бандитская поножовщина. Так что луна – на небо, а ты – в свою каморку. И сиди до утра!»

Но как усидишь? Ночной город полон соблазнов. Конечно, выпить и покутить 13-летний парнишка не рвется, но у него есть другие центры притяжения – картины и фрески. А их, находящихся в церквях Милана, только по ночам и рассмотришь – днем-то вокруг толпы молящихся. Вот и сейчас парнишка вышел из дверей церкви Сан-Франческо Гранде, где несколько часов рассматривал «Мадонну в скалах» великого Леонардо да Винчи. И только завернул за угол, как его грубо схватила чья-то рука, а в горло уперся острый нож.

«Пустите! – взвизгнул парнишка. – У меня нечего взять!» – «Врешь, небось поживился из соборной кружки! – прохрипел головорез. – А ну, выворачивай карманы, служка церковная!» – «Вы ошиблись. – прошипел мальчишка. – Я ученик живописца…» – «Стой, Паскуале!» Рядом появился второй бандит. Извлек из объемных складок грязного плаща потайной фонарь, осветил нищий наряд пленника и скомандовал: «Брось его! С такого ничего не возьмешь…»

Оттавио Леони. Портрет Караваджо

Головорез разжал руку. Парнишка рухнул в жирную уличную грязь. Бандиты исчезли. Парнишка, поскальзываясь, тяжело поднялся. А он-то, дурачок, еще завидовал мальчишкам, ходившим в церковных служках! Те всегда такие чистенькие, хорошо одетые. А он, ученик живописца, вечно вымазан красками, да и одет в лохмотья. Конечно, все сложилось бы иначе, если бы был жив его отец, Фермо Меризи, служивший декоратором и архитектором у Франческо Сфорцы, владетельного синьора деревушки Караваджо. Но, увы, отец скончался во время эпидемии чумы, когда его сыну, крещенному Микеланджело, было всего-то шесть лет. А потом умерла и мать. Вот тогда-то и встал вопрос: куда девать пятерых детей-сирот? Хорошо, что у Микеле обнаружился талант к рисованию, и родственники Сфорцы пристроили его в миланскую мастерскую маэстро Петерцано. Однако в Милане оказалось не сладко. Городские мальчишки дразнили приезжего за деревенский выговор, прозвали Караваджо и попрекали рваной одежкой. И вот надо же, эта «рвань» спасла Микеле жизнь! Но ведь в другой раз может и не повезти. Надо что-то придумать.

Наутро, когда вся ватага учеников Петерцано, нагруженная картонами, красками и кистями, отправилась к дому очередного заказчика, Микеле отстал от приятелей. Осторожно оглядываясь по сторонам, пробрался в один из нищих кварталов Милана. Говорили, что именно здесь живет легендарный Луиджи – вор, способный не только на бегу срезать кошелек, но и отбиться от целой ватаги нападающих. Рассказывали, как однажды Луиджи выкрал у какого-то богача роскошную мантию, подбитую собольим мехом, а в это время пошел дождь. Так искусный фехтовальщик выхватил шпагу и вертел ею над головой столь быстро, что ни одна капля не упала на его роскошное «приобретение». Что ж, если учиться – то у лучшего учителя.

Юный Караваджо долго сидел у траттории. Наконец вышел Луиджи, глянул на маленького оборванца – с такого поживиться нечем. И тут мальчишка кинулся к нему: «Синьор, у меня для вас подарок! Замрите на минуту!»

Мальчишка не представлял никакой угрозы, и Луиджи остановился. Вмиг парнишка выхватил из-за пазухи угольный карандаш и нацарапал что-то на четвертушке картона. Луиджи взглянул и удивленно крякнул: «Смотри-ка, портрет. А ведь похоже!»

Они подружились, и Микеле стал своим в бандитских кругах Милана. Пришлось, правда, вести двойную жизнь – выкраивать часы для тренировок за счет занятий живописью. Однако выбора не было – либо Караваджо овладеет оружием столь же виртуозно, сколь и кистью, либо сгниет после очередной драки в мусорном рву, куда городские бандиты скидывали убитых после поножовщины. Словом, в Милане Караваджо научился двум вещам – фехтовать и орудовать ножом с ловкостью наемного убийцы и рисовать быстро и сразу «набело», без каких-либо предварительных эскизов. С этим жизненным багажом 20-летний художник и отправился в 1591 году покорять Рим, благо Вечный город принимал всех – и живописцев, и головорезов.

