Kitabı oxu: «Эхо в лабиринте»
Глава 1. Четырнадцатый этаж
Полина
Дверь хлопнула в семь двадцать три.
Полина знала точно — не потому что смотрела на часы, а потому что звук был особенный. Не тихий, как будто уходишь и стараешься не разбудить, а обычный, рабочий хлопок: я ушла, день начался, до свидания. Сначала папина дверь — раньше, ещё в темноте, когда Полина только просыпалась и сразу проваливалась обратно. Потом мамина — вот эта, в семь двадцать три. С пакетами, со звоном ключей, со стуком каблука о порог.
Потом — гул лифта за стеной. Поехал вниз.
Потом — тишина.
Полина лежала под балдахином и слушала, как квартира привыкает к тому, что она в ней одна. Это было слышно — не звук, а его отсутствие. Когда родители дома, в квартире есть какой-то фон: кофемашина, папины кресло и клавиатура, мамин телефон, голоса из новостей. Квартира звучит. А сейчас — только дом.
Дом всегда что-нибудь говорил сам с собой. Трубы постукивали за батареей. Лифт — теперь уже ехал обратно вверх, не к ним, к соседям с двенадцатого. Сосед сверху ходил — топ, топ, топ, из угла в угол, как будто забыл что-то важное и ищет, куда оно закатилось. Полина давно придумала, что он ищет потерянный день. Очень большой день, который не помещается под диван, но всё равно куда-то исчезает каждое утро.
Балдахин над кроватью был задёрнут плотно. Сиреневый тюль пропускал свет плохо — только серое пятно окна светилось сквозь него, расплывчатое, неуверенное. Сентябрь за окном никак не мог решить, хочет он быть настоящим или так, для вида.
Соня сидела на соседней подушке.
Соня была серая, мягкая, с большими круглыми глазами — один прямо, другой чуть вкось, потому что пуговица разболталась два года назад, мама обещала пришить, но всё как-то не доходили руки. Полина взяла её и прижала к щеке. От Сони пахло чем-то давним — не плохим, а просто давним, как пахнут вещи, которые были рядом очень долго.
— Они ушли, — сообщила Полина.
Соня смотрела вкось.
— Ну и пусть, — сказала Полина, хотя Соня ничего не отвечала. Просто иногда нужно сказать вслух. Не чтобы кто-то услышал — просто чтобы слова были снаружи, а не внутри. Внутри они иногда мешались, толклись, не давали думать о другом.
Сверху прошёл сосед. Топ. Топ. Остановился. Потом снова — топ, топ, в другую сторону. Нашёл, наверное. Или нет, просто решил искать в другом месте.
Полина отдёрнула балдахин и села.
Комната была такой же, как всегда. Стены — светло-серые, но почти не видно: она оклеила их рисунками вплотную, с краю до краю, там где дотянулась. Радужные драконы, замки с башнями, принцессы с мечами вместо веретён, лабиринты — их она рисовала просто так, без цели, водила ручкой и смотрела, куда выведет. Некоторые рисунки висели уже года два, по краям пожелтели от скотча, немного отклеились. Полина их не снимала.
На полу лежали носки — один розовый, один белый в горошек. Пары ни у одного не было. Они жили рядом, как соседи, которые давно перестали здороваться.
Полина надела оба.
На кухне пахло кофе — не настоящим кофе, а остатком запаха, следом. Мамина чашка стояла в раковине, ополоснутая. Кофемашина была выключена. На стеклянном столе лежала записка — белый листок, сложенный пополам, с именем «Полина» снаружи маминым ровным почерком.
Полина взяла её.
Завтрак в холодильнике. Люблю. Буду поздно.
Три предложения. Точка, точка, точка.
Она прочитала ещё раз, потом сложила записку пополам и положила на подоконник — к остальным. Там была стопка, наверное, штук восемь или девять. Все примерно одинаковые. Иногда менялось «завтрак» на «суп», «поздно» на «к шести», иногда добавлялось «целую» или «выпей витамины». Но «люблю» было всегда. Каждый раз. Это, наверное, было важно — Полина решила, что важно, и поэтому записки не выбрасывала.
Завтрак был в холодильнике: два бутерброда с сыром под плёнкой, пять помидоров черри и стакан молока, тоже затянутый плёнкой — чтоб не пролилось, пока Полина сама дойдёт.
