Kitabı oxu: «Труды и дни мосье Лаббе. История одного забытого французского учителя, переводчика и грамматиста пушкинской эпохи»

УДК [811.133.1’25](092)Лаббе-Делонд Г.Л.

ББК 81.18г(4Фра)52дЛаббе-Делонд Г.Л.

К52

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Научное приложение. Вып. CCXСI

Рецензенты: Н. Л. Дмитриева, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник ИРЛИ РАН (Пушкинский Дом); А. Г. Степанов, кандидат филологических наук (НИУ ВШЭ)

П. В. Клюшин, Е. В. Маркасова

Труды и дни мосье Лаббе: история одного забытого французского учителя, переводчика и грамматиста пушкинской эпохи / П. В. Клюшин, Е. В. Маркасова. – М.: Новое литературное обозрение, 2026.

Монография освещает жизненный и творческий путь Г. Л. Лаббе-Делонда (1773–1830) – преподавателя французского языка, переводчика и талантливого человека, не оставившего теоретических трудов в области филологии, но оказавшего влияние на развитие педагогической мысли в России. Принадлежность Делонда к кругу знаменитых филологов своего времени и сведения о его участии в жизни педагогического сообщества позволяют предполагать, что он мог быть прототипом Monsieur l’Abbé, который традиционно считается вымышленным персонажем романа в стихах «Евгений Онегин» А. С. Пушкина. Введение в научный оборот прежде неизвестных фактов биографии Делонда обогатит представления читателей об истории переводоведения, о формировании поэтической прозы во Франции и в России, а также методах преподавания языков в первой трети XIX века. Елена Маркасова – доктор филологических наук, доцент Института иностранных языков Пекинского университета (КНР). Павел Клюшин – лингвист, переводчик.

В оформлении обложки использован рисунок В. С. Тункиной

ISBN 978-5-4448-2988-2

© П. В. Клюшин, Е. В. Маркасова, 2026

© К. Панягина, дизайн обложки, 2026

© OOO «Новое литературное обозрение», 2026

Предисловие

– Как же ее не было, когда вы в ее комнате живете.

В. Гроссман. Жилица

Начинать поиски нужно сразу же.

Даже если тот, кого вы ищете, не похищен,

а просто бродит один по улице,

с ним может случиться что угодно.

Пропал человек в Санкт-Петербурге… (Современная инструкция)

Эта небольшая книга – расширенный комментарий к строкам из романа в стихах «Евгений Онегин» А. С. Пушкина:

 
Monsieur l’Abbé, француз убогой,
Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил.
 
 
Когда же юности мятежной
Пришла Евгению пора,
Пора надежд и грусти нежной,
Monsieur прогнали со двора. (ЕО I: III–IV)
 

Monsieur l’Abbé традиционно считается вымышленным персонажем. Однако изучение архивных документов и мемуаров позволяет предположить, что его прообразом был известный преподаватель французского языка и латыни Гаврила Леонтьевич Лаббе-Делонд (1773–1830). Наша гипотеза не является покушением на идею собирательности «француза убогого», но заставляет снова обратиться к расхожим суждениям об образовании Евгения Онегина, вернуться к некоторым вопросам истории преподавания языков и становления переводоведения в России, которые казались либо решенными, либо не представляющими интереса.

О французах в России XVIII–XIX вв. написано немало серьезных работ, среди которых – авторитетное энциклопедическое издание¹ и монографии, посвященные роли французов в разных сферах российской действительности². Особый интерес представляют исследования деятельности французов в системе образования, их роли в становлении преподавания иностранных языков и рецепции европейской культуры³. На смену стереотипам XVIII–XIX вв. и классовому подходу послереволюционной эпохи⁴ пришли новые тенденции, с одной стороны, обусловленные обновлением научной методологии, а с другой – предопределенные интересом исследователей к реалиям частной жизни XIX в. В последнее тридцатилетие, благодаря антропологическому повороту в исторической науке и интенсивному развитию интеллектуальной истории, появились новые подходы к описанию исторических фактов и исследования, отражающие не общий ход истории, не историю государств, правителей, народов, а историю человека⁵. Событием стал выход в 2011 г. «Французского ежегодника», посвященного роли гувернера в жизни общества.

Французский гувернер – одно из важнейших действующих лиц европейской культуры Нового времени, прежде всего века Просвещения. Нередко интеллектуал, иногда ученый, часто авантюрист и почти всегда космополит, он воплощал в себе характерные черты эпохи, выступая посланником «Республики ученых»⁶.

Книгу об очередном иностранце в России, некоем Лаббе-Делонде, имя которого не вызывает никаких ассоциаций ни у специалистов, ни у современных читателей, нужно воспринимать именно в этом контексте.

Когда читатель, исследователь и автор разделены ходом истории, политическими потрясениями и сменой идеологии, человеческие судьбы проваливаются в разлом между авторским и исследовательским дискурсами. Стираются биографии и имена, вновь и вновь повторяется история «Жилицы» В. С. Гроссмана. Наша книга воскрешает образ человека, который оставил достойную память о себе.

Считается, что в идеале нужно переиздавать художественные произведения, снабжая их новыми комментариями, хотя бы раз в 70 лет. Однако даже в тех областях, которые кажутся исчерпанными или уже не требующими осмысления в силу «ясности», порой открываются новые детали, благодаря чему меняется восприятие сложившихся стереотипов. Ярких примеров исследований такого рода в пушкинистике немало⁷. Количество работ, посвященных отдельным словам, словосочетаниям или образам, растет⁸, а комментарии к «Евгению Онегину» уже и сами стали объектом исследования⁹. Наша книга продолжает традиции комментирования, сформировавшиеся после работ Р. Д. Тименчика, то есть это не «сателлит текста, а полноправный текст с незначительными фрагментами того, что поясняется и о чем рассказывается»¹⁰.

Мы благодарим Т. В. Клубкову, Е. А. Белоусову и А. Г. Степанова за то, что поддержали идею написать книгу, когда нам казалось, что можно ограничиться одной статьей.

Выражаем признательность библиографам Российской национальной библиотеки А. Я. Лапидус, Н. Л. Елисееву, Н. Г. Пушкаревой за бескорыстную профессиональную помощь в поиске труднодоступной информации, Е. Я. Никитиной – за ценные уточнения и критику комментариев к переводам Делонда. Большое спасибо О. Р. Прощёнок-Кальниной за советы по улучшению переводов цитат и эпиграфов из французских источников.

Идеи Делонда были включены нами в историю лингвистических учений благодаря обсуждению этой проблематики с А. И. Рыко, Е. Э. Бабаевой, О. В. Лукиным. За помощь в составлении именного указателя мы благодарим П. А. Лебедя.

За вдумчивый анализ, тонкие комментарии и ценные рекомендации мы благодарим Ю. Б. Орлицкого, нашего первого читателя, и рецензентов – А. Г. Степанова и Н. Л. Дмитриеву.

Павел Клюшин, Елена Маркасова

Глава 1
Monsieur L’ Abbé: текст и контекст

О стереотипах восприятия образа Monsieur L’ Abbé

В различающихся по времени создания, типу адресата и концепции комментариях Н. Л. Бродского, В. В. Набокова, Ю. М. Лотмана Monsieur l’Abbé – вымышленный персонаж, собирательный образ типичного для своего времени гувернера-иностранца. В комментарии Н. Л. Бродского присутствие «аббата» в доме Онегиных объясняется тем, что не озабоченный качеством образования отец нашел для сына такого учителя, услуги которого мог оплатить.

Monsieur l’Abbé – указание на то, что воспитателем Евгения было лицо духовного звания, один из тех иезуитов-аббатов, которые массой хлынули в дворянскую Россию после французской революции 1789–1793 гг.¹¹.

Отец Онегина «долгами жил» и вел расточительную жизнь, полную праздных развлечений («давал три бала ежегодно»), разоряясь, оплачивал долги «продажей лесов» (вариант к VII строфе) иль «земли отдавал в залог»; к Онегину в гувернеры был приставлен «француз убогий», в то время как, по свидетельству Карамзина, в начале XIX века «французские гувернеры в знатных домах наших выходили уже из моды» – их заменяли женевцы…¹²

Н. Л. Бродский ссылается на «Послание к князю С. Н. Долгорукову» Д. П. Горчакова (примерная дата создания – 1807–1810 гг.)¹³, в котором перечислены имена трех иностранных гувернеров:

 
Я тщетно Русского найти меж ними льщусь:
Всяк англичанин в них, иль немец, иль француз;
Презренье к своему, к чужому почитанье —
Им иностранное внушило воспитанье.
Там Вральман, тут Годдем, а здесь учил Аббе —
И всяк образовал питомца по себе…¹⁴
 

В основе этого ряда – антономасия. Имя Вральман – собирательный образ учителя-немца – восходит к «Недорослю» Фонвизина. Имя Годдем – собирательный образ англичанина – возникло на основе английского бранного междометия «goddamn» (ср. русифицированное «годдем» у П. В. Анненкова¹⁵) и является метонимическим обозначением английского гувернера. Имя Аббе читается как обозначение типичного учителя-француза.

Ю. М. Лотман также считает, что Monsieur l’Abbé – Господин аббат, католический священник:

Мода на воспитателей-иезуитов в начале 1800‑х гг. также способствовала тому, что латынь стала включаться в круг знаний, необходимых дворянину. Онегин, учившийся под руководством аббата-католика, конечно, должен был бы при минимальном усердии основательно усвоить латынь¹⁶.

В этом же ключе рассуждает В. В. Набоков:

В конце восемнадцатого века, в период перемен и кровопролитий во Франции, многие выбитые из колеи французы покидали родину, чтобы получить малоподходящую должность гувернанток и домашних учителей в дебрях России. Русские дворяне, в большинстве своем православные, вполне оправданно стремясь дать детям модное поверхностное знание французской культуры, особенно не задумывались, нанимая учителями иезуитских священников. Эти бедные «outchitels» (фр.) часто попадали в переплет. По рассказу Пушкина (в письме невесте от 30 сент. 1830 г.), творческое воображение которого творило с семейной традицией чудеса, его дед по отцовской линии – Лев (1723–90), вспыльчивый помещик (отличавшийся дикой ревностью, как и прадедушка Пушкина по материнской линии – Абрам Ганнибал), заподозрив обитавшего в его доме французского учителя аббата Никола в том, что он – любовник его жены, без церемоний повесил того на заднем дворе пушкинского поместья – Болдино. <…> Предположение, что «l’Abbé» могло означать фамилию, опровергается записью в черновике (2369, л. 5): «мосье l’abb黹⁷.

