Kitabı oxu: «Плутон меняет знак»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Аглая Топорова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Смирнова, Юлия Сысоева

Bерстка: Андрей Фоминов

Фото на обложке: Branislav Rodman on Unsplash

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Е. Козлова, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

⁂

Глава 1
Стасик

Господи, как дальше жить? Страшно-то как, как страшно. Вселенная бесконечна. Бездна. Умру когда-нибудь. Все умирают. Лучше об этом не думать. Сколько времени? Пять тридцать восемь. Вчерашняя старушка в магазине. Вся будто прозрачная. Лучше о ней поразмышлять. Не осталось почти старушки. Спина скрюченная, сумка дерматиновая, пальто в рубчик. Сколько лет ему? Тридцать? Или пятьдесят. Может, и не ее пальто, а от матери досталось… Такие пальто бабки еще в мое детство носили. Странно так, время идет, а старухи одинаковые. Или им выдают эти пальто в Пенсионном фонде? В сухой лапке зажат кошелек, скромные рыжие купюры и одна розовая, надежная. Пятитысячная. Старушка пергаментными пальцами перебирает бумажки, открывает кармашек с мелочью. Вытаскивает монеты, аккуратно кладет на пластиковый подносик для денег у кассы.

– Карта магазина есть? – равнодушно спрашивает кассирша.

Старушка прилежно достает карту магазина. В каждом ее движении – страх сделать что-то не так, щемящее, невыносимое одиночество. А смерть все не идет. Забыла про старушку. Зинка умерла. Лидка тоже. Иван Николаевич, царствие небесное. А она все никак.

Как нелепа старость. Неужели жалкая старушка была когда-то прямой, молодой, с красивой спиной в родинках. Собиралась на свидания, брызгала щиколотки духами. Зачем? Ну ясное дело зачем – ноги потом оказываются у кавалера на плечах. Это я как-то разговор двух старух подслушала. Надо будет тоже побрызгать.

Дети, наверное, у бабки этой есть. Или нет. Впрочем, какая теперь разница, когда старое пальто, рубчик и монетки. Что в голове у стариков? Нужен ли им кто-то? А может быть, им нормально? А мне кто-то нужен? Я себе нужна? Неужели я тоже стану бабкой? Страшно как это. Невыносимо. Вены на лбу вылезут. Вонять начну. Как на пенсии на пенсию жить буду? Надо деньги начать откладывать. Прямо сегодня. Десять процентов с каждого перевода на карту. А Валерику сказать – если я вдруг надену в старости такое пальто, пусть меня в дурдом сразу отправляет. А если возьмет и сдаст? Умру в дурдоме. А квартира кому достанется? Хорошая квартира, в высотке сталинской. Дедова еще. Надо завещание написать.

– Бах!

Сын задел рукой подносик, и тот свалился на плиточный пол.

Кассирша охает, нагибается за подносиком, отряхивает его и с тревогой рассматривает.

– Лапка отвалилась, – с ужасом в голосе говорит кассирша. – У него лапка отвалилась. Надо лапку найти.

Мы внимательно осматриваем пол. Лапку не видно. А как ее разглядишь – лапка прозрачная. Как старушка.

– А дома у себя ты тоже все роняешь?! – набрасывается на сына кассирша.

Дома сын ничего не роняет. У нас и ронять особо нечего. Он в телефоне целыми днями сидит. А вдруг игроманом вырастет? Или разжиреет, потому что в телефоне он сидит, вернее, лежит на диване. Всю субботу и воскресенье. Вечерами тоже. Надо его кружками окружить. Записать, может быть, на гимнастику. Нет, гимнастика же теперь только для девочек – пришло письмо от «Госчелобита». Про важность гендерной идентификации. Государство берет на себя ответственность. И за мальчиков, и за девочек. Мальчики – защитники. Девочки – хозяйки. Тогда на столярное дело. Пусть ружья там выстругивает. Руки хорошие всегда в жизни пригодятся. Мебель будет делать своими руками. Или игрушки деткам своим. И внукам можно. Из сосны. А по семьеведению у него трояк. Зачем я вообще родила? Жила бы себе, ну смотрели бы на меня как на ущербную, налог бы, правда, на бездетность платила. Сорок тысяч рублей. Но хоть с ума бы не сходила от тревоги этой за него.

А кассирша расплакалась. Из-за лапки. Или не из-за лапки. Может, с парнем рассталась. Или похудеть не получается – сидит за кассой своей, грудь, живот, как гусеница. Или из детства что-то вспомнила про лапку.

Мне папа как-то попугая подарил говорящего. Не живого, игрушечного. Папа с нами не жил, иногда только приходил. И однажды явился с попугаем. А он как живой – мягкий, клюв открывает и за тобой все слова повторяет: внутри диктофончик. Я ему и «попка-дурак», и «пусть бегут неуклюже», и слова всякие не очень приличные, пока папа не слышит, – попугай крыльями бирюзовыми машет и кричит гнусаво, умора просто. Весь день с ним развлекались, а вечером папа уехал. И мама попугая разбила об пол. Больше он не кричал. Лапка у него тогда тоже отвалилась…

Я не помню, когда начала просыпаться ровно в пять тридцать восемь утра. От тревожных мыслей и ощущения, что мне не хватает воздуха. Может быть, год назад. Или два. Да, у психиатра была. Жаловалась, что выбивает из сна разной дурью. А он говорит, что вы мне тут жалуетесь. У меня полстраны таких. А то, что ровно в пять тридцать восемь просыпаетесь, – это вам предки что-то хотят сказать. Вы печенье испеките и на могилу к ним отнесите. Или просто конфет. «Мишек на Севере». Или какие они там любили. Вскоре предки во сне придут и скажут, чего им надо. Выписал все же антидепрессанты. Трициклического действия. А я от них потеряла все чувства. Будто отморозилась. И бросила на фиг. Уж лучше чувствовать, пусть ужас, но живой быть, не мертвой.

А мысли… надо просто дать им быть в твоей голове. А еще лучше – встать. Как только встаешь с кровати, утренний кошмар отступает. И я встаю.

Все спят. Темно еще. Ноябрь. Первое число. Новолуние. Судьбоносное, как по телевизору говорят. Вроде бы должно быть слышно, как свежий снег отскребают лопатой и стучат ею о ледяную пустую землю. Но снега нет. Только асфальт в окурках. И предрассветная зыбь. У соседа наверху слышны звуки гонга. Значит, шесть утра. Значит, уже медитирует. Сука.

Надо и мне присоединиться. Гонга у меня нет, но есть шлем. Иммерсивный. Надеваешь на голову, кнопочку на пульте нажимаешь – и оказываешься где захочешь. Выбор огромный – водопады, горные вершины, есть даже воздушный шар. Смотришь вниз – и видишь землю от края до края.

– Дон, дон, – стучит сосед.

Утренняя медитация – обязательный ритуал для всех без исключения граждан нашей страны, достигших восемнадцатилетнего возраста. Ведущие ученые, эзотерики и айтишники разработали удобную платформу, народ не нарадуется. Заходишь на «Госчелобит», выбираешь практику – от нервов или на деньги или просто чтобы тебя любили, влезаешь в шлем и визуализируешь все что хочешь. Наташка Еремеева сиськи новые визуализирует. А мне с собой бы разобраться. Соединиться как-то. Шлемы бесплатные, по госпрограмме выдают. Пропускать утреннюю медитацию нельзя, иначе так и будешь вариться в вязкой тревоге. А стране нужны морально крепкие, довольные жизнью люди. Как из рекламы ипотеки. А не унылые психи вроде меня. Или кассирши. Интересно, а бабка вчерашняя по утрам медитирует? Намедитировала бы себе новое пальто. Или деда. А то ходит, горбится, мелочь считает.

Я устроилась на диване, зашла на государственный сайт, взяла пульт, установила на голову шлем, нашла виртуальную стрелку и кликнула на иконку «Соединение с высшим Я».

«Прежде чем начать медитацию, сделайте четыре глубоких вдоха и выдоха…» – предложил приятный сгенерированный женский голос. Я глубоко задышала. На колени прыгнул кот и стал топтать их лапами. Лапка отвалилась… Зачем же попугая об пол разбивать было?