И вот, недоуменно озираясь, Караваджо стоял посреди капеллы Контарелли в церкви Сан-Луиджи деи Франчези. А еще говорят: в Риме лучшие настенные росписи! Да на правой стене – просто мазня, не поймешь, что изображено. Конечно, Рим обладает и шедеврами, созданными Рафаэлем, Микеланджело и другими гениями. Но встречается, увы, и такое безобразие. Ничего, как только Караваджо освоится в столице, он покроет стены церквей лучшей живописью! Правда, пока что это мечты. Уже полгода молодой художник обивает пороги заказчиков, но везде ему дают от ворот поворот. Он ютится в нищем домишке на окраине города, где мыкаются такие же, как он, безработные художники, приехавшие в Рим ради будущей призрачной славы. Но пока слава в будущем, кушать хочется сейчас. Волей-неволей Караваджо пришлось пойти в лавку ростовщика Негретти, который не только ссужал деньги, но и скупал краденое. Миланский вор Луиджи предусмотрительно снабдил своего ученика особой воровской рекомендацией – перстнем с топазом. Так что теперь Караваджо тайком работает на Негретти – ходит с его парнями выбивать долги. Работенка опасная – задолжавшие римляне, не желая платить, нанимают телохранителей. Так что уже пару раз после «обхода» парни Негретти возвращались истекая кровью.

По привычке осмотревшись по сторонам, художник вышел из церкви. Два щеголя преградили ему дорогу: «Эй, приезжий! Ты такой молоденький и хорошенький. Пойдем, пропустим бутылочку!»

Чего надо этим аристократам в кружевах и бантах, завитым и надушенным по последней моде, от него, одетого чуть ли не в лохмотья? Странный народ, странный город. Но почему бы не пойти, коль зовут?

Однако едва Караваджо с новоприобретенными друзьями завернул за угол, оба щеголя полетели в грязь, а в его спину уперлась холодная сталь. Неужто опять как в Милане?! Да только Караваджо теперь не беззащитный мальчишка! Через минуту один из головорезов уже хрипел в пыли, прикрывая руку, располосованную ножом Караваджо, а второй удирал быстрее зайца. Караваджо поднял беспомощных щеголей. Те, всхлипывая, начали бормотать благодарности.

«Но мы не можем разгуливать в таком виде! Одежда в грязи, банты разорваны!» – тут же захныкал один. «Пойдем к синьору Форсаче! – предложил другой. – Там нечего стесняться!»

И точно – стесняться оказалось нечего. Форсаче владел тайным «островом Амура», а проще говоря, публичным домом. Но каким?! Мужским! От такого непотребства у Караваджо аж дух перехватило. «Это же грех, осуждаемый церковью!» – возопил он. «Весьма сомневаюсь! – отрезал один из его новых знакомых. – И духовенство, и аристократы часто просят прислать к ним мальчиков. Все самые именитые римляне подвержены этой моде».

Караваджо поскреб в затылке, и тут его осенило. Вот выход из его безденежья, возможность познакомиться с потенциальными заказчиками! Надо просто написать портреты самых красивых мальчиков и предложить их богатеньким покровителям.

И вот уже Караваджо днюет и ночует на «острове Амура». Он нарисовал «Мальчика с розами в вазе», «Юношу с корзиной фруктов» и многих других. Синьор Форсаче присоветовал: «Покажи свои картины монсеньору Пандольфо Пуччи. Он прелат папского двора, тонкий ценитель искусства».

Взяв напрокат приличную одежду, завившись и надушившись, Караваджо явился в римский дом Пуччи. Показал несколько работ, в том числе и «Музицирующих мальчиков», где на заднем плане написал свой портрет. Монсеньор слащаво улыбнулся: «А мне сказали, ты пишешь на темы, любезные амурным радостям. Но эти мальчики просто поют…»

На другой день Караваджо принес подправленную картину. Юные певцы закатили глаза в экстазе. А чтобы уже не возникало никаких сомнений, художник пририсовал одному из героев крылья. Пусть никто не усомнится в амурных делах этих мальчишек!

