Kitabı oxu: «Эффект Годзиллы»

Name: Эффект Годзиллы
Author: Елена Логунова
ISBN: 978-5-04-255130-7

Елена Логунова

Şrift:

* * *

Все совпадения с реальными людьми и событиями случайны.

Вместо пролога

Ноябрь 1724 года в Санкт-Петербурге выдался промозглым и безутешным. Свинцовое небо низко нависло над топями, с Невы дул пронизывающий ветер, несущий запахи гнили и морской соли. На площади, окруженной голыми деревьями, толпа замерла в немом ужасе. Взметнулся и тяжело опустился топор палача. Голова красавца Виллима Монса, царского адъютанта, камергера императорского двора, покатилась по окровавленным доскам помоста.

Монс был арестован 8 ноября по обвинению во взяточничестве и других противозаконных действиях. Однако поговаривали, что истинной причиной быстрого следствия и жестокой казни была привязанность, которую питала к Виллиму императрица Екатерина. Для устрашения и в назидание тело казненного оставили на эшафоте, а голову государь велел заспиртовать – на вечную память грешникам.

В ту же ночь в своих покоях Петр Алексеевич с лицом, искаженным усталостью и гневом, в ярости швырнул в камин горсть бумаг.

– Взяточники! Кровопийцы! – Его хриплый голос заглушал треск поленьев. – Вокруг жены моей, вокруг престола… паутина! И все за милость бабью да за серебро немецкое!

Рядом, согнувшись над столом, скрипел пером сухой, как щепка, секретарь Тайной канцелярии. Он понимал, о чем речь: после наказания ближайших приспешников Монса, из коих одни были биты кнутом и батогами, а другие отправлены в ссылку, следствие не остановилось.

– Государь, по делу Монса выходит нитка на голландского купца Мейера. Германа Мейера. Металлом по всей Руси торгует.

Петр тяжело опустился в кресло, его пальцы нервно барабанили по столу.

– Мейер… Знаю. Корабли его, как тараканы, в порту шныряют. И с Монсом он в делах был? Ну конечно. Вези его ко мне. Живо!

Но Мейер, паук в центре своей коммерческой паутины, почуял опасность раньше. В его конторе, пропахшей воском, кожей и табаком, царила лихорадочная деятельность.

– «Герцогиня Мария»! – шипел он своему приказчику, бледный, с трясущимися руками. – Надо сменить имя в корабельных книгах. Пусть теперь будет «Герцогиня Анна». И грузите все. Все, что не прошло по таможенным книгам! Шелк, кожи, воск… Казну мою… В Швецию, пока петля не затянулась.

Приказчик, испуганно кивая, бормотал:

– Герман Карлыч, а как же бумаги? Следствие…

– Следствие я замажу «барашком в бумажке»! – с презрением бросил Мейер. – У этих чинуш глаза за золотом слепнут. Тыщу целковых сыпни, и все документы на «Марию» исчезнут.

План был хитер. Корабль, сменивший имя, вышел из порта и за линией таможенной границы встал на месячную стоянку, спешно загружаясь контрабандой под завязку.

Но государство – это не один продажный чиновник. Это механизм, который Петр выковал за годы своего правления. Царские ищейки, люди дотошные и неподкупные, копали глубже. Они и нашли нестыковку: куда делся капитан «Марии»? Ах, он теперь командует «Анной»? Любопытно.

А потом грянула зима. Ранняя, свирепая. Ледяные поля сомкнулись вокруг «Герцогини», сковав ее намертво. Официальная версия гласила: судно было раздавлено льдами и затонуло. Концы в воду.

В своей резиденции, глядя на метель за окном, Мейер выдохнул с облегчением. Убыток, конечно, зато теперь доказательств нет. Груз на дне.

Не знал он русских мужиков с их смекалкой и решимостью.

На берегу, у самой кромки льда, собрались мужики с ближайшей мызы. Мороз стоял лютый, железный.

– Корабль иноземный с добром потонул, – хрипло сказал самый старший. – Неглубоко, мачту видно. До двадцати сажен, пожалуй.

Молчание было красноречивее любых слов. Голодная зима стучала в каждую дверь.

– А коли нырнуть… – промолвил другой и сплюнул.

И они пошли. Разделись догола на пронизывающем ветру, тела синели от холода. С криком, от которого стыла кровь, бросались в ледяную черную воду, ныряли в кромешную тьму, нащупывали тюки и вытаскивали их на лед. Кожа. Тюк за тюком. Тридцать, пятьдесят, сто… За три недели достали триста пятьдесят тюков! Не тридцать, как по документам! Поговаривали, на борту и золотишко было, но его не нашли.

Весть долетела до Петра быстрее курьерской тройки. Он сидел в своем кабинете, и перед ним на столе лежала одна-единственная бумага – донесение о «спасении» груза. Рядом – молчавший следователь.

– Триста пятьдесят тюков, – тихо, но сокрушительно, как молотом ударив, проговорил царь. – А в манифесте о гибели судна… три десятка. Видишь, Андрей Петрович? Вот она, суть человеческая. Врут, воруют, следы заметают. Даже корабли переименовывают. Но правда всегда всплывает. Сия история – как проказа. Сверху – гниль, а под ней – живой здоровый народ, который голыми руками, с риском для живота своего правду эту на свет божий достает.

Он откинулся на спинку кресла, и в глазах его читалась не просто злость, а страшная, горькая усталость.

– Мейер подал прошение о банкротстве. Чиновник, что взятку брал, внезапно скончался. Бумаги сгорели. Пришить мне его к делу не за что. Закон… Закон бессилен против такой прорвы воровства.

Царь замолчал, глядя на пламя свечи.

– Но он сгинет. Такие всегда сгинут. А судно его… пусть сгниет на дне. Как и память о негодяе.

Суббота, утро

– Все, я не с вами! – в сердцах бросила я, спешно выбираясь из машины. Правда, от того, чтобы хлопнуть дверью, все-таки удержалась: Борин автомобиль ни в чем передо мной не провинился.

Провинились мадамы, обе-две: тетя Ида и Марфинька. Они всю дорогу до аэропорта – битый час! – манерно, воображаемыми серебряными ложечками ели мне мозг. Видите ли, я слишком просто оделась! Не составила гармоничное трио с расфуфыренными старушками!

И в джинсы мне, видите ли, не следовало влезать: «Это же рабочая одежда портовых грузчиков, Леночка!»; и базовую водолазку модного в этом сезоне цвета сырого бетона я должна была, оказывается, пожертвовать на благотворительность: «Эта твоя фуфаечка, конечно, тепленькая, но уж очень невзрачная, в ней в самый раз промозглой осенью на паперти стоять!» И мои фирменные кроссовки им – это «Фу, только в футбол играть!», и стеганая курточка – «Фи, за картошкой на рынок ходить!», и черная флисовая шапочка, очень удобная и легкая – «Гос-с-споди, да ты, никак, монашка какого-то ограбила?!»

Две восьмидесятишестилетние законодательницы мод заклевали меня, как пара ворон! Замаскировавшихся, впрочем, под ярких тропических птичек. Вот на них не было ни скромных курточек, ни базовых водолазок, ни, Боже сохрани, кроссовок и джинсов. Вырядились обе, как участницы конкурса на лучшего двойника покойной английской королевы-бабушки – только корги на поводке не хватало!

– Что значит – ты не с нами, Лена? Одним самолетом летим! – напомнила тетя Ида, недовольная моим демаршем.

– Не сыпьте соль на раны, – буркнула я, рывком вытаскивая из багажника, предупредительно открытого Борей, винтажный аксессуар – большую клетчатую сумку челночника.

– А это еще что такое?! – ужаснувшись, схватилась за сердце Марфинька.

Простецкий клетчатый баул они с тетушкой увидели только что, потому что укладка в багажник машины их собственных новых красивых чемоданов производилась исключительно руками Бори и моими. Не царское это дело – сундуки ворочать. Царское – величаво воссесть и милостиво (или не очень) взирать окрест.

Клетчатый баул, конечно, жестоко оскорблял монаршее чувство прекрасного. Вообще-то я и сама была от него не в восторге, просто он лучше всего соответствовал задаче: без переплаты за перевес багажа доставить сестре в Краснодар целую кучу хорошей одежды, которая мне самой сделалась маловата.

Это, скажу я вам, великий минус пристрастия к одежде по фигуре. Стоит прибавить пару сантиметров в талии – и прости-прощай обтягивающие платья, блузки и жакеты. В этом плане мода на балахонистые вещи оверсайз не только практична, но и милосердна: любителям платьев-парашютов не приходится регулярно испытывать муки расставания с очередной партией прекрасных нарядов.

Я-то еще не сильно страдаю, поскольку у меня есть младшая сестра, отстающая от меня четко на пару размеров. Время от времени расхламляя свой платяной шкаф, я просто передаю вещи ей, и в этом даже есть что-то символическое. Вот только расстояние между нашими с сестрицей платяными шкафами с моим переездом в Питер увеличилось до пары тысяч километров, так что теперь в процессе передачи нажитого непосильным трудом никак не обойтись без участия поезда или самолета.

И надо же мне было купить билет на тот самый рейс, которым вознамерились отбыть мадамы! Я-то думала, что совмещу сразу две благотворительные миссии: и сестрицу обновками одарю, и дорогих старушек сопровожу в полете до места назначения.

Как говорится, за двумя зайцами погонишься…

А ведь как удачно все складывалось поначалу. Мадамы собрались в Краснодар, а далее – на частную винодельню в Тамани, куда стекалась изысканная публика, приглашенная на празднование восьмидесятипятилетнего юбилея патриарха-винодела. Тот был каким-то давним другом-приятелем Марфиньки и тетушки, не из самых близких, но в восемьдесят пять, я так понимаю, даже шапочно знакомыми людьми не разбрасываются – каждый, кто знал тебя не старой развалиной, на особом счету. И, поскольку это правило работает в обе стороны, мадамы, не без труда припомнив гостеприимного юбиляра-винодела, благосклонно приняли его приглашение.

Предполагалось, что в поместье с виноградниками они проведут выходные, с учетом дороги туда и обратно будут отсутствовать почти три дня. В связи с этим встал вопрос о том, кто в это время будет присматривать за Волькой, полностью – Владимиром Владимировичем: тетушкиным котом, названным в честь поэта Маяковского на основании неоспоримого портретного сходства. У кота тоже пристальный тяжелый взгляд и густая растрепанная шевелюра. Да и характером он – один в один поэт-бунтарь.

Обычно в подобных случаях честь прислуживать высшему существу (это я про кота) выпадает мне, но я вознамерилась лететь вместе с мадамами. Мне это было особенно удобно, потому что мои муж и сын, тоже в некотором роде высшие (оба – метр девяносто пять) существа, вечно нуждающиеся в том, чтобы им кто-то прислуживал, как раз собрались ехать на свое рабочее мероприятие – IT-конференцию в Москве. Поэтому нянькой к Вольке вызвали Ирку, которая была временно свободна от служения своим собственным высшим существам – мужу и двум сыновьям: те на осенние каникулы отправились на Кипр – встречаться с бабушкой из Америки. У Ирки со свекровью отношения напряженные, так что она с великой радостью предпочла Средиземному морю Балтийское и прилетела к нам в Питер.