«А теперь представьте, как из ваших ступней идет яркий поток энергии, который проходит сквозь пол, сквозь все слои земли и соединяется с ее ядром, сердцем нашей планеты».

Я послушно соединилась с ядром, а затем выпустила восходящий поток из макушечной чакры в космос, по очереди проходя уровни бытия. Первый, второй, третий…

«И вот вы достигли восьмого уровня бытия. Уровня Божественного Разума, где мы находим объяснение нашему существованию. Здесь нам становится ясно, что все на свете совершенно, если происходит естественным путем, даже если с точки зрения других людей совершенством не обладает…»

В шлеме послышался треск, и виртуальный белый свет, из которого состоял восьмой уровень бытия, где болталось мое неприкаянное высшее Я, стал меркнуть. «К сожалению, на сайте технические неполадки. Вы сможете вернуться к медитации, как только неисправность будет устранена», – сообщил экран и окончательно погас. Долбаный «Госчелобит». Я сняла шлем и для успокоения включила телевизор. Строгая женщина читала по суфлеру астрологический прогноз на день. Про Львов и Дев уже рассказала, значит, и до меня сейчас дойдет. С астропрогнозами это они хорошо придумали. Не можешь остановить движение, надо его возглавить. А то раньше тьфу – про погоду говорили. Кому эта погода нужна, если она все время меняется. А в астрологии все четко – углы, узлы, градусы, тригоны. Живешь по велению планет – и никакой ответственности.

– Ответственности никакой!

Кот тяжело спрыгнул с колен. Это мать ко мне зашла. Если говорить точнее, ее призрак. Сама мать умерла десять лет назад. Призрак матери утверждает, что это я виновата – никак ее не отпущу. Даже смерть не разлучила нас. Но я привыкла. И домашние тоже. Должен же хоть кто-то держать нас всех, как она выражается, в узде. А то ишь.

– Ответственности, говорю, у тебя никакой, – повторил призрак матери. – Прививала я тебе, прививала. Все как об стенку горох.

Призрак матери – существо в целом безобидное. Для общения он использует наборы избитых фраз в зависимости от ситуации. А иногда и в рандомном порядке. После смерти ее лексикон законсервировался, как это случается с теми, кто навсегда уехал из родной страны. Не знаю, как обстоят дела на самом деле, но так филолог один по радио утверждал, профессор МГУ.

– Доброе утро, мама, – поприветствовала я призрак.

– Все бесов тешишь? – Призрак кивнул в сторону шлема.

– Это, между прочим, государственная программа, – напомнила я.

– Я в твои годы трудилась, родителям помогала, пеленки стирала. На ерунду времени не было. На все эти ваши депрессии и медитации.

– Мам, иди делом займись.

– А какие у меня могут быть дела?

Действительно, какие у призрака могут быть дела. Разве что с покойной балериной Улановой посплетничать о жильцах на лестничной площадке.

– Что, опять висят? – В комнату заглянул муж.

Как и мать, он бывший. Или бывших матерей не бывает? Но совсем не призрак, а очень даже живой.

– Ты нашел себе квартиру? – ответила я вопросом на вопрос.

– Согласно астрологическому прогнозу, прошлый месяц был не самым удачным временем для поиска жилья и смены места жительства, – вздохнул Родион. – Меня могут обмануть.

– Кто?

– Черные риелторы, – вступился за бывшего супруга призрак матери. – Или эти, наркобароны. Уланова покойная рассказала: в начале осени бизнесмен один пропал. Молодой такой, интересный. Нашли. Голову в одном месте, ноги в другом. Тоже жилье хотел снять…

– Или квартира окажется неудачной. С подселенцем. Или тараканами, – добавил бывший муж.

– У нас и в этой тараканы, – напомнила я.

– Это все Наташка, – нахмурился призрак матери.

– Какая Наташка? Тукаева?

– Еремеева. Не подруга она тебе. Так, чики-брики. Ты ей про себя ничего не рассказывай. А то потом тараканы в доме.

– И как это связано?

– Завидует она твоему счастью. Вот и насылает тараканов.

– Мама, тараканы из магазина на первом этаже. У всего дома.

– Меня не волнует весь дом. Меня волнует, что они у тебя. – Призрак матери скрестил руки на груди.

– Надо квартиру почистить. – Родион взял в руки шлем и стал трясти, будто из его нутра могли выпасть ритуальные атрибуты. – Вон на «Госчелобите» предлагают. От негатива и подселенцев. Бесплатно.

Я с тревогой посмотрела на призрак матери.

– Меня ничем не вытравят, – успокоила она. – У меня слишком сильный эгрегор. Поколенческий.

Я перевела взгляд на бывшего мужа.

– Я уеду, обещаю. Двадцатого числа.

– Почему двадцатого?

– Девятнадцатого Плутон поменяет знак. Даст нам зеленый свет. А пока надо терпеть.

– Но у тебя же есть телка с работы! – вспомнила я. – Почему ты не уедешь к ней?

– Она в Строгино живет. Мне оттуда неудобно добираться до офиса. И я не хочу больше совместного быта.

– Тем не менее у тебя совместный быт со мной.

– К тебе я привык. А там…

– Что там?

– Понимаешь, Стасик, она хочет семью. Просыпаться со мной в одной кровати. Детей. А я больше не хочу.

– Поэтому ты трахаешь ей мозги, а живешь тут?

– А что, у нас полстраны так живет. Но двадцатого я съеду. Обещаю.

– Стасик, что за выражения, ты ж девочка, – покачал головой призрак матери.

– Хочешь, я отвезу тебя на собеседование? – заискивающе спросил Родион.

– Стасик, соглашайся, – сквозь зубы произнес призрак. – Война идет, а она мужиками разбрасывается. К тому же на улице не май месяц. Яичники, чего доброго, застудишь.

Я согласилась. Мама права. Время тяжелое. Не май месяц. Яичники жалко.

⁂

Ноябрьское утро пыталось набрать обороты. Родион отправился греть машину, я занялась сборами сонного Валерия в школу. Первый урок – семьеведение. Опаздывать никак нельзя. Предмет важный. Было бы у меня семьеведение в школе, я, глядишь бы, до такого состояния нас всех не довела. Была бы психологически здорова и ежегодно увеличивала рождаемость. А я с кружками не могу разобраться.

– Только я домашку не сделал, – признался Валерий.

– А что задали?

– Написать рассказ о своей семье. Вот план. – Сын сунул мне под нос листок, на котором было написано: «Семья – главная ценность гражданина».

– Что ж тут сложного, взял бы план и написал.

– И что я про вас напишу?

– Ну, напиши, что мы живем долго и счастливо.

– Но это неправда. Это самообман. Ты же сама говоришь, что себя обманывать нельзя. У нас странная семья. Ты ищешь себе нового мужика на «Госчелобите».

– Валерий!

– Так папа говорит. А сам никак не съедет к своей девушке. И с нами живет призрак бабушки Сони.

– Уж какая есть. У нас полстраны так живет. Семью не выбирают.

– В ней живут и умирают, – согласился сын. – А вы с папой помиритесь?

– Нет.

Подумав немного, я предложила сказать учительнице, что дома был пожар и сгорела вся бумага. На том и порешили. Я упаковала Валерия в школьные брюки, рубашку и жилетку с эмблемой учебного заведения.

– Шапку-то не забудьте, – напутствовал призрак матери. – Менингит ходит.

Не забыли и шапку. В подъезде встретили соседа, который по утрам колотит в гонг.

– Как сегодня помедитировали?

– У меня «Госчелобит» завис, – пожаловалась я.

– А вы ко мне приходите, – подмигнул сосед. – Я запрещенку накачал, с иностранных сайтов.

Валерий посмотрел на нас строго.

– Вы приходите. С гонгом лучше. Я вас с мамой познакомлю. Она еще скульптора Кибальникова застала и конструктора Непобедимого. Знаете, да, они в нашем доме жили. А сейчас у нее Альцгеймер. Повторяет одно и то же. Как попугай.

Я пообещала как-нибудь заглянуть. Странный этот сосед. Надо будет сообщить о нем куда следует. Запрещенку он накачал… Есть же государственный ресурс, да, тупит иногда, зато надежный и безопасный. Разработан с учетом менталитета. Чужие практики нашему человеку не подходят. У него свой путь. Так на «Госчелобите» написано.