Однако для понимания пушкинского текста важно отношение к нему современников. Мнение, выраженное в 1825 г. А. Е. Измайловым, противоречит приведенным выше комментариям: отношение к учителю в доме Онегиных описано иронично (если не сказать – саркастично).

Каков же портрет воспитанного по моде русского дворянина? В каждом почти стихе разительная, характерная черта. Как кстати упомянуто здесь о Madame, Monsieur!.. А убогий – нельзя было удачнее прибрать эпитета важному наставнику французу, который учил шутя всему резвого и милого малютку, даже в Летнем саду. – Но увы! пришла пора и прогнали со двора Monsieur l’Abbé. О неблагодарность! А не он ли выучил Евгения всему, т. е. совершенно изъясняться по-французски и… писать! – Но у Евгения был другой еще наставник, и верно уж француз, который научил его кланяться непринужденно и легко танцевать мазурку, так же легко и ловко, как танцуют ее в Польше…¹⁸ (курсив А. Е. Измайлова. – П. К., Е. М.).

Измайлов парадоксальным образом (с точки зрения читателя, привыкшего к школьной трактовке) видит в тех же строках Пушкина не характеристику интеллектуально убогого учителя-иностранца, а характеристику нравственно убогого русского дворянина. Поведение родителей воспитанника, обученного «по-французски совершенно изъясняться и писать», выглядит по меньшей мере как неблагодарность и вызывает неприятие. Если с такой точки зрения посмотреть на историю аббата Никола в комментариях В. В. Набокова, то это – история о бесправии гувернера, а не забавный семейный анекдот.

Строки Пушкина могли задеть А. Е. Измайлова, поскольку сам он общался с известными и уважаемыми учителями-французами (например, в круг его общения входили И. А. Тилло и Д. И. Будри). В журнале «Благонамеренный» он освещал темы, связанные с учебными заведениями¹⁹, и хорошо знал, как родители воспитанников зачастую относятся к учителям-иностранцам. Отметим, что в книге А. Вольского тоже нет отрицательных оценок учителя²⁰.

Таким образом, комментарии, написанные в XIX в., не ставят под сомнение образованность мосье.

Однако в XX в. доминирует другое мнение: знания, которые мосье может дать Евгению Онегину, поверхностны, поскольку француз – типичный малообразованный представитель своей социальной группы²¹. «Реальный французский гувернер второй половины XVIII в. в большинстве своем не соответствовал просветительским требованиям ни по своей нравственности, ни по уровню просвещенности»²². Тенденциозность в изображении иностранца в художественных произведениях и мемуарах была подхвачена историческими исследованиями²³.

Еще одним общим местом является включение «аббата» в состав «учителей», которые бежали спасаться в Россию из Франции после 1789 г. Но в романе нет фактов, позволяющих связывать учителя с какой-либо из четырех волн иммиграции французов в Россию²⁴.

Частично эта интерпретация обусловлена хронологией романа. Ю. М. Лотман считает годом рождения Онегина 1795 г.²⁵, а годом окончания «ученья» – 1811–1812 гг., то есть мосье могли пригласить к ребенку не раньше 1800 г. Из этого следует, что по времени деятельность l’Abbé совпадает и с эпохой расцвета французского гувернерства в России, и с эпохой сатирических описаний гувернеров в русской литературе (1770–1830‑е гг.).

Оценки профессиональных качеств преподавателей-иностранцев утратили однозначность благодаря работам, написанным уже в XXI в. Стереотипы стали разрушаться, когда были выявлены различия между социальными (возрастными, гендерными, территориальными) группами приезжих учителей, описаны изменения в практике их приема на службу, но репутацию пушкинского l’Abbé новые веяния обошли стороной.

В качестве важного аргумента профессиональной несостоятельности Лаббе часто цитируется «Русский Пелам» с описанием гувернеров (один был пьяницей, другой «имел бешеный нрав», третий «был сумасшедший»)²⁶ и упоминаются факты биографии Пушкина. Однако мнения об учителях поэта неоднозначны:

Именно господ и госпожей этих перебывал легион: имена же их знает один Господь; из них выбираю эссенцию, а именно, несносного, капризного самодура Русло да достойного его преемника, по тем же качествам, Шеделя, в руках которых находилось обучение детей всем почти наукам. <…> Преемник Русло, Шедель, был тоже экземпляр своего рода: свободные от занятий с детьми досуги проводил он в передней, играя с дворней в дурачки… <…> Порицая Русло и Шеделя, не могу, однако, ставить с этими чудаками на одну доску воспитателя детей, тоже французского эмигранта, графа Монфора, человека образованного, гуманного, чуждого вполне того, что называют французы manière de goujat (казарменных выходок)²⁷.

Как дополнительный аргумент используется и история Бопре из «Капитанской дочки», который «приехал в Россию pour être outchitel , не очень понимая значение этого слова», и должен был учить Петрушу «по-французски, по-немецки и всем наукам»²⁸. У Гринёва-отца были основания выгнать учителя, тогда как у отца Онегина претензий к l’Abbé не было. В «Евгении Онегине» нет прямых характеристик профессиональных качеств самого l’Abbé, как нет и указаний на то, что у Онегина был еще один (другой, «хороший») учитель.

Все эти общие места аргументируются с помощью привлечения исторического и литературного контекста, научного дискурса, а не текста «Евгения Онегина», в котором есть лишь одна оценочная характеристика l’Abbé – эпитет «убогой».

О значении эпитета «убогой»

В. В. Набоков считает, что это «прилагательное, одновременно сочетающее в себе понятия – бедности, покорности, ничтожности, заурядности»²⁹. В оригинале сказано: «The adjective ubogoy* combines the ideas of destitution, humbleness, shabbiness, and mediocrity»³⁰. Если учитывать учебную направленность комментария и его целевую аудиторию, то такое обобщение имеет право на существование. Однако с этим мнением трудно согласиться, поскольку «бедность и покорность» не являются непременными спутниками «ничтожности и заурядности».

В. А. Мильчина предлагает опираться на «Словарь языка Пушкина» и однозначно выбирает значение:

крайне посредственный, духовно ограниченный, узкий. Вот именно в этом смысле «убог» Monsieur l’Abbé (<…> l’Abbé – это «аббат» по-французски, а вовсе не фамилия Лабе). Шовинизма тут нет, но есть в самом деле скептическое отношение Пушкина к частным учителям-французам (которых у него самого в детстве было целых три)³¹.

На наш взгляд, отношение Пушкина к его учителям и отношение повествователя к персонажу не может быть весомым аргументом при интерпретации лексического значения. Но почему мы исключаем вероятность того, что «убогой» мосье был физически слабым, болезненным, хромым, вызывающим жалость или просто малоимущим?

Прилагательное «убогий» многозначно, поэтому выбор одного из трех значений, данных в словаре, должен опираться на анализ сочетаемости слова как в других текстах А. С. Пушкина, так и в современных ему произведениях. Чтобы выяснить, как понимали это прилагательное современники Пушкина, обратимся сначала к словарям соответствующего периода, расположив их по хронологии.

В «Словаре Академии Российской» (1794) приводятся три значения, применимых к рассматриваемому случаю: «скудный, бедный, неимущий»³².

В «Опыте словаря» П. Ф. Калайдовича (1818) приводится целое рассуждение об «убожестве»:

Слово убожество, кажется, получило знаменование от мысли: жить у Бога или при Боге, то есть быть в таком состоянии бедности и дряхлости, что уже не на людскую, а на Божию помощь уповать, не о земных, но о небесных благах помышлять остается. В слове убогий заключается понятие о недостатке здравия и сил телесных. Человек бывает беден в молодости, убог в старости, когда уже древо жизни его, осенними бурями колеблемое, пожелтеет (курсив Калайдовича. – П. К., Е. М.)³³.

В «Словаре церковнославянского и русского языка» (1847) даны следующие значения:

1) Очень бедный, нуждающийся в содержании, совершенно недостаточный. <…> 2) Увечный. 3) Лишенный умственных способностей; глупый³⁴.

В Толковом словаре живого великорусского языка В. И. Даля (1863–1866) отражены те же значения, но отмечены употребления, характеризующие ментальную (точнее – психическую и интеллектуальную) сторону личности:

УБОГИЙ, бедный, неимущий, нужный, скудный, нищий. <…>

| Увечный, калека, неисцелимо немощный. Он убог, не работник. Убог ногами, не ходит, или едва ходит, скудается.

| Малоумный, юродивый, дурачок, убогий умом, нищий духом (курсив наш. – П. К., Е. М.) <…> противоп. богатый, отрицательн. Убогая руда, скудная, в коей мало металла. Убогая плавка, плавка скудной руды. <…>;

Убогость и убожество, состояние по прилаг., бедность, беднота, скудость, скуда, нужда, либо нищенство; | калечество, увечье;| малоумие, безумие, или юродство, юродивость³⁵.

Однако даже в этом значении «убогий» не синонимичен «ограниченному, заурядному» и не предполагает осуждения, поскольку осуждать разные формы юродства, как и смеяться над юродивым, было грешно.

Словарь Д. Н. Ушакова (1935–1940) выделяет переносное значение с пометой «пренебр.»:

1. Крайне бедный, находящийся в нужде, нищий. <…>

|| Нищенский, жалкий, свойственный бедняку. <…>

2. Увечный, искалеченный, немощный. <…> Калека.

3. перен. Весьма скудный, бедный по содержанию, крайне посредственный, очень серый <…> (пренебр.). «Убогая роскошь наряда.» Некрасов. Убогие идеи. Убогое воображение³⁶.

Словарь С. И. Ожегова (1949) отмечает два значения, но дает и пример переносного:

1. Крайне бедный, нищенский. Убогое жилище. Убогое воображение (перен.).

2. Немощный, увечный, жалкий на вид (разг.). Убогая старуха. Убогого (сущ.) обидели³⁷.

Именно три значения слова «убогий», приведенные в словаре Д. Н. Ушакова, и воспроизводятся в «Словаре языка Пушкина»:

УБОГИЙ (убогой) (14). 1. Крайне бедный, нищий, нищенский (11). По мшистым, топким берегам Чернели избы здесь и там, Приют убо́гого чухонца; MB Вст. 8. За деревом сидим и ждем: Идет ли позднею дорогой Богатый жид иль поп убогой, – Все наше! БР 69. Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убо́гой, За ними чернозем, равнины скат отлогой С3 168.5. Дамет! куда, скажи, в одежде столь убо́гой Средь Рима пышного бредешь своей дорогой? С1 30.29. но вот уж ночь, И скоро месяц уж покинет Небес далеких облака – Земфиры нет как нет; и стынет Убо́гий ужин старика. Ц 38. Перен. Критик строгой Повелевает сбросить нам Элегии венок убо́гой, И нашей братье рифмачам Кричит: «да перестаньте плакать, И все одно и то же квакать – » ЕО IV 32.3.