Монсеньор Пуччи расплылся в улыбке: «Это другое дело! Я вижу, ты – умелый юноша. Я дам тебе кров и стол, а ты напишешь копии с благочестивых картин, которые я отошлю в городок, где родился. Но в перерывах между копиями ты изобразишь для меня еще несколько таких музицирующих».

Так появился «Лютнист» – меланхоличный томный юноша, уносящийся в мир своей музыкальной мечты. Ну а чтобы он понравился «тонкому ценителю искусств», Караваджо изобразил на партитуре перед музыкантом интригующую надпись: «Вы знаете, что я вас люблю». И наплевать, что вокруг Караваджо поползли слухи о том, что он и сам, смазливый юнец, стал подстилкой для богатеньких ценителей юношеской плоти. Может, и так. А кому какое дело?! Зато теперь Караваджо нечего беспокоиться, что он умрет в нищете где-нибудь на грязной улице. Не умрет, потому что теперь престарелые селадоны наперебой зазывают его в свои дома. Теперь для всех он – Принц Юности!

Авантюры Короля ночных улиц

Караваджо обвел мутным взглядом грязный сводчатый потолок. Где он? Это явно не его комната в доме прелата Пуччи. Ах да – монсеньор же выгнал его под горячую руку, не отдав даже картин. Так что художник оказался на улицах Вечного города. Там, на улицах, Караваджо и подхватил знаменитую римскую малярию. Таких больных свозили в монастырский госпиталь Санта-Мария и бросали на произвол судьбы в подземелье, как трупы. Значит, и он в подземелье смертников. Выходит, скоро увидит отца с матушкой.

Стукнула дверь. Показалась чья-то голова: «Вон тот парень из Караваджо. Неси его на свет!»

Здоровенный монах, как перышко, поднял ослабевшего художника и потащил куда-то. Очнулся он в опрятной келье. Рядом – сестра-сиделка. Оказалось, приор госпиталя, синьор Контерас, видевший художника у монсеньора Пуччи, узнал его среди больных. Выходит, воссоединение с родителями пока отменяется.

Едва начав приходить в себя, Караваджо попросил холст и краски. Поставил зеркальце на расшатанном монастырском столе и написал автопортрет – кожа желтая, лицо одутловатое, вместо одежды – несвежая простыня. А чтобы было не так страшно смотреть, пририсовал себе гроздь винограда с венком и назвал картину «Больной Вакх». С этим «Вакхом» Караваджо и явился в мастерскую модного живописца Чезаре д’Арпино. Тот скривился, но не выгнал. В этой-то мастерской на него и обратил внимание могущественнейший кардинал Франческо Мария дель Монте. «Но мне нужны картины только на евангельскую тему!» – заявил он. Караваджо взвился: «Я не стану писать ни сцен мученичества, ни пыток – боли хватает вокруг!» Но потом, поразмыслив, решил: разве в Святом Писании нет прекрасных тем – например, библейские красавицы? Правда, где нищему художнику взять натурщицу? Ну да что-нибудь придумается!

Фальшиво насвистывая, Караваджо возвращался в полуподвал, который снимал у приятеля. Ничего, вскоре добрейший кардинал дель Монте обещал дать ему приют на своей знаменитой вилле Мадама. Это же чудо – жить на вилле, спроектированной и расписанной самим великим Рафаэлем! Не будет больше протекающих стен, сырости со сквозняками.

Толкнув дверь, Караваджо шагнул в темноту своего пристанища. И вдруг тонкий клинок уперся ему в бок. Проклятый кошмар – неужели убийцы застигли его в собственной комнатушке?!

«Осторожней, Пьетро, ты можешь ранить художника!» – прозвучал нежный, но капризный голосок.

Перед Караваджо возникла тонкая девичья фигурка. Божественный овал лица, пухлые губы, надменный взгляд блестящих карих глаз. Фелида Меландроне – известная всему Риму золотоволосая куртизанка, чьей благосклонности добиваются самые богатые, красивые, знатные. Но что она делает в его убогой каморке?

