Kitabı oxu: «Тени княжеской усадьбы»

Серия «Тайны института благородных девиц. Детективы Е. Михалёвой»

Безупречные создания

Красный кардинал

Бисквит королевы Виктории

Тени княжеской усадьбы

© Михалёва Е.А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

Унылый ноябрь в этом году выворачивал душу наизнанку. Не осень уже, но и не зима, а нечто безымянное и тоскливое. С неба сыпала колючая, мокрая крупа, которая тут же превращалась в грязную жижу. Промозглая сырость лезла под одежду и пробирала до костей, заставляя ёжиться. Кругом была отвратительная бурая слякоть, чавкающая и скользкая. Казалось, весь мир размяк, утратив всякую волю к свету и ясности.

На фоне низкого неба жёлто-коричневое здание казалось неуместно ярким пятном. Величественный дворец с белоснежными колоннами отчётливо выделялся в сердце голого парка. Чёрные деревья обступали его со всех сторон. Летом здесь наверняка царила благодать, дышалось легко и вольно, а прогулки доставляли особую радость.

Но у Алексея Константиновича Э́́́скиса времени до лета не было. Ему вовсе казалось, что он давно и всюду опоздал.

Молодой врач оставил экипаж за коваными воротами и спешным шагом направился к парадным дверям. Его не беспокоила ни серая паутина мороси, ни то, что шляпу-котелок он второпях забыл на сиденье. В его движениях была та целеустремлённая чёткость, которую обретают люди, идущие на последний, отчаянный разговор.

В вестибюле пахло хлоркой и камфорой со сладковатыми нотками варёной капусты из трапезной.

Мутный свет, льющийся сквозь высокие окна, едва обозначал предметы: полированный стол швейцара, ряды чёрных вешалок, гравюры со сценами гигиенических процедур на стенах. Тишину нарушал лишь отдалённый кашель пациента, доносящийся откуда-то из глубин коридора, да заскрипевшая входная дверь. Эскису показалось, что её не смазывали намеренно, чтобы звук оповещал о приходе посетителей.

Неприметная дверца в швейцарскую слева от входа открылась. На её пороге в ореоле оранжевого света возник сонный пожилой швейцар в помятой ливрее. Он протянул руку и щёлкнул выключателем. Зажглось электричество. Ряд простых круглых плафонов вспыхнули цепочкой от входа и далее по всему коридору вглубь здания.

– Добрый день, Алексей Константинович, – вежливо поприветствовал швейцар, забирая у гостя волглое тёмно-синее пальто.

– Добрый день. – Эскис скинул в его руки верхнюю одежду, оставшись в длинном английском сюртуке из тонкого чёрного сукна, тщательно отглаженном, но отдававшем едва уловимой влагой. Из-под него выглядывал жилет, белоснежная сорочка с высоким крахмальным воротничком и тёмно-синий галстук, завязанный столь неаккуратно, что это невольно бросалось в глаза. Этот немного аскетичный костюм выдавал в нём богатого аристократа, но никак не врача. Сейчас Эскис остро нуждался именно в первой своей ипостаси и желал произвести нужное впечатление.

– Доктор Веретенников у себя? – спросил он, приглаживая ото лба к затылку короткие светлые волосы.

Швейцар, старик с лицом, напоминавшим высохшую грушу, посмотрел на него с немым укором.

– У себя, Алексей Константинович. Только он не велел вас пускать дальше приёмной. После прошлого вашего визита случился скандал-с. – Старик подался к Эскису и громко прошептал: – Господин Бельский приезжали-с. Лично.

Он не сказал более ничего, но вскинул брови столь выразительно, что всё становилось понятно без лишних разъяснений.

– Вот оно что, значит. А прежде месяцами порог этот не перешагивал и к дочери не наведывался, – Эскис медленно кивнул.

– Так ведь… – Швейцар переступил с ноги на ногу. – Он к ней не ходил-с. Только к доктору.

Алексей Константинович нахмурился.

– Доложите Николаю Сергеевичу, что я беспокою его в последний раз. Слово чести. И что я буду ему крайне признателен.

Старик только устало вздохнул.

– Ладно уж, сами скажите. Он у нас человек понимающий. Это его работа, в конце концов. – Он махнул рукой в сторону коридора и заковылял обратно в свою комнатушку, унося влажное пальто.

Пока швейцар не очухался ото сна окончательно и не передумал, Эскис направился дальше по потёртому коричневому паркету. Пол до сих пор был чуть сырым после недавней помывки. Запах свежей хлорки витал в воздухе навязчивым шлейфом.

Светлые стены коридора украшали гравюры в одинаковых тёмных рамах: сплошь изображения счастливых людей, гуляющих в садах или же занимающихся спортом. Эти картинки выглядели слишком идиллическими, даже навязчиво-пародийными, как иллюстрации из детской книжки о здоровом образе жизни.

Из-за угла коридора выплыла пара: белая фигура сестры милосердия в накрахмаленном чепце и переднике и пожилой мужчина, которого она вела под руку. Он шёл неровным, шаркающим шагом, то останавливаясь, то порываясь вдруг пойти быстрее. Сестра, полная девица с равнодушным лицом, держалась с ним профессионально-снисходительно. Мужчина же, лет шестидесяти, в дорогом, но мятом домашнем сюртуке, словно вовсе не замечал свою сопровождающую. Его взгляд казался пустым, а губы беззвучно шевелились, ведя тихий разговор с невидимым собеседником. Лишь глубокая поглощённость этим внутренним диалогом отображалась на его осунувшемся лице.

Эскис отступил к стене, пропуская их. Сестра бросила на него быстрый, оценивающий взгляд, не враждебный, а скорее констатирующий факт присутствия постороннего. Однако она не изменила темпа и не сказала посетителю ни слова. Мужчина же прошёл мимо, не заметив его вовсе. Их шаркающие шаги направились в сторону вестибюля.

Алексей Константинович выдохнул, проводив их взглядом. Это тихое, упорядоченное безумие, запах антисептиков, валерианы и брома, усыпляющих волю, – всё давило на нервы сильнее, чем любой надсадный крик.

Он тряхнул головой, отгоняя тяжёлые мысли, и твёрже зашагал к двери кабинета главного врача.

Она оказалась приоткрыта. Эскис постучал костяшками пальцев в такт собственному сердцу и, не дожидаясь ответа, вошёл.

Доктор Николай Сергеевич Веретенников сидел за письменным столом над раскрытой медицинской картой очередного пациента. Судя по толщине папки, случай был сложный, оттого доктор пребывал в состоянии глубокой задумчивости. Он словно не сразу заметил приход гостя.

Николай Сергеевич был не стар, лет сорока пяти на вид, но седина уже густо пробивалась в тёмных, аккуратно зачёсанных назад волосах, а на желтоватом лице с правильными, почти аристократическими чертами лежала печать хронической усталости. Его белый медицинский халат, надетый поверх рубашки и жилета, сидел на нём достаточно свободно. Эскис считал это неудивительным. На изматывающей работе у доктора хватало поводов похудеть.

Увидев визитёра, Николай Сергеевич не поднялся, лишь откинулся на спинку кресла. Карандаш, которым он делал пометки, замер в его пальцах.

– Алексей Константинович, – вместо приветствия произнёс Веретенников с ноткой удивления. – Вы – воплощённое нарушение режима. Моего личного и пациентки Бельской.

– Николай Сергеевич, здравствуйте. – Эскис остановился перед его столом. – Десять минут. Ровно. И больше я не побеспокою.

– Вы так говорили в прошлый раз. А потом явился её беспокойный отец, которому, к слову, тоже не помешала бы определённая терапия. Не имею ни малейшего понятия, кто из персонала ему донёс, но наверняка у него есть свой человек. – Веретенников поставил карандаш в медную подставку. – Вы представляете, что здесь творилось? Он кричал так, что пациенты в восточном флигеле начали истерику. Бельский грозился отозвать лицензию, разорить лечебницу, привлечь лично меня к суду за «потворство разврату». А вам он запретил приближаться к его несчастной дочери под угрозой… весьма серьёзных последствий. Для вас обоих.

На последних словах Веретенников многозначительно покачал головой.

Эскис почувствовал, как холодок сырой одежды просачивается сквозь сукно сюртука к коже. В своих мыслях он отчётливо увидел эту сцену: малиновый от ярости Фёдор Павлович Бельский, бывший сенатор и прокурор по уголовным делам, в одночасье вынужденный оставить государственную службу из-за трагедии его дочери. С его напором тягаться было совершенно невыносимо, особенно когда тот пребывал в ярости. Разумеется, ответом на его появление стало трусливое, вынужденное согласие врача.

– Господин Бельский платит вам за медицинские услуги, – как можно терпеливее сказал Алексей Константинович. – Но он не оплачивает её заточение. Что станет с Елизаветой Фёдоровной через год или два? А через десять лет? – Веретенников подался вперёд и уже открыл было рот, чтобы произнести заготовленную речь о том, как хорошо идёт лечение, но Эскис не дал ему вставить ни слова. – Она угаснет, Николай Сергеевич. Как любая молодая женщина, чья судьба предрешена подобным диагнозом. Общество её не примет. Рано или поздно поползут слухи. Даже если ей посчастливится выписаться из этих стен однажды, реабилитации ожидать не стоит. Не в Петербурге точно.

– Ради всего святого, не говорите глупостей, Алексей Константинович! – Веретенников возмущённо нахмурился. – Вы же врач! Вы должны отдавать себе отчёт, что регулярные процедуры возымеют…

– Ей нужны не хлоралгидрат или тёплые минеральные ванны, – настойчивее перебил Эскис и развёл руками, словно указывая на тесноту пространства вокруг. – Ей нужен воздух. Настоящий. Нужна готовая заботиться о ней душа. Человек, который не может покинуть её, несмотря ни на что. Тот, кто не упрекнёт и не пристыдит, а, напротив, будет готов нести это бремя вместе с ней. По всему свету, если потребуется. В поисках места, где ей будет хорошо, а люди не станут задавать любопытных вопросов. – Он грустно улыбнулся и мягко добавил: – Елизавете Фёдоровне нужна надежда.

– Надежда? – Веретенников горько усмехнулся. – Надежда – это худший яд для её состояния. Каждое волнение, каждая эмоциональная встряска – шаг назад. Ваши визиты, сударь, равно как и визиты её отца, – это не лечение. Это его саботаж. Вы оба, с вашей удушающей «заботой», сводите на нет все мои усилия. Она не гаснет. Она находится в состоянии глубокой неврастении, истощения нервной системы. Ей прописан абсолютный покой. И изоляция. В том числе и от вас с вашими благими устремлениями, прошу простить мою прямоту.

Эскис замолчал. Он отвернулся, глядя в заоконную муть. Там на ветру метались чёрные ветви в мокрой серой пелене снега и мороси.

Его рука скользнула в карман сюртука, чтобы достать пухлый жёлтый конверт. Алексей Константинович шагнул вплотную к столу врача и положил этот конверт прямо поверх раскрытой медицинской карты.

– Десять минут, – глухо повторил он. – И я даю вам честное слово: вы не увидите меня здесь снова. Более того… – он сделал выразительную паузу, – …я не останусь в долгу. Я навёл справки и выяснил, что вы пытались приобрести новый аппарат для гальванизации и кварцевую лампу. Дорогое удовольствие. Выбить через казённые инстанции крайне сложно. Но я могу оплатить их поставку. Безвозмездно. Или могу написать рекомендательное письмо в опекунский совет, которое обеспечит приток пациентов из, скажем так, наиболее респектабельных и спокойных семейств.

На лице доктора Веретенникова отобразилась борьба: воспринимать слова Эскиса как подкуп или же как предложение о взаимовыгодном сотрудничестве. Николай Сергеевич замер. Его пальцы потянулись к конверту, но застыли в воздухе, так его и не коснувшись.

Веретенников, очевидно, ненавидел такие моменты: они пачкали белизну его халата. Но мысль о новом визите Бельского и угрозах наверняка претила ему куда больше. В то время как обещание новейшего оборудования и тихих, платёжеспособных аристократов с лёгкими формами меланхолии прозвучало весьма соблазнительно.

Плавным движением Веретенников закрыл папку с медицинской картой, а вместе с ней спрятал от посторонних глаз и жёлтый конверт.

– Десять минут, – с выражением вынужденной капитуляции на лице выдохнул он. – Ни минутой более. В зимнем саду. Ступайте, Алексей Константинович. Сестра приведёт её. И ради бога, тихо. Никаких волнений.

– Премного благодарен. – Эскис попрощался коротким учтивым поклоном и удалился в указанное место.

Зимний сад на самом деле был лишь крохотной оранжереей, примыкающей к восточному флигелю. За белёсыми стёклами дремал унылый парк, но и внутри природа не пестрела особой живостью. Под высоким арочным потолком, запотевшим от контраста температур, чахли пальмы в кадках и желтели листья фикусов. Тяжёлый, влажный воздух пах сырой землёй и перегноем. Никаких тебе душистых цветов. Да и присесть толком негде, если не считать единственной старой скамьи у дальних окон. Здесь жутко сквозило из щелей, но иного места для ожидания не нашлось.