Таким образом, в теории все вроде бы сложилось гладко, но на практике сразу же стали возникать шероховатости.

Я в сильном сомнении посмотрела на чемоданы, выгруженные Борей из багажника. Здоровенные – каждый с комод! Но на колесиках. Справятся ли с ними мадамы?

– Ой, иди, иди! – заметив мои колебания, махнула рукой тетя Ида. Манжеты бельгийского кружева, выбившись из рукава пиджака английского твида, затрепетали, вспенились на питерском ветру. Красным запретительным сигналом вспыхнула рубиновая запонка: – И не приближайся к нам с этим своим хурджином!

– Ругаться-то зачем, – примирительно пробормотал Боря.

– Хурджин – это традиционная восточная переметная сумка, сделанная из разноцветных шерстяных нитей с использованием ковровой техники и украшенная бубенчиками, – машинально объяснила я ему. И обиделась на тетушку: – То есть я в этой вашей системе образов вьючная лошадь, да?!

– Если не верблюд, – беспощадно припечатала Марфинька и двинулась со своим гламурным чемоданом в поводу к зданию аэропорта, демонстративно обойдя меня с моим презренным хурджином челночника по крутой дуге.

Вот, значит, как? Ну и ладно.

Я прощально кивнула Боре, нетерпеливо ожидающему возможности расстаться с честной компанией и отчалить, подхватила свой хурджин, вошла в здание и встала в очередь к рамке подальше от своих прекрасных капризных спутниц.

К стойке регистрации мы тоже прибыли порознь, и мадамы получили места в носовой части самолета, а я – в хвосте. Это было идеально: я могла приглядывать за ними, находясь на расстоянии, исключающем душеспасительные беседы на животрепещущую тему: «Как должна выглядеть и вести себя приличная молодая дама».

Тут надо заметить в скобочках, что к числу безусловно приличных молодых дам тетя Ида и Марфинька относят в первую очередь самих себя. Обычно меня это восхищает и умиляет, ведь старушкам-подружкам на двоих уже сто семьдесят два года, но порой я чувствую себя рядом с ними несколько дискомфортно. Как будто я неотесанный хоббит, остро нуждающийся в благотворном влиянии пары утонченных эльфийских принцесс.

Сегодня утром это ощущение достигло предела, и хоббит пустился в бега. Пока мы ждали посадки, я пряталась от искательно озирающихся мадам за спинками кресел в другом конце зала и только раз за полтора часа попалась на глаза Марфиньке. Она пошла купить водички, а меня притянули к себе полки с книжками: я не смогла противиться соблазну проверить, продают ли в аэропорту какие-то из моих собственных произведений. Нашла на стеллаже один свой роман и сразу три сборника, включающих мои рассказы, и так этому обрадовалась, что потеряла бдительность и перестала таиться. Начала делать селфи с книжками, тут-то Марфинька меня и застукала.

Хотя нет. Первым меня буквально застукал какой-то молодой человек азиатской наружности. Мы с ним почти столкнулись лбами над прилавком с прессой, и я машинально извинилась, а он так же машинально поздоровался. Скорее всего, это означало, что молодой человек плохо знает русский язык и путается в дежурных фразах, но я предпочла трактовать его ошибку иначе, более лестным для себя образом. Подумала, что он вежливо поздоровался, поскольку узнал меня по портрету на книжной обложке.

– Кто этот парнишка с родинкой, как у Мэрилин Монро? Поклонник твоего писательского таланта? – съязвила Марфинька, не упустив этой сцены.

Про поклонников ей всегда интересно.

– Не знаю, кто это, – честно ответила я, проводив удаляющегося молодого азиата с приметной родинкой на щеке взглядом, полным сомнения.

Очень хотелось думать, что моя писательская слава распространилась по странам и континентам так широко, что в международном аэропорту уже и шагу не ступить, чтобы не столкнуться с поклонником, но природная скромность не позволяла в это уверовать.

– Конечно, она не знает, – фыркнула тетя Ида, подставляя пластиковый стаканчик под бутылочку, с которой Марфинька уже свинтила пробку. Пить из горлышка утонченные эльфийские принцессы не считают возможным. – Ты же в курсе, какая у нее память на лица!

– Ни-ка-кая! – припечатала Марфинька.

Вздернув носы, принцессы-бабушки повернулись ко мне безупречно прямыми спинами и поплыли прочь.

Все-таки разобиделись.

Ну, ничего: за время полета отдохнем друг от друга, а там и помиримся.

Сердиться на ехидные подколки по поводу моей памяти на лица смысла не было: это правда, она никакая, я бы даже сказала – никакущая. В юности была такая же, как у всех, но непоправимо испортилась за те годы, когда я работала телеведущей.

Тогда в Краснодаре, где я жила, было только два местных телеканала, мне повезло трудиться на самом популярном, и мое лицо, постоянно мелькающее в эфире, знали все и каждый. У такой всенародной славы имелось множество плюсов, но и минусы были: к примеру, меня неизменно узнавали продавцы на рынках и в магазинах.

Стоишь, бывало, вечером после работы за сосисками и вдруг слышишь радостное: «Елена Логунова, здрасьте! Вам, как обычно, триста грамм молочных?» Вся очередь на тебя оглядывается и перешептывается, а ты краснеешь, смущенная и раздосадованная полным отсутствием приватности.

А каково мне было при таком к себе внимании покупать нижнее белье, представьте?! Каждую секунду ожидая услышать: «Елена Логунова, здрасьте! Вам, как обычно, стринги размера XS?»

А как мучительно было, вежливо ответив на очередное: «Добрый день, Лена!», припоминать, кто это, собственно, только что меня поприветствовал? Припомнить не получалось, потому что люди меня знали, а я их – не всех, и каждый раз приходилось испытывать по этому поводу чувство вины.

Вот в те-то времена, когда со мной по-свойски общался каждый встречный-поперечный, я и перестала пытаться запоминать лица. Родных и друзей узнаю – и слава богу!

Что со мной в восемьдесят пять будет, страшно представить…

Телефон в кармане пискнул и дернулся. Я достала его, прочитала эсэмэску: «Уже летите, нет?», позвонила приславшей сообщение Ирке и, дождавшись, пока она ответит, поучающим тоном, позаимствованным у эльфийских принцесс, объяснила:

– Если бы мы уже летели, телефон был бы в авиарежиме, я бы не смогла получить это твое сообщение и ответить на него.

– У тебя какой-то странный голос, – невозмутимо заметила чуткая подруга. – Есть проблемы?

– Да, сразу две. Сидят на креслах в позе «Кембриджский крест» и ведут светскую беседу.

– Что за крест?

– Как, ты не знаешь?! Это же известно каждой приличной даме! В этикете существуют всего два положения, которые пристало принимать сидящим леди: «Поза герцогини» и «Кембриджский крест». Во втором случае колени нужно свести вместе, лодыжки скрестить, а ступни оставить на полу.

– Сложновато, но сойдет за утреннюю гимнастику.

За что я особенно люблю свою лучшую подругу – она в любой ситуации увидит что-то хорошее. Оптимизм – ее второе имя. Как у резидентов «Камеди клаб»: Ирина «Оптимизм» Максимова.

– Что-то случилось? – спохватилась я.

– Нет! Что у нас может случиться? Просто так, хочу пожелать счастливого пути, – успокоила меня подруга.

В ответ я пожелала ей счастливо оставаться, и на том наш короткий разговор завершился. Как раз объявили посадку, и я присоединилась к веренице пассажиров, осмотрительно встав подальше от своих эльфийских принцесс.

В тот момент у меня и мысли не возникло поплевать через левое плечо после слов подруги «Что у нас может случиться?».

А зря.

Днем раньше

В фитнес-клуб мы с Иркой пришли к двум часам. Именно в это время в те крайне редкие дни, когда осеннее небо над Питером не затягивают тучи, в высокие и широкие окна бассейна заглядывает солнце, и тогда плавать в просвеченной насквозь зеленоватой воде становится особенно приятно. Если закрыть глаза – можно представить, что находишься где-то на Мальдивах!

Правда, впечатление портят тетушки и бабушки, во множестве болтающиеся в той же водице. С закрытыми глазами не столкнуться с ними не представляется возможным – даже если смотреть в оба, все равно рано или поздно напорешься на чье-то тело, висящее почти неподвижно крупногабаритным буйком-поплавком!

Есть такая порода прелестных купальщиц: Кумушки-Голубушки Парноплавающие. Представительниц ее летом можно встретить на морях, а в остальное время года – в бассейнах. Эти самые кумушки-голубушки, как правило, крупные, малоподвижные и при этом очень общительные. Спустившись в воду, они разбиваются на пары и плавают непременно дуэтом, крайне неторопливо и чинно, на ходу увлеченно беседуя между собой. На открытой воде это не представляет сложности, но делить с ними узкую дорожку проблематично.

К сожалению, правила посещения бассейна парному дрейфованию кумушек не препятствуют: для спортивного плавания выделена отдельная дорожка, но туда мы с Иркой не суемся. Там с шумом и плеском носятся взад-вперед могучие мужчины с таким размахом мускулистых рук, что брызги и волны накрывают две дорожки по соседству. Набиваться в компанию этим акваменам, не будучи таким же гибридом кита и буревестника, опасно.

Приходится лавировать между тюленящими кумушками, сдерживая желание прокомментировать их оригинальный стиль плавания вслух и вымученными улыбками отказываясь вовлекаться в беседу. Дуэты дрейфующих кумушек тяготеют к расширению и периодически превращаются в целые ансамбли. Тогда приходится вылезать из бассейна, сдавая противнику воду без боя, и на время перемещаться в одну из саун, чтобы там дождаться улучшения ситуации. Уходить совсем, не выполнив свой норматив – у меня это 800 метров длинным брассом и 200 на спине, – я отказываюсь. Ирка тем более: она не кумушка, пришла в бассейн не поболтать, а сбросить лишний вес!

Долгие годы он у нее был идеальный: ровно сто кило, но в последнее время немного перевалил за центнер. При этом лишние килограммы норовят сгруппироваться где не надо – в районе талии, чем портят великолепные очертания фигуры, которую ее счастливая обладательница, любовно оглаживая себя по бокам, привыкла горделиво называть «контрабас Страдивари». Превращения контрабаса в тыкву она допустить не может.

По нашим подсчетам, Ирке нужно сбросить шесть кило, мне – два. А тетушки-болтушки здорово замедляют наше продвижение в бассейне и, как следствие, к желанной цели. Без помех в виде парных туш-поплавков я выполняю свой норматив за тридцать минут, а с помехами – иной раз за час!

– Это слишком долго, – сказала Ирка, когда мы с ней в очередной раз переместились в сауну, потому что трафик на водной дорожке сделался особенно напряженным.

К дрейфующим тетушкам прибавился дед в ластах. Он плавал в маске и с трубкой, разглядывая дно, и представлял собой дополнительную и трудноразличимую помеху. («В Хургаде так плавать будешь!» – рыкнула ему Ирка, и название египетского курорта прозвучало почти непристойно.)