2. Немощный, увечный (1). Перен. Орлов с Истоминой в постеле В убо́гой наготе лежал. С2 18.2.

3. Крайне посредственный, духовно ограниченный, узкий (2). Сперва Madame за ним ходила, Потом Monsieur ее сменил; Ребенок был резов, но мил. Monsieur l’Abbe, француз убо́гой, Чтоб не измучилось дитя, Учил его всему шутя, Не докучал моралью строгой, Слегка за шалости бранил И в Летний сад гулять водил. ЕО I 3.9. Ты прав, творишь ты для немногих, Не для завистливых судей, Не для сбирателей убо́гих Чужих суждений и вестей, Но для друзей таланта строгих, Священной истины друзей. C2 32.11.

<…>

УБОЖЕСТВО (1). Ограниченность, невысокое качество чего-н. Если звание любителя отечественной литературы само по себе достойно уважения и что-нибудь да значит, то и я во мнении публики, не взирая на убожество дарований, имею право на некоторое ее внимание³⁸.

Заслуживает внимания цитата, иллюстрирующая третье значение: «Не для завистливых судей, Не для сбирателей убо́гих Чужих суждений и вестей…». Можно ли считать, что речь идет о духовной ограниченности и посредственности «сбирателей»? Доказать или опровергнуть это невозможно по двум причинам. Мы имеем дело с альтернативной зависимостью компонентов: речь идет об «убогих сбирателях» или о сбирателях «убогих чужих суждений и вестей»? В пользу отнесения эпитета к существительному «сбирателей» говорит хиазм (Adj+N) – (N+Adj) (не для завистливых судей – не для сбирателей убогих). В пользу отнесения эпитета к «суждениям» и «вестям» говорит анжамбеман. Пример подобного анжамбемана – «Он из Германии туманной Привез учености плоды…» – вводил в заблуждение многих читателей до публикации статьи Я. М. Боровского, который доказал, что речь идет о «плодах туманной учености»³⁹. Но однозначно решить этот вопрос невозможно.

Предположим, что эпитет относится к «сбирателям». В таком случае мы вправе считать, что это «сбиратели», вызывающие сочувствие (ироническое) в связи с «малоумием» (значение есть в Словаре В. И. Даля). Если же предположить, что эпитет относится к «суждениям и вестям», получается, что он характеризует их содержательную бедность, недостаточную информативность. В любом случае «духовная ограниченность» является более широким понятием, чем «малоумие» и «содержательная бедность».

В этом контексте важно, что при переводе «Евгения Онегина» на французский язык И. С. Тургеневым «месье аббат» характеризуется без осуждения (см. Главу 3 настоящего издания).

Таким образом, «Словарь языка Пушкина» в 1961 г. отражает значение «посредственный, ограниченный» в соответствии с уже существующей практикой описания этого слова в словарях советской эпохи.

Для прояснения вопроса об употреблении этого прилагательного в языке первой трети XIX в. обратимся к Национальному корпусу русского языка, ограничив поиск 1825 г. Это ограничение мотивировано тем, что А. С. Пушкин начал работу над романом 9–28 мая 1823 г.⁴⁰, а первая глава была окончена 22 октября и опубликована в 1825 г.

В НКРЯ около 40 примеров⁴¹ употребления этого прилагательного в текстах, созданных с 1700 по 1825 г. Прилагательное в НКРЯ включено в словосочетания, служащие для характеристики:

1) жилища: Убогой хижины они развея кров… (С. П. Жихарев. Записки современника (1806–1809)); посетили убогую мою хижину… (И. И. Лапин. Дневник (1820)); кучи… низких, убогих и часто курных лачужек… (Ф. Н. Глинка. Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции (1812–1817)); В сей-то убогий домик переехал жить отставной почтальон Онуфрич… (Антоний Погорельский. Лафертовская маковница (1825))⁴²;

2) человека

2.1) по его материальному положению: где люди не иного чего убоги, как только что живут под тяжкими законами (А. Н. Радищев. Описание моего владения (1801–1802)); достояние рыбаря убогого (В. Т. Нарежный. Славенские вечера (1809)); Надобно знать, что он был весьма не убог. Имущество мое превосходит даже наши надобности. Ты также не убог.; Один богатый господин… продолжал уговаривать при всяком случае Анфизу, дочь нашей игуменьи, также дворянки не убогой… (В. Т. Нарежный. Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова (1814)); у нея брат и родня не убоги (А. С. Шишков. Письма жене (1813–1814));

2.2) по недифференцируемому качеству (состояние здоровья и/или материальная бедность): Нищий, не отвечая на слова шута, запел Стих о убогом Лазаре⁴³ (О. М. Сомов. Гайдамак (1825)); „Что-нибудь убогому старику!“ (Ф. Н. Глинка. Письма русского офицера… (1812–1817)) Кто поручится, что в числе тех беззаконных не погубили мы души кроткой и убогой? (В. Т. Нарежный. Гаркуша, малороссийский разбойник (1825)).

2.3) территории, испытывающей недостаток в чем-л.: не преставал ходатайствовать о жалкой, убогой Ливонии… (Н. М. Карамзин. История государства Российского: Том 9 (1816–1820)); В некоторых соляных озерах, а особливо беднейших, водятся караси, уклейки, окуни, а в самых убогих также щуки. (В. М. Севергин. Начертание технологии минеральнаго царства (1821));

2.4) конкретных предметов или абстрактных понятий, количественно или качественно не соответствующих условному уровню достаточности: убогая глина (А. Н. Радищев. Описание моего владения. 1800–1801)); приносили убогую нашу мольбу (Л. А. Травин. Записки. 1806–1808); для убогой трапезы пустынника (В. В. Измайлов. Естественная наука в ее нравственном отношении, или приятность и польза ботаники // «Вестник Европы», 1814)); Самое убогое состояние для семьи в Петрополе, где уже дороговизна превозмогала все усилии… (И. М. Долгоруков. Повесть о рождении моем, происхождении и всей моей жизни, писанная мной самим и начатая в Москве, 1788‑го года в августе месяце, на 25-ом году моей жизни / Часть 4 / 1791–1798 (1791–1822)); слава весьма убогая, но всякий пользуется той, какая есть…(И. М. Долгоруков. Повесть о рождении моем… (1791–1822)); …оставалось мне… ездить по большим господам, чтоб не быть ими совсем забыту и притом для изъяснения мнимой благодарности за их обо мне попечении, которые сколько ни были убоги, но они и тогда любят, чтоб их благодарили, когда они вовсе ничего сделать не могут и не хотят… (И. М. Долгоруков. Повесть о рождении моем… (1799–1822)).

Не включен в эту классификацию пример «и он гордился гнусным могуществом своим над убогою слабостию» (Неизв. Варенька (1810)), так как мы считаем, что это гипаллага, смещенный эпитет (слабость (чья?) убогих). Было бы правильно включить в последнюю группу пример «но оставим эту убогую добычу грядущим критикам» (Н. А. Полевой. «Евгений Онегин», роман в стихах. Сочинение Александра Пушкина (1825)), но это мешает сделать откровенная ироничность Полевого.

Итак, у нас нет веских доказательств в пользу того, что у Пушкина прилагательное употреблено именно в значении «необразованный, духовно ограниченный, заурядный». В современных ему текстах (по данным НКРЯ) подобных употреблений не обнаружено, как и в словарях той эпохи. В комментариях современники также не указывают на интеллектуальное убожество «аббата», хотя именно они должны были обратить внимание на оценочный характер пушкинского эпитета.

Зато есть косвенное доказательство того, что переносное значение развивается позже. Дело в том, что, как показывает НКРЯ, с середины XIX в. литература изобилует словосочетаниями «духовное убожество», «умственное убожество». Если к существительному убожество необходимо было присоединять поясняющий эпитет, то следует признать, что значение прилагательного «убогий» – духовно ограниченный, заурядный – в предшествующий период было в стадии формирования.

Следовательно, распространившаяся в XX в. интерпретация пушкинского эпитета именно в таком ключе представляет собой приписывание слову значения, которое появилось позже. Вчитывание в эпитет значения «заурядный» обусловлено замкнутым кругом суждений: l’Abbé зауряден, потому что он «француз убогой», а «убогой» значит «заурядный», потому что таковы все французы-гувернеры.

Курсив в романе

Еще один повод считать, что не все просто с l’Abbé, — особенности использования в тексте курсива, функции которого разнообразны. «Monsieur l’Abbé» дается курсивом начиная с издания 1825 г.

Курсивом выделяются иноязычные слова, а также варваризмы, то есть иноязычные слова в русском написании, притом сохраняющие резкую ощутимость своего иностранного происхождения («Как говорится, машинально»), и т. п. Курсив отмечает цитаты. Не только цитаты из определенных авторов, но и анонимные, так сказать, обобщенные («Жалеть о прежнем, о былом»); также фиктивные цитаты, в которых текст принадлежит самому Пушкину, – вроде надгробной надписи Ларину. Курсивы встречаем в названиях произведений, журналов, даже вин («Да здравствует Бордо, наш друг!»). Курсивом Пушкин в «Онегине» выделяет иногда прямую речь действующих лиц. Наконец, курсивом он пользуется для смыслового нажима, усиления:

 
Ужель загадку разрешила?
Ужели слово найдено?
 

Иногда это нажим иронический:

 
Какой-нибудь пиит армейской
Тут подмахнул стишок злодейской⁴⁴.
 

По мнению Ю. М. Лотмана, курсив в некоторых контекстах маркирует элементы «чужой» речи. Под «чужой» речью может подразумеваться речь иностранная, однако иногда это «собственная речь Пушкина как человека, но поскольку она находится за пределами любых возможностей поэтической речи его эпохи, то в стихотворном тексте романа оказывается на правах «чужой», что подчеркивается курсивом»⁴⁵.