Она поставила тарелку на стол, принесла из комнаты Соню, усадила её на второй стул.
— Ты будешь помидоры? — спросила Полина.
Соня не будет.
— Тогда эти два твои. — Полина отодвинула к ней два помидора черри.
Ела медленно. Сыр был твёрдый, немного резиновый, мама покупала именно такой — «в нём кальций». За окном кухни серело небо и светилось окно напротив — там двигался кто-то тёмный, туда-сюда, туда-сюда. Может, тоже искал свой потерянный день.
— Сегодня придёт Аглая, — сообщила Полина Соне.
Соня смотрела в стол.
— Ну я знаю. — Полина съела последний помидор — тот, что предназначался Соне. — Я тоже не очень.
Это было не совсем честно. Полина не то чтобы не любила Аглаю. Аглая была как мебель — как диван или холодильник. Холодильник ты не любишь и не не любишь, он просто есть, стоит, гудит. Аглая тоже просто была. Садилась, доставала телефон, смотрела в него, пока не уходила. Иногда говорила «ела?» или «не шуми». Полина отвечала. На этом обычно всё заканчивалось.
Она убрала тарелку в раковину, ополоснула стакан.
Вернулась в комнату, залезла под балдахин, взяла Соню.
— Как ты думаешь, — спросила она у потолка, — четырнадцатый этаж — это высоко?
Соня думала, что высоко.
— Я тоже думаю, — согласилась Полина. — Отсюда всё маленькое. Машины маленькие, люди маленькие. Как будто мы с тобой в облаке живём, а всё остальное — там, внизу. И мы до него почти не достаём.
Она помолчала.
— Наверное, это хорошо.
Хотя она не была уверена.
Домофон зазвонил в половине десятого.
Полина сидела за столом и рисовала лабиринт — стены, коридоры, развилки. Один коридор вёл в тупик, другой разветвлялся, третий, кажется, шёл куда надо, но она ещё не решила куда.
Домофон снова — коротко, требовательно.
Она отложила ручку, прошла в прихожую. В прихожей было зеркало — во весь рост, у самой двери. Полина старалась на него не смотреть, особенно вечером, когда в квартире темно и оно отражало что-то неправильной формы. Сейчас было утро, но всё равно — она взяла трубку домофона, глядя в сторону.
— Открой, это я, — сказал придавленный голос из динамика.
Аглая. Полина узнала по интонации — домофон делал любой голос похожим на робота, но интонация оставалась. Она нажала кнопку, не глядя в глазок, повесила трубку.
За дверью зашумел лифт. Поехал вверх. Остановился на их этаже. Щёлкнули двери. Шаги по коридору — ровные, никуда не спешат.
Полина вернулась в комнату и взяла ручку.
Она успела дорисовать ещё один коридор, когда в замке повернулся ключ.
Глава 2. Человек-мебель
Полина
Аглая вошла и сразу стала занимать место.
Не в плохом смысле — просто она была крупнее, чем казалось, когда её не было. Когда Аглаи не было, квартира была полностью Полинина. Можно ходить по коридору в несовпадающих носках, говорить вслух с Соней, сидеть где хочешь. А когда Аглая приходила — квартира делилась. Не пополам, не по-честному, просто в ней появлялся ещё один человек, и пространство как-то перераспределялось само.
В прихожей зашуршала куртка — Аглая вешала её на крючок. Полина стояла в дверях своей комнаты и наблюдала. Аглая никогда не смотрела в зеркало, когда раздевалась. Другие, наверное, смотрели — поправить волосы, проверить лицо. Аглая просто снимала куртку, доставала из кармана матерчатый мешочек со сменной обувью, садилась на пуфик, меняла кроссовки на балетки, вставала. Всё это — без единого взгляда в зеркало. Как будто её там всё равно нет.
Она прошла на кухню, не глядя на Полину.
— Ела? — спросила Аглая уже оттуда.
— Да, — сказала Полина.
— Уроки во сколько?
— В десять.
— Хорошо. Сиди.
Полина постояла ещё секунду в дверях, потом вернулась в комнату.