– У меня сегодня тестовое кормление кота, – напомнила подруга. – Нужно успеть съездить на Петроградскую сторону и выдать провиант Вольке, а он же, ты знаешь, даже получасовую задержку с кормежкой воспринимает как конец света. Может и голодный обморок изобразить, и истерику закатить, и обложить кошачьим матом.

Я понятливо покивала: знаю Волькину манеру не понаслышке. Как и то, что портить отношения с капризным, избалованным зверем не стоит: с него же потом станется тоже что-нибудь испортить, например, новую пару обуви обидчицы.

В очередной раз задержавшись в бассейне из-за неспешно дрейфующих тетушек, мы максимально сократили последующие банно-прачечные и уходовые процедуры. Ирка ускоренно приняла душ, небрежно высушила свою рыжую гриву и, скрутив еще влажные волосы в узел, принялась торопливо одеваться. Влезла в джинсы, натянула толстовку, наклонилась, чтобы вытянуть из-под лавки свои кроссовки, и обнаружила, что их нет.

Нигде нет! Ни там, где она их оставила, ни по соседству, ни вообще в раздевалке, состоящей из нескольких помещений. Она их все обежала, встревоженно шлепая резиновыми тапками, под каждую скамью заглянула – результата голый ноль!

Пропали кроссовки! Модные, фирменные! Прекрасная новая пара ходового нынче сорокового размера!

– Так и знала, что нельзя доверять этим тетушкам-бабушкам! – сердито заявила подруга, вернувшись из забега по раздевалке. – Это плавать они нормально не умеют, а в моде худо-бедно разбираются. Стырили мои кроссы, что ты будешь делать!

Разгуливать по холодным лужам в резиновых тапках определенно не стоило.

Не потому, что это выглядело бы странно – нет, в Питере с его апатией и безразли… ой, я хотела сказать, толерантностью и принятием! – признанным фриком стать труднее, чем избранным депутатом. Даже просто обратить на себя активное внимание петербуржцев – задача, требующая по-настоящему креативного подхода и затратной подготовки.

Я сама видела, как в переполненном вагоне метро граждане упорно игнорировали грустную бледнолицую деву с зубами вампира и выразительными алыми пятнами на белой кружевной манишке. А Бэтмена в полном обмундировании почтила своим вниманием лишь одна старушка, ехидно проворковавшая ему: «Уступи-ка место бабушке, супергерой!»

Что там далеко ходить, только по дороге в бассейн мы с Иркой встретили парнишку в свитере с оленями, шортах, валенках с галошами и пластиковой шапочке для душа, еще посмеялись, что Санта-Клаус неважно экипирует своих гномов.

Нет, за городскую сумасшедшую Ирка в шлепках не сойдет, но ведь инфекции никаким странным видом не отпугнешь, накинутся они на босоногую девочку – и свалится та с сезонным гриппом.

– Посиди тут, я сбегаю домой и принесу тебе подходящую уличную обувь, – оценив ситуацию, велела я подруге.

До ЖК, в соседних домах которого наши с Иркой квартиры, было недалеко, спокойным шагом с четверть часа. Я постаралась управиться с забегом туда и обратно за двадцать минут, по дороге еще и позвонила тете Иде, предупредила ее, что тестового кормления кота сегодня не будет.

– У нас тут кое-что случилось. Так, ерунда, небольшое происшествие в бассейне, но из-за него Ирка сегодня не успеет на Петрагу к ужину и не дебютирует в роли кошачьей кормилицы.

– Ничего страшного, – успокоила меня тетушка. – У меня нет сомнений, что Ирочка справится с этой миссией, ведь они с Волькой давно и хорошо знакомы.

– Именно потому, что Ирка хорошо знает твоего кота, она и хотела, чтобы ты сама объяснила ему политику партии в ее присутствии.

– Чтобы мы с ней друг другу отсалютовали: «Пост сдан! – Пост принят!» и Волька принял это как данность и впоследствии не вредничал? Разумно, – рассудила тетушка. – Тогда давайте проведем церемонию передачи красного зна… то есть серого кота завтра утром. Боря заедет за вами в шесть, привезет ко мне, мы оставим Ирочку с Волькой, а сами двинемся в аэропорт, по дороге забрав и Марфу.

– Прекрасный план! – Я обрадовалась, что Ирке можно не спешить на Петроградку, и сама сбавила скорость передвижения, потому что кросс по лужам – не мой любимый вид спорта.

Вечер мы с подругой провели у меня – за таким утомительным, но в то же время приятным каждой девочке занятием, как разбор содержимого гардероба с сопутствующей примеркой и сортировкой.

Процесс изрядно затянулся из-за принципиальной разницы наших позиций. Ирка – она рачительная хозяюшка – полагала, что от вещей, которые стали лишь чуточку маловаты, избавляться рано, их нужно просто отложить. Мол, сброшу я два своих лишних килограмма – и все снова будет мне впору. Я же упирала на то, что закон подлости – одна из незыблемых опор мироздания: если я так явно продемонстрирую, что рассчитываю вскоре похудеть, те два кило и сами от меня не уйдут, и еще друзей своих приведут. Оно мне надо?

Итогом наших философских дискуссий и стала битком набитая сумка челночника – мой багаж в предстоящий полет.

Суббота, вечер

Примерно через час после взлета Марфинька начала искательно озираться, то и дело привставая в своем кресле. Одета она была броско, поэтому сильно смахивала на костюмированного персонажа кукольного театра, которому не сидится за ширмой, чем и привлекла внимание заскучавших было детишек в задних рядах.

Малявки начали смеяться и показывать пальцами, тетя Ида заметила это раньше, чем озабоченная Марфинька, и призвала подружку к порядку. Та наконец уселась, я тоже успокоилась. Присматривала же за мадамами со своего места в хвосте, опасаясь, что у возрастных пассажирок возникнут какие-нибудь проблемы, требующие моего деятельного участия.

Обошлось, долетели без эксцессов.

Я подошла к старушкам-подружкам уже в зоне выдачи багажа: нужно было помочь им снять чемоданы с ленты.

– Ах, вот ты где! – У Марфиньки мое появление вызвало какую-то хищную радость. – Я, конечно, понимаю, что у автора детективов свои особые мерки, но назвать «небольшим происшествием» такое! – Богатой мимикой она талантливо изобразила недоверчивое изумление на грани благоговейного ужаса.

Я не стала аплодировать: привыкла уже к ее выразительным мимансам. И пугаться раньше времени не стала.

– Не поняла. Какое такое? – Я перевела взгляд на тетушку, обычно не столь экспрессивную, как ее подружка-актриса.

У тети Иды за спиной долгие годы руководящей работы в закрытом КБ, где проектировали подводные лодки. Человека, имевшего дело с реальными ядерными реакциями, на взрывные эмоции так просто не раскачаешь.

– Мы узнали подробности твоего «небольшого происшествия в бассейне», – тетушка ответила спокойно и в лице не изменилась, но без жестикуляции все же не обошлась: вскинула руки и поскребла двумя пальцами каждой воздух по сторонам своей головы, изображая кавычки.

– И что? – Я демонстративно похлопала глазами.

Тоже ведь могу быть не чужда театральщины.

– Бог мой, какое жестокосердие! – шокированно ахнула Марфинька и притиснула дрожащую ручку к вздымающейся груди.

– Профессиональный цинизм, – вздохнула тетя Ида и посмотрела на меня взглядом Цезаря, готового изречь: «И ты, Брут!»

– Да в чем дело, я не понимаю? Скажите прямо! – Я заволновалась и рассердилась.

Тут очень кстати прибыл Марфинькин чемодан – ярко-желтый, пупырчатый и крепкий, как гибридный лимон. Я поспешила стащить его с ленты транспортера, высмотрела подъезжающий следом баул тетушки, похожий на большущую красную мыльницу, сгрузила его на пол и только после этого вернулась к мадамам.

Они смотрели на меня с прискорбием любящих родителей, внезапно узнавших, что их дорогое чадо давно и прочно стоит на учете в детской комнате милиции.

– Я никого не убивала! – на всякий случай заявила я.

– И то слава богу, – сказала тетушка.

– Хотя бы до такого не дошло, – добавила Марфинька. – Но назвать это «незначительным происшествием»! – И она всплеснула руками, как крыльями.

Я потерла лоб и присела на желтый чемодан.

– Встань, сломаешь! – потребовала Марфинька.

Я встала и вздохнула:

– Так. Я, похоже, чего-то не знаю. Выкладывайте.

– Она не знает? – Марфинька удивленно посмотрела на тетушку.

– Ты не знаешь? – Тетушка удивленно посмотрела на меня.

– Я знаю, что я ничего не знаю! – рявкнула я, теряя терпение.

– Это Сократ! – тут же узнала цитату начитанная тетушка и сразу успокоилась, будто решив для себя, что в компании, где упоминают древнегреческого философа, проявлять избыточное волнение недостойно. – Дорогая, что ты имела в виду, сказав, что в вашем бассейне происшествие?

– У Ирки пропали кроссовки, оставленные в раздевалке. А вы о чем, что случилось?

– О! – Мадамы снова переглянулись и оживились.

– Кто скажет, ты или я? – Марфинька сверкнула очами. – Давай я!

Повернувшись ко мне, она на секунду интригующе замолчала, но выдержать классическую мхатовскую паузу не смогла и с отчетливыми нотками людоедской радости объявила:

– Взорвали этот ваш бассейн, вот что случилось!

Я снова села на желтый чемодан. Он крякнул, Марфинька ойкнула, я подскочила:

– Пардон, мадам… А откуда информация?

– С нами третьей в ряду летела милая дама, которая по дороге в аэропорт послушала по радио новости, – буднично объяснила тетя Ида и посмотрела на часы. – Не пора ли нам на выход? Думаю, нас уже ждет машина.

Она уже закрыла для себя тему происшествия в бассейне и сфокусировалась на новой задаче.

Марфинька, однако, жаждала сообщить мне подробности, что и сделала по пути к выходу из здания аэровокзала. Не постеснялась даже моей позорной сумки челночника! Семенила рядом, цепляясь свободной от чемодана рукой за мой локоть и оживленно пересказывая шокирующую новость со слов какой-то знающей дамы.

За интересным разговором мы вышли к автомобилю, присланному за почетными гостьями заботливым юбиляром-виноделом. Мадамы заняли места в салоне, их чемоданы – в багажнике. Я с нескрываемым облегчением помахала им ручкой, проводила отъезжающую машину взглядом, дождалась своего троллейбуса, забилась в уголок у окошка и достала из сумки смартфон.

Мне нужно было осмыслить услышанное и добрать подробностей из новостей в интернете.

Краснодарская квартира стояла запертой уже пару месяцев: в последний раз мы навещали ее в августе, на обратном пути из турецкой Антальи.

– Привет, я дома! – покричала я с порога.

Вы спросите кому? Я отвечу: домовому.

Не то чтобы я была убеждена в его существовании, но это, по-моему, тот случай, когда верить выгоднее, чем не верить.