По наблюдениям Я. И. Гина, функции курсива меняются после первой главы:

…если в первой главе он отмечает только иноязычную стихию (vale, васисдас, сплин и т. п.), то в дальнейшем картина существенно изменяется. Уже во второй главе курсивом выделены в основном цитаты и прямая речь (например, нечто, туманну даль, полурусского соседа); единственный случай использования курсива в третьей главе – цитата из Данте. В следующих главах оба этих «принципа» взаимодействуют. Однако пятая глава выделяется исключительно последовательным проведением «принципа цитаты (чужой речи)»…⁴⁶

Попытка применить существующие описания функций курсива к упоминанию Monsieur l’Abbé допускает разные интерпретации. Если предположить, что тут курсив использован, потому что это иноязычное слово, то почему monsieur Guillot (VI глава) курсивом не выделен?

В романе есть и другие «мосье». Это «мосье Финмуш» (VII, XLV), то есть плут, пройдоха⁴⁷; мосье Трике «в очках и в рыжем парике», «остряк», «недавно из Тамбова», приехавший поздравить Татьяну с именинами (V, XXVII); слуга Онегина и секундант мосье Гийо. Его фамилию Пушкин пишет и русскими буквами (Гильо), и по-французски: monsieur Guillot. (VI, XXVII). Ни один из трех «мосье» не выделен курсивом. В этом курсиве мы усматриваем намек на исключительность места l’Abbé в системе второстепенных персонажей романа. Вероятно, курсив l’Abbé – отсылка к некоему контексту, понятному для «своих», цитата, которая погружает «авторский текст в созвучные ему внешние контексты» и связана с «домашней семантикой»⁴⁸.

Случайная находка

Если принять хронологию романа по Ю. М. Лотману⁴⁹, то Евгений Онегин родился в 1795 г., а его выход в свет относится примерно к 1811–1812 гг. Следовательно, «мосье» обучал его французскому языку некоторое время между 1801 и 1811 гг.

Поскольку мы твердо знали, что это персонаж вымышленный и собирательный, мы не допускали мысли заниматься поиском его прототипа. Высказывания Пушкина о прообразе описываемого персонажа неизвестны, что ставило под сомнение целесообразность наших поисков. Предположение, что Monsieur l’Abbé не является вымышленным персонажем, требовало обнаружения фактов знакомства Пушкина с неким «мосье».

Было бы бесполезно искать всех «аббатов», которые теоретически могли давать частные уроки или быть гувернерами в Санкт-Петербурге в этот период. Так же бессмысленно было бы искать сходство l’Abbé с какими-либо учителями-французами, описанными в дневниках и мемуарах: ведь в романе нет никаких деталей, с опорой на которые можно вести поиск. Кроме того, «французы, нанимавшиеся учителями, были, как правило, „маленькими людьми“, чьи личные архивы редко переживали владельцев и если все же сохранялись, хотя бы во фрагментах, то исключительно в силу случайности»⁵⁰.

Именно случайностью стала наша находка: в воспоминаниях Н. И. Греча говорится, что, работая над «Русской грамматикой», он обратился к Г. Л. Лаббе-Делонду, «умному и знающему учителю, французу».

Уже тогда запала во мне мысль о сочинении русской грамматики; я прочитал все сочинения об этом предмете. Особенно помог мне в том умный и знающий учитель, француз (курсив наш. – П. К., Е. М.) Гаврила Леонтьевич Лаббе де Лонд (Labbé de Londes). И он был самоучка. Старший брат его был в Петербурге карточным фабрикантом, младший остался в Париже, учился в каком-то коллегиуме, когда вспыхнула революция. Идучи однажды по улице, он увидел толпу, которая вышла из предместья, взобрался на бочку и смотрел на неучей. Впереди несли на шесте голову принцессы де Ламбаль. Несший ее ударил ею по лицу мальчика. Лаббе упал с бочки и ударился бежать к брату в Петербург. Прибежал в Руан, нашел корабль, отправлявшийся в Россию, и умолил капитана взять его с собою. Капитан согласился и привез его в Кронштадт. Тогда не было строгих правил по паспортам, особенно для тринадцатилетнего мальчика. Брат принял его к себе, поместил на чердаке и заставил разрывать карты на фабрике. Но мальчик продолжал учить украдкою, именно, грамматику латинскую, прошел французскую, выучился очень хорошо русскому языку и пошел в учители, беспрестанно совершенствуя и распространяя свои познания (курсив наш – П. К., Е. М.). Он приходил иногда к нашему гувернеру Делигарду. <…> Я не брал у него уроков, но пользовался его поучительными беседами и узнал многое; он же указал мне превосходную грамматику Сильвестра Де Саси. В предисловии моем к моей пространной грамматике я упомянул о нем с искреннею благодарностью⁵¹.

В связи с высокой вариативностью передачи иностранных антропонимов⁵² Г. Л. Лаббе-Делонд значился в источниках под разными именами (Габриэль, Гаврила, Гавриил, Гаврило и даже Григорий) и фамилиями (L’ Abbé de Londes, Абе, Аббе де Лонд, Л’аббе де Лонд, Л’аббе-де-Лонд, Лабе, Лябе-де-Лонд, Делонд, Лабе Делонд, Лаббеделонд, де Ланд, Лабе Деклонд, Делату, Ланд). Несмотря на первую часть фамилии, аббатом не был ни он, ни его братья. Кроме того, двое из Лаббе-Делондов были учителями. Все это очень затрудняло наши поиски.

Сочетания вариантов имени с вариантами фамилии были также многочисленны: например, «Делонд Гаврил, аббат». При беглом просмотре документов создавалось впечатление, что это 7–9 разных учителей-французов и некоторые из них были аббатами у себя на родине. Установить, что Абе, Делонд, Деклонд и Ланд – это один человек, удалось, сопоставив даты и должности, указываемые в разных источниках.

На первый взгляд, повествование Н. И. Греча выглядит правдоподобно: путь через Кронштадт действительно был обычен для покидавших Францию после 1789 г.⁵³. Однако рассказ о несчастьях тринадцатилетнего Лаббе-Делонда во время революции – трогательный вымысел. Гречу, как писателю и мастеру рассказывать истории, было свойственно приукрашивать и драматизировать биографии⁵⁴. Если же обратиться к биографии Делонда, с которым был дружен писатель и грамматист Греч, то выясняется, что все было не так драматично. Во-первых, «мальчик» вовсе не бежал в одиночку в Россию, а приехал с отцом, матерью и двумя старшими братьями в 1774 г.⁵⁵. Во-вторых, 3 сентября 1792 г., когда была растерзана толпой Мария-Тереза-Луиза Савойская, принцесса де Ламбаль, Габриэлю-Гавриле было уже 20 лет⁵⁶.

Прототип. Реальность и вымысел

Двадцатые–тридцатые годы XIX в. – период раздумий литераторов об исторической «достоверности» как ориентире при написании исторических романов⁵⁷. А. С. Пушкин пишет: «В наше время под словом роман разумеем историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании»⁵⁸. И хотя поэтика исторического романа не имеет прямого отношения к «Онегину», для нас важно, что в это время российские сочинители пробовали разные способы указания на реальность: цитирование документов, рассказов или мемуаров очевидцев событий, описание бытовых деталей, различные типы упоминания реальных лиц, использование курсива как маркера точного цитирования источника. По мнению Г. А. Гуковского и его последователей, хронологическая точность – «своеобразное нововведение Пушкина в литературе. Начиная с „Евгения Онегина“ она остается навсегда типической особенностью его произведений»⁵⁹.

Как известно, прототипом может быть конкретное лицо или несколько лиц. Возможен и другой вариант: за основу автор берет события из жизни некоего лица, но наделяет своего героя личными качествами и чертами характера, свойственными разным людям. Наличие у героя произведения своеобразной манеры говорить, жестов, внешности, указывающих на конкретного человека, вовсе не означает, что этот человек и является прототипом главного героя. Даже если импульсом к созданию персонажа стало какое-то событие из биографии реального человека, это еще не основание для подобных выводов.

Упоминание реальных людей в произведении не только сообщает тексту исторический колорит, но и увеличивает доверие читателя к автору. «Евгений Онегин» – это

беседа со знакомыми о знакомых вещах и людях. Читатель, к которому обращается Пушкин, сам является участником той жизни, которая служит предметом изображения в романе и получает в нем определенное поэтическое освещение⁶⁰.

Литература, посвященная прототипам героев Пушкина и его современникам, необозрима⁶¹. Попытки связать персонажей «Евгения Онегина» с реальными людьми были распространены и в мемуарной, и в научной литературе, однако «критический просмотр этих материалов заставляет крайне скептически отнестись и к степени их достоверности, и к самой плодотворности подобных поисков»⁶². По мнению Лотмана, в романе принципы создания центральных и периферийных персонажей различны:

Говоря о проблеме прототипов героев пушкинского романа, прежде всего следует отметить существенное различие с этой точки зрения в принципах построения центральных и периферийных персонажей. Центральные образы романа, несущие основную художественную нагрузку, – создание творческой фантазии автора. Конечно, воображение поэта опирается на реальность впечатления. <…> В этом случае говорить о прототипах можно лишь с большой осторожностью, постоянно имея в виду приблизительность таких утверждений. <…> … в образе Онегина можно найти десятки сближений с различными современниками поэта – от пустых светских знакомцев до таких значимых для Пушкина лиц, как Чаадаев или Александр Раевский. То же следует сказать и о Татьяне. <…> Иначе строится в романе (особенно в начале его) литературный фон: стремясь окружить своих героев неким реальным, а не условно-литературным пространством, Пушкин вводит их в мир, наполненный лицами, персонально известными и ему, и читателям. Это был тот же путь, по которому шел Грибоедов, окруживший своих героев толпой персонажей с прозрачными прототипами⁶³.

Возможны разные уровни типизации: реалисту «требуется часто наблюдать значительное число конкретных людей с близкими его замыслу чертами, чтобы создать образ большой глубины художественного обобщения»⁶⁴. Роль прототипа в художественно-мемуарном тексте принципиально иная: писатель стремится минимально отступать от истинных характеристик реальных прототипов. Так, А. В. Чудинов пишет о том, что вся проза гувернантки Жонес-Спонвиль может считаться историческим документом⁶⁵, и современному читателю, понимающему, что мемуары – тоже продукт творческого воображения, сложно не согласиться с исследователем. Мера случайности в обнаружении прототипов очень велика, однако допущение такой возможности иногда приводит к удивительным находкам, заставляющим переосмыслить произведение⁶⁶.