Спустя десять томительных минут в оранжерею вошла Елизавета. Сестра милосердия, маячившая за её спиной, шепнула что-то девушке на ухо и, оставив её, ушла. При этом на Эскиса посмотрела так, словно он мог убить несчастную.

При одном только взгляде на Бельскую грудь Алексея стеснило настолько, что на несколько мгновений он лишился дыхания.

Их взгляды встретились. Она робко улыбнулась, и премилый румянец расцвёл на её фарфорово-бледных щеках.

– Елизавета Фёдоровна, – пробормотал он севшим голосом и поспешил к ней, а она зашагала ему навстречу.

Её каштановые волосы, некогда такие густые и блестящие, были туго заплетены в тусклую косу, лежавшую на плече. Нежное лицо заострилось. В огромных ультрамариновых глазах, которые он полюбил с первого взгляда, тоска мешалась с радостью встречи.

Её тёплое серо-зелёное платье было скромным, с чистыми, белыми манжетами и простым кружевным воротничком. В нём Лиза показалась ему тоньше и меньше, чем прежде. Как хрупкий цветок, готовый сломаться в любой миг.

Эскис бережно взял её холодные руки и наклонился, чтобы поцеловать тонкие пальчики.

– Елизавета, – повторил он растерянным шёпотом. – Вы замёрзли? Сейчас. – Он торопливо стянул с себя сюртук и накинул ей на плечи. – Вот. В вашем крыле плохо топят?

– Вовсе нет, просто я разволновалась, когда услышала про ваш приезд, – также шёпотом ответила она. – Признаюсь, не ожидала свидеться столь скоро.

Он плотнее запахнул на ней свой сюртук. Подумал было обнять, да так и замер с ладонями на её плечах.

Её улыбка угасла, сменившись ещё большей тревогой.

– Алексей Константинович, вам нельзя ко мне приезжать. – произнесла она. – Отец запретил.

– Не думайте об отце. – Он осторожно взял её невесомую руку. – Мне сказали, он не потревожил себя визитом к вам. Вот и вы о нём не тревожьтесь.

Эскис снова поднёс её пальцы к своим губам. Кожа девушки пахла горьковатым больничным мылом. Этот запах вызвал в его душе муторную печаль. Его поцелуй был долгим и трепетным, со всей нежностью любви и бескрайней яростью против мира, доведшего Елизавету до такого состояния.

Тянуть с разговором было нельзя. Сестра могла заглянуть в любую минуту.

– Я нашёл способ, – торопливо начал он. – И отличное место. В Швейцарии. Там есть клиника на берегу чистого озера. Там горный воздух, солнце и покой такой восхитительный, что дух захватывает. Там найдётся место для нас обоих на первое время, а дальше Господь распорядится должным образом. Пожелаете – останемся там, а захотите, поедем смотреть мир…

Он умолк, потому что она вдруг вздрогнула и попыталась отнять руку, но он удержал её.

– Не мучьте меня, Алексей Константинович. – Её взгляд беспокойно заметался, ища спасения. – Это ни к чему. Доктор говорит, мне уже лучше. Да и подобное разве возможно? Отец никогда не даст позволения. Он…

– Решать будет не он, а человек, который стократ влиятельнее и важнее любого бывшего прокурора, – твёрдо перебил Эскис. – Я всё беру на себя: все переговоры, документы и прочие издержки. Вы не должны ни о чём беспокоиться. Ни о чём, слышите? Вы должны только довериться мне.

Крылья её носа затрепетали, когда она судорожно вдохнула, стараясь унять волнение.

– Ваши слова звучат опасно. Я не желаю, чтобы вы рисковали репутацией и судьбой ради меня.

– Я нашёл способ. Такой, что даже великие князья не посмеют оспорить.

– Пожалуйста, пообещайте, что не нарушите ради меня закон, – взмолилась Бельская, и её голос дрогнул. – Я не вынесу, если с вами случится нечто дурное.

Её глаза наполнились слезами.

– Ну, полно, мой ангел, – Алексей заключил её в бережные объятия.

Елизавета спрятала лицо на его груди и сдавленно всхлипнула.

Эскис почувствовал, как её худенькое тело содрогается в беззвучных рыданиях.

– Всё будет хорошо, – прошептал он, прижимаясь губами к её волосам. Они пахли тем же больничным мылом. – У меня есть план. Надёжный. И я буду не один претворять его в жизнь. Человек, чьей помощью я заручился, способен швейной булавкой вскрыть любой замок и шутки ради поменять фуражки на головах двух городовых так, что они и не заметят. Когда нужно, он ни перед чем не остановится. И я тоже.

Алексей хотел успокоить, но, кажется, последняя фраза лишь напугала её. Крепче обняв Елизавету, Эскис почувствовал, как напряжение в её плечах сменилось новой, более глубокой дрожью. Тогда он отстранился и взглянул ей в лицо. Слёзы скатывались по её щекам, но в глазах, помимо страха, читалась досадная покорность обстоятельствам.

– Я всё беру на себя, – упрямо повторил он, вытирая её щёки большим пальцем. – Вы должны лишь дождаться. Я сообщу вам все подробности сразу, как представится случай. Вы ведь верите мне?

– Да, безусловно, – горячо прошептала в ответ Бельская.

За спиной раздалось сухое покашливание. В дверях зимнего сада стояла сестра милосердия.

– Пора, барышня, – равнодушно позвала она.

Елизавета вздрогнула и отрывисто кивнула. Она сняла с плеч сюртук и возвратила Эскису, а затем рассеянно улыбнулась и поправила его криво повязанный галстук.

– Ну вот. Так вам намного лучше. Берегите себя, Алексей Константинович.

Он сдержанно поклонился в ответ, не в силах произнести ни слова. Надеть сюртук, повернуться и зашагать к выходу сквозь запах земли, лекарств и отчаяния – каждое движение требовало от него нечеловеческих усилий.

Эскис не оглянулся. Оглянуться значило увидеть, как её тень растворяется в сером свете оранжереи, поддаться скверным тревогам и усомниться в своей железной правоте.

В вестибюле он молча сунул швейцару второй жёлтый конверт, едва ли не толще того, что остался на столе у Веретенникова. Старик даже не взглянул на него, лишь лицо на миг исказилось чем-то похожим на жалость. Но Эскис уже не видел этого. Он на ходу надел пальто и вырвался на волю, в колючий, промозглый ноябрь, который после больничной духоты показался ему обжигающе чистым.

Глава 2

Эту комнату воспитанницы прозвали «чайной конторой» забавы ради. Она виделась им самым неинститутским местом во всём Смольном.

Сюда не долетали ни звонки уроков, ни переливы хорового пения, ни даже приглушённый гул девичьих голосов. Комната пряталась на верхнем этаже рядом с архивом, куда смолянки не ходили вовсе за ненадобностью, и служила пристанищем для формальностей, требовавших камерности и секретности. В «чайную контору» приглашали родителей для деликатных бесед. Здесь же заседали инспектора из Мариинского ведомства во время редких, но тщательных проверок. Это была комната служебных чаепитий, где пахло не мелом и чернилами, а пыльным бархатом старинной мебели, воском для полировки паркета и душистым китайским чаем.

Сдержанная, казённая торжественность сквозила здесь в каждой детали обстановки. Вдоль стен, обитых тёмным дубом, стояли строгие венские стулья с гнутыми спинками. В центре красовался массивный овальный стол, покрытый тяжёлой скатертью цвета поблёкшего бордо, на которой дожидались своего часа перевёрнутые фарфоровые чашки с тончайшими, почти прозрачными блюдцами – вечный сервиз для особо важных бесед, помнивший целые поколения гостей. Украшенная голубыми изразцами печь соседствовала с сервантом для посуды. А с портретов на стенах грозно взирали императоры и императрицы – целая плеяда Романовых.

Варвара Николаевна Воронцова ожидала возле одного из двух узких окон. Она смотрела, как ноябрьский ветер треплет в институтском саду измученные голые деревья. Отсюда было видно Неву, оливково-серую и мутную.

Воронцова была одета в белое камлотовое платье и обязательный коленкоровый передник. На фоне строгой формы её пепельно-рыжие волосы, собранные в гладкую, тяжёлую косу, смотрелись особенно яркой деталью. Они отливали медью в тусклом свете. Глаза её были ясные и спокойные, цвета зимнего неба. Со стороны Воронцова казалась воплощением институтских стандартов воспитания – умной, нежной и сдержанной. Лишь едва уловимая твёрдость в уголках губ и привычка внимательно слушать, чуть склонив голову, выдавали в ней нечто большее.

Мать, графиня Капитолина Аркадьевна Воронцова, прозвала Варю лисой неспроста. Она-то отлично знала, на какие хитрости и дерзости способна её ангелоподобная дочь. Но ума Варваре и вправду было не занимать, оттого из всех передряг она всегда выходила победительницей. А ещё успела заручиться поддержкой само́й вдовствующей Императрицы Марии Фёдоровны и вступить в тайное женское общество. Именно поэтому сейчас, пока все одноклассницы занимались французским языком, её вызвали из класса под предлогом важного телефонного звонка из дома. Разумеется, никто ей не звонил.

Дверь открылась без стука. Варя обернулась на звук.

В «чайную контору» вошёл следственный пристав Иван Васильевич Шаврин. Казалось, он с трудом вписывался в этот камерный мирок.

Шаврин был долговязым и сухим, как жердь, в скромном, но добротном чёрном сюртуке. Его плечи выглядели несоразмерно узкими для высокого роста, а ладони – крупными. Главным украшением лица Шаврина, несомненно, служили усы. Не просто усы, а настоящее произведение искусства – густые, длинные, тёмно-русые, они нависали над верхней губой пышной, ухоженной чёлкой. И когда пристав дышал или говорил, эта «чёлка» слегла колыхалась, притягивая взгляд собеседника. Порой Варе казалось, что он нарочно отрастил такие выдающиеся усы, чтобы сбивать с толку людей и упрощать себе допросы.

– Варвара Николаевна, доброго вам утра, – поприветствовал он, снимая с головы поношенный картуз.

– Иван Васильевич, вот уж кого не ожидала, – Воронцова присела в реверансе. – Отрадно видеть вас в добром здравии. Но повод для нашей встречи наверняка далёк от радостного.

Она не лукавила. Шаврин был человеком приятным, добродушным и внимательным, хоть и строил из себя грозного сыскаря.

– Ваша правда, – хмыкнул Иван Васильевич. Он закрыл за собой дверь и прошествовал к столу. – Прошу прощения за конспирацию и внезапный визит в учебное время. Присядем, прошу вас.

Говорил он тихо, а держался несколько холоднее обычного, словно и сам был не в восторге от необходимости беседы. Это заинтриговало Варю. Она послушно опустилась на стул рядом с приставом, чтобы ему не приходилось говорить громко, а ей – прислушиваться к шёпоту.

Шаврин положил картуз на стол перед собой и вытащил из внутреннего кармана плоский, плотный конверт без каких-либо опознавательных знаков.

– Мне поручено передать вам это. И ещё кое-что на словах, потому как бумага, увы, секретов не терпит.

– Слушаю вас очень внимательно. – Варя приняла конверт и приосанилась. Она не стала вскрывать его сразу.

Воронцова отлично понимала, что подслушать их никто не сможет, но всё равно украдкой глянула на закрытую дверь.

Шаврин пригладил усы и, понизив голос до конспиративного шёпота, продолжил:

– Поручение от Марии Фёдоровны. Вам прекрасно известно, сколь неприятно мне перекладывать деликатные вопросы на ваши хрупкие плечи, но дело тонкое и не для официальных бумаг. Кроме того, Её Императорское Величество очень на вас рассчитывает. Говорит, что не сомневается в вашем успехе, если вы сохраните вашу хваткость и извлечёте уроки из прежних ошибок.

– Mon Dieu¹, – Варя выразительно вскинула брови. – Не томите уже, Иван Васильевич. Признаюсь, я начинаю нервничать от разговоров о подобной огромной ответственности. В чём же дело?

– На следующей неделе вы едете в усадьбу Голицыных, на именины княжны Венеры.

Варя лишь кивнула, подтверждая известное.

– Так вот. Есть сведения… нет, не сведения, а некие тени смутных подозрений. – Шаврин задумчиво расправил усы, подбирая подходящие для ушей юной барышни слова. – Соображения о том, что князь Михаил Александрович Голицын может иметь отношение к одному весьма некрасивому предприятию. Деньги, знаете ли, Варвара Николаевна, – дело тонкое, а пахнут они за версту, что бы кто ни говорил. И сейчас в столице пахнет жжёной бумагой и чужими сбережениями.

Он помолчал, давая ей оценить важность момента, прежде чем выложить суть.