Мысль о том, что кто-то присматривает за жильем в наше отсутствие, меня успокаивает. А сказать пару добрых слов незримой сущности не трудно, с хорошим человеком (или духом) я и основательно поговорить могу. Тем более если других собеседников нет и не предвидится, а посоветоваться с кем-то хочется.

– Тут все в порядке? – Оставив в коридоре злосчастный хурджин челночника и сбросив кроссовки, я быстро обошла квартиру. Походя сдернула простыни, которыми перед отъездом укрыла мебель вместо чехлов от пыли, сразу затолкала их в стиралку, включила ее и уже под мерный гул машины продолжила, повысив голос: – А там у нас, представь, случилось ЧП!

Мне почему-то представлялось, что краснодарскому домовому будет приятно услышать, что наша жизнь вдали от него не лишена проблем.

– Взорвали наш бассейн!

Мне показалось – или стиральная машина икнула и вздрогнула?

Я похлопала ее по крепкому белому плечу:

– Спокойно, я тоже в шоке. – Сполоснула чайник, набрала в него воды и поставила на плиту. – Хочешь знать, как дело было?

Лампочка под потолком согласно мигнула.

– Рассказываю. – Я достала из шкафчика чистую кружку, бросила в нее пакетик с заваркой и села за стол, дожидаясь, пока закипит чайник. – Вчера вечером…

С намеком скрипнула и приоткрылась дверца шкафчика. Я, не вставая с места, вытянула шею и заглянула в него. Увидела знакомую расписную жестянку и обрадовалась:

– Ой, точно, есть же печенье! Надеюсь, оно не затвердело, как камень.

Достала, попробовала – не затвердело!

Зря уж так ругают разрыхлители, консерванты и прочие добавки, которых в нынешних продуктах питания больше, чем натурального сырья. Домашняя выпечка за три месяца превратилась бы в окаменелость, имеющую ценность лишь для археологов.

Я прикусила печенюшку, отчего моя дикция незначительно ухудшилась, и продолжила:

– Ощень пожно, около полунощи, вжлетел на вождух припаркованный у бащщейна автомобиль… Момент. – Я прожевала и проглотила сладкое крошево. – Взрыв был такой мощный, что разворотил стену. Вода вытекла в дыру и затопила двор, там теперь озеро. Но что всего хуже – погиб владелец автомобиля.

Отчетливо вопросительно засипел чайник. Я сняла его с огня, наполнила свою чашку и ответила:

– Да слышала я этот ночной взрыв, не глухая же. Просто не обратила на него особого внимания, потому что он был не один: как раз какие-то придурки фейерверк запустили. Наверное, у кого-то был день рождения… А у кого-то, получается, совсем наоборот…

Я загрустила: пострадавших при взрыве было жаль. Но, если совсем честно, не столько авто и его владельца, сколько бассейн. Его же теперь закроют на ремонт. И где мы с Иркой будем бороться с коварно напавшими на нас лишними килограммами?

Этот вопрос необходимо было обсудить с кем-то более заинтересованным, чем домовой, и я позвонила подруге.

– Тебя уже можно поздравить с благополучным прибытием на историческую родину? – спросила она, забыв поздороваться.

Я тоже не стала приседать в реверансах:

– Да, мы прилетели и узнали ваши шокирующие новости.

– Как?! Кот уже нажаловался? Но каким образом? – Из трубки донесся стук, скрипнул резко отодвинутый стул, и снова послышался голос подруги, но теперь уже обращающейся не ко мне: – Волька! Поросенок ты меховой! А ну, иди сюда!

– Мо? – громко и с вызовом отозвался кот.

– Мозг мне съел уже! Видите ли, куриную грудку он не хочет! Хочет свинину из моего борща, а мне категорически запрещено кормить его жирным!

– А, это очень просто решается. Отгони кота, чтобы не подслушал, я расскажу, что делать.

– Момент.

В трубке снова стукнуло, послышалось отдаленное невнятное воркование, такое ласковое, что и дурак бы понял: жди вскоре подлого коварства. Потом громко хлопнула дверь – и тут же загудела тугим барабаном, сотрясаясь от мощных ударов.

– Я его в ванной заперла, – доложила, вернувшись ко мне, довольная Ирка. – Говори быстро, пока он там все не покрушил.

– Поставь на стол тарелку, налей в нее немного своего борща, положи туда эту его куриную грудку, обязательно оставь рядом ложку…

– Он будет есть ложкой из тарелки?!

– Нет, конечно! Он стырит грудку из борща, как только ты отвернешься, сожрет ее моментально и с превеликим удовольствием!

– Да? Подожди-ка, я перезвоню…

Трубка загудела, но я и так знала, что будет дальше. Не ошиблась:

– И в самом деле, вышел каменный цветок! – перезвонив мне через пару минут, сообщила довольная подруга. – Грудку слопал – аж урчал, как тигр! А я еще покричала, как бы возмущаясь бессовестным разбоем… Но как ты узнала о нашей проблеме?

– Да я вовсе не имела в виду Вольку с его гастрономическими закидонами. Шокирующая новость, которую мы узнали в полете, это взрыв нашего бассейна…

– В смысле?! Какой еще взрыв?!

– А, так ты тоже не знала? – Я поняла людоедскую радость Марфиньки, спешившей просветить на ту же тему меня. Выдача отзывчивой публике шок-контента – особое удовольствие. – Вчера ночью, около полуночи, взорвалась машина, припаркованная у крыльца нашего бассейна. Теперь в стене дыра, во дворе – озеро, а в наших с тобой планах похудеть – изменение: придется ездить в другой фитнес-центр сети. Ближайший где-то на Парнасе, по-моему. Может, сгоняешь туда на разведку?

– И рада бы, да не смогу. Я где-то потеряла свой ключ-брелок. – Ирка приуныла. – Так и знала, что однажды это случится.

– Однажды это случается с каждым, – успокоила ее я. – Думаешь, почему администрация клуба резко повысила стоимость замены утерянного брелока? В прошлом году за это брали сто рублей, а в этом – уже тысячу! Дороговато за пластиковый кругляшок на веревочке, не находишь?

Я загорячилась, сердясь на откровенно алчную администрацию фитнес-клуба.

Ключ-брелок, открывающий турникет на входе и шкафчики в раздевалке, штучка столь же незатейливая, сколь и неудобная. Невесомую блямбочку размером с крупную монету очень сложно куда-то пристроить так, чтобы не потерять. Петелька-веревочка у нее маленькая, на запястье не натянешь, а с пальца она слетает. В приличных клубах клиентам выдают эластичные ключи-браслеты, вот это вещь, а в нашем яростно экономят на всем, включая мыло в душевых и пипифакс в туалетах. Вот и блямбочки-ключи попытались сделать статьей дохода.

– Намекаешь, что администрация зарабатывает на замене брелоков? Интересно, много ли денег это приносит, если каждый клиент хотя бы раз теряет свой ключ, – подруга задумалась: явно погрузилась в подсчеты.

– Ха! Да ничего они не зарабатывают теперь, – злорадно хохотнула я. – Там теневой бизнес появился: персонал подбирает утерянные брелоки и втихаря возвращает их владельцам за небольшое вознаграждение. Я в сентябре свой брелок где-то в клубе посеяла, так любезный юноша-уборщик вернул мне его за скромные двести рублей. Просил пятьсот, но триста уступил. Восточный человек, привычный к торгу…

Вдруг я отчетливо вспомнила, где прежде видела того среднеазиатского юношу с родинкой, который поздоровался со мной в аэропорту: именно в нашем бассейне! Это он был тем самым любезным уборщиком, который в обход администрации тихо вернул мне утерянный ключ-брелок.

Ах, как жаль, что такой полезный человек улетел из Питера: мог бы и Ирке вернуть ее потерю по сходной цене!

– Выходит, ты в один день лишилась и кроссовок, и ключа. Надо же, какое невезение! – сказала я в трубку, проявив не всегда свойственную мне тактичность: не бухнула «Надо же, какая ты растяпа!».

– А вот и нет! – Ирка снова повеселела. – Кроссовок я не лишилась! Уже звонила бабуля, которая в них ушла, обзывала себя безмозглой гусыней и слепой курицей, просила великодушно простить ее. Оказывается, у нее есть точно такие же кроссовки, только она их бережет на выход, в бассейн носит что попроще, но напрочь позабыла об этом, увидев перед собой знакомую пару. Хотела вернуть их мне немедля, но я сегодня не могу. От Вольки поеду к Маре, нужно и ее проведать, она ведь тоже осталась одна: Бордовский опять копает мамонтов за Уралом.

Мара – это Иркина сестра-близняшка Марина, а Бордовский – ее муж Геннадий, начальник отдела в Институте археологии, будущий доктор наук, пока кандидат. Мара его так и называет: «мой ученый муж». Никаких мамонтов он не копает, специализируется на нефигуративных изображениях на гальках и каменных плитках в палеолите Северной Евразии. Я крепко запомнила, какова область его научных интересов, когда мы большой дружной компанией искали похитителя тех самых галек¹.

Уяснив, что у подруги сегодня еще есть дела, я вежливо закруглилась:

– Ладно, тогда до новых встреч в эфире. Маре передавай привет.

Вторая фраза была откровенно лишней: Мара и так с приветом, но ведь ничто не обходится нам так дешево и не ценится другими так дорого, как вежливость.

Закончив разговор с Иркой, я позвонила мужу, убедилась, что у них с сыном все хорошо, и сбегала в ближайший магазин за продуктами. Пока готовила себе нехитрый ужин, коротко пообщалась с тетушкой. Они с Марфинькой благополучно добрались до места назначения, пришли в восторг от тамошних красот и теплого приема, но пока не могли обстоятельно поделиться впечатлениями: спешили их приобретать. Я благословила их оторваться на всю катушку и отпустила с миром.

Отправила сестре эсэмэску, назначив встречу на завтра, отужинала и пораньше завалилась в кровать: раз уж представилась такая редкая возможность – провести сутки-другие в одиночестве, без всяких высших существ, нуждающихся в моем служении, – надо было ее использовать.

Понедельник

Дверь нам открыл кот. Он это умеет: и защелку повернуть может, и на ручку нажать, только с цепочкой пока не в силах справиться. Та в специальном расчете на ушлого зверя переставлена нехарактерно высоко – на уровень тетушкиных глаз, а Волька хоть и способен прыгнуть повыше Сергея Бубки, причем без всякого шеста, не успевает сдвинуть и вытянуть цепочку в полете. Но рано или поздно кот решит эту проблему, нет сомнений: просто придвинет к двери что-нибудь, чтобы получить опору под задние лапы. Он уже мыслит в этом направлении. Недавно я видела, как Волька старательно бодает табуретку, направляя ту четко из кухни в прихожую.

Тетушка может думать, что ее котик бьется головой о мебель в отчаянии, она склонна преувеличивать эмоциональную чувствительность любимого питомца и даже организовала ему курс лечения от депрессии, но я уверена: в мохнатой башке вызрел план. Волька крайне независим и не терпит, когда кто-то или что-то (дверная цепочка, например) ограничивает его свободу.