Мы вышли на улицу и будто в ледяной погреб провалились. Все застыло в трупном окоченении. Зашли в арку, и на несколько секунд я замерла, ощутив подсоединение к вечности. К бездне. Я всегда его ощущаю в арках. Время останавливается, своды укрывают от мира, меняются звуки, исчезает ветер. Свет приглушается, обретая розовый тосканский оттенок. Слышно, как бьется сердце мира. Сердце земли. Бум. Бум. Бум. Если на улице мороз, в арке тепло. Если жара – прохладно. Я растворюсь в арочном мороке. «Любовь-любовь-любовь», – выстукивает сердце.

– Мама, мы опаздываем. – Сын потянул меня за руку.

Я выпала из ритма мира, и мы поспешили к машине. Когда-то у нас была иномарка, но в прошлом году россиян обязали поменять свои глупые автомобили на отечественные ГАЗ-21. Белые. Ездим теперь на белой «Волге». Бесплатной. Хорошая машина! Морда – как живая. Коробка передач – механика. Ну что этот автомат, туда-сюда, никакой драмы. А тут едешь и автомобиль чувствуешь. Скорости переключаешь. Хозяин жизни. Хозяйка.

Особенно этот государственный жест призрак матери оценил. Был у матери поклонник в молодости, директор ресторана, вот он тоже на белой «Волге» ездил и ее возил. А потом мать предал – женился на колхознице. Мать-то из семьи работников торговли. Цену себе знала, лишнего не позволяла. И «Волгу» предал – купил «жигули», а затем «фольксваген». Но мать до самой смерти как «Волгу» белую видела, так про директора своего вспоминала – думала, это он за ней едет. Одумался, черт. Но он даже на похороны не приехал. Поэтому мать ему мстит – в зеркале заднего вида мерещится, теперь уже снова в «Волге». А чего мстить? Он же не знал, что она умерла. А мать говорит, что знал: она к нему лично явилась сразу после смерти и сообщила. Но он, наверное, ее не видел. Не все же видят.

– Куда собеседуешься? – спросил бывший муж, когда Валерий, повозившись с рюкзаком и мешком со сменкой, наконец вывалился из машины и сурово потопал в сторону школы – разведывать о главной ценности достойного гражданина.

– В рехаб. Центр лечения от зависимостей. Если возьмут, буду там работать психологом.

– Зря ты в психологи подалась.

– Почему?

– Ну посмотри на себя. Миллионов не зарабатываешь, ребенком не занимаешься. По семьеведению у него тройка. Живешь со мной и призраком мамаши в квартире с тараканами.

– Сапожник без сапог.

– Ладно, говори, куда везти. Отопления только добавь.

Я стала крутить круглую бежевую ручку печки на панели, но неожиданно включила дворники.

– Это не та. Дай я сам. Что бы ты без меня делала, Стасик.

⁂

Стоит отметить, что пробиться на собеседование в рехаб удалось не сразу: звезды никак не могли сойтись в нужной конфигурации, и директор клиники то и дело отменял встречу. Наконец выбрали первое ноября. То есть сегодня.

Центр находился в двадцати километрах от города и выглядел как обычный дом в коттеджном поселке. Стены его были отделаны черепаховой плиткой, имитирующей камень, и окружены добротным забором из кирпича.

– Забор так на даче и не сделали, – сокрушался Родион.

– Мы бы такой не потянули.

– Попроще можно.

– Родик, мы в разводе.

Благодарно чмокнув бывшего мужа в щеку, я вышла из белой «Волги» и, шурша нагретыми в машине ботинками по задубевшей от холода дорожке, подошла к деревянным воротам. В воротах обнаружила калитку и кнопочку звонка. Я нажала на нее замерзшим пальцем и стала ждать, что будет. Площадка перед входом в дом была вымощена мраморным плитняком. На некоторых фрагментах камня виднелись имена и даты. «Артемьев Федор Иванович, 1944–2019», – прочитала я. Наконец калитку открыл мужчина с глуповатой улыбкой на простом, как подушка, лице.

– А это памятники. У хозяина клиники свое производство, еще один бизнес. Это, – он ткнул пальцем под ноги, – брак. Не пропадать же добру.

Я согласилась, что добро – не та вещь, которой стоит пропадать, просочилась в калитку и представилась.

– Анастасия. Психолог. Приехала на собеседование.

– Алексей. Руководитель психологического отделения.

Не переставая улыбаться, он жестом пригласил меня внутрь. В нос ударил запах казармы. Я не была в казарме, но, наверное, пахнет там именно так – непромытым человеком и тухлым тряпьем. В коридоре стояли клетки с животными – хомяком с черными грустными глазками, задастой шиншиллой, настороженным хорьком и кем-то непонятным, свернувшимся калачом в куче опилок.

– Живой уголок, – пояснил мой проводник. – За домом у нас еще олень живет. Благородный. В вольере. Прикольный, только говна от него… Все для пациентов.

– И сколько у вас пациентов?

– По-разному. От двадцати до сорока человек. От сезона зависит. Осенью депрессии, к нам алкоголиков везут. Весной психические обостряются. С двойными диагнозами, ну вы знаете, это когда зависимость и шиза. Или биполярка. Но все под «галкой», безобидные. Летом, конечно, посвободнее: жизнь, птички поют, цветочки…

– А животных столько зачем?

– Ну как же. Животное, как и ребенок, – это ответственность. Зависимые заботятся о животных и прокачивают этот навык – брать на себя ответственность.

В холле первого этажа на продавленных диванах и в креслах, накрытых кусками ткани, сидели и полулежали зависимые. В руках у них были листы бумаги и ручки. При нашем появлении те, что полулежали, подобрались и сделали вдохновенные лица, как студенты на фото «Встреча президента России с первокурсниками университета имени Баумана».

– Реабилитанты. – Алексей царственным жестом обвел рукой пространство.

Реабилитанты без особого интереса посмотрели на моего спутника, с особым интересом – на меня и снова уткнулись в свои записи.

– Мы их так называем, – тихо добавил Алексей, пока мы поднимались по деревянной лестнице на второй этаж. – Не каждому приятно, когда тебя называют пациентом, не все считают себя больными. «Реабилитант» звучит солиднее и нейтральнее.

– А что они пишут?

– Гербы, – хмыкнул Алексей.

Наконец мы оказались в просторном кабинете. На одной стене висели сертификаты специалистов. На другой – правила центра, распорядок дня и графики. На третьей – открытые полки-ячейки, из которых торчали головки бритвенных станков. Посредине стоял претенциозный стол с вырезанными из дерева львиными мордами по углам и лапами вместо ножек. Алексей извинился и убежал «принимать жратву». Из-за стола вышел невысокого роста человек со лбом-гармошкой и протянул мне волосатую руку.

– Алим, директор центра, – сообщил он. – Наконец-то звезды сошлись! С этими госпрогнозами так сложно что-то планировать. С другой стороны, они уберегают нас от ошибок. Но сегодня новолуние – хороший день для начинаний. Вы – Анастасия? Расскажите о себе.

Я присела на обитый бархатом диван, цвет которого было сложно определить – настолько он был старый, поставила сумку рядом с собой и рассказала. Конечно, не про то, что живу с бывшим мужем и призраком мамаши, не занимаюсь ребенком и в квартире у меня тараканы, которых наслала Наташка Еремеева. Я поведала, что недавно получила второе высшее образование, психологическое, особенно уважаю когнитивно-поведенческую терапию и даже проходила практику в государственной программе бесплатной психологической помощи населению.

– То есть с зависимыми вы не работали?

– Нет.

– А чем вы занимались раньше?

Я вспомнила, что в прошлой жизни, которую помню плохо, я издавала книги. Художественную литературу, нон-фикшен, стихи молодых и талантливых авторов.

– А потом в стране запретили книги. Пришлось осваивать новую профессию. Клинического психолога. Популярное направление, актуальное, – уверенно закончила я.