– Некто весьма предприимчивый, назовём его господин Иванов, скупил за бесценок несколько абсолютно безнадёжных, полумёртвых производств где-то в уральской глухомани. Какие-то заброшенные рудники, кожевенный завод с двумя печами да спичечную фабрику, которая не работала со времён Крымской войны. Стоили они гроши. А затем наш Иванов начал предлагать их как золотую жилу. Он создал «Общество взаимного благоустройства» или что-то в этом роде: бумаги красивые, устав внушительный. Стал распространять акции этих самых предприятий, но не как убыточных, а как перспективных, сулящих баснословные дивиденды от скрытых запасов и новых технологий. Первым, самым доверчивым вкладчикам он действительно выплачивал проценты – щедро и из денег, которые несли следующие акционеры. Те, видя, что сосед получил прибыль, уже отдавали свои капиталы охотнее. И пошло-поехало. Деньги новых вкладчиков шли на выплаты старым, создавая видимость фантастической доходности. Понимаете, о чём я толкую?

Воронцова, будучи девушкой воспитанной и образованной, серостью мышления никогда не отличалась. Она охотно выписывала научные журналы из-за рубежа, читала свежие газеты и слушала рассказы отца и старшего брата. Экономика не была её сильной стороной, но тут бы и ребёнок сообразил, как ей показалось.

– Финансовая пирамида чистейшей воды, – хмуро ответила Варя, глядя на запечатанный конверт в своей руке. – Но, позвольте спросить, как к ней причастен князь Голицын? Он человек порядочный, на государственной службе всю жизнь был занят.

Шаврин фыркнул, отчего его усы возмущённо всколыхнулись. Его пристальный взгляд стал ещё острее.

– А это самое интересное, Варвара Николаевна. Сквозь паутину бумаг и подставных лиц начинают проступать знакомые фигуры. Имя Голицына всплывает не напрямую, но слишком уж часто рядом с теми, кто эту игру затеял. Он не продаёт акции на улице, о нет. Но его рекомендация, его имя в числе почётных попечителей того самого «Общества» – это знак качества для многих. Это привлекает не просто купцов, а людей с положением, с солидными капиталами. Суммы уже закрутились чудовищные. И когда в один прекрасный день мифический и неуловимый Иванов испарится вместе с кассой, а предприятия официально назовут пустыми сараями, грохот будет на всю империю. Замешаны окажутся уже не мелкие спекулянты, а сановные особы, принёсшие свои деньги и привлёкшие чужие средства. Императрица предчувствует громкий скандал. Официально трогать князя, основываясь на одних лишь слухах, нельзя. Нужен факт. Хотя бы небольшое доказательство его осведомлённости или, упаси бог, прямого участия.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

Варя сидела неподвижно, задумчиво глядя на конверт.

– Позвольте предположить, более всего вы опасаетесь, что князь не просто знаком с настоящим господином Ивановым, но сам им и является? – осторожно спросила она.

Воронцовой стало не по себе, когда пристав медленно кивнул.

– Ваша задача, Варвара Николаевна, – стать в доме князя нашими глазами и ушами. В праздничной суете никто не заподозрит милую, нежную институтку, подругу именинницы. Уверен, к вашему присутствию отнесутся с отеческой снисходительностью. Совсем как я поначалу вас воспринимал, – он виновато улыбнулся. – Мол, глупая девица, что с неё взять? А как слегка примут на грудь за праздничным столом, то и вовсе забудутся. Начнут болтать лишнее.

Отчего-то эти прямодушные слова вызвали у Вари улыбку вместо обиды. Шаврин хоть и был умён настолько, что сама Мария Фёдоровна ему доверяла, а всё же до сих пор ходил в сыскарях из-за этой своей черты.

– Вам предстоит наблюдать, слушать, улавливать намёки, – наставлял Иван Васильевич. – Особое внимание – на самого князя, на его окружение, на разговоры о делах, инвестициях, долгах. На любые намёки на финансовую нужду или, наоборот, на непонятную роскошь. Всё, что покажется странным.

– А что именно считается неопровержимой уликой, а не просто застольным хвастовством? – осторожно спросила Варя.

– Пока что – любая зацепка. Упоминание предприятия из «Общества взаимного благоустройства», обронённая фраза, странный гость, не вписывающийся в круг семьи. Конверт, который я вам дал, содержит краткую справку по компаниям, о которых идёт речь, и имена нескольких лиц, которые могут фигурировать в деле. Запомните всё и уничтожьте. В усадьбе искать бумаги напрямую слишком рискованно. Вам нужна информация, а не документы. Будьте внимательны. И, главное, осторожны. Официально вы едете на праздник, а не на задание. Ваша безопасность превыше всего. Если почувствуете малейшую угрозу или внимание к своей персоне – отступайте.

– Как на войне? – она сдержанно улыбнулась мужчине, который вдруг напомнил ей собственного отца, с его вечной опекой.

– Вы абсолютно правы. Как на войне. И это приказ вашего генерала. – Он не улыбался, но тревога во взгляде несколько смягчилась, а в уголках глаз появились знакомые морщинки – намёк на улыбку. – Обещайте, что подчинитесь. Ежели не мне, то вашей любящей заступнице Марии Фёдоровне.

Шаврин отлично знал, на что способна эта хрупкая на вид девушка. А ещё опытный следственный пристав не питал иллюзий о том, какая опасность могла таиться за фасадом княжеского гостеприимства.

– Très bien. Je comprends², – ответила Варя. Она уже мысленно примеряла на себя роль юной, безобидной гостьи, впитывающей информацию. Эту роль Воронцова научилась играть безупречно. – Не беспокойтесь обо мне, дорогой Иван Васильевич. И Марии Фёдоровне от меня передайте, что я приложу все усилия, чтобы оправдать её ожидания. Русский народ есть особенный народ в целом свете, который отличается догадкою, умом, силою³. Я постараюсь справиться.

– Не сомневаюсь, – Шаврин кивнул, поднимаясь с места. – Отчитываться будете лично мне, по возвращении. Надеюсь, за два дня ничего страшного не случится.

Он взял свой картуз, помял его в крупных ладонях.

– Удачи вам, Варвара Николаевна. – Шаврин поклонился и сделал шаг к двери, но вдруг словно передумал и вновь развернулся к ней: – В списке приглашённых я видел имя одного знакомого мне человека. С ним мы не общались на эту тему, он врач и едет не как должностное лицо, а как сопровождающий доктор одного из пожилых гостей. Но если вам вдруг понадобится помощь, просто скажите ему, что вы от меня. Он не станет задавать лишних вопросов, но в беде вас не бросит. Зовут этого господина Алексей Константинович Эскис. Я постараюсь предупредить его, что вы будете у князя. На всякий случай.

Варе почудилось, что она уже слышала это имя прежде, но решила не задерживать Шаврина новыми вопросами. Если они когда-то встречались с этим доктором, наверняка она узнает его сразу.

– Спасибо, Иван Васильевич. Я сделаю всё, что смогу, – повторила Воронцова и встала следом, чтобы изобразить прощальный реверанс.

– В том-то и дело, что вы всегда делаете чуть больше, чем можете. – В голосе Шаврина прозвучала странная смесь уважения и укора. – И ещё одно, Варвара Николаевна… Берегите ваше нежное девичье сердце. На подобных праздниках водятся не только финансовые аферисты, но и прочие опасные особи. С виду самые что ни на есть благовоспитанные. Прощайте.

– Au revoir⁴, – механически отозвалась Воронцова.

Шаврин ушёл, бесшумно прикрыв за собой дверь. Его шаги быстро затихли в коридоре.

Варя осталась одна в «чайной конторе». Она подошла к печке и открыла заслонку. Ловким движением вскрыла конверт, трижды пробежала глазами по аккуратным строчкам, стараясь в точности запомнить всё: названия компаний, цифры, фамилии. Затем, не колеблясь, бросила листок в огонь. Бумага вспыхнула жадным жёлтым пламенем и обратилась пеплом на тлеющих дровах. Варя убедилась, что не осталось ни клочка, а потом закрыла заслонку обратно.

За окном уже почти не было видно ни сада, ни Невы. На Петербург опустились ранние ноябрьские сумерки. Такие же мрачные, как и недоброе предчувствие, что зародилось в её душе немедля после ухода пристава.

Глава 3

День отъезда выдался не по-праздничному серым и колючим. С Невы дул пронизывающий ветер, от которого было совершенно не спрятаться. Хмурые, низкие тучи превратили послеобеденную благодать в угрюмые сумерки, которые лишали яркости все цвета вокруг. Даже ясная лазурь Смольного собора выглядела сейчас пыльной. Довершала удручающую картину морось. Снег с дождём сыпали с прохудившихся небес без конца и края. Оттого всякая дорога была грязной, а воздух – сырым и холодным настолько, что вдыхать его лишний раз не хотелось. Но отменить поездку казалось не просто невежливо – невозможно.

Князь Голицын был одним из наиболее щедрых покровителей института, а ещё особо уважаемым лицом во всей Российской Империи. Лишить его единственную дочь праздника из-за одной лишь дурной погоды было бы оскорбительно. Поэтому пришлось набраться терпения и сделать всё, чтобы оказаться на месте побыстрее.

У парадного подъезда института благородных девиц цепью стояли три экипажа, словно живая иллюстрация к предстоящему путешествию от столичного порядка к усадебной вольности. Бурые лошади, покрытые попонами, фыркали и переминались с ноги на ногу. От них шёл лёгкий, едва заметный пар.

В первый крытый возок институтские лакеи погрузили сундуки и саквояжи. Два других, более лёгких, запряжённых парой лошадей каждый, предназначались для пассажиров. Их кучера в ватных кафтанах и шапках-ушанках, похлопывая руками, в нетерпении поглядывали на хлопочущих девиц.

Холод не способствовал церемониям или долгим проводам. Воспитанниц и прежде возили на балы, в театры и просто в гости с разрешения их родителей. Эта поездка на выходные в усадьбу Голицыных исключением не была. Тем более девушки никогда не ездили одни. На сей раз Венеру Михайловну Голицыну и её подруг, одетых в одинаковые тёмно-зелёные пальто из тёплой шерсти, сопровождала их классная дама.

Марья Андреевна Ирецкая, как шкипер на капитанском мостике, стояла на крыльце, закутанная в длинное добротное пальто с енотовым воротником и такой же меховой шапкой, которая визуально увеличивала её голову.

Классной даме было слегка за пятьдесят, но её миниатюрная, подтянутая фигура даже в подобной одежде казалась отлитой из суровой педагогической стали. Оливковые глаза, большие и выразительные, под густыми, сросшимися на переносице бровями, зорко следили за всем. Они отметили и слишком тонкие ботинки у Шагаровой-младшей, и то, как слуга неловко подхватил дорожный несессер. Когда она заметила, как порыв ветра сорвал с головы Надежды Шагаровой чересчур лёгкий платок, её лицо на миг смягчилось, и совиная строгость уступила место материнской досаде.

– Mademoiselle, où est votre chapeau?⁵ – назидательно спросила она, подходя ближе, и, не дожидаясь ответа, строго велела: – Закутайте голову, Надежда Александровна, пока не застудились.

– Oui, madame⁶, – Наденька изобразила быстрый реверанс и принялась торопливо покрывать голову.

Ирецкая с видом заправского инспектора прошествовала мимо сестёр Шагаровых. На ходу она молча поджала губы, едва взглянув на голые руки Анны, и та покорно поспешила достать из кармана свои жёсткие тёплые перчатки, которые терпеть не могла. Этим она заслужила подобие одобрительной полуулыбки, но уже через мгновение Ирецкая снова посмурнела.

Классная дама повернулась к кучеру первого экипажа:

– Смотрите, чтобы пологи были плотно застёгнуты, Ефим! Всё проверили? Сквозняк – прямая дорога к воспалению лёгких.

Экипаж, который Марья Андреевна себе назначила, должен был ехать вторым. В него же, по её кивку, направилась Евдокия Малавина, за которой с младших классов закрепилось прозвище Додо. Высокая, нескладная, с печальным вытянутым лицом и большими, будто вечно удивлёнными глазами, она уже ворчала себе под нос о том, что в такую погоду они обязательно простудятся.

– По уши в грязи будем, пока доберёмся, – недовольно бормотала она. – Камин в бальной зале, я уверена, дымить будет – в старых домах всегда так. И спальни сырые. А спать на чужих перинах – сплошное испытание. Вы, Венера Михайловна, не представляете себе, на что нас обрекли. Если бы не наша нежная дружба, не бывать этой поездке.

Но её ворчание оставалось незамеченным. Оно тонуло в гомоне девушек, голосах слуг, скрипе экипажей и фырканье лошадей. Венера если и уловила хотя бы пару слов из её речи, то не придала значения. Во-первых, Додо всегда была таковой: вечно недовольной и кислой. Во-вторых, она первой отпросилась у родителей, узнав, что приглашена в дом Голицыных на именины любимой подруги.

Другие «белые» смолянки вышли проводить их, но на деле только мешались своими наставлениями и причитаниями. Уезжало лишь восемь девушек, включая именинницу, а на улицу высыпал весь их старший класс.