Сегодня цепочку не навесили, и кот не затруднился открыть дверь, едва заслышав шаги любимой хозяйки. Тетя Ида поднималась по лестнице первой и налегке, ее красный чемодан волокла я, а ящик с вином – презент от юбиляра из Тамани – тащил Боря.

Не скажу что это был настоящий подвиг, но определенно героический поступок: тетя Ида живет в старом четырехэтажном доме без лифта, и лестница к ее квартирке тянется не из просторной парадной, а от задней двери. Когда-то этим черным ходом можно было попасть в комнаты прислуги, из которых и слеплено нынешнее жилище тетушки. Одна комната расположена на втором этаже, другая на третьем, соединяет их внутренняя деревянная лестница, поднять по которой что-то или кого-то, даже себя, дело непростое.

Сама тетушка, трезво сознавая риски, в последние годы в светлицу, как мы называем верхнюю комнату, лишний раз не заглядывает, в эти горние выси и обратно без труда гоняет только Волька. Он в отличной физической форме, хоть и любит прикинуться слабосильным бедняжкой.

– Воленька, дружочек, как ты? Не похудел? – Едва шагнув в квартиру, тетушка наклонилась, с пристрастием разглядывая кота.

Тот, хитрюга, тут же сделал жалобную морду и даже бухнулся на бок, изображая полный упадок сил. Эффект смазал раздавшийся при этом шум: трельяж отреагировал на падение зверюшки весом в пуд гневным топотом ножек и неодобрительным дребезжанием зеркал.

– Питался регулярно, от добавки не отказывался, еще и у соседей подкармливался, – сдала мохнатого жулика Ирка, выглянув в прихожую из кухни. Она махнула вафельным полотенчиком: – Мойте руки и садитесь за стол, я рагу приготовила.

Волька, конечно, воссел за стол первым. Ирка неодобрительно покосилась на него, но смолчала, не рискнув отчитывать кота в присутствии его законной хозяйки. Тетушка, впрочем, не затруднилась навести порядок, ласково попросив:

– Воленька, ступай к себе, для тебя есть кое-что особенное. – И, проводив умиленным взглядом котика, пулей полетевшего в свою персональную трапезную за холодильником, пояснила остальным: – Гости праздника не доели фуа-гра, не выбрасывать же, я попросила положить в баночку.

Я понятливо покивала: знаю-знаю, выбрасывать еду, даже самую простую, тетушка не может. Девочкой она пережила блокаду и на всю жизнь сохранила трепетное отношение к продуктам питания. До сих пор собирает хлебные крошки и периодически готовит из них вкуснейшие запеканки.

– Как прошел праздник? – вежливо поинтересовалась Ирка, наполнив наши тарелки обещанным рагу.

Я обратила внимание, что сама она не ест, и насторожилась. Моя подруга крайне редко страдает отсутствием аппетита и никогда не пропускает приемы пищи, в этом они с Волькой идейные соратники.

– Если в двух словах, то просто замечательно, – ответила тетушка, разворачивая салфетку на коленях. – А подробный рассказ будет завтра, ждем всех на званый ужин к Марфе к восемнадцати часам.

Это означало, что мы не просто услышим рассказ, но увидим целое представление: Марфинька, повествующая о чем-либо, одна заменяет собой целую труппу бременских музыкантов.

– А вино зачем-то сюда привезли, – нахмурилась Ирка.

– Только один ящик, еще два выгрузили у МИЗ на Грибанале, – успокоил ее Боря.

Грибанал – это название Грибоедовского канала на сленге юных петербуржцев. А аббревиатурой МИЗ Боря называет Марфиньку, против чего она совсем не возражает, поскольку думает, что это «мисс».

– На канале Грибоедова у Марфы Ивановны Зарецкой, – поправила тетушка, которая у нас вроде Мальвины – только дай кого-нибудь повоспитывать.

– Мы поняли, у кого и где, – примирительно сказала я и первой взяла приборы.

Начать трапезу – лучший способ положить конец воспитательной (да и любой другой) беседе. Тетя Ида крайне не одобряет разговоры за едой.

Я уже почти справилась со своей порцией, когда Ирка, так и не притронувшаяся к еде, встала со словами:

– Надо бы и Васю угостить.

Вася – это Василий Кружкин, тетушкин сосед сверху. Он художник и наш общий друг, в первую очередь – Иркин. Написав ее «Портрет с котом», Василий снискал известность и стал получать приличные гонорары, мог бы уже и съехать из своей вечно захламленной мансарды, но крепко прирос к нашей компании.

– Я с тобой! – Я вскочила, чтобы увязаться за подругой.

Хотелось выяснить, почему она какая-то пасмурная.

– На сковородке еще остались котлеты, положите себе, если захотите, – наполняя судочек рагу, сказала Ирка как бы всем, но прицельно оглянувшись при этом на Борю.

Нужно было, чтобы он задержался и дождался нашего возвращения, тогда нам не придется ехать к себе на метро.

– Мы быстро, – пообещала я и первой пошла к двери.

На лестнице сразу же спросила подругу:

– Что случилось, ты почему такая хмурая, даже ужинать не стала?

– Ну, во-первых, я решила отказаться от ужинов, чтобы похудеть, раз в бассейн мы теперь ходить не сможем…

– Понятно. – Я успокоилась.

«Во-вторых» уже не требовалось, «во-первых» исчерпывающе объясняло ситуацию. Ирка очень любит вкусно поесть, отказ от ужина не мог не ухудшить ее настроение. Заодно стало понятно, почему она вдруг сорвалась в бега с судочком для Кружкина: не смогла спокойно наблюдать, как мы трое с аппетитом уплетаем ароматное рагу!

– Тук-тук, кто в теремочке живет? – Подруга громко постучала в дверь художника кулаком.

В его жилище ужасно много хлама, сложенного по периметру квартиры и образующего превосходную звукоизоляцию.

Дверь распахнулась.

– Иринушка! Еленушка! И? – Василий вопросительно посмотрел на судочек в руках подруги, спеша познакомиться с его содержимым.

– Мясное рагу, – ответила Ирка и широким жестом влепила судочек в грудь художника, прямо в ухмыляющуюся физиономию нарисованной на майке Джоконды.

– Рагушенько! – ласково молвил Кружкин, прижав судочек то ли к сердцу, то ли к желудку.

Меня заинтересовало новое, еще не законченное произведение художника. Его хорошо было видно с порога, поскольку мольберт с холстом стоял на расчищенном пятачке под окном. Вокруг громоздились горы хлама, который Василий сортирует по одному ему известному принципу, строя живописные вавилоны из одежды, обуви, кухонной утвари и самых неожиданных предметов быта. Рукотворные горы образовали своеобразную богатую раму для рождающегося шедевра, а вот сам он выглядел как-то скромно.

В центре холста, непропорционально мелкое, темнело изображение… мухи? А, нет: дамы в черном, с ног до головы накрытой полупрозрачным треугольником вуали. Острие этой геометрической фигуры поднималось над головой дамы, наводя на мысли о типичной ведьминой шляпе-колпаке, а безупречную симметрию сторон нарушала торчащая справа нога. Дама то ли шагала – широко и размашисто, как кремлевский гвардеец на торжественной смене караула, то ли держала ногу на весу. Кажется, под мышками у нее были костыли – из-под кисейного подола торчали набалдашники, похожие на копытца. Впрочем, возможно, это и были копытца. Тогда торчать могла не нога, а, к примеру, хвост…

Я подошла поближе, склонила голову к плечу. Ирка встала рядом, и, пока я подбирала слова, чтобы не обидеть художника вопросом, похожим на огульную критику, подруга спросила прямо:

– Это что за чертовка? Баба-яга?

Я испугалась, что непонятый творец оскорбится, начнет лохматить кудри на голове и выдирать волосы из бороды на манер старика Хоттабыча, но вышло иначе. Василий, наоборот, обрадовался:

– Ведьму сразу видно, да? Значит, у меня получается.

– Что получается? – Ирка продолжала критически рассматривать изображение. – Ты еще не закончил, тут будут и другие ведьмы? Для одной-то многовато места оставлено.

– Других, надеюсь, уже не будет. – Кружкин показательно содрогнулся. Завершая долгую конвульсию, он кивнул на полотно: – Знакомьтесь, это моя бывшая теща, Годзилла Ивановна. То есть она была Галина, Годзиллой я ее про себя называл. Не женщина, а чудовище, прости меня, Господи, что я так говорю про покойницу. В двух словах, без подробностей: испортила мне жизнь, сначала семейную, потом вообще всю. Из-за нее я оказался в этой дыре и едва не спился. Если бы не чудо…

– Если бы не мы! – ревниво поправила Ирка.

– Я так и сказал.

– Не поняла, – я влезла с вопросом, чтобы остановить готовый низвергнуться водопад комплиментов, хотя Ирка, думаю, как раз этого и добивалась. – Зачем ты рисуешь бывшую тещу, от которой не видел ничего хорошего, когда вокруг полно добрых людей?

– Действительно? – присоединилась к вопросу Ирка и приосанилась, наглядно показывая, кого тут можно и нужно рисовать.

– А затем, что старая ведьма мне до сих пор снится, я просыпаюсь в поту с сильно бьющимся сердцем и потом долго не могу отойти от кошмара, – признался Кружкин, беспощадно потискав широкой ладонью лицо Джоконды на своей груди. – Боюсь, однажды не проснусь: утащит меня Годзилла Ивановна к себе на тот свет, прямо в ад!

– А чем поможет рисунок? – До меня еще не дошло.

– А это Маринушка сказала…

– Ах, Маринушка! – Мы с Иркой переглянулись.

Все понятно, наша доморощенная психолог-регрессолог-гипнолог-ауроцелитель-мастер биополевых работ взялась помочь художнику с очередной своей оригинальной терапией.

– Она сказала, я должен выплеснуть свои эмоции на холст и при этом не преувеличивать, дабы зримо увидеть, что и сама фигура Годзиллы Ивановны, и ее остаточное влияние на меня ничтожны, – договорил Василий, явно цитируя наставницу. – И это, похоже, сработало: вижу – и правда ничтожны.

Он протиснулся между мной и Иркой, встав строго напротив полотна, и задумчиво подергал себя за бороду:

– Возможно, этого уже достаточно?

– В смысле? – Я покосилась на него.

– В смысле, Маринушка советовала, создав рисунок, уничтожить его.

– Сжечь темной ночью, на растущую луну, разложив костерок на пересечении кладбищенских дорожек? – уточнила Ирка с подозрительным знанием дела. Поймала мой взгляд, объяснила скороговоркой: – Что я, с Мариными методами незнакома?

– Да, что-то в этом роде, я не запомнил, мы собирались сделать это вместе…

– Вот, кстати! – Ирка всем корпусом развернулась к художнику. – Ты когда в последний раз видел мою сестрицу?

– Ну-у-у-у… – Василий задрал бороду к потолку, будто считывая с него ответ. – Дня три назад. Когда и начал эту работу.

Я посмотрела на карандашную пометку в углу холста и уточнила:

– В минувший четверг.

– И потом с ней не созванивался? Не уточнял, когда состоится ваша целебная ночная прогулка на кладбище?