Она не закрыла дверь до конца. Оставила щёлку — ровно такую, чтобы был виден угол кухни: часть холодильника, угол стола и табуретка у окна. Табуретка была Аглаина. Не её собственная, конечно, но Аглая всегда садилась именно туда — с первого дня, четыре года назад. Полина тогда была маленькой и думала, что, может, на других стульях сидеть нельзя и Аглая это знает, а они с мамой нет. Потом поняла, что просто так получилось. Аглая пришла, увидела табуретку в углу, села — и всё, больше не думала об этом.
Из-за щёлки Полина видела, как Аглая устраивается.
Это происходило быстро и всегда одинаково: дошла до табуретки, села, спина чуть согнулась, голова наклонилась — и рука уже лезет в карман кофты за телефоном. Как будто рука делала это сама, пока остальная Аглая ещё только садилась. Телефон лёг в ладонь, экран загорелся, палец пошёл вверх по ленте.
Медленно. Ровно. Как маятник.
Полина смотрела.
Аглая не двигалась. Голова не поворачивалась. Плечи не менялись. Только палец — вверх, пауза, вверх — и иногда глаза двигались чуть быстрее, когда что-то задерживало взгляд. Раз она беззвучно улыбнулась чему-то в экране. Полина этого почти не заметила — было слишком быстро, как тень от облака по стене.
Статуя, — подумала Полина.
Она не сразу нашла слово. Сначала было — неживая, но это неточно: Аглая дышала, моргала, палец двигался. Потом — мебель, но мебель совсем не двигается. А статуя — вот статуи бывают очень подробные, с пальцами, с морщинами, с выражением лица, которое застыло навсегда. И всё равно сразу понятно, что внутри камень. Что если постучать — тук-тук-тук — там пусто.
Полина очень тихо постучала пальцем по дверному косяку. Три раза.
Аглая не подняла голову.
Конечно.
Полина отошла от двери, взяла с кровати Соню и села на пол, прислонившись спиной к кроватной ножке. Это было её место — не за столом, не на стуле, а вот так, на полу, где ламинат холодный и твёрдый, но зато никуда не надо смотреть, кроме своих коленок и Сони.
— Она опять каменная, — сказала Полина Соне шёпотом.
Соня знала.
— Интересно, — продолжала Полина, — статуи что-нибудь чувствуют? Вот если им холодно — они чувствуют?
Соня не знала. Это был вопрос трудный.
— Я думаю, нет, — решила Полина после паузы. — Потому что чтобы почувствовать, надо сначала заметить. А Аглая ничего не замечает. — Она чуть помолчала. — Может, она там живёт. В телефоне. А сюда только тело приходит, чтобы мама не волновалась.
Это звучало правдоподобно.
Полина подтянула к себе альбом, нашла ручку под подушкой и открыла на чистом листе. Нарисовала табуретку — четыре ножки, сиденье. На табуретке фигуру: голова, туловище, руки, ноги, в руке прямоугольник телефона. Подумала и добавила штриховку — мелкую, поперечную, как бывает на рисунках, когда показывают камень. Сделала трещинки по бокам. Потом ещё одну, длинную, через всё туловище, от плеча до бедра.
Каменная Аглая с каменным телефоном.
Полина посмотрела на рисунок, склонив голову набок.
Похоже.
Она написала внизу мелкими буквами: Аглая. Статуя. Живёт в телефоне. Подумала и добавила знак вопроса — потому что не была до конца уверена, вдруг внутри у статуи всё-таки что-то есть, просто глубоко, и не достать.
За окном посветлело чуть-чуть — не солнце, просто серость стала чуть светлее. До урока оставалось семь минут. Полина убрала альбом под кровать, встала, отряхнула колени.
В щёлке двери Аглая сидела на той же табуретке в той же позе. Палец шёл вверх по экрану.
Полина закрыла дверь.
Аглая
В ленте шло обычное: чужие дети, чужие коты, рецепт запеканки из трёх ингредиентов, которую она никогда не приготовит, новости — пролистала не читая — снова коты, видео про квартиру с белыми стенами за триста тысяч ремонта. На последнем остановилась секунд на двадцать. Белые стены, светлое дерево, никаких лишних вещей. Потом пролистала дальше.
Из комнаты не было слышно ничего, потом — чуть слышный шёпот. Полина разговаривала с игрушкой. Она это делала часто — Аглая замечала краем уха, не вслушиваясь: что-то про статуи сегодня, кажется. Нормально. Дети так делают, особенно когда им не хватает живых собеседников. Это она помнила из педколледжа — там много чего рассказывали про воображаемых друзей и ролевые игры, про то, как дети проживают через них то, что не умеют проговорить вслух.