Можно ли говорить о «типизации» или «собирательности» таких второстепенных персонажей, которые не имеют социально-психологических особенностей и не наделены почти никакими идентифицирующими характеристиками? Например, на каком основании можно утверждать, что мосье Лаббе – вымышленный образ, собирательный образ, образ, имеющий конкретного прототипа? Можно ли найти в нем признаки «типического»? Соотношение автобиографического и типического, литературной и нелитературной реальности как проблема теряет остроту́, если мы принимаем во внимание понятие власти дискурса. Любое произведение является текстуальным воплощением автобиографического дискурса, который, в свою очередь, является производной современного ему дискурса культурно-исторического.

Власть дискурса могла предопределить и имя-не-имя учителя, и выбор между швейцарцем и французом. Пушкин не сразу остановился на варианте Monsieur l’Abbé – были варианты: Мосье Швейцарец благородный, Мосье Швейцарец очень строгой, Мосье Швейцарец очень важный⁶⁷.

 
Мосье Швейцарец очень [умный]
Учил его всему шутя
Что<б> не измучился дитя —
Не докучая бранью [шумной] (VI, 215).
 

В таком контексте обучение «шутя» воспринималось как изложение основ педагогики Руссо («Швейцарец очень умный»). В Кишиневе Пушкин пережил увлечение Руссо и заново перечел его основные произведения. Не исключено, однако, что такая трактовка образа учителя была навеяна «Моей исповедью» Карамзина⁶⁸.

Замена «швейцарца» на «француза» не исключает возможности сохранять эту интерпретацию «шутя». Ведь идея обучать детей «всему играючи, и, сколько возможно, без принуждения» была общей у Руссо, Локка, Бецкого⁶⁹.

После поиска эпитета для «швейцарца» Пушкин останавливается на «французском аббате». Возможно, правомерна интерпретация этой замены по Н. Л. Бродскому: французы выходили из моды, а швейцарцы входили в моду, то есть приглашение учителя-француза выглядит как знак приверженности родителей к старой традиции. Но не менее вероятно и другое объяснение. Наличие воспитателя-швейцарца связывало бы Евгения Онегина с образом Александра I (гувернер-швейцарец – это подражание образу жизни императора?). Возможно, это звучало бы как намек на учителя Пушкина Д. И. де Будри, который, кстати, поддерживал отношения с Лаббе-Делондом и так же, как Делонд, пользовался поддержкой Марии Федоровны⁷⁰. Образ Monsieur l’Abbé позволял сохранить идею получения Онегиным элитарного образования и при этом избежать лишних ассоциаций с императорской семьей или с учителем самого Пушкина, но намекал на знакомство с окружением императрицы.

***

Таким образом, текст «Евгения Онегина» не дает оснований считать, что А. С. Пушкин видел в своем персонаже те отрицательные черты, которыми было принято наделять Monsieur l’Abbé на протяжении всего XX в.

Стереотипы восприятия учителя Онегина зависели от культурно-исторического контекста и политического дискурса и складывались в основном в советский период.

Безусловно, любой литературный персонаж – результат типизации, но это не отменяет его связи с конкретным лицом. Мы не берем на себя смелость утверждать, что Лаббе-Делонд был единственным прототипом Monsieur l’Abbé, но думаем, что наша гипотеза имеет право на существование.

Глава 2
Биография Г. Л. Л’Аббе-Делонда

Семья Делондов

Сведения о Гавриле Леонтьевиче Лаббе-Делонде вошли в двухтомный биографический словарь «Les Français en Russie au siècle des Lumières» («Французы в России в эпоху Просвещения»):

Л’Аббе Делонд, Габриэль-Жюстен-Жак

Родился в 1773 г. в Париже, сын Магдалены Л’Аббе Делонд, брат Шарль-Леонора и Марена Л’Аббе Делондов.

Женился на Маргарите Шоль, дочери Гаспара Шоля и Барб-Моник Барбазан.

Умер в Санкт-Петербурге 24 декабря 1830 г.

Был учителем французского языка. В 1791 г. в Санкт-Петербурге за ним числилось место купца. В 1793 г. присягнул на подданство. В 1800 г. был принят в Гимназию Академии наук в качестве преподавателя французского языка для средних классов. При приеме на работу сдал вступительные экзамены профессорам С. Рутовски, М. Анри и С. М. Герману и продемонстрировал, что он «в совершенстве владеет французским и русским языками; а так как он уже четыре года преподает французский язык, то представляется, что он во всех отношениях подходит для должности, на которую претендует». Однако 30 сентября 1800 г. Делонд отказался от должности по личным обстоятельствам. Вскоре он стал преподавать словесность в Императорском педагогическом институте и Кадетском артиллерийском корпусе.

☐ MAE Nantes, pap. Lesseps, reg. chanc., consulat, Saint-Pétersbourg 1775–1778, f. 404; СПбФ АРАН, Ф. 3, Оп. 3, Д. 104 (1800); ЦГИА СПб, Ф. 781, Оп. 2, Д. 779. ☐ SPbZ, 1793, № 45. ▷ Информацию собрал Станислав Богданов⁷¹.

Кроме статьи о Габриэль-Жюстен-Жаке Л’Аббе Делонде, т. е. «нашем» Гавриле Леонтьевиче Л’аббе-Делонде, в словаре есть сведения о его матери, Мари-Магдален-Катрин Л’Аббе-Делонд, а также двух братьях – Шарле-Леоноре и Марене⁷².

Мать Гаврилы Делонда родилась в 1733 г. в городе Кан на севере Нормандии. В России мадам Л’Аббе-Делонд была держательницей карточной фабрики. Умерла 4 ноября 1799 г. после болезни, похоронена в Санкт-Петербурге на Васильевском острове.

О Марене, среднем брате Делонда, известно очень мало. Он родился в 1763 г., также в городе Кан. Как и все члены семьи, был карточным фабрикантом. Умер молодым – за несколько месяцев до смерти матери, 23 августа 1799 г. Похоронен на Васильевском острове 25 августа. Согласно записи в метрической книге, на похоронах присутствовал его младший брат, Гаврила⁷³.

Словарная статья о старшем брате, Шарле-Леоноре, который в дошедших до нас российских документах именуется Карлом, содержит важные подробности об истории карточного дела семьи:

Л’Аббе Делонд, Шарль-Леонор

Сын Магдалены Л’Аббе Делонд, брат Габриэль-Жюстен-Жака и Марена Л’Аббе Делондов; вместе с братьями является наследником дяди, священника Пьера Кайнара Ле Дануа.

В 1778 г. вместе с братом записан в Санкт-Петербурге как карточный фабрикант. Совместно с Луи Обруком, Антуаном Сегеном, Франсуа Гарцем, Алексисом Гобетом и Франсуа Эбером купил у Франсуа Гранмезона карточную фабрику на Тверской улице в доме княгини Урусовой. Однако новые владельцы не выполнили условия договора, и в 1782 г. фабрика перешла обратно к Франсуа Гранмезону: в результате фабрикой стал управлять Луи Обрук, которому выплачивалась четверть прибыли. Шарль-Леонор Л’Аббе Делонд жил в 3‑й части Санкт-Петербурга на Невском проспекте, в 1793 г. присягнул на подданство. Был свидетелем на свадьбе Рикард / Кеттерманн 18 августа 1796 г., которая прошла в базилике святой Екатерины Александрийской.

☐ ANF, AE B^I 989, f. 119, inv. reg. chanc., consulat, Saint-Pétersbourg; MAE Nantes, pap. Lesseps, reg. chanc., consulat, Saint-Pétersbourg 1775–1778, f. 404; Россия, XVII^e, консульство, СПб., рег. канц. 1782–1785; Москва, рег. канц, 1782–1785, с. 69; ЦГИА СПб., Ф. 347, Оп. 1, Д. 29, 18.8.1796. ☐ SPbV, 15.7.1785, № 56; SPbZ, 11.4.1791, № 29; 1793, № 46⁷⁴.

В РГИА сохранились два дела⁷⁵, проливающие свет на другие стороны деятельности Шарля-Леонора (Карла). В копии послужного списка, составленного в 1812 г., указан его возраст – 52 года, что позволяет нам установить приблизительную дату его рождения – 1760 г. Там же указано, что Карл был женат, имел двоих сыновей и дочь. В России остался только его старший сын, в то время как остальные дети находились тогда в Париже вместе с матерью.

Из графы о службе известно, что Карл в 1812 г. (1 августа) принят гувернером в Санкт-Петербургскую губернскую гимназию, в которой его брат Гаврила служил два года, с 1 января 1810 г. Карл, однако, прослужил в этом учебном заведении недолго: уже 1 декабря 1812 г. он подал прошение об увольнении и ровно через неделю, 8 декабря, был зачислен учителем французского языка в Общество благородных девиц вместе с братом, Гаврилой Делондом⁷⁶. Возможно, Карл был принят на обе должности благодаря связям своего брата, а также покровительству императрицы Марии Федоровны.

Уже летом 1814 г. было предложено наградить Карла чином коллежского регистратора «за усердную и деятельную его службу», отмеченную в докладе совета при Воспитательном обществе благородных девиц⁷⁷. О награждении также ходатайствовала императрица Мария Федоровна, однако при рассмотрении дела выяснилось, что

находящийся при Обществе благородных девиц Учитель французскаго языка Карл Лабе Делонд на вечное России подданство присяги не принимал потому что в 1807^м году когда она непременно от иностранцев требовалась, находился он в отлучие во Франции, а в 1812^м году не приведен к оной потому что состоял в то время в службе при Санктпетербургской Гимназии: что касается до званий Лабеделонда до вступления в службу, то с возвращения его из Франции в 1809^м году не был он причислен к сословию людей плативших подать и ни в какой оклад не записан⁷⁸.

Было и другое немаловажное препятствие: Карл не выслужил «положенных имянным 1790 года декабря 16 дня высочайшим указом трех лет»⁷⁹. В итоге было решено передать дело на рассмотрение министру юстиции и комитету министров⁸⁰, за чем проследил граф А. К. Разумовский⁸¹. К сожалению, мы не знаем, получилось ли преодолеть бюрократические препоны и наградить Карла за хорошую службу, так как последний документ датируется 19 октября 1814 г., на чем переписка между чиновниками обрывается.

Жена Делонда

Делонд был женат. Его женой была Маргарита Шоль, дочь Гаспара Шоля и Барб-Моник Барбазан. Семья Шолей, как и семья Делондов, имела фабричные производства. Барб-Моник Барбазан была дочерью Амвросия Барбазана (1751–1821), владевшего фольговой и золотошвейной фабриками⁸². Отец Маргариты также держал фольговую фабрику, о которой в «Санкт-Петербургских ведомостях» (1794) сохранилось рекламное объявление:

У фольгошнаго мастера Шоля, которой живет за Казанским мостом в Милютиновом доме под № 821 имеются разнаго цвета фольги и золотыя и серебреныя для вышивания платья блестки⁸³.