Сёстры Шагаровы, обе светловолосые и сероглазые, как два весенних утра, реагировали на суету по-разному. Анна, старшая, с невозмутимым видом помогала Наденьке завязать платок на голове как можно аккуратнее. Надя же, румяная от ветра и волнения, порывисто оглядывалась. Её глаза блестели от предвкушения приключения, а не от холода.

Марина Быстрова, чьи тёмно-каштановые кудри тут же вырвались из-под касторовой⁷ шляпки, весело щурилась. Она, казалось, не замечала ни грязи под ногами, ни промозглой мороси.

– Ефимушка, живость, только живость! – крикнула она старому кучеру. – Чтобы дух захватывало! – И, обернувшись к Варе, которая уже направлялась к третьему экипажу, лукаво добавила: – По крайней мере, от учебников отдохнём! Право же, что все такие снулые? Романтика, Варенька! Le vrai romantisme!⁸

Воронцова притворилась, что не услышала. Между ними с Мариной ещё витала тень недавней ссоры из-за Эмилии, но сейчас Быстрова готова была эту тень развеять ветром дороги. Хотела ли она по-настоящему вернуть прежнюю крепкую дружбу и сожалела о случившемся или же попросту ревновала, понять было сложно. Быстрова умела вести себя непредсказуемо.

Главное действо разворачивалось у последнего, самого нарядного экипажа. София Заревич уже впорхнула в него с грацией бабочки. Её миловидное, кукольное лицо с огромными «газельими» глазами тут же появилось в окошке. Она ловким движением поправила локон чёрных как смоль волос у виска – жест не столько для себя, сколько для тех, кто оставался на крыльце. Пусть видят, что Заревич прекрасна и уверена в себе даже в дорожной неразберихе.

Варя давно замечала за Софией эту привычку красоваться. Ей нравилось, когда другие девушки завидовали, а юноши – ею любовались. Но разве можно осуждать за лёгкое кокетство юную девицу, привыкшую к определённой аскетичности Смольного, когда представляется случай приятно провести время? Воронцова только покачала головой и отошла в сторону, выискивая среди провожающих одноклассниц свою другую подругу. Та только что вышла из здания и теперь в нерешительности топталась на ступенях.

– Эмилия, вот ты где! Пора уже в экипаж, пока Марья Андреевна не рассердилась, – Варя подхватила подругу под локоть и потянула за собой. – Там внутри, уверяю, уже тепло, а здесь – чистая Сибирь!

Эмилия Драйер рассеянно улыбнулась в ответ и нервно одёрнула перчатку, под которой, как знала Варя, уже краснел свежий заусенец. Бедняжка ничего не могла с собой поделать, когда переживания брали над ней верх.

– Прости, я проверяла, всё ли взяла. Возвращаться, конечно, плохая примета, но уж лучше вернуться и убедиться, чем вдруг обнаружить нехватку тёплых чулок холодным утром, – затараторила Эмилия, и её «р» на слове «проверяла» прозвучало чуть картаво, с тем самым германским акцентом, который всегда выдавал её волнение.

Встретившись со смеющимся взглядом Вари, Драйер перевела дух и вроде как успокоилась. Они с Воронцовой заняли места в экипаже, из которого София с сияющей улыбкой махала остающимся одноклассницам в окошко.

Последней, с истинно княжеской неспешностью, к экипажу приблизилась виновница грядущего торжества, Венера Голицына. Поверх пальто она была закутана в изумительный белый пуховый платок. Из-под такого же пушистого капора выбивались крошечные кудряшки тёмно-русых волос. Её лицо, нежное и утончённое, будто сошло с изысканного портрета. Голубые глаза спокойно окинули двор. Голицына на прощание вальяжно махнула подругам на крыльце и поднялась в экипаж.

Марья Андреевна убедилась, насколько хорошо устроились её воспитанницы. Затем она отдала последние распоряжения кучерам, коротко попрощалась с инспектрисой, которая оставалась в классе за главную в её отсутствие, и лишь потом заняла своё место.

Лакеи проверили дверцы и багаж. Ефим крикнул другим кучерам, свистнул лошадям, и тяжёлые колёса, с хрустом продавив ледяную корку заиндевевшей лужи, тронулись с места. Смольный институт остался позади, поглощённый серой пеленой ноябрьского дня. Впереди же лежали разбитая дорога за город, унылые поля и старая княжеская усадьба.

Как только экипажи миновали знакомые гранитные набережные и свернули на загородное шоссе, столичный уют сменился суровой прозой путешествия. Дорога, едва заметная под слоем серой жижи из подтаявшего снега и грязи, запетляла меж облысевших, тоскливых ив. Колёса то проваливались в глубокие колеи, то наскакивали на камни, отчего экипаж вздрагивал и кренился, заставляя пассажирок дёргаться и хвататься за сиденья.

За городской чертой ветер, казалось, только усилился. Он гудел и завывал. Девушки зябко жались друг к дружке, чтобы не продрогнуть.

Внутри, однако, было вполне уютно. От маленьких медных грелок, заботливо положенных под ноги, исходил слабый жар. На коленях у девушек лежали толстые клетчатые пледы из колючей шерсти, пахнущие камфорой. Стёкла запотели от дыхания и тепла, превратив унылый пейзаж за окном в размытую серо-белую акварель, где лишь изредка мелькали тёмные силуэты зданий, кривые стволы деревьев или замёрзшая гладь очередной речушки.

Первые несколько вёрст ехали почти молча, прислушиваясь к скрипу рессор, фырканью лошадей и однообразному стуку колёс. Под этот монотонный аккомпанемент Варя почти задремала. Она сидела плечом к плечу с Эмилией и то и дело клевала носом. Отяжелевшие веки так и норовили сомкнуться.

София, прильнув к стеклу, сделала раздражённую гримасу и первой нарушила тишину.

– Прямо как в аптеке едем, – вздохнула она и шумно понюхала воздух. – Камфора и сырость. И ещё эта невыносимая, муторная тряска! Я уверена, к вечеру все кости будет ломить, а голова разболится. – Она помассировала висок. – Ну вот. Кажется, уже ноет. Как вы думаете, долго ещё?

– Около двух часов, – спокойно ответила Венера, расправляя плед. – Если, конечно, не застрянем. В такую погоду на почтовом тракте вечно то увязнет фурман⁹, то сломается ось у кого-нибудь. Папенька предупреждал, что дорога нынче скверная.

– Ещё бы не скверная, – согласилась Варя. Она потянулась к окну и протёрла ладонью запотевшее стекло, чтобы выглянуть. – Все осенние дожди нашего распрекрасного Петербурга, кажется, вылились на город и окрестности за минувшую неделю. Сплошная хлябь. Благо, что у вашего батюшки, Венера Михайловна, экипажи на хорошем ходу, а то мы бы до весны тащились.

Эмилия лишь молча кивнула, перебирая бахрому по краю пледа. Она сосредоточенно смотрела на рыхлые капли смеси дождя и снега, стекавшие по стеклу, будто пыталась разгадать в их причудливых путях некое тайное предсказание.

– А я рада, mesdemoiselles, – вдруг призналась Венера, и все взгляды обратились к ней. – Рада безмерно, что папенька настоял на этой поездке. В городе сейчас грязно и пахнет совершенно дурно. И не только на улицах. В воздухе какая-то тоска висит, от всех этих газетных сплетен и политических разговоров. Так будет, пока снег не ляжет, а люди хоть немного не переключатся на грядущие праздники. А у нас в Озёрках всегда одно – тишина. И воздух, даже зимний, совсем другой. И небо будто бы выше и чище всегда-всегда, – она мечтательно улыбнулась. – Вот где настоящий отдых.

– О, конечно! – тут же подхватила София, но её глаза заблестели при мысли не о небе, а о предстоящем празднике и веселье. – Целых три дня без скучных классов, назойливых инспектрис и однообразных походов парами в нашу общую трапезную! А бал и гости? Это разве не прелесть? Право, я вам завидую, Венера Михайловна, что у вас есть такое родовое гнездо.

Венера улыбнулась ласковее, и в её глазах отобразилось нечто неуловимо-печальное.

– Гнездо, говорите? Да, пожалуй, так оно и есть. Но Жорж, мой брат, с вами бы не согласился. Он-то всегда повторяет, что наши зимние выезды в Озёрки – это чистейшее безумие. «Ни театра, ни клуба, ни приличного общества на тридцать вёрст вокруг», – ворчит он. Но сам-то мчится сюда при первой возможности. У нас там дичь водится отменная, а он весь в папеньку и до страсти обожает охоту. Говорит, только здесь может по-настоящему отдышаться от городской суеты.

– Кстати, как поживает ваш брат? – оживилась Варя, уловив новую, неизвестную ей деталь. – Григорий Михайлович, верно? Давно вы о нём не рассказывали. Простите, моё любопытство, но вы так редко о семье говорите, mon ange¹⁰.

– Георгий. Но в семье мы зовём его Жорж, на французский манер, – пояснила Венера. Она будто вовсе не хотела упоминать брата, но уже не смогла остановиться: – Он старше меня на четыре года. Сейчас обучается в Политехнической школе в Париже, оттого бывает дома нечасто. На мои именины, конечно, он не приедет, как бы мне ни хотелось. Полагаю, только к Рождеству сможет вырваться.

Княжна замолчала, глядя в запотевшее окно. Казалось, она решала, стоит ли говорить что-нибудь особенно личное.

Воронцова припомнила, что неоднократно читала в научных журналах про École Polytechnique, Политехническую школу во Франции – одно из самых престижных инженерных учебных заведений Европы со строгой дисциплиной и глубоким погружением в математику. Старший Голицын наверняка страшно гордился сыном.

– А на именины, – чуть рассеянно продолжала Венера, – папенька, конечно, поднимет хрустальный бокал за меня, свою Венеру. Скажет красивый тост о больших надеждах и всенепременном продолжении рода. Но по иронии каждый год первый тост, самый важный, всегда звучит за Анну.

Она обвела взглядом подруг, на лицах которых отобразилось недоумение.

– Вы что, mesdames?¹¹ День ангела ведь, – её улыбка потеплела. – Папенька хоть и светский человек, а покрестили меня как по святцам сложилось. Покровительница моя – Анна. Но в миру я Венера. Опять же, как папенька пожелал. Я, когда маленькой была, не понимала, почему не могу быть просто Анной, раз меня так крестили. А папенька всегда отвечал: «Аннушек на свете много, а Венера у меня одна». Но, как по мне, он до страсти любит выделяться и во всём быть лучше других. – Она развеселилась ещё больше, отчего на щеках заиграл прелестный румянец. – Оттого и Георгий у нас – Жорж. Мы его дома только так и зовём.

Варя подалась вперёд. Её живые голубые глаза сузились от любопытства. Стремление выделяться во всём, даже в наречении собственных детей, показалось Воронцовой вполне обычным среди аристократов, чьи мирские и церковные имена зачастую разнились. Однако подобное выглядело занятным в данном случае. Как далеко мог пойти князь Голицын в желании отличаться от других?

– И вам это нисколько не обидно? – осторожно спросила Варя. – То есть быть названной в честь римской богини любви и красоты, конечно, прекрасно и очень необычно. Но первый тост как будто бы не вам, а православной святой?

– Обидно? – Венера словно удивилась такому вопросу. – Вовсе нет. Анна – моя заступница на небесах. А этот тост – просто маленькая семейная традиция. Иногда даже думаю, что быть Венерой – это определённая свобода. От тебя не ждут, что ты будешь похожа на ангела или мученицу. От Венеры ожидают совсем другого.

Эмилия, слушавшая, затаив дыхание, мечтательно вздохнула. Семейная откровенность, высказанная таким ровным тоном, тронула её глубже, чем любые институтские разговоры об учёбе.

– Это так поэтично, – прошептала Драйер. – Быть Венерой пред людьми и Анной перед Богом.

А София, поймав паузу, всплеснула руками, и её лицо озарила заразительная улыбка.

– Но какое же это красивое имя! – воскликнула она с неподдельным энтузиазмом. – Не устаю восхищаться! Венера! Оно сразу запоминается. Ваш папенька прав, безусловно. Анна – это мило, конечно, но их так много. А Венера – одна. Вы должны гордиться!

Княжна кивнула, принимая комплимент, но в её глазах, обращённых к смазанной картине за окном, мелькнуло нечто тихое и тоскливое, что Варя приняла за привычную покорность судьбе, которую годами демонстрировала её благородная одноклассница.

Разговор незаметно перетёк к нарядам для бала. Второй час пути тянулся медленнее первого. Вскоре, утомлённые болтовнёй и покачиванием экипажа, девушки притихли. Даже словоохотливая София погрузилась в дремоту, прислонившись к стенке.

За окном постепенно сгущалась серость, превращаясь в ранние сумерки. Сырые поля и перелески сменились редкими огоньками деревенских изб, а затем экипажи свернули с почтового тракта на укатанную, но не менее разбитую просёлочную дорогу, ведущую к княжеской усадьбе.