– Нет. А что?

– А то… – Ирка огляделась и врезала кулаком в выпирающий из кучи хлама бок баскетбольного мяча, как в боксерскую грушу. – Похоже, Мара пропала!

– Как пропала? – это спросила я.

– Куда пропала? – А это Кружкин.

– Вася! – Ирка пнула облезлый пуф в основании мусорной колонны. – Если бы я знала, куда она пропала, уже нашла бы ее!

– Так вот в чем дело. – Я наконец поняла настоящую причину пасмурного настроения подруги. – Что же ты молчала? Рассказывай все, будем думать, что делать.

– Момент! У меня как раз есть кое-что для раздумий! – Василий – он вообще-то гостеприимный хозяин – засуетился, усадил нас с Иркой за стол-подоконник, выставил на него рюмки и бутыль с домашней настойкой.

Пить как загнанная лошадь наш друг-художник давно бросил, изменив свое отношение к алкоголю на более творческое. Теперь он вдохновенно сочиняет домашние настойки, регулярно зазывая нас на дегустации.

– Это на фейхоа. – Автор аккуратно разлил по рюмкам зеленоватую жидкость. – Название я еще не придумал, простое прилагательное от «фейхоа» не годится – какое-то неприличное слово получается. Но вы пробуйте, пробуйте…

– И рассказывайте, рассказывайте. – Я подпихнула подругу, дождавшись, пока она опрокинет рюмашку. – Что вообще значит «Мара пропала»? В каком это смысле?

– В прямом. – Ирка рубанула воздух ребром ладони. – Я ей звоню, а телефон не отвечает, и дома ее нет.

– А когда ты в последний раз с ней говорила?

Я спросила это мягко, чтобы не прозвучало как упрек.

Сестры хоть и двойняшки, похожи только внешне. Ирка не одобряет Марино увлечение псевдонаучными теориями в самом широком ассортименте и даже не пытается этого скрывать, а Мара не ленится навязывать свои услуги гипно-психо-ауро-кого-то-там всем и каждому, так что общаются сестрички лишь эпизодически. Если бы Мара не перебралась в Питер к мужу, так и встречались бы они с Иркой раз в год по большим праздникам.

– В пятницу, накануне вашего отлета, – ответила подруга. – Но только по телефону. Мара звонила утром, хотела вечером ко мне приехать, но у меня же в планах было тестовое кормление кота, и я предложила встретиться после в городе в кофейне. А она так не захотела, сказала – надо кое-что обсудить приватно, без чужих ушей, и это, мол, не телефонный разговор. Мы решили встретиться у нее в субботу, и я приехала, но мне никто не открыл…

– Могла сама себе открыть, у тебя же есть ключ, – напомнила я.

– Есть, – подтвердила Ирка. – У меня – от квартиры Мары, у нее – от моей… Но вроде не было серьезного повода вламываться в жилище в отсутствие хозяев, я тогда еще не забеспокоилась, подумала – Мара просто забыла о назначенной встрече. Был такой красивый тихий вечер, она могла пойти куда-нибудь гулять…

– По кладбищу, например, – понимающе поддакнул Кружкин.

– Не каркай, а? – мрачно глянув на него, попросила подруга. – Вот с тех пор я и не могу с ней связаться.

– Маме в Москву звонила? – спросила я.

– Звонила, в лоб, конечно, не спрашивала, чтобы не напугать, но выяснила, что Мара у нее уже с полгода не появлялась.

– Так, может, она уехала вслед за своим ученым мужем? Истосковалась без него, как жена декабриста, вот и рванула за Урал? С Бордовским можно связаться?

– Проблематично. Он же копает своих мамонтов в какой-то дикой глуши, там сотовые не ловят. Раз в две недели по субботам, когда ездит на грузовике в цивилизацию за припасами и снаряжением, сам звонит жене, вот и вся связь.

– Кхгм, кхгм! – покашлял, привлекая к себе внимание, Кружкин. – Я извиняюсь, но вот такая версия… Бордовский ваш, давайте прямо, не первый парень на деревне, да? А Маринушка – она же, как и ты, Иринушка, женщина редкой красоты и образцового здоровья…

– И что с того? – насупила брови Ирка, смущенная и раздосадованная одновременно.

– Может, она себе кого-то завела? Ну, для лямур-тужур. – Василий сложил пальцы щепотками и несколько раз состыковал получившиеся клювы, при этом сладострастно плямкая: – М-м-м, м-м-м, м-м-м!

– А это м-м-мысль, – сказала я, пока Ирка раздумывала, как ответить. – Может, этим Мара и хотела с тобой приватно поделиться – рассказать потрясающую новость.

– Что Якин бросил свою кикимору, ну и уговорил ее лететь с ним в Гагры?² – Подруга почесала бровь. – Да, это все объяснило бы…

– А почему именно в Гагры? – не понял наш друг-художник. – И кто такой Якин? Фамилия вроде знакомая…

– Это один известный режиссер. – Ирка повеселела. – Ну, при таком раскладе мне явно не стоит педалировать поиски пропавшей, да?

– Да, – подтвердила я и встала, потому что по батарее как раз постучали, и я не затруднилась расшифровать морзянку: – Пойдем уже, Боря справился с котлетами и собирается уезжать.

Тонкий красный луч пронзил вечерний сумрак – осенью в Питере рано темнеет, – беззвучно проник в комнату, выписал абстрактную загогулину на пустой белой стене и нашел то, что искал. Красное пятнышко замерло на моем лбу священным бинди.

Мара на моем месте не преминула бы сообщить, что этот индуистский знак наносят в районе «третьего глаза», или аджна-чакры, чтобы сконцентрировать энергию и защитить от негатива. Я же досадливо вздохнула (не получилось защититься и сконцентрироваться!), дотянулась до прикроватной тумбочки, взяла смартфон, набрала нужный номер и спросила устало:

– Ну, что еще? Я уже спать легла.

– А шторы не задернула, – упрекнула меня подруга. – Ведь это могла быть не моя лазерная указка, а целеуказатель снайпера!

– Какие слова ты знаешь, – похвалила я и села в постели. Красная точка обессиленно сползла по стене и погасла. – А мобильной связью пользоваться не умеешь?

– Я боялась, что ты уже спишь, и не хотела тебя разбудить, потому и воспользовалась методом Бори.

– Вижу, его лазерная игрушка перешла к тебе вместе с квадратными метрами, – проворчала я.

Иркины окна смотрят на мои, только не прямо, а сверху вниз: я живу на втором этаже, а подруга на восьмом в доме напротив. Квартира, которая теперь принадлежит ей, раньше была Бориной. Он-то и придумал способ связи между нами на экстренный случай в диапазоне от временного отключения электроэнергии до зомби-апокалипсиса.

Красный кружочек лазерной указки не слишком информативен, но гарантированно привлекает внимание, такой сигнал не проигнорируешь. Опять же, алым лучом можно выписывать на стене затейливые знаки в библейском стиле – получается, мы продолжаем освященную веками традицию.

– И что же ты спешила сообщить мне? Не «мене, текел, фарес»³, полагаю?

– Понятия не имею, о чем ты. Кто тырил факел? А, ладно, это неважно. Я тут вспомнила: Мара недавно купила очень смелый комплект белья, такой полупрозрачный, весь в дырочках и с ленточками. Я немного удивилась: мне кажется, Бордовскому такое лучше не показывать, он дядечка немолодой, его кондратий хватит… да и потом, Мариного ученого мужа больше всего возбудили бы на ней рукодельные портки из мамонтовой шкуры. А мне сестрица объяснила, что на Али в разделе «фикс-цена» этот дивный комплект продавался всего за 99 рублей, она просто не смогла удержаться. И вот теперь я думаю…

– Не прикупила ли Мара то бельишко в специальном расчете на тет-а-тет с каким-то ценителем женской красоты! – азартно договорила я. – Ты правильно думаешь, это может быть косвенным подтверждением версии о любовнике!

– Поэтому нужно съездить в Марину квартиру и проверить, на месте ли то бельишко! Если сестрица куда-то смылась с любовником, гаремный комплектик точно взяла с собой! Составишь завтра мне компанию?

– Да, если ближе к вечеру. С утра мне нужно заняться работой, а в восемнадцать ноль-ноль нас ждут мадамы, значит… – Я быстренько произвела подсчеты в уме. – Где-то в три пополудни можем выдвинуться в город, заглянем в квартиру Бордовских, а уже оттуда – к Марфиньке. Идет?

– Бежит!

– Тогда гуд бай, я – спать.

Я выключила смартфон, вылезла из кровати, плотно закрыла окна шторами, вернулась в постель и наконец уснула.

Вторник

– И вот мы спустились в подземелье и пошли по длинному-длинному коридору с низким-низким потолком. – Марфинька волнообразными движениями рук показала, что коридор был извилистый, а потолок сводчатый.

Она не усидела на стуле, встала посреди комнаты, что предполагалось заранее, поэтому гостиная загодя была освобождена от лишней мелкой мебели. Ту мы вынесли в коридор, понимая, что актрисе понадобится сцена, да попросторнее: соответствующая большому таланту.

– А справа и слева тянулись бесконечные бочки, бочки, бочки! – Марфинька добросовестно обрисовала контуры последних. – Сотни бочек и десятки тысяч бутылок на специальных полках, вырубленных прямо в камне! И тишина…

– А вдоль дороги мертвые с косами стоят⁴, – пробормотала тетушка чуть слышно.

– Серьезно? Там и захоронения есть? – заинтересовалась я.

Про коридоры и бочки с бутылками в них мне, если честно, было не очень интересно. Я бывала в винных погребах «Абрау» и «Массандры», частное хозяйство во всех смыслах старого приятеля тетушки и Марфиньки вряд ли могло посрамить масштабами ведущих производителей.

– Да нет, конечно! – шокировалась тетя Ида, но шепотом, чтобы Марфинька не услышала и не разгневалась. – Хотя я сама, признаться, там чуть не умерла: после дегустации так хотелось в туалет, а его в подвале не было. Я уже даже начала присматриваться к темным уголкам за бочками…

Я тихо прыснула и округлила глаза, не веря, что благовоспитанная тетушка в принципе могла бы повести себя так некультурно, а Марфинька услышала мой смешок и оборвала свой монолог на полуслове:

– И воздух теплый и сухой, как в египетской гробни… Це шо такое?!

Она так легко перешла на кубанскую «балачку», что я успела растроганно подумать: надо же, мадам и вправду сильно впечатлилась нашим благодатным южным краем!

А надо было думать о том, как оправдать свое безобразное поведение. Я прервала выступление, и это даже хуже, чем присесть по нужде между бочками!

– Что за хихоньки-хахоньки? – Заслуженная артистка больших и малых театров сурово свела аккуратно подкрашенные брови.

Спас меня телефонный звонок.

– Я же просила выключить мобильные! – разгневалась Марфинька.

– А это домашний, – невозмутимо сообщила ей тетушка, вставая из-за стола, – кстати говоря, твой. Я подойду, вы продолжайте.