– Да уж, – как-то грустно согласился Алим. – Хорошо, что вы выбрали помогающую профессию. Но, видите ли, Анастасия, у нас тут не только алкоголики и наркоманы. Время диктует свои условия. Спектр аддикций увеличился. Неординарных случаев все больше, и, признаться, мы сами не знаем, как работать с некоторыми пациентами.

В дверях показался тощий мужик в татуировках на хилых руках и в резиновых тапках. За ним маячил хмурый старик с коричневатыми мешками под глазами.

– Можно бритву взять? – робко спросил татуированный.

– Бери, но через десять минут чтоб была на месте.

Мужик суетливо подошел к ячейке, к которой была скотчем прилеплена бумажка с именем и первой буквой фамилии, схватил бритву и исчез.

– Это Антон О. Алкоголик. А мужик, который за ним стоял, – подселенец. Давно умерший алкаш Григорий. Антон его на кладбище случайно зацепил, когда обряд делал на конкурентов по работе. Ну и все, Григорий этот к нему подселился и продолжает через него бухать. Он безобидный, глаза, правда, страшные, голодные. Но это и понятно: Антоха у нас уже полгода, не употребляет, Григорию жрать нечего, вот он и грустит. Еще немного – и должен от него отвалиться.

– А что это за ячейки? – Я кивнула на полки.

– С личными вещами. Личные вещи, телефоны у нас при себе иметь нельзя, особенно бритвы, ножницы – все, что колет-режет. Многие пациенты, как я уже говорил, с двойными диагнозами. А это риск суицида. Да и обычные могут с собой что-то сделать или друг на друга кинуться. Были случаи… Поэтому все колюще-режущее выдается по запросу и ровно на десять минут. Даже в столовой – только ложки.

– И много таких, с суицидальными наклонностями?

– Ну а вы попробуйте у нас полежите полгодика-год… Конечно, жить не захочешь. Но это и есть наша основная задача – сделать жизнь пациентов невыносимой насколько, чтобы больше всего на свете они боялись сюда вернуться. На этом и основано выздоровление. На страхе.

– Я думала, любой терапевтический процесс основан на любви к себе. Так говорили в институте психологии…

Алим посмотрел на меня как на сумасшедшую.

– Ну вот и попробуйте им рассказать тут про любовь к себе. Посмотрим, что у вас получится.

В кабинет зашел Алексей. В руках у него были пакеты.

– Нового привезли. Алкоголь, наркотики, биполярка. Зовут Андрей. В употреблении лет двадцать. Острый психоз. Заказчик – мать. Надо дело завести. В смысле, историю болезни заполнить.

– Ты вещички-то сперва проверь, – почесал лоб-гармошку Алим. – А то вдруг там колбаса. Колбаса у нас запрещена.

– Почему запрещена? – удивилась я.

– У пациентов свой рацион, по ГОСТу. Колбасы и прочие деликатесы мешают лечению. Это гедонизм. Здоровый человек должен уметь обходиться без колбасы. Объясняем это родственникам, объясняем, все без толку. Особенно бабки с дедами этого не понимают. Кладут в передачки то сервелат, то буженину. Недавно один дедуля внучку своему бри притащил, да еще так хитро спрятал – в мешок с баранками. Но мы бри этот нашли, наполовину сожранный. И внучка наказали.

– Как?

– Написал триста гербов.

– Что за гербы?

– Это от Герберта Спенсера пошло. Наверное, в ваших университетах о таком рассказывали. – Алим иронично улыбнулся.

– Герберт Спенсер – английский философ и социолог, – вспомнила я.

– Ага. Ему принадлежит фраза «Презрение прежде, чем исследование». Знаете, о чем это?

Я пожала плечами.

– Плохо вас учили. Это про закрытое мышление. Можно было догадаться. Человек с закрытым умом отвергает новые идеи, прежде чем исследует их. При этом он держится за свои старые идеи, даже если они не работают.

– И как это связано с лечением зависимостей?

– У зависимого человека как раз такой закрытый ум. Он цепляется за старое, хотя это не работает. Обещает себе бросить бухать, нюхать или играть, заполняя пустоту едой, сексом, шопингом, ездой на мотиках, кто чем, но снова берется за старое. Пытается контролировать употребление, но вновь обнаруживает себя в запое или наркотрипе. Ум нужно открывать, протаптывать новую колею. Искать то, что сработает.

– И в качестве наказания пациенты пишут эту фразу про презрение?

– Да. От пятидесяти до трехсот раз. То есть гербов.

– И что, это действует?

– Количество переходит в качество. Ну и бри точно жрать больше не будут. Правда, пришло указание свыше подсовывать пациентам другой герб, – вздохнул Алим.

– Какой же?

Алим повернулся к монитору, пощелкал мышкой, видимо открывая нужный документ, и торжественно зачитал.

«Как для того, чтобы успешно организовать борющуюся армию, солдаты должны пассивно повиноваться и не брать на себя инициативы иначе как с разрешения своих начальников, точно так же и для того, чтобы успешно организовать военное общество, граждане должны подчинять свою личную волю».

– Должны подчинять свою личную волю, – задумчиво повторил он конец лечебной цитаты и замолчал.

– Длинная фраза. Наверное, сложно будет писать ее столько раз, – нарушила я тишину.

– Сократим до последнего предложения, – решил Алим и, щелкнув мышкой, закрыл государственную депешу.

– А за что у вас наказывают, кроме колбасы?

Алим оживился и начал рассказывать, что в клинике существует весьма суровый свод законов и правил. Самые серьезные нарушения – попытка побега, пронос алкоголя или запрещенного вещества и сексуальная связь с другими пациентами или персоналом.

– Вот. – Он указал на график на стене. – Здесь пациентки отмечают, когда у них менструация.

На листе ватмана действительно была расчерчена таблица с именами и датами, обведенными красным маркером. Большинство кружков скопилось в районе двадцатого числа месяца.

– Удивительная синхронность, – заметила я.

– А вы разве не знали, что у женщин, живущих вместе, месячные синхронизируются?

Я помотала головой.

– Ну вот, теперь знаете.

– Но зачем вам эта… деликатная информация?

– А вдруг кто-то нарушит правила и снова принесет нам в подоле. – Алим хохотнул. – Представляете, какой будет скандал?!

– Почему снова? Были эпизоды?

– Да, однажды ночной не уследил. И аборт, главное, не сделаешь – их же запретили. Так что выписалась пациентка на седьмом месяце беременности. Муж, конечно, был не очень доволен. Но родила, не пьет больше – кормящая мать теперь. Так что в целом мы со своей работой справились.

– А ночной – это кто?

– Ночной консультант. Типа психолога, но без образования, из бывших зависимых. У нас их двое, Дима и Вова, работают по сменам. Заодно следят за пациентами, слушают, кто о чем говорит, у кого шуры-муры. Если замечаем, что есть симпатия, то ставим границы.

– В смысле?

– Общаться не разрешаем. Еще квас и семечки нельзя.

– Почему?

– Квас по шарам может дать. А грызть семечки – дурная привычка.

Алексей тем временем провел ревизию пакетов, выложив большую часть их содержимого на подоконник.

– Так, конфеты шоколадные, икра, фрукты, печенье «Юбилейное», маринованные огурцы, окорок копченый, паста для волос, дорогая, импортная, где-то надыбал, бритвенные станки…

– Пасту и икру можешь себе забрать. Бритвы в ячейку. Окорок и фрукты – в холодильник, конфеты в тумбочку: у Люды днюха скоро. Огурчики мои. «Юбилейное» оставь, так и быть.

В кабинет вошла полная женщина в коричневом пальто с лисьим воротником. Когда она его снимала, чтобы повесить в шкаф, пахнуло сиренью. Наверное, новая туалетная вода. От отечественного производителя. Всего четыре запаха: ландыш, пион, гвоздика и еще обещали сирень. Неужели выпустили? Молодцы, что к зиме – наверное, чтобы российские женщины в душе́ всегда весну чувствовали. Надо тоже такую купить. Для щиколоток. И хорошо, что выбор теперь небольшой, а то раньше как – и дольчегаббаны тебе, и килты, и молекулы, и заркопарфюмы. И все нравится, всего хочется. Куда лучше, когда выбора нет. Летом ландыш, правда, он немного моргом отдает, зимой – сирень. И никто не завидует никому. Я приветливо кивнула женщине.