– Подъезжаем, – вдруг со сдержанной радостью сообщила Венера, когда все разоспались окончательно.

В промозглой тьме впереди замаячили огни: целая россыпь, освещавшая главный дом в деревне Озёрки.

Усадьба не поражала современной изысканностью, но дышала тяжеловесной роскошью русского дворянского гнезда. Главный дом, выстроенный ещё при Екатерине II в стиле строгого классицизма, высился двухэтажным бело-жёлтым массивом с колоннадой по фасаду. Он казался внушительным, как скала, но при ближайшем рассмотрении на его стенах можно было заметить трещинки и места, где лепнина на фронтоне облупилась. По бокам от главного здания стояли флигели – более низкие, уютные, с крутыми крышами. Всё это великолепие тонуло в чёрных ветвях обширного, запущенного парка, скрывавшего в глубине большое озеро, которое и дало имя усадьбе.

Экипажи с грохотом въехали под своды каменных ворот и остановились на круглом дворе, выложенном разбитым булыжником. Парадные двери распахнулись, и оттуда хлынул поток света и тепла.

Встречать Венеру и её подруг вышли не только лакеи с фонарями, но и сам хозяин имения в сопровождении иных людей.

Князь Михаил Александрович Голицын был ещё крепким, широким в кости мужчиной лет пятидесяти, но с морщинистым сероватым лицом, измождённым не столько годами, сколько постоянной озабоченностью. Между его бровями навсегда отпечатались глубокие хмурые бороздки. Князь был одет в тёмно-зелёный сюртук, добротный, но слегка старомодный. Его тяга к традициям отображалась и в другой особенности облика: густые пепельные бакенбарды встречались на лице с пушистыми усами. Лоб же казался излишне высоким из-за глубоких клиновидных залысин в коротко стриженных курчавых волосах.

Его тяжёлый, оценивающий взгляд остановился на выходящей из экипажа дочери.

– Наконец-то, Венера! – басовито поприветствовал он, не скрывая облегчения. Он распахнул объятия и сошёл с крыльца прямо под морось, чтобы поскорее прижать к себе дочь и расцеловать её в обе щеки. – Ну, слава богу, добрались. Промочили ноги? Замёрзли? Скорее все в дом, под крышу! Там знакомиться будем!

Суета вокруг достигла апогея. Одни лакеи с хлопками раскрывали над головами девушек большие зонты, провожая их внутрь. Другие возились с багажом.

На крыльце Воронцова заметила весьма экзотическую фигуру. Судя по красочным рассказам Венеры в пути, это была мадам Ирэн Делакроа, компаньонка князя и прежняя гувернантка княжны. Она, дама неопределённых лет, стояла в платье тёмно-лилового цвета, слишком нарядном для встречи на пороге. Её лицо, когда-то, должно быть, красивое, теперь было тщательно запудрено, выкрашенные хной волосы затянуты в тугой пучок, а подкрашенные тонкие губы – строго поджаты. Выражение её лица можно было счесть недовольным, если бы не чёрные глаза, которые смотрели на прибывших с живым, восторженным любопытством.

Слева от неё, опираясь на толстую трость с серебряным набалдашником, стоял высокий сухопарый старик с острым, недобрым лицом – князь Сергей Владимирович Дашков, брат покойной княгини Голицыной. Варя прежде встречала его в Петербурге во время крупных светских праздников, которые посещала вместе с родителями. Да и Венера частенько упоминала дядюшку вскользь, как человека с непростым характером, оттого ужасно одинокого и так и не женившегося. Варя нисколько тому не удивилась. Его язвительный взгляд, казалось, уже искал, к чему бы прицепиться.

– Подумать только! Пару часов в тепле и сухости! – проворчал он, обращаясь, скорее, к самому себе, но достаточно громко, чтобы все услышали. – Молодёжь нынче неженки. В наше время за день на перекладных от Петербурга до Москвы в любую погоду добирались и не хныкали.

Но его брюзжание оставили без внимания. Князь поцеловал руку Ирецкой и поблагодарил за сопровождение его главного сокровища под родную крышу. После чего он провёл всех в дом, где начались знакомства.

В холле было светло и просторно. Натёртый паркет блестел, хрустальные подвески на люстрах бросали искристые радуги бликов на потолок, а пахло сладкой сдобой и лавандовым маслом.

Здесь их встретила Анфиса, экономка, – сухая, подтянутая женщина в тёмном платье и белоснежном чепце, со связкой ключей у пояса. По её лицу становилось совсем непонятно, рада ли она гостям, или же грядущий праздник уже выпил из неё все соки. Воронцова не стала судить её за эту лёгкую неприветливость, посчитав поведение экономки вполне естественным для человека, на чьи хрупкие плечи возложено множество хлопот по хозяйству.

– Комнаты для барышень готовы, – Анфиса со всем почтением сделала реверанс Марье Андреевне. – Сейчас проводим.

В холл втиснулись кучеры и пара юношей из дворовых, чтобы поскорее занести чемоданы. Князь Дашков снова заворчал. На сей раз что-то насчёт толчеи. Но его слова потонули в приветствиях и представлениях: Венера Михайловна торопилась поскорее перезнакомить своих домашних с дорогими подругами.

Мадам Делакроа осыпала девушек сладкими комплиментами по-французски, но её внимание показалось Варе рассеянным. Она то и дело бросала взгляды на открывающуюся и закрывающуюся дверь и будто бы хотела поскорее уйти со сквозняка поглубже в дом.

Тем временем слуги забрали у девушек шляпки и верхнюю одежду, и те остались в одинаковых светских платьях из зелёного камлота с белоснежными воротничками и манжетами. Разумеется, все они взяли с собой и другие наряды, подходящие случаю, но сейчас эти стройные и изящные смолянки напоминали родных сестёр. Этому невозможно было не умилиться.

– Ну, по́лно разговоров, – улыбаясь в усы, прервал их довольный князь. – Вы продрогли и утомились с дороги. Пожалуйте, Анфиса вас проводит в спальни. Ужин будет подан в малой столовой через час. Отдохните, согрейтесь и спускайтесь.

Его хозяйский тон не допускал возражений. Вся группа одинаково одетых девиц под предводительством их классной дамы двинулась вслед за экономкой по коридору к широкой дубовой лестнице на второй этаж. Здесь было особенно тепло. Душно пахло воском и печным жаром.

Князь Голицын проводил их до ступеней. Он с нежностью посмотрел вслед дочери, а потом обернулся к своему шурину.

– Ну что, Сергей Владимирович, довольны? – донёсся до слуха Воронцовой его густой, насмешливый бас. – Молодость! Цветы жизни прибыли. Освежат наш спёртый воздух.

– Цветы, – фыркнул Дашков. – Помяни моё слово, Миша, от этих, как ты выразился, цветов будут одни хлопоты.

Варя вздрогнула от такой неприветливости и слегка отстала от подруг, прислушиваясь.

– Ничем не угодить тебе, Серёжа, – послышался добродушный, уже удаляющийся смех князя. – Вовек не угодить.

Что ответил Дашков, Воронцова не разобрала. Их развели по гостевым комнатам, поселив Ирецкую вместе с Додо, а остальных девушек – по двое. Отдельная спальня была у Венеры. Воронцова разделила комнату с Эмилией, чему была несказанно рада. С такой соседкой она надеялась на более свободные руки, учитывая особое поручение в доме Голицыных.

Глава 4

Пятничный вечер в Озёрках полнился томительным, тревожным ожиданием. Предвкушением праздника для одних, хлопотами для других и неуютным предчувствием для самой Вари. Она старалась держаться в обществе подруг непринуждённо, но мыслями беспрестанно возвращалась к заданию Её Императорского Величества. Страшно было подвести и не оправдать ожиданий. Ещё страшнее – не знать, с чего начинать, если князь Голицын не пожелает обсуждать при девицах коммерцию, не говоря уже о делах сомнительных и не совсем законных.

Оттого руки у Воронцовой были холодны, а время, казалось, тянулось бесконечно долго.

Сумрак, наступивший сразу после короткого дня, окутал усадьбу. Зажгли электричество. В парадных залах навязчиво пахло воском и лавандовым полиролем. Но всё побеждал соблазнительный аромат жареной дичи и сдобных пирогов – обещание хлебосольного ужина в честь приезда любимой дочери и дорогих гостей.

Суета перетекала из коридоров в гостиные. В бальной зале, где завтра предстояло кружиться парам, сейчас с тихим скрипом передвигали мебель и расставляли вазоны для живых цветов, которые должны были привезти из столицы поутру. В малой столовой же накрывали на стол. Там звенела посуда и звучал ворчливый голос князя Дашкова, который о чём-то спорил с экономкой.

А у конюшен, освещённых редкими коптящими фонарями, кипела своя, невидимая для господ, работа. Форейторы и конюхи, кутаясь в короткие тулупы, принимали запоздалые экипажи, распрягали и отводили вспотевших лошадей в стойла. Хлопот у них в эти дни было больше всех. Праздник в барском доме всегда оборачивался для дворни лихорадочной гонкой. Заправлял там старый конюх Фёдор. Про него Венера говорила с особой теплотой, как о человеке, который покрывал любые её детские шалости. Варя заметила старика лишь мельком, когда они только приехали. Ей он показался молчаливым и усталым слугой, всецело преданным своему князю.

В столовой, куда спустя час Анфиса проводила смолянок и Марью Андреевну, уже собралось небольшое общество.

Сама комната, в отличие от помпезной гостиной, дышала сдержанной солидностью. Стены, обитые шёлковыми обоями с малиновыми пионами, будто впитывали свет массивных серебряных канделябров. Чернильный мрак за высокими окнами в обрамлении бархатных штор цвета спелой сливы делал помещение ещё более уютным.

Погода там испортилась окончательно. Мокрый снег зачастил так, что не видно было ни зги. Повезло тем гостям, кто уже успел доехать.

Но ненастье снаружи занимало людей меньше, чем длинный стол, покрытый ослепительно-белой скатертью с кружевными рюшами, на котором будто плыл восхитительный французский сервиз, серебряные приборы и изумительной красоты блюда из хрусталя в форме рыб, где уже дожидались своего часа закуски.

Смолянки выделялись на общем фоне скромным, почти монашеским обликом. Ирецкая, чей чуткий педагогический слух, казалось, улавливал даже биение непослушных сердец, строжайше запретила в этот вечер какие-либо вольности. Она не уставала повторять, что их честь – это честь всего института. Поэтому вместо нарядных туалетов девушки надели лучшие, но строго регламентированные платья коричневого или тёмно-зелёного цвета. Волосы были убраны в гладкие, тугие косы. Ни единого выбившегося локона Марья Андреевна не пропустила и самолично переплела Наденьку Шагарову. В процессе Надя захныкала и сказала, что любимая классная дама натянула ей кожу так, что она не может теперь закрыть глаза. Другие девушки только посмеялись, но рисковать неопрятным видом не стали. Поблажку на лёгкие причёски и ленты Ирецкая обещала дать только завтра, на балу. До той поры они должны были оставаться безупречными ангелами на фоне праздничной жизни, образчиком строгого воспитания и добродетели Смольного института.

Единственным живым цветком в этом суровом букете оказалась Венера Михайловна. Домашняя и счастливая, она не была связана институтскими правилами и по дозволению Ирецкой сменила форму на платье из голубого шёлка, отчего казалась восхитительной и нежной, точно сошедшей с портрета итальянского живописца. Венера стояла рядом с отцом, принимая комплименты, и София Заревич, чьи пальцы судорожно сплелись на уровне живота, не могла оторвать от неё взгляда, в котором безошибочно угадывалась бестолковая девичья зависть.

Рядом с дочерью князь Голицын казался помолодевшим. Он разрумянился от предвкушения торжества и даже свой старомодный сюртук сменил на современный английский вестон благородного тёмно-синего цвета. Но Варе почудилось, что далеко не все разделяли это настроение. Она как бы невзначай искала глазами подозрительных личностей, как велел ей Шаврин.

У высокого камина из кремового мрамора с серыми прожилками, будто специально выбрав лучшую позицию для обозрения, расположился князь Сергей Владимирович Дашков. Он опирался на свою трость с серебряным набалдашником, и его острый, недобрый взгляд скользил по собравшимся, словно оценивая аукционный товар. Когда этот взгляд остановился на Воронцовой, та ощутила неприятный холодок. Он задержался на её пепельно-рыжих волосах, затем на лице, и в уголках его тонких губ дрогнуло что-то похожее на презрительную усмешку.

– И куда только смотрят в Мариинском ведомстве, – донёсся до Вари его язвительный шёпот, обращённый к мадам Делакроа. Та, в своём вечном лиловом платье, подобострастно наклонила голову. – Девушкам бы скромность и благочестие вдалбливать, а их, как цыганский табор, по чужим домам возят. Им бы за пяльцы, а не на именины с пустыми-то головушками.