Когда именно Делонд женился на Маргарите, неизвестно. Однако можно утверждать, что это произошло после 1814 г. (тогда Делонду уже было 42 года), поскольку в формулярном списке француза за этот год в графе «Женат ли и имеет ли детей» стоит пометка «холост»⁸⁴. Согласно последнему формулярному списку, составленному в 1830 г., детей у них не было⁸⁵.

Двойник Делонда

В ходе работы с архивными материалами был обнаружен двойник Делонда – «французской уроженец Габриель Лаббеделонд»⁸⁶. Из дела о представлении ему места для торгового промысла известно, что он был купцом третьей гильдии, а в 1786 г. еще и «записан он в здешней картошной цех мастером и во оном году объявил в гильдии собственнаго своего капитала тысячу сто рублей»⁸⁷. В том же деле хранится список обывательской семьи, составленный 3 сентября 1787 г., данные из которого позволяют с уверенностью утверждать, что в данном случае мы имеем дело с «лже-Делондом»:

Имя и прозвание обывателя, в том городе старожила, родившегося и вновь поселившегося и его лета: Габриель лаббе Делонд, картошной мастер, записавшейся из француских уроженцов от роду. Мне 48 лет.

Холост или женат и на ком, или вдов: Женат. Французскаго купца Юбе на дочери ево девице Сузанне Юбе Броду. Ей 48 лет.

Много ли детей мужескаго или женскаго пола и их имяна и лета: Имею сына Иосифа от роду 15 лет.

Есть ли в городе за ним дом, или иное строение, или место, или земля, им ли построено, или наследственно, или куплено, или в приданое получено в каком месте в городе и которой номер: Не имею.

В городе живет тот обыватель или в отлучке: Жительство имею во 2й адмиралтейской части в доме духовника.

Какого он промысла: Промысла картошнаго и резнаго.

В каких градских или иных службах был, или есть: Не бывал⁸⁸.

К сожалению, мы не можем установить, являлся ли Делонд-купец родственником Делонда-преподавателя, но заметная разница в возрасте и наличие у Делонда-купца сына и жены Сюзанны, а не Маргариты, не оставляют сомнений в том, что это два разных человека.

Карточное производство Делондов

О семейном деле Делондов – карточном производстве – сохранилась следующая информация.

Отец семейства, Леонтье Л’Аббе-Делонд, в 1774 г. переехал из Парижа в Россию⁸⁹, где стал держателем карточной фабрики. Кроме короткой записи из послужного списка Шарля-Леонора (Карла), других сведений о Леонтье, к сожалению, нам найти не удалось.

В 1778 г. Шарль вместе с братом – речь идет о Марене, так как Габриэлю в то время не было и 5 лет – выкупают карточную фабрику на Тверской улице в доме княгини Урусовой. Видимо, на определенном этапе у братьев возникли денежные или правовые сложности, поскольку «владельцы не выполнили условия договора, и в 1782 г. фабрика перешла обратно к Франсуа Гранмезону»⁹⁰.

Некоторое время Делонды производили карты на фабрике в доме купца Милютина. Это производство упомянуто в газете «Санкт-Петербургские ведомости»:

На Невской перспективе, на дворе карточной фабрики, против вольной аптеки, показывается молодой и хорошо обученной живой слон, так же продаются на оном дворе разныя Индейския птицы⁹¹.

Дом Алексея Яковлевича Милютина появился в середине 1730‑х гг. на Невском проспекте, № 27. Это было длинное двухэтажное торговое здание, получившее название Милютин ряд, или Милютины лавки, которые тянулись «от серебряного ряда до Казанского моста»⁹². Место было весьма посещаемым и привлекало жителей города богатым выбором книг, а также экзотическими товарами, поэтому здесь «с большою опасностию можно было тогда пробираться, в тесноте экипажей, на другую сторону проспекта»⁹³. Упоминание Милютиных рядов стало общим местом в русской литературе⁹⁴.

О разнообразии товаров можно судить по объявлению, опубликованному в 1803 г. в «Санкт-Петербургских ведомостях»:

На Невском проспекте в Милютиных лавках под № 6 продается самаго лучшаго устройства Киевское⁹⁵ и здешнее варенье в сахаре, как то: лимоны, померанцы, апельсины, груши, боргамоты, яблоки, сливы, роза, дерень, ежевика, бланколи, трех сортов малина, морошка, клубника, земляника, вишни без косточек и с костками, крыжевник белой и зеленой, красная и черная смородина, барбарис; да разныя сушеные в сахаре плоды самые лучшие по 80 копеек ординарные по 60 копеек, фунт; каперсы, оливки в двойных банках по 60 копеек банка; масло прованское перваго сорту по 2 руб. 50 коп. штоф а без посуды по 2 руб.; уксус астрагон 1 руб. бутылка; лучшия моченыя и со специями соленыя груши, яблоки, мелинькия огурчики, Вологодския рыжики, белыя грибы в банках по 50 коп. банка; так же разной сыр, Голландския сельди, Нарвския миноги; разных родов яблоки, ранеты, груши, баргамоты, вишневой, малиновой и барбарисовой сыроп по 1 руб. бутылочка, и прочие разные товары можно получать за сходную цену⁹⁶.

Кроме магазинов и лавок, сдаваемых в аренду на первом этаже, в этом же здании (на втором этаже) располагались фабрики: позументная⁹⁷, ленточная и карточная. В «Санкт-Петербургских ведомостях» (1794) выходит рекламная заметка:

В доме купца Милютина, состоящем противу Католицкой церкви под № 889, у содержателя карточной фабрики Шарля Лаббе Делонда с товарищи продаются разной доброты карты и визитные билеты <…>⁹⁸.

В данном случае вряд ли стоит понимать под «фабрикой» крупное производство, поскольку до второй половины XIX в. слова «фабрика», «ремесленная мастерская», «мануфактура» и «завод» часто употреблялись в качестве синонимов. На некоторых фабриках, как отмечает А. В. Келлер, могло трудиться не больше десяти сотрудников⁹⁹. Таким образом, в описываемый период под фабриками подразумевались не большие централизованные предприятия, а кустарные производства, работа которых могла «происходить в здании предпринимателя, или в помещениях самих рабочих, или, наконец, в небольших мастерских, где наряду с владельцем имеются и наемные рабочие»¹⁰⁰. Вероятно, такой «фабрикой» и владели Делонды, косвенное свидетельство чему есть в воспоминаниях Н. И. Греча, который описывает, как, будучи ребенком, Гаврила сидел на чердаке и резал карты¹⁰¹.

Согласно ведомости К. К. Злобина, в 1794 г. в Санкт-Петербурге насчитывалось 83 фабрики¹⁰². Среди них карточных было восемь, одна из которых, под № 7, принадлежала «французу Лабеделату» и располагалась в 3‑й части 1‑го квартала столицы¹⁰³.

Производство карт в то время являлось весьма прибыльным занятием, однако при Марии Федоровне с 1797 г. в этой сфере начали происходить изменения:

<…> в числе доходов Воспитательных Домов состоял предоставленный в их пользу сбор за клеймение карт, вольными фабрикантами выделываемых. Сей сбор, мало пользы приносивший, по представлению Императрицы сперва Указом 16 Декабря 1797 года удвоен и привоз иностранных карт запрещен; а потом, утвержденным 4 Марта 1798 года докладом Ея, и самая продажа карт в Государстве предоставлена исключительно Воспитательному дому¹⁰⁴.

В частности, в указе 16 декабря 1797 г. говорилось следующее:

18.271. – Декабря 16. Именный, данный Сенату. – О возвышении сбора за клеймение карт, установленнаго в пользу Воспитательнаго Дома и о запрещении привоза иностранных карт.

Установленный в пользу Воспитательного Дома сбор за клеймение карт, по 60 копеек с дюжины, повелеваем удвоить, и чтоб отныне вносимо уже было по рублю 20 копеек; к удалению же, дабы существующия в России для делания карт фабрики, не могли тем быть отягощены, привоз иностранных карт совершенно запретить¹⁰⁵.

Текст доклада 4 марта 1798 г.:

18.415. – Марта 4. Высочайше утвержденный доклад Ея Императорскаго Величества. – О представлении Воспитательным Домам права клеймить и продавать карты в Российской Империи.

Доклад. Здешняго Воспитательного Дома Опекунский Совет, разсмотрев предложение, изображенное в письме, от Вашего Императорскаго Величества ко Мне препровожденном, о покупке в казну всех карт, и об учреждении для продажи оных казенных фабрик в С. Петербурге и Москве, нашел, что действительно от того произошла бы для казны Вашего Величества польза, впрочем весьма маловажная и что по тому лучше было бы предоставить такую выгоду Воспитательным домам, имеющим уже Высочайше Вашим Императорским Величеством утвержденную привиллегию, отдать клеймение карт на откуп, с тем однакож, чтоб приняты были меры, дабы не разорить настоящих фабрикантов. По долгу Моего звания взяв в надлежащее уважение сие мнение Совета, осмеливаюсь представить, не угодно ли будет Вашему Императорскому Величеству, во изъявление Мне и Воспитательным Домам особливой Монаршей милости, Высочайше указать, дабы право клеймить и продавать карты во всем пространстве Российской Империи, навсегда присвоено было помянутым домам, которые имев такую привиллегию, властны будут обратить оную в откуп на условиях, кои Опекунскими Советами, по сношению с Генерал-Прокурором, наивыгоднейшими признаны, и Мною утверждены будут; настоящие же фабриканты не могут от того понесть великий ущерб, по причине той, что они на-равне со всякими другими откупщиками могут явиться в Опекунский Совет для заключения торгов, а между тем дать им годовый срок для продажи сделанных уже ими карт.

Резолюция. Быть по мнению Вашему¹⁰⁶.

Таким образом, доходы, которые производители карт ранее получали в полном объеме, теперь стали источником финансирования благотворительной деятельности Марии Федоровны, вследствие чего доходы семьи Делондов не могли оставаться на прежнем уровне. Возможно, именно по этой причине императрица, известная добросердечием и сострадательностью, сначала осенью 1797 г. помогает получить место преподавателя Гавриилу, а потом участвует и в судьбе его брата Карла. Нельзя ни опровергнуть, ни доказать, что эта история из жизни семьи Делондов могла обусловить выбор А. С. Пушкиным эпитета «убогой» (убогий – бедный, малоимущий, вызывающий жалость) как характеристики француза-учителя, прообразом которого был Г. Л. Делонд.