Аглая давно забыла большую часть того курса.
Это почему-то осталось.
Она долистала ленту до вчерашнего места, перевернула, начала заново. Алгоритм знал, что ей нравится — лучше, чем она сама. Она давно перестала выбирать, просто открывала и смотрела то, что давали. Это было проще.
Чайник на плите давно остыл.
Аглая поднялась, подошла к окну. Двор внизу — серый, сентябрьский. Машины на парковке, двое мужчин у подъезда, одна женщина с собакой. Собака тянула поводок, женщина тянула обратно — молча, привычно, как давний спор без победителей.
— Аглая, — позвала Полина из комнаты, — скоро десять.
— Хорошо, — сказала Аглая.
Она налила воды в кружку, размешала растворимый кофе — свой, из кармана куртки, маленький пакетик. Вера Александровна не запрещала пользоваться их, но Аглая не брала чужого без разрешения. Это была единственная граница, которую она держала автоматически, не думая.
В комнате скрипнул стул — Полина садилась к компьютеру. Потом загрузка, потом голос учительницы, далёкий и слегка смазанный помехами:
— Доброе утро, Полина. Начнём?
— Доброе утро, Марина Юрьевна.
Аглая вернулась на табуретку. Кофе был горячим. Телефон лежал в руке — привычно, как продолжение ладони.
Она нашла, где остановилась, и продолжила листать.
Глава 3. Окно в мир
Полина
Экран показывал девять окошек.
В одном — Елена Сергеевна, крупнее других, потому что она вела урок. Пожилая, с короткими седоватыми волосами, в очках на цепочке, которые она иногда снимала и держала в руке, когда думала. За её спиной был книжный шкаф — настоящий, с настоящими книгами, Полина всегда смотрела на него и пыталась разобрать корешки, но разрешение не позволяло.
В остальных восьми окошках — одноклассники. Полина знала их имена по подписям внизу, лиц почти не помнила — они всегда сидели с выключенными микрофонами, иногда камеры тоже были выключены, и тогда вместо лица было серое прямоугольное ничто с именем. Сегодня все восемь были с камерами, но никто не двигался — кто-то смотрел в экран, кто-то явно смотрел куда-то в сторону, одна девочка — Полина знала, что её зовут Соня, это было странно, как будто одноклассницу назвали в честь игрушки — что-то ела, прикрывая рот рукой.
Полина сидела прямо. Это было важно — сидеть прямо на онлайн-уроке, потому что камера видит. Она сутулилась всегда, но на уроках старалась.
— Итак, — говорила Елена Сергеевна, — Герда идёт за Каем через весь холод, через всех разбойников и всех ворон. Она не останавливается. Почему? Потому что любит. Любовь — вот что ведёт её. А Кай — он забыл. Осколок зеркала в глазу сделал своё дело: он сидит во дворце Снежной королевы и складывает из льдинок слово «вечность», и ему хорошо. Как вы думаете — хорошо ли это, что ему хорошо?
Пауза. Елена Сергеевна смотрела в камеру поверх очков.
В окошках никто не двигался. Девочка-Соня перестала жевать. Кто-то с серым прямоугольником вместо лица чуть шевельнулся.
Полина подняла руку — не настоящую руку, а нажала кнопку «поднять руку» в зуме. Значок ладони появился рядом с её именем.
— О, Полина, — сказала Елена Сергеевна с лёгким удивлением. Полина не часто поднимала руку. — Слушаем тебя.
Полина включила микрофон.
— А может, Каю было хорошо у Снежной королевы? — сказала она. Голос вышел тише, чем в голове, и немного не свой — как всегда, когда говоришь вслух то, что думал только внутри. — Там красиво. Тихо. Никто не дёргает.
Она остановилась. В окошках — ничего, только девочка-Соня снова начала что-то жевать.
— Интересная мысль, — сказала Елена Сергеевна. Улыбнулась — не насмешливо, по-настоящему, Полина умела отличать. — Но сказка учит нас, Полина, что семья важнее льда. Герда приходит — и лёд тает. Значит, что-то живое в Кае всё-таки осталось. Ему только казалось, что хорошо.