Мадам Ирэн подалась к нему и что-то сладко прошептала в ответ, поправляя кружевную шаль на плечах. Варя отвернулась, делая вид, что рассматривает убранства зала.

Появление новых гостей привлекло общее внимание. В дверях возникла мощная, подтянутая фигура в парадном мундире с множеством наград на груди.

– Бражников! Добрался! – громогласно воскликнул князь Голицын, расходясь в улыбке. – Я уж думал, завяз в московской грязи по уши!

– Меня-то, Миша, грязь не удержит! – прогремел в ответ мужчина.

Венера же скользнула к подругам и торопливо зашептала:

– Полковник Арсений Павлович Бражников, папенькин друг детства. Мой крёстный. Я его до жути боюсь.

Бражников вошёл в зал такой чёткой, рубящей походкой, будто всё ещё был в армии и принимал на себя командование батальоном. Лицо его, обветренное, с седыми, похожими на щётку усами, было оживлённым, а серые глаза под густыми бровями блестели задором. Он крепко обнял хозяина и так звонко хлопнул того по спине, что Варя вздрогнула.

Внимание полковника переключилось на смолянок, и его громоподобный голос внезапно смягчился, обретя оттенок растроганной, почти стариковской нежности:

– А это что за дивное видение? Неужто моя крестница Венера Михайловна? Да вымахала, ей-богу! Из бутона в розу расцвела!

Венера побледнела, затем покраснела до кончиков ушей и исполнила идеальный реверанс.

– Здравствуйте, Арсений Павлович…

– Здравствуйте-здравствуйте, – перебил Бражников, с какой-то трогательной неловкостью взяв её тонкие пальчики в свою огромную ладонь. Он склонился, и его седые усы защекотали ей кожу, когда он с церемонной, рыцарской галантностью поцеловал княжне руку. – Ишь ты… Совсем барышня. Последний раз на руках носил, а теперь ручку целую. Время-то как летит, а? – Он выпрямился, всё ещё не отпуская её, и его пронзительный взгляд обвёл остальных девушек. – И подружек привезла! Красота, да и только. Миша, – он обернулся к князю, – гостей-то представлять надо!

Венера, наконец высвободив руку, отступила на шаг назад, к Варе, и Воронцова почувствовала, как та слегка дрожит.

Бражников вмиг сделался центром всеобщего внимания. Он знакомился с гостями Михаила Александровича так, будто и вправду был членом почтенного семейства Голицыных. Дашков же, который, очевидно, не переваривал всё и вся, с выражением горькой желчи на лице отошёл подальше к окну в надежде, что полковник его не заметит вовсе, увлечённый новыми людьми.

Вслед за шумным Бражниковым в гостиной объявились ещё двое приглашённых. Первый – пожилой, болезненного вида господин в строгом чёрном сюртуке, с бледным аскетичным лицом и умными водянистыми глазами. Его лысая блестящая макушка отражала электрический свет. Редкий пушок седых волос сохранился лишь ниже затылка, но и то поредел так, что напоминал белый одуванчик. Ни усов, ни бороды, ни бакенбардов он не носил. Зато на его лице красовались толстые очки в золочёной оправе, которые делали его похожим на сказочного крота, подслеповатого и жутко богатого.

Его почтительно поддерживал под локоть мужчина лет тридцати на вид. Русоволосый и наряженный в дорогой тёмно-серый английский костюм-тройку, он создавал смутное впечатление не просто аристократа или служащего. Воронцова не сразу поняла, отчего у неё возникло смутное ощущение, будто этого человека она прежде где-то встречала. Но его спокойный, даже равнодушный взгляд на мгновение встретился с Вариным и скользнул по её лицу без малейшего признака узнавания.

– А, Давид Леонидович! Алексей Константинович! – Князь Голицын переключил своё внимание на новоприбывших, и в его голосе зазвучали нотки особого почтения. – Добро пожаловать! Присядьте скорее, любезный Давид Леонидович!

Засуетились лакеи, чтобы усадить старика в кресло поближе к камину. Все мужчины, включая Бражникова, потянулись к нему для приветствия.

Смолянки же столпились ближе к Венере, образовав собственную тесную компанию.

– Тайный советник Давид Леонидович Гаркевич, – зашептала княжна. – Он папенькин друг и наставник. Господи, старенький совсем. Я его помню другим.

– А с ним кто? – чуть слышно спросила Варя, наблюдая, как второй мужчина помогает Гаркевичу устроиться в кресле.

– Aucune idée¹², – едва шевельнув губами, ответила Венера.

– Это же Эскис, – оживившись, встряла в разговор Марина Быстрова. – Бывший жених нашей покойной Танюши, Царствие ей Небесное, – она незаметно перекрестилась. – Он пару раз на балах в Смольном объявлялся и ещё в родительские дни приезжал. Он врач, своя практика в Петербурге. Очень богатый, говорят. А среди его пациентов есть люди ещё богаче. Наверное, Гаркевич один из них.

– Интересно, он ещё в трауре? – тихонько спросила Заревич, прикрыв губы ладошкой.

Их перешёптывания не остались незамеченными. Ирецкая грозно глянула на воспитанниц и встала ближе к ним, чтобы предотвратить новую болтовню. Князь как раз подозвал дочь, поздороваться с почётным гостем и его спутником.

Воронцовой вспомнились слова Шаврина о его надёжном человеке на празднике. Иван Васильевич как раз упомянул некоего врача Алексея Константиновича Эскиса, который мог бы помочь ей в случае необходимости. Но это имя было знакомо ей и раньше. Эскис действительно собирался жениться на их однокласснице Татьяне, которая преставилась в начале минувшего лета. Варя видела его в институте среди прочих гостей. Однако она никогда не интересовалась ни им самим, ни его делами в городе, а с покойной Танюшей не дружила близко, поскольку у той была своя компания.

Их было четверо – все они считались лучшими ученицами Смольного и следующими кандидатками на получение золотого шифра – высшей учебной награды с бриллиантовым вензелем Екатерины II. Но судьба распорядилась безжалостно. Троих девушек, включая Таню, не стало, а четвёртую, Елизавету Бельскую, отец забрал из института. По официальной версии она перевелась учиться в другое место, но ходили слухи, что Лизу поместили в лечебницу для душевнобольных, потому что бедняжка не вынесла потери подруг. То была глубокая трагедия, которую в Смольном предпочли поскорее забыть и не вспоминать никогда.

Общество собралось. Хозяин пригласил всех отужинать.

Стол в малой столовой действительно накрыли хлебосольный и пышный: слуги внесли тяжёлые серебряные блюда с окороками и студнем, фарфоровые супницы, дымящиеся пироги с грибами и рыбой. Эта обильная демонстрация традиционного русского гостеприимства и состоятельности, казалось, была лишь тонким намёком на предстоящий завтра праздник.

Варя, сидя между Эмилией и Софией, старалась изо всех сил впитывать всё, что видела и слышала.

Во главе стола, разумеется, восседал сам князь Голицын. Почётное место справа от него заняла Венера, слева – пожилой тайный советник Гаркевич. Полковник Бражников уселся напротив хозяина и сразу принялся за еду с искренним аппетитом.

– Вот это понимаю – уха! Настоящая, на тройном бульоне! Не то что ваш петербургский супчик из ничего!

Князь Дашков сел ближе к середине стола, будто нарочно дистанцируясь от обоих закадычных друзей. Он ковырялся вилкой в тарелке, то изредка бросая колкие реплики насчёт слишком солёной икры, то сетуя, что «нынешний ростбиф и в подмётки не годится прежнему».

Мадам Делакроа, сидевшая возле Венеры, будто в пику ему сыпала комплиментами каждому блюду на странной смеси французского с нижегородским, что заставляло полковника улыбаться в усы, а Дашкова – кисло морщиться.

Алексей Эскис занимал место рядом со своим подопечным. Сам он почти не ел. Всё больше внимательно следил за тем, чтобы у Гаркевича всё было под рукой, и лишь изредка вполголоса отвечал на его тихие вопросы. Врач показался Воронцовой серой тенью, идеальным сопровождающим на службе, но никак не породистым дворянином с капризными замашками.

Ей повезло. Именно за этим столом, под аккомпанемент звона ложек и тихого переливания бесед, Варя и услышала смутный намёк на то, зачем приехала.

Разговор зашёл о хозяйстве, когда полковник Бражников внезапно спросил:

– А ты слышал, Миша, какие байки о тебе в Москве гуляют? Будто ты в эти самые новомодные акционерные общества вложился? Смело! Я бы не рискнул. Нынче каждый купец – Наполеон, каждое дело – коварная афера. Ты уж смотри, не прогори, как в том году Симонов с лесными откупами.

За столом на миг повисла тишина. Даже Дашков перестал ковырять вилкой. Князь Голицын сглотнул, и его лицо побагровело.

– Вздор, Арсений Павлович, вздор! – басовито усмехнулся он. – Кто же, позволь спросить, тебе такие сплетни носит? Сам знаешь, я человек неазартный. Пустяковые вложения, диверсификация капитала – вот и всё, что я могу себе позволить. Ничего авантюрного. Да и дела со мной ведут всё солидные люди, проверенные. – Он бросил быстрый, нервный взгляд на тайного советника, но тот лишь медленно жевал кусочек хлеба, уставившись в тарелку.

– Солидные? – вдруг встрял Дашков. – А, по-моему, нынче солидность – самая ходкая разменная монета. Её и подделать-то недолго. Особенно когда очень хочется верить в золотые горы.

Полковник нахмурился, не поняв намёка, однако уловил повисшую промеж родственниками напряжённость. Его взгляд метнулся с Михаила Александровича на его шурина.

– Да брось ты, Сергей, – снова загремел Бражников, пытаясь разрядить обстановку. – У Миши нюх как у моих гончих! Не подведёт! Лучше поведайте мне, Давид Леонидович, к чему вам, больному, вздумалось в такую даль тащиться? – последний вопрос был адресован Гаркевичу. – Вот уж где риск и авантюра – по нашим дорогам в непогоду разъезжать.

Тайный советник медленно поднял на него влажные глаза.

– Воздух, полковник, – тихо, но чётко произнёс он без ожидаемой старческой дрожи в голосе. – Мне прописали воздух. А доктор Эскис любезно согласился меня сопровождать. Здесь, у Михаила Александровича, воздух спокойный и благодатный.

Эскис медленно кивнул, подтверждая его слова. Облик тихого, преданного лекаря давался ему настолько безукоризненно, что Варвара невольно прищурилась, чтобы отыскать в его поведении хоть один изъян. Хотя бы нечто подозрительное или выдающее волнение. Но ничего такого не заметила.

Разговор с обсуждения живописных красот Озёрок свернул на охоту, дурную погоду и воспоминания молодости. Но нужные зёрна были брошены. Варя запомнила всё: нервную реакцию князя на вопрос Бражникова, ядовитый комментарий Дашкова и даже то, как Голицын посматривал на Гаркевича – не как на уважаемого гостя, а как на судью или кредитора, которого вынужден терпеть на семейном торжестве.

Кроме того, она украдкой наблюдала за Эскисом. Он ни разу не взглянул на неё снова, полностью погрузившись в заботу о своём пациенте. Вероятно, Шаврину так и не удалось поговорить с Алексеем Константиновичем и предупредить его о присутствии Воронцовой.

Ужин подошёл к концу. Гости переместились в гостиную, где были поданы кофе, ликёры и поставлены карточные столы. Девушкам же предложили пойти к себе и немного отдохнуть, а через пару часов вновь спуститься на позднее чаепитие перед сном.

Полковник Бражников уже уговаривал князя и Дашкова составить партию в винт под сигару и рюмку коньяку. Князь Голицын, проходя мимо Вари, на мгновение замер, потому как услышал внезапный вопрос Бражникова о марке его любимых сигар. Отвечая, Михаил Александрович, почти машинально похлопал себя по боковому карману сюртука. Жест показался Воронцовой крайне примечательным, как движение человека, который привык проверять, на месте ли нечто важное.

Варя присмотрелась. Карман выглядел плоским, в нём не угадывалось ничего объёмного. Но это движение было слишком знакомым, похожим на жест человека, который постоянно носит с собой что-то небольшое и ценное: ключ, маленькую записную книжку или портсигар. Последнее в разговоре о сигарах было бы наиболее логичным.

Эта назойливая мысль вызвала у Воронцовой внезапное воспоминание о её собственном отце, который всегда носил с собой красивый блокнот в крокодиловой обложке. В нём были лишь служебные номера телефонов, адреса и важные напоминания, но Варя отлично знала, что даже самые порядочные люди редко доверяли секретарям и бухгалтерам все свои секреты. Важные цифры, имена и точные суммы они хранили при себе. Но не на ужине же, в отличие от портсигара, который взять с собой как раз было бы логично. Значит, это вовсе не портсигар, раз князь где-то оставил сей важный предмет перед тем, как спуститься к гостям. В другом сюртуке? Или, быть может, в рабочем кабинете?