Жизнь Г. Л. Лаббе-Делонда в Российской империи

О первых двадцати годах жизни нашего героя мы знаем относительно немного. Документально подтверждаются лишь дата и место его рождения – 1773 г., Париж. Как известно, в 1774 г. его отец переехал в Россию. Сделал он это один или со всей семьей – точно не известно, однако известно, что в 1793 г. Делонд вместе с братьями и матерью присягнули на подданство Российской империи¹⁰⁷, о чем сохранилась запись в приложении к № 105 итальянской газеты «Gazzetta universale» от 31 декабря того же года:

Список французов, проживающих на землях Государыни Императрицы Всея Руси и учинивших присягу на верность и сохранение вероисповедания в соответствии с Указом Ея Императорского Величества от 8 февраля 1793 г.

<…>

Аббе де Лонд Карло (Abbè des Londes Carlo);

Аббе де Лонд Маддал[ена] (Abbè des Londes Maddal.);

Аббе де Лонд Марино (Abbè des Londes Marino);

Аббе де Лонд Габриелло (Abbè des Londes Gabriello)¹⁰⁸.

Эта присяга стала обязательной для всех французов, которые хотели остаться в России вследствие революции 1789 г. и революционного террора во Франции. Так, согласно указу Екатерины II от 8 февраля 1793 г.,

из России высылались французские дипломатические представители, а также в трехнедельный срок следовало выехать всем французам (купцам, ремесленникам, учителям и пр.), «признающим нынешнее в земле их правление». Однако если находящиеся в России французы принимали присягу в том, что не признают новой власти в их отечестве, а также обязуются не иметь никаких сношений с «одноземцами», «повинующимися нынешнему незаконному и неистовому правлению», они имели право остаться¹⁰⁹.

Нет ничего удивительного в появлении этого списка в итальянской газете. Екатерина II специально приказала публиковать в русских и иностранных газетах имена всех присягнувших, чтобы в будущем исключить «попытки лицемерного отречения от родины»¹¹⁰.

С 1797 г. о Делонде появляются данные в российских адрес-календарях, которые, как мы увидим позднее, подтверждаются архивными материалами:

1806. Аббе де Лонд. Учитель уездного и приходского училища при Санкт-Петербургской гимназии¹¹¹.

1811. Тит. Сов. Григорий (Sic! – П. К., Е. М.) Лабе де Лонд. Санкт-Петербургский Педагогический институт. Преподаватель французского языка¹¹².

1812. Тит. Сов. Гаврило Леонтьевич Лабе Делонд. Санкт-Петербургский Педагогический институт. Магистр. Французский язык; Тит. Сов. Лаббе Делонд Учитель французского языка. Санкт-Петербургская губернская гимназия¹¹³.

1815. Лаббе де Лонд. Преподаватель французской словесности Императорского Воспитательного общества благородных девиц¹¹⁴.

Аббе де Ланд. Санкт-Петербургская губернская гимназия. Годы не указаны. Между 1811–1820 гг.¹¹⁵.

1828. Тит. Сов. Гавриил Леонтьевич Лаббе-Делонд. Библиотекарь. Канцелярия Главного цензурного комитета департамента народного просвещения. Ор. С. Владимира 4 ст. Кав.¹¹⁶.

1829–1830. Делонд. Адъюнкт кафедры французской словесности с 30 июля 1829 г. до своей смерти 14 ноября 1830 г.¹¹⁷

Также о нем сохранилась информация в энциклопедиях и исторических исследованиях:

1797 по 1803, 1812. Делонд, Гаврил, аббат. Императорское Воспитательное общество благородных девиц. Преподаватель французского языка¹¹⁸.

Особого внимания заслуживает статья 1887 г. из «Указателя имен русских деятелей для Русского биографического словаря», поскольку именно из нее мы узнаем и о том, что в Россию Делонд приезжает только в 1792 г., и о том, что в свое время он считался одним из лучших преподавателей иностранных языков:

Л’аббе де Лонд (L’abbé de Londes), Гавриил Леонтьевич, род. в Париже 1778 г., с 1792 г. в России, выучился русскому языку и при Александре I был в Спб. лучшим преподавателем новейших языков¹¹⁹.

Эта информация основана на данных Сборника императорского русского исторического общества со ссылкой на государственного секретаря А. А. Половцова (1832–1909). В СИРИО под его наблюдением печатались тома, освещающие деятельность французов в России¹²⁰.

4 сентября 1797 г. Делонд поступает на службу учителем верхних и средних классов в Воспитательное общество благородных девиц. Это было первое учебное заведение в России для девочек, основанное в 1764 г. Его деятельность во многом опиралась на педагогический опыт знаменитой в Европе Сен-Сирской женской школы мадам де Ментенон¹²¹.

За усердную службу в Обществе благородных девиц Делонда дважды награждали чинами: 3 апреля 1800 г. он стал коллежским регистратором, а 18 октября 1802 г. – титулярным советником¹²². В связи с получением чина титулярного советника Делонд оставит эмоциональную запись в своей записной книжке:

Le 23 Octobre, 1802, reçu la copie de l’ordre exprès de l’Empereur, donné la veille, en vertu duquel j’ai été promu au grade de Conseiller Titulaire. Tandem efflagitavi, en impetravi! Si non impetravissem, sic meam profectionem parabam, ut mehercule nulla vis potis fuisset me in hoc ludo retinere. Potest objici, me supervacuo cum ardore in hac re agisse cum sanum sapientem hominem honorum tam avidus esse non deceat; sed minus honorum aviditate, quam meriti injuriæque, qua affectus fueram, conscientia angebar¹²³.

23 октября 1802 [г.] получил копию изданного накануне приказа Государя, в котором объявляется, что я был произведен в чин Титулярного Советника. Наконец я выпросил; вот получил! Если бы я не получил, то я готовил бы свой отъезд так, что, клянусь, никакая сила не смогла бы удержать меня in hoc ludo¹²⁴. Можно возразить, что я с излишним пылом в этом деле поступал, в то время как неприлично, чтобы здравый и разумный человек был столь жаден до почестей; но я тревожился в меньшей степени из‑за жадности к почестям, чем от сознания заслуги и несправедливости, которой я был поражен.

О профессионализме Делонда также свидетельствует запись в одной из копий его послужного списка из дела 1812 г. В специальной графе, отражающей способность «к продолжению статской службы» и вероятность повышения в чине («достоин или нет»), сказано, что он «к продвижению службы в звании учителя французскаго языка и словесности отличные имеет способности, к повышению чина достоин»¹²⁵. Такую характеристику давали далеко не всем. Так, например, в формулярном списке его брата Шарля сказано: «не достоин»¹²⁶.

В 1801 г. из Общества благородных девиц уходит преподаватель французского языка И. Маскле. Габриэль Делонд вызывается взять его классы себе, в результате чего нагрузка, а также жалованье, увеличиваются вдвое. В донесении от 1 августа 1801 г. от инспектора над классами Малоземова в Совет при Обществе читаем:

На место уволеннаго учителя Французскаго языка в старшем возрасте благородных воспитанниц Ипполита Маскле, обучать во всех трех отделениях онаго возраста желание свое объявил учитель средних классов Лабе-Делонд, продолжая уроки свои и в оных. Что касается до его достаточных знаний и хорошаго образа учения; он многократно оные доказал при экзаменах и высочайших посещениях. Но поелику в таком случае он преподавать будет те уроки один, которые преподавали двое; то и просит покорно высокопочтенный Совет, дабы к производимым ему ныне шести стам рублей в год за обучение в средних классах и те семь сот рублей, которые ежегодно получал Маскле, предоставлены были в его же Лабе-Делонда годовое жалованье¹²⁷.

В том же месяце совет передает Делонду часы профессора Маскле и утверждает годовое жалованье в размере 1300 рублей. При этом в качестве обоснования положительного решения в письме вновь отмечается высокий уровень Делонда как учителя.

Прослужив почти год, в июле 1802 г. Делонд просит обеспечить его квартирой по месту службы, поскольку ему приходится регулярно ездить в Смольный институт. Благодаря участию императрицы и Юлии (Ульяны) Федоровны Адлерберг, начальницы Воспитательного общества благородных девиц, эта просьба была исполнена:

1802 года Июня 16^го дня, Совету воспитательнаго Общества благородных девиц Госпожа Начальница и Ордена Святыя Екатерины Кавалерственная дама Ульяна Федоровна фон Адлерберг объявила, что Ея Императорское Величество повелеть соизволила учителю Лабе Делонду, приезжающему из города для обучения благородных воспитанниц французскому языку в разсуждении отдаленности его квартиры от общества и для удобнейшаго выполнения положенных ему часов для учения, которых он имеет, больше против прочих учителей, дать ему квартиру в доме общества и производить натопление печей дровами, против прочих живущих в доме общества Учителей в удержанием за то по собственному его Лабе Делонда желанию из получаемаго им жалованья ежегодно по 100 рублей. В Совет определено: записать сие в протокол, и оное высочайшее Ея Императорскаго величества, повеление для надлежащаго исполнения объявить Економу Брозину, а у помянутаго учителя Лабе Делонда [нрзб.] выдачах ему жалованья в число принадлежащих от него в сумму общества ста рублей вычитать каждую треть по тридцати по три рубли по тридцати по три копейки с четвертью, а поелику он Лабе Делонд пользуется уже в доме общества квартирою, то с того же самаго времени как он имеет квартиру и показанной с него вычесть из жалованья производить [далее нрзб.]¹²⁸.

Отношения между императрицей и начальницей были доверительные и теплые, поэтому Мария Федоровна «во время болезни г-жи Адлерберг по первому известию приезжала в Смольный и начинала распоряжаться, говоря, что только сама может заменить усердие и уменье начальницы, которую тревожить никому не позволяла»¹²⁹.