«Я хочу, чтобы вы нарисовали мой портрет! – повелительно проговорила красавица. – Я приду завтра утром!» И, подозвав своего телохранителя щелчком пальцев, как собачонку, Фелида удалилась.

Ночь прошла в лихорадке. Караваджо бегал по домам друзей, выпрашивая у кого что мог. Зато к утру он натащил в свой полуподвал занавеси и скатерть, пару красивых стульев и даже дорогой персидский ковер – не ступать же ножкам красавицы по грязным доскам. Красавица явилась одна, оставив телохранителя на улице, подошла к окну так, чтобы свет выгодно освещал лицо: «Рисуй, я хочу остаться в веках!» Вот тут-то Караваджо и осенило: «Позвольте мне увековечить ваш образ в картинах на святую тему!» Красавица удивленно вскинула брови: «Ты в уме? Писать с меня образ святой? Да только на прошлой неделе из-за меня были две дуэли. Глупцы поклонники не поделили мою благосклонность. Молодой Альбертиго и доктор Пруэтта отправились к праотцам. Зато их соперники заплатили мне втрое положенного!»

У Караваджо мурашки побежали по коже. Красавица говорила о смерти так спокойно, как Ледяная дева. От такой надо бежать подальше! Но ведь притягательна, как рай небесный. «А вы всегда остаетесь с тем, кто больше заплатит?» – хрипло прошептал художник. «Или с тем, кто больше понравится!..» – откликнулась Фелида и ринулась в объятия Караваджо.

Дни завертелись. Художник работал как одержимый. Ведь после того, как он перебрался на виллу Мадама и стал официальным протеже кардинала дель Монте, римляне завалили его заказами. Но Караваджо думал только об одной заказчице – прелестной Фелиде. Ей не слишком-то понравился портрет. А когда художник написал ее в образе святой Екатерины Александрийской, она и вовсе недовольно надулась: «Что это за вульгарное колесо сзади?» Не говорить же ей, что это пыточное колесо, на которое потом возведут бедную святую!..

Прелестная Фелида не знала ни истории, ни библейских сюжетов. Она вообще ничего не хотела знать, кроме своей выгоды и тщеславия. «Все говорят, что ты – большой художник. Вот и рисуй картину побольше!» – требовала она. Конечно, это была чистой воды авантюра – изображать в виде святых дев самую высокооплачиваемую городскую куртизанку. Но что делать, коли затуманенный вожделением глаз Караваджо видел ее святой и непорочной?.. Хотя что-то все-таки шевелилось в его голове, ведь написал же он огромный холст «Юдифь и Олоферн», на котором Юдифь с прелестным лицом и капризно-презрительным взглядом Фелиды безжалостно отсекает голову несчастному Олоферну. Причем беднягу Олоферна Караваджо написал с себя. Фелида взглянула и захлопала в ладоши: «Я убила тебя!»

Наконец-то до Караваджо стала доходить истинная сущность коварной и безжалостной возлюбленной. Да она бездушная кукла! Мало того что стража чуть не каждую неделю подбирает трупы поклонников, дравшихся из-за нее на дуэли, она и сама не прочь убить!..

Теперь он старался не видеться с Фелидой. Это оказалось несложно. Заказы множились, деньги текли рекой. И наконец, свершилось главное. В январе 1599 года Караваджо пришел в капеллу Контарелли в церкви Сан-Луиджи деи Франчези. Теперь он – не простой посетитель, а живописец, которому поручено написать на правой стене (той самой, которая столь не понравилась ему восемь лет назад, когда он только приехал в Рим) сюжеты из жизни апостола Матфея. И это будут не возвышенно-красивые изображения, а глубоко трагические сцены. Есть и другие заказы: уважаемый синьор Черази пригласил Караваджо расписать свою капеллу в церкви Санта-Мария дель Пополо. Для него надо нарисовать «Обращение Савла». И это тоже будет неожиданная картина!

О, лучше бы в голову Караваджо не приходили все эти «неожиданные» идеи! Прелат церкви Санта-Мария дель Пополо обвинил его в ереси. Это было серьезно – ведь совсем недавно церковь сожгла на костре еретика Джордано Бруно! И вот Караваджо, истекающий холодным потом ужаса, стоит перед церковным судом.