Если это так, в гипотетической записной книжке может обнаружиться вся важная информация, о которой просил Шаврин. Подобный источник был бы куда надёжнее сплетен и случайных подозрений. Вопрос в том, существует ли таковая книжка вообще…

Ирецкая тем временем немного пообщалась с хозяйкой, коей де-факто выступала мадам Делакроа, а затем дала знак воспитанницам, что им пора удалиться.

Именно в этот момент князь Михаил Александрович обернулся к ней. Его лицо, ещё минуту назад озабоченное, осветила самая радушная улыбка.

– Дорогая Марья Андреевна, – начал он, и его бархатный бас зазвучал особенно почтительно. – Не откажите, пожалуйста, в небольшой любезности, задержитесь с нами. Я так редко имею счастье беседовать с наставницами и учителями моей Венеры. Чрезвычайно хотелось бы услышать ваше компетентное мнение о её успехах в институте. Отцовское сердце, знаете ли, жаждет не только гордиться, но и быть в курсе.

Марья Андреевна заметно приосанилась с каким-то особенным внутренним достоинством. Её оливковые глаза, обычно такие строгие, смягчились. Скольким родителям она говорила об их чадах сухим языком отчётов и рекомендаций! И сколь редко с ней общались как с равной. Даже больше: как с тем архитектором, что лепит характер и ум будущей светской женщины.

– Вы очень любезны, князь, – сдержанно ответила она. – Конечно, с величайшим удовольствием. Успехи Венеры Михайловны действительно могут служить примером для её сверстниц.

Венера слегка покраснела от смущения и потупилась.

– А девушки могут пока провести досуг в своих комнатах до вечернего чаю, – ласково распорядился Голицын, который прекрасно понимал, что по отдельности сидеть они уж точно не станут.

Смолянки присели в грациозных реверансах и удалились из гостиной парами, как привыкли ходить в институте.

Но едва они поднялись на второй этаж, Венера с облегчением произнесла:

– Ну, теперь мы свободны как птицы! Пока папенька будет слушать славословия, мы можем пойти ко мне, и пусть Аглая нам погадает. Она мне в каждый приезд гадает, у нас уже своя традиция. Согласны? Я тотчас за ней пошлю!

Предложение повисло в воздухе, сладкое и запретное. Даже Додо не пробормотала ничего про усталость, а лишь многозначительно поджала губы. Ирецкая была занята. Старшие гости погрузились в свои разговоры. Вечер пятницы сулил не только барские беседы, но и встречу тайного девичьего общества. Это было куда увлекательнее любых застолий.

По пути к комнате Венеры Эмилия, которая шла с Варей под ручку в конце общей вереницы, весело зашептала:

– Ну что? Как тебе ужин? Не правда ли, полковник – колоритная личность? А князь Дашков… такой неприятный. Венера сказала, завтра прибудут ещё гости. Кто-то из соседей и ещё из столичной молодёжи. Князь хочет, чтобы эти именины ей запомнились и принесли радость.

– Колоритный, – запоздало согласилась Варя.

– Варенька, ты меня вообще слушаешь? – Эмилия легонько ущипнула её за руку. – Проснись, мой свет. Право же, спать ещё совсем рано!

– Pardon¹³, – Воронцова рассеянно улыбнулась подруге. – Полагаю, я просто утомилась.

Они миновали большое окно в эркере. Снаружи валил крупный мокрый снег, такой плотный, что Варя едва различила размытые пятна мигающих фонарей возле конюшни.

Мысль о возможной записной книжке не давала ей покоя. Ни от кого она не получала поручений рыться в вещах князя. Это было опасно делать самостоятельно.

Новое горькое воспоминание затмило собой все прочие мысли. То был образ юноши, который с месяц назад во время другого не менее опасного дела спас её, рискнув собой. Что с ним стало, Варя до сих пор не знала. Даже не была уверена, выжил ли он. Но уж если кто и мог бы справиться с такой задачей, как поиск тайников в княжеском доме, то только он. Яков Апраксин. Её милый, добрый друг, которого ей до слёз не хватало.

Воронцова спросила себя, что бы сделал Яков на её месте? Ответ был очевиден: первым делом он бы без страха проверил кабинет Голицына.

Глава 5

Комната Венеры выглядела нежным райским уголком в дебрях усадебной помпезности. Войдя туда, Варя на миг забыла и о своём задании, и о всепроникающей ноябрьской сырости, от которой ныли кости и ломило в висках.

Здесь пахло французскими духами с ноткой ванили, накрахмаленным постельным бельём и лёгкой пудрой. Стены, обтянутые шелковистыми обоями цвета чайной розы, казались тёплыми даже в полумраке. Узор из мелких лилий на них поблёскивал перламутром в свете высокого торшера с абажуром из розового стекла. В углу на резной этажерке теснилась толпа фарфоровых ангелочков и балерин, а на туалетном столике, заставленном хрустальными флакончиками, в большом трюмо отражалось всё пространство комнаты.

Но главным украшением в покоях княжны была не резная итальянская мебель и даже не огромная кровать с балдахином из сапфирового шёлка, как у настоящей царевны, а позолоченная клетка, подвешенная у окна. Прутья у клетки переплетались меж собой будто диковинные лозы. А в ней, словно живой солнечный зайчик, перепархивала с жёрдочки на жёрдочку канарейка. Птичку беспокоило такое количество гостей. Вероятно, она вовсе привыкла жить одна в тишине в отсутствие хозяйки, покуда та не объявлялась дома в каникулы, праздники. Канарейка крутила головой и время от времени мелодично чирикала.

– Bijou, mon ange!¹⁴ – Венера подошла к клетке и просунула внутрь палец. Птичка доверчиво прыгнула на него. – Видите, девочки? Она у меня умница, моя Бижу. Никогда не шумит, когда я читаю. И спать вовсе не мешает, если клетку чем-нибудь накрыть.

Остальные смолянки рассредоточились по комнате. Они и сами были похожи на стайку притихших ночных птиц в своих одинаковых платьях. На плечах у каждой была накинута шаль – колючая, шерстяная и клетчатая, выданная институтом в числе прочих вещей на случай сквозняков. Девушки принесли их из своих гостевых комнат и собрались в покоях Венеры, теперь уже окончательно напоминая тайное общество, только с шалями вместо вычурных мантий.

Наденька с наслаждением расплела тугую косу и теперь расчёсывала волосы гребнем, сидя на постели Венеры. Эмилия примостилась подле неё. Шаль она накинула прямо на голову и закуталась поплотнее, будто Матрёнушка из монастыря.

Додо, Евдокия Малавина, заняла кресло возле украшенной белыми плитками печи. Её длинное лицо выражало глубокое неодобрение.

– И зачем мы здесь собрались? Прилегли бы лучше после ужина, – проворчала она, расправляя юбку на коленях. – После такой дороги и трапезы с господами голова у меня решительно раскалывается, а вы ещё гадать надумали. И это перед днём ангела! Перед святым праздником! – она осуждающе поцокала языком. – Не к добру это, я вам скажу, mesdemoiselles. Только дурное наворожите.

– Ах, оставь, Додо! – воскликнула Марина Быстрова, присаживаясь в ноги Венериной кровати. Её зелёные глаза сверкали азартом. – Какая ты скучная! Это же романтично! Старый дом, непогода, тайные предсказания. Настоящий готический роман! Прямо как у мисс Брэддон!¹⁵

– Брэддон – безбожница и сплетница, – категоричным тоном отрезала Додо, но её ханжеское ворчание никто слушать не пожелал.

Дверь в комнату приоткрылась с препротивным скрипом, который наверняка был слышен на весь дом. На пороге возникла Аглая, горничная Венеры. Она была немногим старше княжны. Не красавица, но с яркой, запоминающейся внешностью: тёмные, живые глаза, густые брови и тёмно-каштановые волосы, уложенные корзиночкой на затылке. Платье на ней было такое же, как у прочих служанок в доме – мышино-серое, с белым передником, но воротник у горла украшала маленькая брошь в виде пчелы с золотистыми цитринами и чёрными агатами. Подобную деталь вкупе с опрятностью Варя сочла приятным признаком отменного вкуса, который не могло скрыть даже самое скромное происхождение.

В руках Аглая несла небольшой мельхиоровый поднос, на котором лежали толстая восковая свеча, огарок чёрной свечи поменьше, коробок спичек и глубокая фаянсовая чаша с водой.

– Принесла, барышня, – с тихой улыбкой сказала она. – Всё точно, как вы просили.

– Спасибо, Аглаюшка, – просияла Венера, отпуская птичку. – Ну, давай же, проходи скорее! Дамы, а вы вставайте рядышком. Так, как наша Аглая гадает, никто больше не умеет. Мне пускай первой предскажет, а после, если пожелаете, и вам поворожит.

Горничная поставила поднос на маленький столик под торшером и приглушила электрический свет так, что в помещении стало почти темно. Тени сгустились, а все силуэты размылись.

Аглая села на табурет возле столика. Девушки обступили её тесным полукругом. Наденька Шагарова прижалась к старшей сестре так, словно ожидала увидеть призрака и боялась заранее. Эмилия тоже старалась держаться к Варе как можно ближе, даже за руку подругу схватила. Но самой Воронцовой страшно не было, её переполняло любопытство.

Горничная взялась за спички и обвела долгим взглядом девушек. В её взоре мелькнуло что-то вроде снисхождения.

– Только тихо, барышни. Духи писка и визга не любят.

Она чиркнула спичкой, распространив едкий запах жжёной серы, и зажгла свечу. Пламя колыхнулось, отбросило на стены гигантские пляшущие тени. Затем Аглая протянула руку к торшеру и выключила его вовсе.

Комната погрузилась в трепетный, подвижный мрак, где единственным источником света было жёлтое, неровное пламя.

За окном завыл ветер, ударив в стекло мокрым снегом. Старый дом отозвался глухими стонами: где-то скрипнула балка, зашелестел за стеной сквозняк, словно осторожное дыхание. Донёсся чей-то отдалённый старческий кашель.

Девушки поёжились, переглядываясь взволнованной, трепетной стайкой.

– Руки, – шёпотом скомандовала Аглая.

Смолянки, затаив дыхание, протянули ладони к огню, будто греясь у крошечного пламени.

Горничная взяла огарок чёрного воска и начала медленно вращать его над горящей свечой. Воск потемнел, стал маслянисто блестеть, поплыл, и с него на свечу упала первая горячая капля.

– Воск течёт, водица ждёт, судьба именинницы Анны своё берёт, – зашептала она монотонно, и её слова на миг потерялись в завывании ветра. – Не мне лепить, не мне судить, а что выйдет – так тому и быть.

Аглая повернула свечу, чуть наклонив её над плошкой, и расплавленный чёрный воск смешался с тающим белым. Он потёк и закапал в воду. Аглая замерла, и её лицо в колеблющемся, неровном свете стало непроницаемой маской древней сивиллы.

Фитиль вдруг громко зашипел, словно грозился вот-вот потухнуть. Все вздрогнули. Эмилия сдавленно вскрикнула и крепче ухватилась за руку Вари. Даже Додо перестала хмуриться и в изумлении вскинула брови.

Аглая растопила весь чёрный воск до крошки. Когда он перетёк в ледяную воду, она дала ему застыть, а потом вынула получившуюся фигуру. Восковая масса была причудливой, корявой, покрытой шипами и наплывами, в которых задержались капли воды. Горничная поднесла этот нелепый комок к свече, медленно поворачивая его на свету.

– Что ты видишь, Аглаюшка? – в вопросе Венеры отчётливо прозвучала неистребимая девичья вера в чудеса и сказки.

– Вижу, барышня… – Аглая прищурилась. – Падение. С высоты. Быстрое, неотвратимое. Звезда, что сорвалась с неба. Падающая звезда. Вот она.

Она показала девушкам острый, сломанный выступ. Все невольно потянулись посмотреть, даже головами соприкоснулись.

– А здесь птица. – Палец Аглаи указал на бесформенный комок с оттопыренными, как перья, краями. – Но мёртвая. Крыло надломлено и головка набок. Мёртвая птица – это верный знак предательства. От того, кого считаешь своим. Чей клюв тебя кормил, тот же и поранит.

Венера ахнула и невольно прижала ладони к груди.

– А над ними, – страшным шёпотом продолжала Аглая, которая поворачивала фигуру. – Тень. Большая, раскидистая. Она нависает над мёртвой птицей. Она всё покрывает. Это тень отца. Родительский гнёт. Злой рок, что идёт с твоей же кровью, барышня.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивают угли в печи и деловито шебуршит в своей клетке канарейка. Даже ветер на мгновение словно утих, прислушиваясь к словам гадалки.

– И дальше… конец, – почти удивлённо завершила Аглая, показывая на массивное, бесформенное основание фигуры. – Покой. Тишина. Могила.

С глухим всплеском она уронила восковую отливку обратно в чашу.