– Люда, привет, – поздоровался Алексей.

– Сын мой вчера шутку придумал. Про учителя своего, Алексея Трофимовича. Алексей – говна попей! – Людмила расхохоталась и поправила прическу. – Я теперь как вижу Алексея какого-нибудь, так сразу ее вспоминаю… Привет, Алексей, – кивнула она руководителю психологического отделения.

– Это Людмила, наш второй психолог. Будете с ней через день работать. Если, конечно, к нам придете. Видите, как мы кадры бережем от выгорания. – Алим подошел к Люде и приобнял ее.

– Каждый день – повеситься можно. Как Светка уволилась, я еле вывожу. Мне уже кошмары снятся. Как я сижу вот за этим столом… – Людмила махнула кистью в сторону львиных ног. – А в дверь пациенты ломятся. Как зомби. Слава богу, вы пришли.

Я не знала, что ответить, и понимающе вздохнула.

– Это вы просто еще не устали, свежая кровь. – Алим покрутил в руках огуречную банку. – С плесенью, что ли?

– С плесенью, – подтвердила Людмила, изучив сквозь стекло корнишоны.

– Огурцы и должны быть с плесенью, – не расстроился Алим. – Так вот, Анастасия, все поначалу к пациентам с уважением относятся. Но вы должны понимать, что они – зависимые. Хитрые, лживые, изворотливые. Особенно наркоманы. И новые, странные случаи…

– Главное – их не бояться, – добавила Людмила. – Они, как собаки, чувствуют твой страх.

В коридоре послышались крики. Присутствующие с тревогой посмотрели на дверь. Через мгновение она открылась, и в кабинет ввалился высокий жилистый мужчина с растрепанными волосами.

– Я – резидент службы внешней разведки, – доверительно сообщил мужчина. – Где мой телефон? Мне надо сделать важный звонок. Речь о государственной безопасности.

– Как интересно, как интересно. – Алим устало подпер голову кулаками. – Как давно в употреблении?

– Не твое дело. Отдай телефон!

– Как зовут тебя, резидент? – спросила Люда.

– Андрей. Мне пакеты мама должна была передать. Со сладким. И где мой телефон? Вас накажут, вот увидите. Посадят за похищение и удержание в неволе. За мной стоит серьезная организация!

– Вот твои вещи. – Алексей протянул агенту похудевшие пакеты. – Телефоном у нас пользоваться запрещено. Звонки строго по согласованию с психологом и только по вторникам и четвергам. А будешь хулиганить, мы тебя в детокс отправим.

В детокс разведчик не хотел. Он немного порылся в пакетах, поныл, что нет конфет, и понуро вышел.

– Как фамилия его?

– Козырев, – ответил Алексей, посмотрев в телефон.

Алим достал из ящика стола белый стикер, вывел на нем черным маркером «Андрей К.», подошел к полке и прилепил его скотчем к пустой ячейке.

– Я поехал. Лех, заведи на него дело. А Люда пусть ознакомит с правилами и распорядком дня.

– Алим, ты чего, он же в психозе! Достанет тут всех. Уколоть надо.

– Психиатр только завтра будет. Ну разведчик и разведчик. Пусть на группы сходит, на лекцию. В коллектив его, в коллектив. Одного не оставляем. Будет доставать или агрессировать – в детоксе закройте. А вы… – Алим повернулся ко мне. – Если есть еще вопросы, спросите у Люды, она вам все расскажет.

Людмила медленно и обнадеживающе кивнула, отчего ее подбородок удвоился.

– Да все понятно, – неуверенно ответила я.

– Согласны у нас работать?

– Мне надо подумать.

– Думайте. Место, конечно, не самое приятное. Зато какой опыт. Случаи у нас интересные, не описанные в МКБ. На фоне текущих событий…

Людмила положила полную ручку, запястье которой украшали скромные часики на кожаном ремешке, на монументальную грудь и многозначительно закатила глаза. Алексей-говна-попей взял с подоконника банку с икрой, подкинул ее в воздух и сунул в карман пиджака.

⁂

Домой я возвращалась сначала на электричке. В вагоне на экране крутился социальный ролик. Вот грустный мужчина приходит домой с завода. На пороге его встречает жена. Лицо у нее незатейливое, однако с хитринкой. Мол, я женщина с виду обыкновенная, но мудрая. Она протягивает уставшему работнику завода эмалированный тазик с водой. Мужчина окунает голову в таз и кричит. Кричит. Кричит. Крика не слышно – его поглощает вода. Камера снимает искаженное воплем лицо мужчины снизу. Изо рта тянутся круги воздуха. Мелкие пузырьки застревают в гнедой бороде и усах. Вздымается крепкий кадык. Слышны успокаивающие булькающие звуки. Жена удовлетворенно улыбается. На экране появляется слоган:

«Скажи, что ты чувствуешь».

Что он чувствует, мужик этот? Наверное, на заводе своем задолбался. Может, «Волги» как раз собирает. Или ядерные боеголовки. А что чувствую я? Тревогу? Нет – спасибо утренней медитации от «Госчелобита». Хотя могли бы, конечно, получше работать. Страх? Нет, страха нет. Разве что в пять тридцать восемь утра накрывает. А так все решено. Предрешено. Все спокойно. Через час я заберу Валерика из школы, и мы будем смотреть новый сериал про детский хор имени Локтева. Наши сняли. Сеттинг – брежневские времена. Добротные, как каракулевая шапка, предсказуемые. Уютный советский быт. Люди в простой, но понятной одежде. Серванты чешские, стенки, секретер. Чашки в белый горошек. Красные. Шторки клетчатые на кухонном окне. Газета «Правда». Приятно смотреть. Будто в детство проваливаешься. Детство мое, правда, на другое время пришлось, на девяностые. Но картинка и ощущения от фильма очень похожие. Будто тебе снова восемь и ни о чем не надо думать. Бабушка утром сделает завтрак. Бутерброды с маслом и сыром. И чай красноватый в резной стеклянный стакан нальет. В подстаканнике, чтобы не горячо было держать. А ручка все равно горячая. Собака голову на колени положит. Нос у нее мокрый и холодный. Это хорошо, здорова, значит, собака. Борода в каше испачкана. Поела, значит, собака. А после школы «Чипа и Дейла» показывать будут. Летом снова на дачу. Приедет большая машина, и папа туда будет вещи заносить. Подушки, одеяла. И стульчик мой детский. Деревянный такой, с хохломской росписью. Огромный мир растворится в калейдоскопе света и тени. А я буду стоять у машины и смотреть на бежевые свечки каштанов, улетающие в небо, как ракеты. И кричать: «Мы едем на дачу, мы едем на дачу!»

И никто никогда не умрет.

Рядом плюхнулся подвыпивший мужчина. Вот, скотина, до обеда еще сколько, а он уже нализался. Сидит тут, перегаром воняет, хоть окна открывай.

– Девушка, а вы чего такая грустная? – оживился мужчина, заметив мой укоризненный взгляд.

– Я не девушка. Мне сорок один год.

– О, ничего себе, а вы хорошо сохранились.

– А вот вы не очень. Не бережете себя…

Мужик не обиделся и рассказал, что беречь особо и некого. Потому что себя у него больше нет. Но это даже хорошо – можно жить спокойно и ничего не делать.

– Ничего не рожать. А если ты не рожаешь то, что внутри тебя, это тебя убьет, – завершил душеизлияние мой попутчик.

– Вы философ, – заметила я.

– Я раньше писателем был, – тихо сказал мужик. – Даже премию получил литературную. Потом книги отменили. А я больше ничего и не умею. Разве что бухать. Но могу и не бухать.

– Так не бухайте.

– Не хочу не бухать. А вы кто?

– Психолог.

– Писатель – это хирург. А психолог – патологоанатом, – сказал мужик и уставился в окно.