«Почему на твоей картине апостол Савл, иначе именуемый Павлом, валяется на земле, а в центре, как главная героиня, стоит лошадь? Это святотатство!» – гремит голос прелата. «Я хотел изобразить тот страшный миг, когда, увидев, что лошадь вот-вот растопчет его, Савл обратился к Богу», – пытается оправдаться Караваджо. «Выходит, лошадь заменяет у тебя Бога, и потому от нее исходит свет?!» – ахает прелат. «Нет! – отвечает художник. – Но она – орудие Божье и стоит в свете Бога».

Кардинал дель Монте, сидящий в первом ряду, встает: «Не стоит судить столь строго! Художник не умел, но мечтал выразить Слово Божье. Мы накажем его за неумелость – оштрафуем на сто скудо!»

У Караваджо все плывет перед глазами. Надо же – темной ночью он не боится столкнуться с шайкой головорезов, а монахи в черных сутанах приводят его в ужас.

Надо реабилитироваться – и срочно! Как раз есть подходящий заказ: влиятельнейший маркиз Джустиниани уговорил монахов-кармелитов поручить Караваджо написать «Успение Марии» для церкви Санта-Мария делла Скала ин Трастевере. Художник трудился долго и тщательно. Но когда предъявил картину кармелитам, те ахнули. На холсте Нечестивца Мадонна умирала в убогом подвале, похожем на приют для нищих. Она лежала в рваном крестьянском платье, а на ее обнаженных огрубевших ногах виднелась засохшая грязь, будто она обошла все дороги мира. Дальше – больше! Уже через пару дней по Риму поползли слухи, что проклятый художник использовал в качестве модели мертвую проститутку, выловленную в Тибре. Вот откуда такая натуралистичность – одутловатое, словно испитое лицо и вздутый живот, как у утопленницы. Это было святотатством!

Монахи воззвали к святой инквизиции. Маркиз Джустиниани в качестве «вклада замирения» привез в монастырь несколько бочек отборного вина. Караваджо в ужасе кинулся к очередной картине. Уж теперь-то он напишет то, что надо, – огромное благочестивое полотно «Мадонна с пилигримами».

Однако все повернулось по-иному – в мастерскую Караваджо вломились стражники и потащили художника в суд. Там уже бесновался, изрыгая проклятия, нотариус Мариано Пасквалоне: «Этот мерзкий художник избил меня! А все из-за своей потаскушки!» – «Ничего подобного! – кинулся к судье Караваджо. – Я избил его из-за непочтения к Святой Деве Марии!» – «Рассказывай!» – гаркнул судья. И художник начал объяснять: «Я пишу алтарный образ. А синьор Пасквалоне, взглянув на холст, обозвал Святую Деву шлюхой!» – «Не слушайте его! – закричал нотариус. – Лучше спросите, как его зовут бродяги на улицах нашего славного Рима?» – «Как?» – поинтересовался судья. «Королем ночных улиц! – выпалил синьор Пасквалоне. – Потому что его все боятся. Он же из дома без своего кровавого ножа не выходит!» – «Это правда?» Судья воззрился на обвиняемого. «Вы же знаете, ваша светлость, что на улицах, особенно ночных, полно бандитов, – буркнул Караваджо. – Ну подрался я пару раз! Приходится защищаться!» И тут опять встрял Пасквалоне: «Да он и есть самый главный бандит! Потому и малюет потаскушку!» Караваджо начал злиться: «Зачем говорить такое?! Мне позировала хорошая девушка – нежная и ласковая…» – «Это ты сам проверял? – с издевкой поинтересовался Пасквалоне. – Конечно, ее нежность известна всем. Вы видели эту картину, господин судья?» Проклятый Пасквалоне повернулся к слуге закона. «Я не имею времени на созерцание всяких картин!» – отрезал судья. И тогда Пасквалоне взорвался: «А зря! Могли бы и взглянуть. На той картине в виде Святой Девы Лена Антоньетти!»