Напряжённое, испуганное молчание длилось несколько томительных секунд. Его прервала Марина, усмехнувшись со смесью разочарования и нервозности:

– Фу, Аглая! Какое мрачное предсказание! Гадалка из тебя, надо сказать, никудышная! Надо было любовь нагадать да пятерых детей! Или хотя бы богатого жениха из Петербурга! А ты – падение, предательство, могила… Прямо поминки, а не именины!

Она протянула руку и включила торшер на всю яркость.

Несколько девушек сдавленно засмеялись в попытке сбросить напряжение. Аглая же спокойно вытерла руки о передник и посмотрела на них без смущения или злорадства.

– Для настоящей любви, барышни, – сказала она со странной, глубокой уверенностью, – предсказания не нужны. Она и сквозь каменные стены пробьётся, и через сотни вёрст дорогу отыщет. Никакие преграды для неё не страшны. Уж я-то знаю.

В этих словах прозвучала такая личная, выстраданная убеждённость, что Варя взглянула на горничную с новым интересом.

– Ну, всё, наигрались, и будет. Ступайте лучше вниз, барышни, пока ваша старшая вас не хватилась. – Аглая задула свечу, и от фитиля потянулся горьковатый сизый дымок. – Наверняка там уже и чай накрыли. А что до слов моих, верить или нет, дело ваше.

Последнее горничная произнесла так, будто разобиделась на невежественное неверие столичных девиц. Она собрала свой поднос и направилась к двери. Та открылась с новым громким, стонущим скрипом, а затем также медленно и скрипуче закрылась за ней. Будто у этих петель был собственный голос.

Магия рассеялась, оставив после себя лишь лёгкий запах гари и необъяснимое чувство тревоги.

– Ну и гадание! – выдохнула София. – Теперь до утра не усну. Всякая жуть наверняка будет мерещиться.

– Я же говорила, – мрачно констатировала Додо. – Не к добру. Напугали сами себя. Вот вам идиллия и романтика. И завтра после бала гадать не вздумайте! Хватит с нас.

Девушки, ещё взволнованные, принялись приводить себя в порядок, чтобы сойти вниз к чаю. Венера подошла к клетке.

– Хоть ты-то меня не предашь, моя Бижу? – ласково и чуть растерянно проворковала она.

Варя с Эмилией последними вышли в сумрачный, прохладный коридор. За дверью гулял лёгкий сквозняк, на который старый дом отвечал целым хором скрипов и шорохов.

– J'ai peur¹⁶, – прошептала Эмилия, цепляясь за Варину руку.

– Пустое, – невозмутимо ответила Воронцова.

Они дождались Венеру и втроём нагнали остальных уже на лестнице.

Варя не верила в гадания. Однако она верила в театр. А этот ритуал был слишком уж драматичным. Слишком точным в своей мрачности. Словно милой на вид Аглае вдруг захотелось нарочно напугать Венеру накануне её же праздника.

Воронцова подумала, что обязательно найдёт предлог, чтобы поговорить с горничной об этом.

Глава 6

Спускаясь по широкой лестнице, девушки ещё не могли прийти в себя после гадания. Их впечатлительные, тонкие натуры не умели жить иначе. Любое потрясение обращалось долгим, порой мучительным переживанием, от которого непросто избавиться. Строгое воспитание Смольного института научило их скрывать истинные эмоции, но за внешней сдержанностью порой таилась целая буря чувств. Смешки звучали слишком громко, а разговоры были отрывистыми, как будто все старались перекричать назойливую внутреннюю тревогу.

В малой столовой уже царил уютный, предсказуемый порядок. Стол накрыли к чаю, и следа не осталось от минувшего ужина. В хрустальных розетках алело клубничное варенье, а на фарфоровых тарелках горками лежали песочное печенье, грильяж и пастила. Запах крепкого цейлонского чая со своей особенной горько-пряной ноткой мешался с ароматами сахарных яств.

Часть старших гостей уже перебралась сюда. Полковник Бражников, откинувшись в кресле, распивал чай, князь Дашков, брезгливо отодвинув сладости от себя подальше, выдавливал в чистый кипяток лимон из половинки, а Алексей Эскис выслушивал тайного советника Гаркевича. Старик разглядывал свою расписную чашку и с крайне философским видом рассуждал о дурном состоянии современных фарфоровых заводов.

– И всё-таки это было жутковато, – не унималась Эмилия, пока они рассаживались по тем же местам, где сидели за ужином. – Особенно упоминание могилы. У меня до сих пор мурашки по коже.

– Пустые девичьи страхи, – сердитым шёпотом отрезала Додо, направляясь к своему стулу. – Воск есть воск. Какая ему разница, в какую форму стечь? Вся эта мистификация только нервы треплет. И перед сном ещё. Уймитесь уже.

– Зато как интересно обернулось, – парировала Марина Быстрова, и сёстры Шагаровы согласно закивали.

Венера молчала. На бледных щеках не было ни следа прежнего счастливого румянца. Она, кажется, вовсе не слышала подруг и просто прямиком направилась к своему месту возле отца.

Именно это рассеянное состояние, вероятно, и сыграло с ней злую шутку. Никто толком и понять ничего не успел.

Когда лакей отодвинул стул для княжны, та опустилась на него грациозным, отрепетированным движением. Раздался сухой хруст.

Задняя, слегка изогнутая ножка стула подломилась у самого основания. И Венера, не успев даже вскрикнуть, рухнула на пол. Попутно она опрокинула фарфоровую чашку. К счастью, пока пустую. Та, жалобно зазвенев, вдребезги разбилась о паркет.

Наступила секунда ошеломлённой тишины.

– Венера! – первым опомнился князь Голицын, вскакивая с места. – Ушиблась, мой свет?

Но его крик перекрыл звонкий, неестественно громкий смех Марины Быстровой.

– Ну вот, сбылось! Падающая звезда! Прямо как в гадании! Венера Михайловна, звезда наша! Право, не печальтесь! Это же презабавно вышло!

Слова повисли в воздухе, ядовитые и нелепые. Никто не подхватил смех, потому как ничего весёлого в ситуации не было. Венера, сражённая больше унижением и внезапным испугом, чем болью, залилась слезами, покуда отец и лакеи торопились поднять её на ноги.

На скуле княжны уже расползалось алое пятно, подсказывающее, что она вскользь ударилась в момент падения.

Поднялась суматоха. Ирецкая бросилась к воспитаннице с лицом, выражавшим одновременно ужас и немой укор: «Вот до чего доводят ваши глупости!»

Князь забормотал утешения.

– Дайте дорогу врачу! – прозвучал громкий, чёткий приказ Алексея Константиновича. Эскис протиснулся сквозь толпу. – Позвольте взглянуть, Венера Михайловна. Скажите, где болит? Голова не кружится?

– Да разойдитесь уже! – прогрохотал Бражников. – И нормальный стул подайте!

Пока все хлопотали вокруг Венеры, Варя отступила в сторону, чтобы не мешаться. Тут-то она и увидела, как старый, сухопарый лакей в потёртой ливрее, чьё лицо она мельком запомнила ещё со встречи у порога, ловко и почти незаметно подхватил сломанный стул и быстрым шагом направился с ним к той двери, через которую слуги вносили за ужином блюда. Сделал он это столь стремительно, что не оставалось сомнений – испорченный стул убирали специально до того, как им заинтересуются.

– Ничего серьёзного, Венера Михайловна, – услышала она слова Эскиса. Врач говорил мягко и явно пытался ободрить девушку. Затем он сказал князю Голицыну: – Прикажите принести лёд. Поутру будет синяк. Не печальтесь, холодный компресс сейчас и немного пудры завтра спасут ваше бедственное положение. А от случайностей никто не застрахован.

– У меня есть мазь с арникой, – спохватилась мадам Делакроа, оживившись более обычного. – Я сейчас принесу. После неё никаких синяков не останется.

Инцидент удалось замять, но праздничное настроение было безнадёжно испорчено. Для Венеры принесли к столу глубокое кресло. Мадам Делакроа возвратилась с баночкой мази, а Аглая – с завёрнутым в полотенце льдом. Последняя принялась рассыпаться перед хозяином и гостями в извинениях за «чудовищную случайность» и «ветхую мебель в старом доме», будто в том была хоть капля её вины.

Чайное общество быстро распалось. Даже неугомонный Бражников счёл за лучшее удалиться с сигарой в гостиную.

По настоянию Ирецкой смолянки оставили подругу на попечение её семьи и молча поднялись на второй этаж. Лестница казалась бесконечной, а коридор второго этажа, что тянулся в обе стороны, был освещён крайне скудно. У дверей своих комнат девушки неловко помедлили, прежде чем пожелать друг другу спокойной ночи и разойтись.

Прошло, вероятно, не больше пятнадцати минут. Варя и Эмилия переоделись в ночные сорочки и расчёсывали волосы, чтобы переплести косы ко сну, когда по всему дому пронёсся пронзительный женский крик. Такой надрывный, что кровь застыла в жилах.

Подруги в ужасе переглянулись. Драйер первая произнесла очевидное:

– Это Венера!

Они похватали свои клетчатые шали уже на бегу и выскочили из комнаты.

Коридор мгновенно наполнился людьми. Выбежали все смолянки, с нижнего этажа, гремя подошвами по лестнице, поднялись лакеи и горничные, а следом, тяжело дыша, появились князь, Ирецкая и мадам Делакроа.

Дверь в спальню Венеры была распахнута настежь. Сама княжна застыла в шаге у порога. Одна дрожащая рука была прижата ко рту, другую же она медленно подняла и трясущимся пальцем указывала на свою постель.

На белой кружевной накидке, что покрывала подушку, лежала маленькая жёлтая птичка. Шейка канарейки была сломана, как и её хрупкие крылышки. Вокруг неё, будто зловещий нимб, были рассыпаны мелкие шафранные перья.

Позолоченная клетка по-прежнему висела на своём месте у окна, но её ажурная дверца была открыта. Замочек-крючок болтался на винте.

– Кошка! – первым возгласом вырвалось у Анфисы, появившейся в дверях. – Должно быть, кошка! Забралась, окаянная, и задушила! Старая дурная крысоловка, это точно её проделки!

Князь потянулся было к дочери, но та, заметив мадам Делакроа, вдруг метнулась к ней и прижалась к своей бывшей гувернантке, как иное дитя к родной матери. Француженка обняла трясущуюся Венеру, отворачивая её от постели.

– Задам этой кошке, попадись она мне, – в сердцах пообещал Голицын, а потом велел лакею: – Гришка, да убери ты уже птицу, ей-богу! Нечего на неё любоваться. А постель немедля заменить, Анфиса!

– Моя Бижу, – отрывисто всхлипнула Венера, покуда мадам Делакроа наглаживала её по волосам. – Что же за вечер такой дурной.

Девушки между собой обменялись выразительными взглядами. Марина Быстрова округлила глаза и перекрестилась. Шагаровы и Додо повторили это движение.

Но Варя украдкой шагнула ближе, чтобы получше рассмотреть убиенную канарейку до того, как лакей завернул её в испорченную накидку с подушки. Представшая пред Воронцовой картина выглядела более чем сомнительной.

Во-первых, клетка висела высоко. Даже самой прыгучей кошке непросто достать.

Во-вторых, дверца. Венера закрывала её на маленький крючок с защёлкой. Он не был сломан. Его явно аккуратно открыли.

В-третьих, комната пребывала в полном порядке. Ни одна безделушка не сдвинута с места. Если бы здесь была борьба, следов обнаружилось бы куда больше. Перья валялись бы повсюду, а не были бы разложены аккуратно, чего не сотворила бы ни одна кошка.

В-четвёртых, птица выглядела целой, если не считать сломанной шеи и крыла. Её не то что не съели – даже не помяли толком.

Взгляд Воронцовой скользнул по перепуганным лицам подоспевших слуг. Она искала одно конкретное лицо. Тёмные живые глаза, густые брови, скромная брошь-пчёлка.

Но Аглаи среди них не было.

Горничная именинницы, первая, кто должен был примчаться на крик своей барышни, отсутствовала. Её не было ни в толпе, теснившейся в дверях, ни в коридоре.

Марья Андреевна приблизилась к воспитанницам и сурово сдвинула брови.

– Гадали, говорите? C'est inimaginable¹⁷, – едва слышно отчеканила она. – На ночь я остаюсь в комнате Венеры Михайловны. Об этом происшествии – ни слова. Никаких суеверных разговоров. Вы поняли меня? Это случайность. Грустная, но случайность. А сейчас всем спать. Живо.

Девушки потянулись прочь из комнаты. По пути каждая помедлила возле Венеры, чтобы сказать ей что-нибудь ласковое в поддержку. На выходе Эмилия снова задержалась, дожидаясь Варю. Испугавшись идти по коридору одна, она порывисто обернулась и задела плечом дверь.

Та плавно качнулась из стороны в сторону. Воронцова задумалась об этом, лишь когда они миновали половину коридора. Осознание очевидного прошибло её мгновенным шоком: визгливые дверные петли более не скрипели на весь дом. Кто-то предусмотрительно смазал их, чтобы не привлекать внимания. И этого уж точно не могла сделать ни одна кошка.