Она уплыла в прихожую. Марфинька немного посопела, поахала, похлопала себя по щекам, собралась и продолжила свой сказ о хождении по погребам-подземельям. Я следила за ней одним глазом, вторым посматривала на дверь, ожидая возвращения тетушки. Внезапное пробуждение домашнего аппарата, давно и прочно забытого, внушало некоторую тревогу.

– И вышли мы в подземный зал с одной-единственной бочкой, такой огромной, что Диоген в ней мог бы жить со всеми своими чадами и домочадцами…

Дверь приоткрылась, в щели замаячило лицо тети Иды, призывно согнулся крючком ее пальчик. Я в полуприседе, как помещалась на стуле, отодвинулась от стола, тетушка распахнула дверь шире и мягко закрыла ее за моей спиной.

– Что случилось? – спросила я и покосилась на дверь.

Та снова открылась, выпуская Ирку, тоже перемещающуюся на полусогнутых.

– Что стряслось? – спросила она.

Тетушка приложила один перст к губам, вторым поманила нас за собой и отступила в глубь коридора. Лавируя между временно отселенными из гостиной столиками, торшерами, пуфиками и тумбочками, мы проследовали в прихожую. Там тетя Ида, кивнув на аппарат стационарного телефона, сказала мне:

– Тебя искала Сонечка.

– Гаврош? – уточнила я, хотя никаких других петербургских Сонечек не знаю.

Разве что Мармеладову, но у той свой собственный писатель-бытоописатель имелся – Федором Михайловичем его звали.

– Сказала, чтобы ты пулей летела к ней, у нее что-то крайне важное, а что именно – она умолчала, – договорила тетушка, и на последних словах в ее голосе отчетливо прозвучало сожаление.

Что-что, а любопытство с годами меньше не становится. Даже наоборот, мне кажется: увеличивается обратно пропорционально общей жизненной активности.

– Я все тебе расскажу, – пообещала я и стала переобуваться из домашних тапок в уличные ботинки.

– Мы все вам расскажем, – поправила Ирка и намотала на шею шарф, сняв его с вешалки.

Я не попросила ее остаться. Видела, что подруге не помешает отвлечься и проветрить голову.

До появления у Марфиньки мы успели заглянуть к Бордовским и убедились, что прикупленный Марой комплект эротичного бельишка лежит на полке в шкафу, а в квартире полный порядок – ничто не выдает состоявшиеся сборы к отъезду. Ирку это расстроило и встревожило: она бы предпочла объяснить таинственное исчезновение сестрицы романтическим побегом с кавалером, да простит нас Марин законный ученый муж Бордовский.

– Уходите прямо сейчас? Марфа будет недовольна, – забеспокоилась тетушка. – Это же немыслимо – зрители бегут из зала на ее выступлении!.. Постойте! Я заверну пирог для Сонечки!

Она нырнула в кухню и вскоре вернулась с большим свертком. Ирка запихнула тот в свою бездонную сумку-самобранку, мы синхронно застегнули куртки (молнии свистнули очень героически) и вышли на лестничную площадку.

– Какое счастье! – свободно вздохнула Ирка. – Я думала, придется еще час наслаждаться художественной декламацией.

– Скорее, два часа, – я по опыту знаю, что выступления Марфиньки короткими не бывают. – Или даже три.

– Тогда не будем спешить, пойдем пешком, – решила подруга.

Наша приятельница Соня по прозвищу Гаврош обитает в так называемом «Золотом треугольнике» – это исторический район в Санкт-Петербурге, ограниченный Невским проспектом, Дворцовой набережной и Фонтанкой, самая престижная и дорогая часть города, где сосредоточены главные достопримечательности, такие как Эрмитаж и Казанский собор. Соня, можно сказать, тамошний абориген: хотя до недавнего времени у нее не было собственного жилья, она упорно бомжевала в пределах «Золотого треугольника», не желая откочевывать в места поскромнее и подешевле. Потом один английский лорд, случайно затесавшийся в нашу пеструю компанию⁵, в благодарность за спасение его жизни купил ей комнату в коммуналке – опять же в центре.

До Аптекарского переулка, где теперь живет Соня, с канала Грибоедова, где обитает Марфинька, мы неспешно дошли минут за двадцать. Определившись с нужной парадной, открыли тяжелую дверь, протопали по изрядно промятому каблуками панно из мелкой плитки, по стертым ступеням лестницы, прикрытым плешивой ковровой дорожкой, поднялись на второй этаж.

– Смотри! – Ирка указала пальцем на маленькую латунную табличку с гравировкой: «Соня Гаврош – три коротких звонка».

Табличка была начищена до блеска и сияла новизной, эффектно выделяясь в ряду ей подобных, тусклых и поцарапанных. Некоторые таблички и вовсе были заклеены бумажками с небрежными надписями от руки: «Прохоровы – два звонка», «К Сидоркиной Э. М. – стучать» и «Нет здесь больше никаких Лиховицких!!!»

Судя по количеству восклицательных знаков, каких-то Лиховицких спрашивали часто, и это сильно не нравилось Прохоровым, Сидоркиной и другим.

Я позвонила три раза и приготовилась ждать. В старых питерских коммуналках коридоры такие протяженные – куда там винному подземелью, по которому скиталась наша Марфинька.

Через пару минут из-за высокой и широкой, как гаражные ворота пожарной части, двери послышался бодрый металлический лязг, наводящий на мысль о бронемашине в полной боеготовности. Одна створка приоткрылась, Соня выглянула на площадку, увидела нас – мы отошли на пару шагов, устрашенные танковым лязгом, – наклонила голову и с видом барана, узревшего новые ворота, спросила:

– Как это так, не поняла?

Смотрела она при этом на Ирку.

– Что, я неправильно оделась? – отозвалась та с легким вызовом. – Тут суаре коренных петербуржцев, приезжих из провинции не принимают?

Из темных глубин квартиры, как из пещеры с драконом, донесся приглушенный расстоянием гневный рев кого-то из коренных петербуржцев: поступило категорическое требование немедленно закрыть входную дверь, ибо сквозняки и радикулит.

– Сейчас, сейчас, Эмма Михайловна! – приторным голосом пропела Соня и отступила, приглашая нас войти.

Мы с Иркой по очереди протиснулись в прихожую. Там было темно, одинокая лампочка на шнуре горела только в дальнем конце коридора, по сторонам которого высились разномастные шкафы, стеллажи, столы, заставленные какими-то коробками и узлами. Ближе к потолку по стенам были развешаны разнообразные предметы быта, самым интригующим из которых мне показался классический печной ухват. Сколько же он тут висит, интересно? Неужто с Петровских времен?!

Впечатляла и собранная жильцами коллекция спортивного инвентаря: пока мы шли к нужной комнате, я насчитала три велосипеда, четыре пары лыж разного размера, два старинных эспандера на цепи и почему-то три ракетки для большого тенниса. А в самом темном углу стоял железный механизм, назначение которого я не смогла понять.

– Это что – гильотина?! – шепотом спросила меня Ирка.

– Это станок для резки бумаги, сосед дядь Петя делает визитки, открытки и тому подобное, а работает на дому, – любезно успокоила нас Соня и распахнула дверь комнаты. – Милости прошу к нашему шалашу!

Мы в этом ее шалаше еще не гостили, так что просить себя дважды не заставили. Интересно было, как наша приятельница устроилась на новом месте. Она вообще-то умеет создать уют хоть в закутке под лестницей, хоть в клетушке подвальной кладовой – бесценный навык, приобретенный за годы скитаний по чужим углам.

Комната Сони оказалась большой, просторной – в два окна, со свежим ремонтом, контрастирующим с интерьером общих помещений квартиры, но обставила ее хозяйка в стиле классической ночлежки: у противоположных стен стояли двухъярусные кровати. Не знаю, что это – проявление ностальгии или похвальная забота о ближних, которым не повезло иметь крышу над головой. Соня добрая, то и дело пускает кого-то к себе на постой. Вот и сейчас на одной из нижних кроватей кто-то спал, плотно завернувшись в стеганое зеленое одеяло и уподобившись большой гусенице.

– А кто этот тутовый шелкопряд? – поинтересовалась Ирка с порога тихонько, чтобы не помешать закуклившейся гусенице превращаться в бабочку.

– Тутовый – от слова «тут»? – Соня нервно хихикнула. – Теперь уже не знаю, кто это. Мы-то с Козявой думали, что ты!

Она кивнула на большое фото в рамке, украшающее простенок между окнами. На нем были запечатлены четверо: Ирка, я, Соня и наш новый английский друг Джордж Вильямс-младший, отдаленный потомок знаменитого Бэкингема. Пра-праправнук английского герцога и русская красавица Ирина свет Иннокентьевна, оба рыжие, как марокканские апельсины, притягивали взгляды. Рядом с ними мы с Соней, обычные блондинка и брюнетка, смотрелись тускло.

Понятно, почему незнакомый мне персонаж с выразительным именем Козява запомнил именно Ирку.

– А кто такой Козява? – по инерции спросила я, и в этот момент до меня дошел смысл услышанного ранее. – Что? Неужели?!

– Что – что? – переспросила Ирка, до которой еще не дошло.

Обычно у нас так и бывает. Я быстрее соображаю, зато подруга решительнее действует.

Я еще деликатно расковыривала зеленый кокон, желая добраться до его содержимого, а подоспевшая на помощь Ирка уже дернула за угол одеяла с такой силой, что куколка завертелась веретеном.

Одеяло благополучно размоталось и свалилось на пол. Куколка с трудом отлепилась от стены, к которой ее прибило центробежной силой в процессе вращения, перевернулась на спину, сдула с лица рыжий волнистый локон и с нескрываемым подозрением спросила нависающий над ней низкий потолок, он же – дно верхней кровати:

– Где это я?

– Мара?! – изумленно ахнула Ирка. – Ты как тут оказалась?

Ее сестра перевела взгляд на свою точную копию и нахмурилась:

– А вы, собственно, кто?

– Ее Козява привел. Недавно, сегодня днем, – сообщила Соня, конспиративно приглушив голос, чтобы не потревожить коренного петербуржского дракона по имени Эмма Михайловна.

Дракон в атласном стеганом халате и блестящем шлеме из стальных бигуди уже пару раз прошелся по коридору, поглядывая на нас с нескрываемым подозрением и демонстративно поигрывая бренчащими ключами от какой-то своей пещеры с сокровищами. Возможно, от холодильника: я слышала, как в кухне хлопала его дверца.

Интересно, если перенять ценный опыт и навесить замок на наш семейный холодильник, мои мужчины откажутся от ночных набегов на него? Или не потерпят помех своим захватническим планам и вскроют, как консервную банку, электропилой?

– Откуда привел? – спросила Ирка, вернув мои мысли к теме более актуальной, чем перспективы встречи запертого холодильника и пары проголодавшихся богатырей земли Русской.

Мы разговаривали в коридоре, дожидаясь, пока Мара соберется к выходу. Одеваться в присутствии незнакомых людей – а мы все определенно были сейчас для нее такими – она стеснялась.

– Он ее встретил где-то на Парнасе, – продолжила Соня. – Она ходила там без видимой цели и выглядела как типичная бродяжка. Одежду, которая была на ней, я, извиняюсь, уже выкинула, это какая-то ветошь, годится только на маскарадный костюм Огородного Пугала.