Судья крякнул. Это же проститутка с улицы Пьяцца Навоне. И она действительно ни для кого не жалела ни ласки, ни нежности. Но в последнее время, когда судья приказал Лене явиться к нему, девчонка не соизволила прийти. Потом уже, порасспросив соглядатаев, судья узнал, что Лена спуталась с каким-то живописцем. Чуть не собралась за него замуж. Но какое замужество! На таких, как эта Лена, не женятся даже самые распутные художники. Хотя поговаривали, что ухажер девки души в ней не чает. Однажды, когда какие-то подвыпившие аристократы попытались забрать к себе девчонку силой, отчаянный ухажер их просто прирезал. Дело тогда замяли, погибшие были всего лишь младшими сыновьями, а почтенные семьи не хотели огласки. Кому охота признаваться, что члены твоих семей лишились жизни даже не из-за высокооплачиваемой куртизанки, как, например, Фелида Меландроне, а из-за простой девки с улицы, как Лена?! Судья тогда не стал вникать в происходящее – не хотелось бередить собственные воспоминания о том, что эта Лена и ему отказала. Но теперь перед ним, почтенным судьей Рима, стоит тот самый живописец, из-за которого раньше такая уступчивая Лена стала такой несговорчивой. Вот он – миг расплаты!

«Все понятно, – кровожадно ухмыльнувшись, проговорил судья. – Взять его!» Но Караваджо не стал дожидаться, пока стража выполнит приказ судьи. Свалив ударами могучего кулака охранника у двери, он выскочил из зала суда.

Пришлось бежать из Рима. Не садиться же в тюрьму?! Пару лет назад он уже побывал там – сначала за дуэль, потом за сочинение нашумевших, но, увы, неугодных властям стихов. Хорошо, что спасли влиятельные друзья. Но больше он в тюрьму не пойдет!

Как бы не так! Едва маркиз Джустиниани уговорил нотариуса забрать свое заявление и возмутитель спокойствия вновь объявился в Риме, как тут же попал в новую заварушку. Стражник, которого отрядили следить за неблагонадежным художником, был найден с проломленной головой.

Караваджо попытался доказать свою невиновность, но ему не поверили, и он в третий раз оказался в знаменитой римской темнице Торре ди Нона. На него надели кандалы и пытали. Счастье, что обо всем прознали его приятели – уличные головорезы. Один из бандитов просто выкрал художника. Не зря все-таки Караваджо был учеником легендарного Луиджи.

Теперь он скрывался в гавани Рипетта на берегу Тибра. Здесь, в римском предместье, посреди воров и контрабандистов, он чувствовал себя вполне комфортно. 29 мая 1606 года Караваджо с приятелями играл в мяч против троих братьев Томассони. Все шестеро были пьяны. Художнику показалось, что противники жульничают. Все сцепились. В итоге Караваджо вспорол одному из противников – Ринуччо Томассони – живот. Как на грех, рядом проходили матросы. Они и задержали всех участников драки. Правда, Караваджо успел скрыться. Только это мало что дало. У живописца открылось отягчающее обстоятельство – оказывается, перед этим он занял у Ринуччо крупную сумму денег, к тому же еще и поссорился с ним, поскольку Ринуччо отбил у него очередную уличную красотку. Римский суд решил, что художник специально подстроил драку, чтобы, во-первых, отомстить за отнятую любовницу, а во-вторых, просто убить кредитора, дабы не возвращать крупный долг. Не слишком вникая в суть дела, суд констатировал, что живописца Меризи, прозванного Караваджо, следует скорее называть одним из тех нечестивцев (что имело в Риме крайне ругательное значение), которые перевоспитанию не поддаются. Потому суд за полчаса приговорил художника к смертной казни. А это значило, что любой, увидевший преступника, мог убить его прямо на месте.

Художник бежал в Неаполь – там не властвовали римские законы. Перво-наперво беглец отправился в гавань к неапольской братве. Та встретила его с восторгом. Потом нанес визит богачам. Те, желая утереть нос нелюбимому Риму, расщедрились на заказы. Но как-то под покровом темноты в дверях мастерской художника возник парнишка в лохмотьях. «Друзья из гавани предупреждают тебя: прибыли сыщики из Рима, – прошептал он. – Бросай все! Я проведу тебя к фелюге, которая отплывает на Мальту. Там папские слуги не достанут тебя!»