Отделавшись от электрички с пьющим экс-писателем, я спустилась в метро. Пахло верхней одеждой, которая долго висела в шкафу, и скорой зимой. Что ты чувствуешь, Стасик? Неуверенность? Разочарование? Стоит ли тебе работать в этой странной нарколожке? Жуткое место. Тюряга какая-то. Колбасу даже нельзя. Интересно, что они там жрут по ГОСТу? Котлеты с пюре? Тефтели с рисом? Разве для этого ты розу свою лелеяла в государственном институте психологии? Мечтала, что откроешь свой кабинет на Никольской, купишь туда диван оливкового цвета, впрочем, нет, лучше кабинет уже с диваном арендовать. Диваны нынче дорогие. Стеллажи с голубыми гортензиями заведешь и еще поставишь туда муляжи книг. Получится стройно, красиво, а то, когда книги живые, они все разные, пестрые, аляпистые. И будешь клиентов принимать. Один в тебя, конечно, влюбится. А может, и несколько. Ты грустно скажешь, что придется прекратить встречи. Выйдет драма. Как в кино. А алкаши и нарики – это же смертники. Не сегодня помрут, так через несколько лет. Аддикции не лечатся. Работа в рехабе – сизифов труд. С другой стороны, все мы умрем когда-нибудь…

– О подозрительных предметах и забытых вещах сообщайте, пожалуйста, машинисту, – объявили в динамиках.

Забытые вещи. Подозрительные предметы. Какие вещи и предметы потеряла и забыла ты? Как так вышло, что ты живешь с бывшим мужем, призраком матери, паничками по утрам и тараканами в высотке на Котельнической набережной и ездишь на собеседования в нарколожку? Как так вышло, Стасик?

У людей в вагоне были счастливые лица. Интересно, что они чувствуют? Я стала разглядывать пользователей Московского метрополитена, пытаясь угадать их имена. Вот мужчина в куртке цвета хаки. Лицо похоже на срез хлебной горбушки – круглое, доброе, в мелких рытвинках. От ветрянки, наверное. Или прыщей. Наверное, были в юности прыщи. Он, может, их стеснялся. А может, и нет. Мужчины вообще как-то в себе увереннее, чем женщины. Вон сосед мой – сто двадцать кило весит, на Шрека похож, а туда же: приходите ко мне медитировать. А Наташка Еремеева – глаза янтарные, лицо гладкое, как коленка, уж и нити китайские в щеки вставила, и живот натянула как барабан, и все ей не так… А мужик… Наверное, его Олег зовут. Почему Олег? Не знаю, крутится в голове «Олег», и все тут. Олегом, значит, будет.

Мальчик. Ну как мальчик, лет семнадцать на вид. У меня сын такого возраста мог бы быть. Кошмар, конечно. Длинные светлые волосы. Лицо красивое, чистое, брови серые на половину лба. Скулы широкие. Вылитый Наталья Водянова. Может, это сын Натальи Водяновой? Женственным жестом волосы с лица убирает. То за одно ухо заправит, то за другое. А волосы падают. Он сообщение в телефоне из-за этого прочитать не может. И снова за пряди свои хватается. Захотелось подойти и волосы в хвост собрать. Но это будет странно. Может, резинку ему дать? У меня в сумке валялась… Наверное, волосы на ощупь мягкие, как войлок. Волосы европейского типа. Есть еще азиатские – они толстые и жесткие. И афро, ну тут понятно. Наташка Еремеева рассказывала – она волосы себе тоже наращивает. А-а-а? М-м-м? Гэ-гэ-гэ? Р-р-р? Ро-ро? Р-р-рома. Точно, Рома. Р-р-рома. Мальчик Рома.

А поезд стучит, стонет, воздух в окнах свистит. Что ты чувствуешь, Стасик? Что ты чувствуешь?

«Не п-ис-о-ться», – строго напоминают двери вагона.

Конечно, белыми трафаретными буквами двери советовали «Не прислоняться». Но какой-то хулиган, наверное школьник с жестким, набитым знаниями рюкзаком, стер от скуки лишние буквы ребром монетки. Наверное, у него разрядился телефон и совсем некуда было смотреть, а тут такая удача – стеклянная дверь и буковки. Я смотрела сквозь них в нутро тоннеля, пока буквы не расплылись. За дверью тянулись бесконечные кабельные нити, они изгибались, и казалось, что ты внутри аттракциона и в следующее мгновение выскочит из мглы пластиковый скелет, обмотанный серой ветошью и искусственной паутиной.

– Следующая станция – «Таганская», – объявил женский голос.

Расфокусировка зрения, ритмичный стук поезда и серые полосы за стеклом привели меня в состояние легкого транса. Завороженная тоннелем, я почувствовала близость чуда. В животе, в области солнечного сплетения, разлилось томное волнение, как перед свиданием с дорогим и еще не надоевшим человеком. Звуки слились в теплый шум. Что-то хорошее должно случиться.

А ведь так уже было, Стасик. Девяносто девятый год. Ты едешь в таком же вагоне на экзамен по философии. Ничего, конечно, не знаешь и в отчаянии написала накануне вечером несколько «бомб». Зрение-то плохое, «шпоры» разглядеть не можешь, приходится выкручиваться с «бомбами». Рубашку ими начинила – пришила внутрь специальные карманы. «Бомбы» хрустят под одеждой…

И внезапно это ощущение близкого чуда. Ты выходишь на «Сухаревской» и натыкаешься на старика. Его лицо плохо различимо за толстыми морщинами и напоминает смятый старый плед. Старик просит у тебя денег. Ты шаришь по карманам, хрустишь «бомбами» и находишь тридцать рублей, зеленоватые купюры, одну новенькую и две засаленные настолько, что ими можно смазывать руки от мороза. Отдаешь деду бумажки и спешишь от него отделаться, потому что в семнадцать лет как-то стыдно разговаривать на улице с нищим.

– Спасибо, – благодарит старик. – Говори любое желание, и оно исполнится.

– Хочу сдать экзамен по философии, – брякаешь ты.

Потом будешь жалеть, что не загадала мужа-миллиардера или хотя бы новые ботинки на платформе.

– Сдашь, – обещает дед и, как это принято в сказках, испаряется.

А в институте паника. Столяров уже накурился в туалете – чтобы лучше настроиться на предмет. Жукова, как всегда, причитает: «Ничего не знаю, ничего не знаю». И с пятеркой выходит, сучка.

В аудиторию заходишь. Профессор Геворг Арамович чахнет над билетами.

– А это кто у нас? Что-то я вас не помню совсем.

– А я Козлова. Я была. На лекциях. И на семинаре. В сентябре…

Геворг Арамович просит твою зачетку, чиркает в ней что-то и отдает обратно.

– Это все?

– Все. Ступайте, ступайте.

Ты открываешь зачетку, в которой профессор аккуратно вывел «отл.».

– Я с нищим у метро разговорился, – поясняет Геворг Арамович. – Он денег просил, а у меня не было. Договорились, что я просто сделаю сегодня доброе дело.

– Это чудо, – потрясенно прошептала ты, захлопывая зачетку.

– Верите в чудеса?

– Теперь да.

– А я не верю.

– Почему?

– Я знаю, что они случаются. И вы теперь знаете.

Двадцать лет прошло. Даже больше. Метро. Вагон. Жар в животе. Что-то хорошее должно случиться. Должно случиться. Должно случиться. Я знаю.

⁂

Дома на кухонном столе стояла коробка. Над коробкой суетился бывший муж.

– Нихао! – Валерий поприветствовал меня на китайском и чмокнул в теплеющую щеку.

– Нихао. Что было в школе? – без особого интереса спросила я.

– Не помню.

– Как новая учительница?

– Нормально. Пересадила к другому мальчику.

– А как зовут учительницу?

– Не помню.

– А мальчика?

– Не помню.

– А что это за коробка? – спросила я Родиона.

– Улитки, – с гордостью ответил бывший муж.

– Тащат в дом дрянь всякую, – резюмировал призрак матери.

– Улитки? – удивилась я. – Зачем они нам?

– Для наблюдений. Они облученные. На работе отдали.

– Что значит облученные?

– Госзаказ. Тестируем новый прибор. Секретный. Он генерирует волны на особой частоте. Если облучить им человека, он станет более выносливым, резистентным к вирусам и, главное, фертильным. Испытываем пока на улитках. Вот эта, – Родион достал из коробки улитку, на панцире которой была выведена цифра один, – получила максимальную дозу.