Интересны воспоминания современников о Ю. Ф. Адлерберг. Так, академик и профессор Санкт-Петербургского университета, цензор А. В. Никитенко, в дневниковых записях дает яркую характеристику не только ей, но и самому заведению. Вот что он пишет 23 ноября 1835 г.:

Женские заведения, говорят старики и старушки, ныне не в таком цветущем состоянии, как при императрице Марии Федоровне. Это особенно замечают в Екатерининском институте. В Смольном монастыре упадок несколько прикрывается личным благоволением государыни Александры Федоровны к начальнице его, г-же <Ю. Ф.> Адлерберг. Созданные мерами чрезвычайными, под влиянием вкуса к просвещению в начале царствования Александра I, они в нынешнее время могли бы поддержаться также только чрезвычайными мерами. Жалованье учащим в этих заведениях скудное. Но императрица Мария своею любезностью и вниманием умела привлекать в них лучших преподавателей, какие в то время могли быть в Петербурге (курсив наш. – П. К., Е. М.). Все они были воодушевлены духом императрицы, одно имя которой вселяло во всех какое-то религиозное рвение к долгу. Я не застал уже ее, но слышу это от каждого, кто служил под ее начальством¹³⁰.

Замечание о том, что императрица старалась отбирать для воспитанниц лучших преподавателей, можно счесть еще одним доказательством высокого уровня знаний Делонда.

Ю. Ф. Адлерберг занимала вверенную ей должность до самой смерти (умерла 20 сентября 1839 г.). На следующий день после похорон А. В. Никитенко оставляет в дневнике запись:

Г-жа Адлерберг разыграла длинную роль и сошла со сцены жизни великолепно и торжественно. Как же судят зрители об ее игре? Говорят, что она была почтенная женщина. Но никто не говорит о ней с тем жаром, с каким поминают людей, сделавших в жизни или много добра, или много зла. В данном случае все сохраняют какое-то нейтральное спокойствие духа. Такова точно была и она сама. В течение своей долгой жизни и своего могущества она никому не сделала зла, но не сделала также и добра. Она могла бы, например, одним почерком пера дать новые штаты Смольному монастырю и тем оказать большую услугу заведению, которым управляла. Ей не раз о том докладывали. Но она этого не сделала, боясь быть «докучливою» при дворе¹³¹.

Получив в октябре 1802 г. чин титулярного советника, Делонд, прослуживший в Смольном еще один год, 25 марта 1803 г. просит уволить его «для поправления здоровья»¹³². В свидетельстве о его работе в Обществе благородных девиц, подписанном Ю. Ф. Адлерберг, дается хвалебная характеристика: «…во время же продолжения его службы вел себя добропорядочно и должность исправлял с прилежанием»¹³³.

Как именно Делонд пытался «поправить здоровье» и чем он занимался в следующие три года, нам не известно. Однако в 1806 г. он становится учителем французского языка в уездном и приходском училищах при Губернской гимназии по адресу: Казанская улица, д. 27 (в 1830 г. учреждение получило название Вторая Санкт-Петербургская гимназия). Эта старейшая государственная гимназия России открылась за год до прихода туда Делонда, в 1805 г.¹³⁴. Из иностранных языков там преподавали латынь, греческий, французский, немецкий и английский. Из п. 26 «Устава учебных заведений, подведомственных Университетам», можно составить представление о программе, по которой учились воспитанники:

Учителя Немецкаго и Французскаго языков, занимаясь в каждом классе по 4 часа в неделю, – в первом классе обучают читать, писать и начальным основаниям Грамматики сих языков. Во втором продолжая Грамматическия правила, занимают учащихся переводами с Немецкаго и Французскаго языков на природной. В третьем изъясняют прозаических Писателей и занимают переводами с природнаго на Немецкий и Французской языки. В четвертом классе изъясняют Немецких и Французских Стихотворцев, и заставляют на сих языках сочинять. Лучшия места из Французских и Немецких прозаических Писателей и Стихотворцев также должно выучивать наизусть¹³⁵.

Делонд преподавал в пятом, шестом и седьмом классах; при этом учащиеся шестого и седьмого классов занимались вместе. Общая нагрузка Делонда составляла 10 часов в неделю¹³⁶. Отметим, что уже тогда его коллегами в гимназии были Д. И. де Будри, тоже преподававший французский язык, и Ф. И. Миддендорф¹³⁷, который в то время преподавал немецкий.

Среди коллег Делонда было немало известных педагогов и филологов: это Я. Я. Белен-де-Баллю, Ф. М. Клингер, Н. И. Язвицкий¹³⁸, Ф. Б. Грефе, М. Г. Плисов, П. А. Плетнёв (напомним, что ему посвящен роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»), Н. Ф. Белюстин¹³⁹. И это, очевидно, сыграло свою роль в формировании его академического кругозора. Связи Делонда не ограничиваются университетской средой.

С. C. Уваров, по воспоминаниям статского советника А. Ф. Поздеева (был учеником гимназии в 1817–1824 гг.), «с особенным уважением относился к почтенному Миддендорфу, называя его не иначе, как „папа́“»¹⁴⁰. Именно Уваров впоследствии будет не раз рассматривать прошения и дела Делонда.

В 1811 г. Ф. И. Миддендорф стал инспектором в той же гимназии:

Инспектор, Ф. И. Миддендорф, всегда в светлосером фраке и с ключем от его кабинета в руках, являлся редко и еще реже вступал в прямыя сношения с воспитанниками, но все чувствовали его отеческую попечительность: старшие уважали его, маленькие шалуны боялись. Чем именно внушал он им эту боязнь, я и до сих пор не понимаю, потому что он никогда не наказывал¹⁴¹.

В 1823 г. Миддендорф будет отвечать за организацию и управление 3‑й Санкт-Петербургской гимназией, а в 1828 г. станет директором Главного педагогического института¹⁴², куда спустя два года примет на должность адъюнкта французской словесности Делонда. Таким образом, документы и мемуары позволяют убедиться в том, что Делонд был связан с видными деятелями в сфере образования: Д. И. де Будри, Ф. И. Миддендорфом и, косвенно, С. С. Уваровым. В той же гимназии преподавал французский и И. А. Тилло. Его место в Главном педагогическом институте Делонд займет в 1830 г., но приступить к обязанностям не успеет.

Через четыре месяца после назначения на должность преподавателя, 7 мая 1806 г., Делонд подаст прошение об увольнении на имя попечителя Санкт-Петербургского учебного округа Н. Н. Новосильцева, в качестве причины вновь сославшись на состояние здоровья:

Прошение

Находясь я учителем французскаго языка, в уездном и Приходском училищах при Губернской Гимназии состоящих ныне по слабости моего здоровья обучать не могу. А по тому покорнейше прошу вашего превосходительства от той должности меня уволить.

Гаврила Лабе Делонд¹⁴³

Невозможно точно установить, сколько времени прошло между уходом Делонда с должности и его возвращением на службу, так как официально он возобновит преподавание только в 1810 г. На основании его личных записей можно, однако, предполагать, что после увольнения Делонд уезжал на какое-то время из Санкт-Петербурга в Малороссию, поскольку в его записной книжке содержится список книг, которые он брал с собой в Киев в 1806 г. Перевозная библиотека включала тома на итальянском языке («Освобожденный Иерусалим» Т. Тассо, трагедии В. Альфьери и проч.), учебники и грамматики на греческом языке, книги на латыни с произведениями Вергилия, Горация, Тита Ливия, Тацита и др., а также сочинения Карамзина, Ломоносова, Дмитриева на русском языке¹⁴⁴.

Поездка Делонда подтверждается также полученным 22 января 1807 г. в Киеве документом, в котором говорится о присяге на подданство:

Вид № 1

Предъявитель сего уроженец французский из Парижа Лабе-Делонд званием Титулярный Советник в Присудствии Коммисии о разборе иностранных учинил присягу на подданство России во удостоверение чего и дан ему Делонду сей вид с коим должен он явиться в Санктпетербургской Дворянской Комиссии для записи его по желанию в число дворянства Сантпетербургской Губернии и в обывательную книгу по узаконениям, а сей Вид предъявить для сведений в Киевской Городской Полиции дан в Киеве 1807 года Генваря 22^го дня на три месяца от сего числа.

Член комиссии для разбора Иностранных учрежденной на подлинном Подписано Гражданский Губернатор Панкратьев.

1807^го года Генваря 23^го дня в Киевской Полиции сей вид явлен и в книгу под № 31 Записан Пристав Федоров.

1807^го года Майя 7^го дня при Делах московскаго Обер полицмейстера о выезде в С. П.-бург явлен и в книгу под № 29 записан¹⁴⁵.

Далее до 1810 г. сведений о работе Делонда у нас нет. Но если поверить утверждению И. Ю. Виницкого о том, что Делонд был учителем сына Д. И. Хвостова¹⁴⁶, то можно допустить, что приблизительно в этот период он преподавал французский маленькому Александру Хвостову, которому в 1807 г. было 11 лет.

Официально Делонд возобновляет педагогическую деятельность 1 января 1810 г., возвратившись на прежнее место, т. е. в Санкт-Петербургскую губернскую гимназию, куда он был «определен вторично старшим учителем французскаго языка и словесности»¹⁴⁷. А 5 февраля того же года он был «в таковую же должность определен и при Педагогическом Институте»¹⁴⁸.

Педагогический институт за свою историю сменил много названий. Сначала это была Учительская семинария, которая в 1786 г. отделилась от Главного народного училища. В 1794 г. она разместилась в доме 15 на 6‑й линии Васильевского острова: помещение сперва арендовалось, но уже в июне 1799 г. было выкуплено за счет комиссии училищ. Это было воспитательное заведение, учащиеся которого пользовались содержанием и жили в казенном доме.

За 15 лет независимого существования, с 1786 по 1801 г., Учительская семинария подготовила 275 учителей¹⁴⁹, после выпуска 1801 г. существовала исключительно номинально и возобновила свою деятельность 20 мая 1803 г. с новым названием: Учительская гимназия.

Уже 16 августа следующего года ее реорганизовали в Педагогический институт¹⁵⁰. Педагогический институт стал отделением Санкт-Петербургского университета. Курс дисциплин был существенно расширен, и теперь здесь преподавали чистую и прикладную математику, логику, метафизику, нравоучительную философию, географию, историю, химию, опытную физику, политическую экономию, коммерческие науки, сельское домоводство, эстетику, рисование и черчение, латынь, а также немецкий и французский языки. В 1806 г. курс пополнился естественным и публичным правом, а в 1811 г. – уголовным и римским правом, греческим языком, а также Законом Божиим. В Педагогический институт (как и – согласно правилам – в Университет) могли приходить вольнослушатели¹⁵¹.

Довольно скоро Педагогический институт начал приносить результаты, и уже в 1808 г. 12 студентов¹⁵² отправились на трехлетнее обучение за границу, а вернувшись, заняли должности профессоров в том же институте и в Царскосельском лицее¹⁵³.