– Ничего не понимаю. – Ирка недоверчиво покрутила головой. – Что Мара делала на Парнасе? Это же окраина, а она в центре живет. И почему сестра была одета как пугало? Она ведь модница, каких еще поискать.

– Козява мне сказал – ее, должно быть, обобрали. Хорошую одежду сняли, лохмотья какие-то всучили. Неудивительно, в спальном-то районе, – жительница престижного центра вздохнула. – Спасибо, что просто ограбили, не убили, не избили, не подвергли насилию…

– Это еще проверить надо, – озабоченно пробормотала Ирка. – Не просто так Мара память потеряла, возможно, как раз от удара по голове…

– Сейчас поедем прямиком в больницу, – сказала я, убирая в карман смартфон. Успела уже созвониться с тетушкой и попросить о помощи. – Тетя Ида договаривается со знакомым психиатром, это очень крупный специалист, он главврач и профессор.

– Громыцкий? – Ирка приободрилась. Лев Моисеевич Громыцкий, которого тетя Ида запросто называет Левушкой, однажды здорово помог Марфиньке, которая, скажем так, не вполне свободна от проблем с головой. – Это хорошо, я ему доверяю.

Подруга как следует прониклась ответственностью за сестру, вдруг утратившую память.

При этом здравого рассудка Мара вроде бы не лишилась: заглядывая в щелочку приоткрытой двери, я видела, что одевается она нормально. Колготки натягивает на ноги, а не на голову, в штанины руки не сует, кофту застегивает на все пуговки, а не через одну. Уже хорошо.

– Хотите, я поеду с вами? – предложила Соня.

– Не надо, нас в больнице тетушка встретит, получится слишком большая делегация, – отказалась я.

– Тогда звоните потом, держите меня в курсе.

– Обязательно! Спасибо вам большое, – Ирка порывисто обняла Соню, – и тебе, и Козяве. Скажи ему, с нас причитается и за нами не заржавеет.

Она открыла дверь и преувеличенно ласковым голосом, каким посторонние взрослые обычно разговаривают с чужими несмышлеными детьми, позвала:

– Марочка, милая, ты готова? Выходим.

Мара, несколько пугающе одетая во все черное – Соня предпочитает именно этот цвет, – выдвинулась к нам. Мы гуськом протопали по коридору и под упреждающий рык бдительного коренного дракона «Закр-р-рывайте двер-р-рь!» вышли из квартиры.

Во дворе нас уже ждала машина такси. Я села впереди и сообщила водителю адрес больницы, Ирка и Мара поместились сзади. Пока мы ехали, я поглядывала на них в зеркало заднего вида: сидели как чужие. Ирка, похоже, не понимала, как держаться с Марой, родства не помнящей, а та хоть и поверила, что они сестры (зеркало убедило!), никаких теплых чувств к родной кровиночке не испытывала. Но хотя бы не держалась букой, не забивалась в угол, наоборот: смотрела в окошко с детским интересом. Похоже, Питер она тоже забыла и теперь знакомилась с ним заново.

Что ж, это как раз хорошо, первые впечатления от Санкт-Петербурга у всех прекрасные. Можно даже позавидовать человеку, который снова переживает их, как в первый раз.

Тетушка ждала нас у входа в больницу. Расхаживала туда-сюда мимо раздвижных стеклянных дверей как караульный. Для полного сходства ей не хватало только закинуть зонтик-трость на плечо, как мушкет.

Завидев нас, она всплеснула руками – зонт-трость взметнулся жезлом мажоретки, ридикюль на локте сильно качнулся, золоченый замочек сверкнул, как фонарик, солнечный зайчик прыгнул точно мне в глаз. Я ойкнула и зажмурилась.

– Девочки, наконец-то! Мариночка, милая, здравствуй!

Милая Мариночка взглянула на поистине ослепительную гран мадам с некоторой опаской.

– Я Ираида Львовна, не узнаешь меня? – догадалась тетушка. – Не расстраивайся, заведем приятное знакомство заново.

Я кивнула, отметив, что ее слова перекликаются с моими собственными мыслями.

– Поспешим же, Левушка ждет нас.

Тетушка совершила ловкий маневр, развернувшись и подцепив руку Мары на свой локоток, к ридикюлю в довесок, и сразу ускорилась, оставив нас с Иркой позади.

Стало понятно, что «нас» – это не меня, Ирку, Мару и тетушку, а только их двоих.

– А вы здесь подождите. – Подтверждая мою догадку, тетушка на ходу мотнула головой, будто муху отогнала – кивнула на вереницу кресел, соединенных железной штангой и тянувшихся вдоль стены холла. И в паре с покорной Марой беспрепятственно проплыла мимо строгой бабки в белом халате, приставленной сторожить узкий проход во внутренние помещения.

Взгляд у этой бабки был пронзительный, как рентген, губы в ниточку, общий вид очень строгий и недружелюбный – точь-в-точь военный корабль, охраняющий вход в пролив Дарданеллы от сомалийских и прочих пиратов.

Ирка остановилась и недовольно посмотрела на меня. Я пожала плечами.

– Даже не пообещала, что все нам расскажет! – возмутилась подруга.

– Расскажет, куда денется, – успокоила я ее и направилась к одноногим креслам, похожим на балерин, вставших в ряд для исполнения танца маленьких цапель. – Садись, будем ждать.

Ждать пришлось долго. Мы успели выпить по два стаканчика кофе из автомата и продегустировать три вида шоколадных батончиков. Ввиду серьезности ситуации о необходимости мужественно отражать нападение лишних килограммов решили временно забыть.

Наконец смартфон в моем кармане завибрировал, я достала его, приложила к уху и услышала:

– …час придут.

Я с энтузиазмом заверила:

– Даже не сейчас, а сей же миг придем! – вскочила и потянула из кресла Ирку, которая с меланхоличностью пожилой буренки, уже не ожидающей от жизни ничего хорошего, дожевывала «Сникерс».

Бабка, охраняющая больничные Дарданеллы, взглянула на нас с суровым подозрением:

– Куда?

– Ко Льву! – торопливо ответила Ирка и замолчала, впопыхах запамятовав редкое отчество «Моисеевич».

Бабка удовлетворенно кивнула и пропустила нас к двери. То ли ее на наш счет уже предупредили, то ли ей понравилась свежая идея отправить посетителей в пасть к зубастому хищнику.

А Лев Моисеевич Громыцкий и впрямь оказался изрядно зубаст! Его рот, обрамленный мастерски подстриженными седоватыми усами и бородой, был полон превосходных имплантов, которые профессор охотно демонстрировал в широчайшей улыбке.

«Когда тебе так улыбается известный психиатр, это не к добру», – опасливо подумала я.

Ирка тоже насторожилась, даже успела шепнуть мне:

– Ох, не нравится мне это…

Но тут Лев – царь психиатров перестал приветливо скалиться и снова опустился на свое кресло, а тетушка, сидевшая к нам спиной, повернулась. Мы увидели на столе початую коробку конфет, вазочку с печеньем и курящиеся паром чайные чашки в количестве четырех штук (ага, нас тоже посчитали!), и вот это Ирке понравилось, даже очень.

– Прошу, прошу! – Профессор Громыцкий помахал рукой и, когда мы с подругой заняли отведенные нам места, пошутил: – Что ж, раз консилиум в сборе, начнем.

Начали мы с конфет – и правильно сделали: новости требовалось подсластить. В крови Мары обнаружились следы сильнодействующих препаратов!

– Какой-то интересный коктейль, – оживленно повествовал профессор, прихлебывая вкусный чаек и перечисляя названия препаратов.

– Скажи попроще, Левушка, – поморщившись, попросила тетя Ида. – Без вашей медицинской абракадабры.

– Снотворное и галлюциноген, два в одном, – послушно упростил профессор. – Первое средство вызвало мгновенную потерю сознания и ретроградную амнезию, второе – нарушило обработку информации и доступ к памяти, усугубляя эффект.

– Эффект мы видели, – угрюмо подтвердила Ирка, покривившись, будто съела не вкусную конфетку, а горькую пилюлю. – Вопрос: надолго он, тот эффект?

Я затаила дыхание и скрестила пальцы: только бы не услышать «навсегда»!

К безмозглой Маре мы уже привыкли, а вот если она будет еще и беспамятной, станет тяжко.

– Понаблюдаем, посмотрим. – Профессор уклонился от ответа.

Теперь и тетушка нахмурилась:

– Э, нет, Лева, так не пойдет. Мы сами свихнемся, если ты нас сейчас не успокоишь. Скажи прямо, вернется ли к нашей девочке память, и если да, то когда?

– Я объясню, как это действует. – Профессор, спасибо ему, не стал запираться. – «Коктейль» заставил вашу девочку потерять сознание. Пока она пребывала в беспамятстве и несколько часов после, ее мозг не фиксировал события. Когда она пришла в себя, у нее возникла ретроградная амнезия из-за шока и воздействия на нейротрансмиттеры. Память к ней будет возвращаться постепенно, по мере того как препарат выводится из организма и мозг «перезагружается».

– А это долго? – Ирка аж привстала.

– Дни, недели…

– А она точно вернется? Марина память?

– Пока нет оснований думать иначе.

– А…

– Погоди, детка. – Тетушка потянула Ирку за жакет, приземляя обратно. – Левушка, а как же этот «коктейль» попал в организм Мары? Она сама приняла таблетки?

– Скорее, это была инъекция или аэрозоль.

– Значит, не сама, – пробормотала Ирка.

– Но с таким воздействием… – Тетушка поискала слова и спросила с видимым беспокойством: – Это может быть что-то криминальное? Видишь ли, девочку нашли вдали от дома, в чужой дешевой одежде, без денег, документов и личных вещей… Не надо ли нам обратиться в полицию?

– Отнюдь не исключаю соответствующей необходимости. – Профессор, похоже, устал изъясняться просто и понятно. – Однако рекомендовал бы дождаться, пока эффект пройдет, иначе толку от показаний пострадавшей будет мало.

– Дождемся, – мрачно пообещала Ирка. И стиснула кулаки: – Те, кто Мару отравил, у нас дождутся!

Домой я вернулась поздно, а там меня ждал приятный сюрприз: приехали из Москвы сын и муж, которых я ждала только завтра. Таким образом, огорчительные переживания этого дня компенсировались неожиданной радостью.

Баланс – наше все!

1.Читайте об этом в романе Елены Логуновой «Лебединая песня мамонта».

2.Цитата из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию», авторы сценария: Владлен Бахнов, Леонид Гайдай.

3.Согласно ветхозаветной Книге пророка Даниила – слова, начертанные таинственной рукой на стене во время пира вавилонского царя Валтасара.

4.Реплика суеверного солдата из кинофильма «Неуловимые мстители» по повести Павла Бляхина «Красные дьяволята», авторы сценария: Эдмонд Кеосаян, Сергей Ермолинский.

5.Читайте об этом в романе Елены Логуновой «Фиаско Красной Шапочки».

Pulsuz fraqment bitdi.