Улитка недовольно шевелила рожками. Бывший муж посадил ее на стол, и она тут же припустила по своим улиточьим делам, оставляя за собой шлейф слизи.

– Какая гадкая, – скривилась я.

– И это говорит психолог, – вздохнул призрак матери.

– Что ж, мама, психолог, по-твоему, не человек?

– Психолог копается в человеческих душах. А там столько говна. Психолог не должен быть брезгливым.

– Девочки, не ссорьтесь. Какая, однако, прыткая. – Родион подцепил пальцами улитку, которая уже добежала до края стола, и аккуратно вернул ее в бумажный дом.

– Улитка под номером два получила среднюю дозу облучения. Ну а третья – девственный цветок. Просто улитка.

Девственная улитка угрюмо ела подвядший салатный лист.

– А домой ты их зачем приволок? – Я в бессилии опустилась на свободный стул.

– Лаборатория переезжает. Бардак. Боюсь, потеряют моих улиточек. Пусть у нас пока поживут. До двадцатого числа.

– Они хоть не заразные? – спросил призрак матери.

– Не заразные, Софья Андреевна. Просто облученные.

– А убирать за ними кто будет, – не унимался призрак матери. – Пушкин?

– Я буду, – пообещал Валерий и унес коробку в детскую.

Ага, конечно. Будет он… Грести мне теперь еще и за улитками. Я стала разогревать ужин, посматривая на часы: не пропустить бы сериал. Теперь сериалы можно только по телевизору смотреть с семнадцати до девятнадцати. Родион поинтересовался, как прошло собеседование. Я в красках расписала нарколожку и поделилась сомнениями, стоит ли выходить туда работать.

– Стасик, соглашайся. – Призрак матери сделал суровое лицо.

– Мама, можно я хоть когда-нибудь сама приму решение?

– Мать плохого не посоветует. Время тяжелое. Война на дворе. А она работами разбрасывается.

Я согласилась. Мама права. Время тяжелое. Война на дворе. Работами нельзя разбрасываться.

Глава 2
Сережа

Сережа сидел на лавочке и смотрел, как дети резвятся в фонтанах. Лавочка почти обжигала – так нагрелась на солнце. Даже краска, кажется, стала плавиться. Но Сережа посидел немного и привык. Фонтаны били прямо из земли. Дети то зажимали их руками, то с визгом подставляли под струи загорелые тонкие ноги. Вода летела вверх и рассыпалась крупными плотными каплями. «Ледяная, наверное, вода, – решил Сережа. – Прямо из трубопровода. Простудятся еще. И умрут». Хотел сказать об этом мамашам, которые вместо того, чтобы следить за потомством, щебетали о чем-то своем, но не стал.

«Мамаши-развиваши, – сказал про себя Сережа. – Мамаши-какаши».

На самом деле его звали как-то иначе. Как именно, он не помнил. Все почему-то называли его Сергеем. Он, главное, сто раз уже скажет – не Сергей я, не Сергей. А все продолжают – Сергей то, Сергей се. Как-то пришел знакомиться с мамой будущей жены, Нелли Ивановной. Представился настоящим именем. Нелли Ивановна накрыла щедрый стол: и рыбу в кляре приготовила, и пирогов с яйцами и луком напекла, и штоф с водочкой на середину выставила. Сережа от водки отказался, чтобы не показаться возможной теще пьяницей. А Нелли Ивановна, будучи дамой в возрасте, ни в чем себе не отказывала и осуждения не боялась. Наливая очередную стопку, она заметила:

– Чем меньшими порциями пьешь, тем быстрее пьянеешь, не правда ли, Сергей?

В тот момент он окончательно смирился с Сергеем. Наверное, это и было его подлинное имя, просто мама его не почувствовала. По- своему назвала. А он – Сергей. Сережа. Сереженька. Серый. Волк. Волчок.

Мама, конечно, за ним лучше следила, чем эти мамаши-какаши. В фонтаны бы купаться точно не пустила. Когда болел, у постели сидела, про волшебника Изумрудного города читала, а на ночь к пяткам привязывала бинтом кружочки соленых огурцов – они болезнь вытягивали – и носочки вигоневые сверху надевала. Заговор еще читала, от всяких хворей. В ванне, когда купала, приговаривала: с гуся вода, с тебя вся худоба. Хотя худобы в нем не наблюдалось, Сережа рос мальчиком плотным и складным. Как купидон. А сейчас что? Недавно в очереди у кассы в продуктовом подслушал двух развиваш. Одна жаловалась, что ребенок у нее температурит. А другая ей отвечает:

– Так поставь ему мультики и дай конфет.

Это что за лечение такое? Дичь. Сережина мама включала ему разве что «Спокойной ночи, малыши». Для мультиков есть каникулы и ДК ЗИЛ – там на большом экране «Ну, погоди!» показывали и «Кота Леопольда». А конфеты выдавала по случаю: за хорошие отметки или на Новый год.

Многие, правда, думали, что это не мама его, а бабушка. Сережа в такие моменты мамы немного стеснялся. А потом спохватывался, что стесняется, и жалел. Так жалел, что слезы на глаза наворачивались. Молодая у него мамочка, красивая. Вон волосы какие, кудри огненно-рыжие. Мама их подкрашивала каким-то порошком, в воде его разводила, а на завивку брала сына с собой в парикмахерскую. Там на волосы наносили химический состав, жутко вонючий, будто собачья шерсть паленая или жженые ногти. Впрочем, родила мама его действительно поздновато по тем временам – в сорок лет. Единственный поздний ребенок. Отцу примерно столько же было. Родительство они с благодарностью и пиететом приняли, потому что шли к нему долго и унизительно, через бесконечных врачей и взгляды сочувствующих. Так долго, что силы у них закончились. Мама так и говорила:

– У меня совсем нет сил. Совсем нет сил.

Оно и понятно, откуда силы в таком возрасте…

Мальчик из фонтанов выскочил и к какашам-развивашам побежал. Бежит, радуется, головой мотает. «Сейчас упадет», – пронеслось в голове у Сережи. И точно, грохнулся мальчик и стал орать на весь парк.

– Дима! Под ноги надо смотреть, дебила кусок! – бросилась к нему мамаша.

«Сама ты дебила кусок, – тихо пробурчал Сережа. – Нервы ни к черту, а туда же, рожаешь. Орешь тут теперь, как боцман в шторм».

Его мама никогда его дебилом не обзывала, наоборот, он был ее Финист-Сокол-Ясный. Необыкновенный ребенок. Светлая голова. Награда и отрада. Смысл жизни. Больше всего на свете мама боялась, что Сережа возьмет и умрет. Столбняк подцепит, или сердечко во сне остановится. Есть же такой синдром внезапной детской смертности. Смерти то есть. Поэтому до пяти лет он даже в жару ходил в плотных штанах. Одни ему особенно нравились – цвета морской волны, с вышитыми на коленках желтыми утятами. А ночами мама почти не спала – все слушала его дыхание и, если оно затихало, пугалась и начинала ребенка трясти. Октябрьский вечер, когда у Сережи воспалился аппендикс, он запомнил на всю жизнь. Живот болел до слез, мама вызвала скорую, которая и без того была у них частой гостьей. Забрали в больницу. Посадили внутрь кареты, запряженной хмурым водителем, и повезли в неизвестном направлении – из машины ни двора, ни улицы не разобрать, только трясет сильно, Сережу аж в воздух подбрасывало. Мама рядом устроилась, на откидном сиденье. В салоне было темно, и мир казался холодным и синим, как разлитые чернила. Или сапфир. У мамы кольцо с сапфиром было, Сереже нравилось его на мамином пальце крутить. В больницу она его не надела, конечно. По ее лицу, искаженному отчаянием, метались то тени от фонарных столбов, то блики от фар. А потом потекли слезы. Мама смахивала их пальцами и сморкалась в платочек, белый, но во мраке ставший тоже сапфирово-синим.

– Отца моего вот так в скорой везли. И не довезли, – глухо, будто в себя, сказала мама.

– Как это, мам? – спросил Сережа.

– Умер по дороге.