— А если не казалось? — сказала Полина.
Пауза получилась длиннее.
— Тогда бы он не заплакал, — ответила Елена Сергеевна мягко. — Когда Герда заплакала — её слёзы растопили осколок. И Кай заплакал тоже. Значит, где-то глубоко он помнил. Он просто не мог достать это «помнил» сам.
Полина кивнула. Выключила микрофон.
Урок продолжился. Елена Сергеевна говорила про символику снега и льда, про то, что холод в сказке — это не просто погода, а состояние души, когда перестаёшь чувствовать. Полина слушала, но одним ухом. Другим она думала про Кая.
Про то, каково это — сидеть в тишине и складывать слово из льдинок.
Она представляла это так: большой белый зал, высокие окна без занавесок, и в окна видно только небо — белое, ровное, без облаков, как чистый лист. Никаких голосов. Никаких шагов. Никакого — «ела?», «уроки во сколько?», «что ты как маленькая». Только ты и льдинки, и ты складываешь из них слово, и слово длинное, и можно складывать его очень долго.
Может, это и есть «хорошо», думала Полина.
Не навсегда. Просто — хорошо.
Урок закончился в одиннадцать пятнадцать. Елена Сергеевна попрощалась, окошки одно за другим погасли. Последней исчезла девочка-Соня — она помахала кому-то рукой, явно не в камеру.
Полина закрыла вкладку.
Альбом лежал на столе рядом с клавиатурой — она всегда держала его рядом, на случай. Полина открыла его на чистой странице и взяла белый карандаш. Потом серый. Потом голубой, самый бледный из набора.
Она рисовала долго.
Снежная королева получилась не такой, как в книжке. В книжке была картинка — женщина с острым лицом и холодными глазами, вся в углах, вся — опасность. Полина эту картинку не любила. Она рисовала свою.
Её Снежная королева сидела на троне — не прямо, а немного боком, чуть ссутулившись. Лицо не злое — просто усталое. Глаза смотрели не на Кая, не на дверь, не вперёд — в сторону, немного вниз, куда смотрят, когда думают о чём-то, чего нет рядом. Платье длинное, белое, но Полина сделала его не острым и не хрустящим — мягким, как снег, который уже немного подтаял.
Одна рука лежала на подлокотнике. Другая — в воздухе, не сжатая в кулак, а просто — открытая ладонь. Как будто кто-то должен был взять эту руку, но не взял, и она так и осталась.
Полина отложила карандаш и посмотрела на рисунок.
Потом написала внизу: Она просто хотела, чтобы было тихо.
Убрала альбом под стол.
За дверью Аглая сидела на табуретке — Полина слышала тишину, которая бывает, когда человек не двигается и смотрит в телефон. Такая тишина немного другая, чем просто тишина. В ней есть кто-то, но этого «кто-то» как будто нет.
Полина взяла Соню, прислонилась спиной к кровати и закрыла глаза.
Представила белый зал. Высокие окна. Льдинки на полу, холодные и прозрачные.
Тихо.
Никто не дёргает.
Елена Сергеевна
После того как последнее окошко погасло, она ещё минуту сидела перед тёмным экраном.
Двадцать два года она вела литературу — сначала в обычной школе, потом перешла на дистанционный формат, когда спина окончательно отказалась терпеть пластиковые стулья. Дети в окошках за эти годы слились в одно большое полотно — одни и те же вопросы, одни и те же ответы, одни и те же взгляды в сторону, когда думали, что камера не видит.
Но этот вопрос сегодня она запомнит.
А может, Каю было хорошо?
Она сказала правильное — про слёзы, про осколок, про то, что он помнил. Это был правильный ответ, методически верный, соответствующий программе. Андерсен имел в виду именно это, и это важно.
Но пока она говорила — думала о другом.
О том, как Полина смотрела в экран. Не в камеру — в экран, немного мимо, как смотрят, когда говорят не учителю, а вслух тому, что внутри. И лицо у неё было не вопросительное, а почти утвердительное — как будто она не спрашивала, а проверяла: вдруг кто-то наконец скажет «да, хорошо, ты права».
Елена Сергеевна сняла очки, подержала в руке.
Потом открыла журнал, нашла имя. Кузнецова Полина. Домашнее обучение. Второй год.
Поставила галочку за активность на уроке.
Закрыла журнал.