Сережа так остро почувствовал мамин ужас, что хотел заплакать, но не смог. На секунду он будто прикоснулся к бездне, куда ушел отец матери в карете скорой. И куда уйдет мама. И куда уйдет он, Сережа… Руки перед собой протянул, чтобы бездну потрогать, и тепло почувствовал. Как странно, должен же быть холод. А тепло. Глаза открыл. А это мама на колени рухнула у лежанки, обитой чем-то рыжим и гладким, и его обнимает. И они вместе к потолку подскакивают. И живот болит невыносимо. Бездна и мама… Но тогда все обошлось: Сережу прооперировал хирург от Бога, через неделю его выписали домой, и еще пару лет он сидел на парной курятине и мыл руки раз по двадцать в день. До локтей, чтобы наверняка. И как-то в процессе борьбы с микробами обнаружил в сколоченном отцом ящичке газету «Мегаполис-Экспресс». На первой полосе – он даже сразу не понял что. Пригляделся – а это труп вскрытый. На животе лежит, а все разрезано: спина, ноги до самых пяток. И череп тоже, только не вдоль, а поперек. А крови нет почему-то. Он газету у себя под кроватью, за ночным горшком, спрятал и иногда, когда дома никого не было, вытаскивал – посмотреть на труп, испытывая смесь отвращения и любопытства.

Отец, наоборот, не баловал Сережу своим вниманием. Когда сын проказничал, говорил ему:

– Что ты маешься, ляг, поспи.

Он и спал. В снах Сережа бегал по асфальту в одних трусах, с голыми ногами, ел конфеты с земли и ничего не боялся. А когда не спал, то рисовал. В пять лет рисовал. В десять. И в пятнадцать, когда все нормальные люди на дискотеках головами трясли и пыхали в подъездах. В Сережины шестнадцать мамина подруга рассказала, что ее сын поступил в Полиграфический на худграф. Даже уже где-то выставлялся. Ну и всегда можно пойти на Арбат – прохожих рисовать или картины продавать. Сын маминой подруги в классической манере рисовал. Главное, не нонконформист. А то нонконформистов как-то бульдозерами с землей сровняли. Не слышали, нет? Так вот, приехал бульдозер по приказу Хрущева и все картины уничтожил. С нонконформистами.

– Так это давно было. Сейчас другие времена, – заметила мама.

– Времена всегда одни и те же.

– А наш тоже рисует, – вспомнила мама.

И Сережа поступил в Строгановку. Строил на белоснежном ватмане голову Аполлона, выезжал на пленэры в Коломенское. Проходить практику его отправили в высотку на Котельнической набережной – реставрировать потолочные росписи в духе соцреализма и облупившиеся барельефы. А она призраками кишит. Фантом Роберта Рождественского по главному подъезду шастает, «Чтоб жила на свете мама» декламирует. Дух балерины Улановой, босой, с изуродованными пальцами на ногах, пуантами, висящими на шее, потрясает. Сегодня можно спокойно сказать, что призраков видишь. А тогда за такое могли и в Ганнушкина отправить. Когда Сережа окончил Строгановку, мама заявила, что она свою главную миссию – сделать из сына человека – выполнила, и приготовилась умирать сама. Собственная смерть ее не пугала. Насчет имущества распорядилась: квартиру на Сережу, дачу на отца. Платье себе похоронное приготовила, пестрое такое, и в шкаф положила на видное место. Платье год лежало, два лежало, а потом пропало.

– Черт-черт, пошутил и отдай, – просила мама, но черт оказался вредным, платье так и зажал.

Удивительно, но мама Сереже тогда старушкой уже казалась. Это сейчас тетки лицо себе наколют так, что оно на мяч резиновый похоже, всё молодятся, будто им двадцать. Гормоны еще принимают, эстроген вроде. Старости боятся. Смерти. Сереже скоро сорок три, а он будто умер. И сил ни на что нет. Страшно представить, как он будет чувствовать себя в пятьдесят. Надо тоже завещание написать. Отец, главное, с возрастом, наоборот, только молодел: благородно высох, очки купил в модной оправе, плотничать стал. Сначала комод советский с помойки приволок, отшкурил, покрасил, фурнитуру поменял – получилась конфетка. Ну, так мать его работу оценила. Потом столы стал делать из пней, которые в дачном лесу находил, выкорчевывал их и на тележке домой привозил, мощный старик. Еще вешалки из коряг сооружал…

А Сережа сам корягой себя чувствует, хотя с виду и не скажешь. Хорошо, собака есть. Она вытаскивает. На прогулки в том числе.

– Зена, Зена, иди ко мне, – позвал он собаку.

Зена подбежала и посмотрела на хозяина серьезно, но с легкой тревогой и обожанием, как любящая женщина. Женщинам он нравился – тело красивое, вовсе и не коряга, а сильное гладкое дерево, волосы с сизым отливом, член крепкий, черты лица будто угольный набросок, четкие, лаконичные, профиль греческий. Профиль вообще никому покоя не давал: каждая обязательно проводила пальцем линию от лба к носу и вниз по губам. О нижнюю спотыкалась и заканчивала путь на выступающем подбородке. Жена в том числе. Сережа от этого жеста сразу закрывал глаза и голову запрокидывал. Даже от одного воспоминания. Вот и сейчас запрокинул.

– Мужчина, это ваша собака? – поинтересовалась одна из развиваш.

– Моя, – кивнул Сережа.

Зена в подтверждение этого факта села рядом на землю и прижалась горячим боком к его ноге. Задышала часто.

– Тут дети гуляют! А если она покусает кого-нибудь? Уберите собаку немедленно!

За спиной мамаши появилось еще несколько недоброжелательно настроенных силуэтов. У одной в руках Сережа заметил игрушечные грабельки. Спорить с воинственными деметрами Сережа не решился, подцепил Зену на поводок и пошел по аллее к выходу из парка.

⁂

Да, лучше с женщинами, конечно, не связываться. Они любят деньги, любят успешных мужчин, разных там банкиров, инвесторов, меценатов, пассивов, которые в нулевые успели напиздить. Попрыгают на Сереже, прикоснутся к бездне и выискивают другого, побогаче. А Сережа был бедным. Талантливым, красивым, с греческим профилем, бодрым членом. Но бедным.

Первый огонь его чресел, однокурсница Вика, ему, конечно, прямо об этом не сказала. Возможно, в силу возраста не могла осмыслить этот существенный недостаток, но чувствовала. Или просто из такта и жалости, хотя выглядела Вика довольно нагло: плотная темная челка до лба, а под ней – оливковые глазищи. На Зену – королеву воинов похожа. И одевалась примерно так же – в полоски кожи и джинсы с дырами. Она просто на СМС и звонки отвечать перестала. Сережа стал ее около дома караулить. Думал, может, обидел чем-то. Или запах от гениталий был неприятный при последней встрече. А может, ее дом террористы взорвали, просто в новостях не говорят. Или к цыганам в рабство попала. Бывают же случаи, мать рассказывала. И докараулился: Вика на иномарке с каким-то старым мудаком приехала. Он дверь перед ней открыл, а она частями из машины выдавливалась и хохотала. До неприличия вульгарная история, а с ним приключилась.

Зато Сережина жена – женщина умная и далекая от пошлости. В Союзе художников работала, пока искусство, в том числе картины, в стране не возбранили. Сулила Сереже протекции и всероссийскую славу. А там и мировую. Только рисуй. Ты же талантливый. Не зарывай дар в землю, развивай. Мама ему тоже так говорила. Он и не зарывал, развивал. А толку-то…

Зена на шпица наткнулась и стала ему аккуратно задницу нюхать. Солнце сквозь кроны каштанов и кленов дотягивалось до асфальта и рассыпалось неспокойными бликами. Если глаза закрыть, то оранжевые пятна увидишь. Как в калейдоскопе. Сережа глаза на секунду зажмурил, но тут же открыл, потому что услышал плач.

– Мама, мама.

Девочка стоит посреди аллеи и плачет. Сережа к ней подошел, оттащив Зену от шпица, спросил, что случилось.

– Я маму потеряла, – ответила девочка.

Сколько ей? Года четыре, может, и больше. Сережа в детях плохо разбирался. Он на корточки перед ней сел, где-то слышал, что, когда с ребенком разговариваешь, лучше пониже наклониться. Зена девочкой тоже заинтересовалась, язык дружелюбно вывалила.