Kitabı oxu: «Лучезарный след. Том первый»

Name: Лучезарный след. Том первый
Author: Елена Суханова
ISBN: 978-80-7499-273-5

Елена Суханова

Şrift:

Елена Суханова
Лучезарный след
Том первый

Возрастное ограничение: 16+

Корректор: Алексей Калинин

Пролог

Коридоры университета вдруг прорезал оглушительный, чудовищный вопль. Такой, что у ночного охранника волосы на голове зашевелились. Он оторвал взгляд от экрана и перевёл его на стекло своей каморки возле входа. Оттуда хорошо была видна лестница, уводящая на второй этаж. Крик прилетел явно оттуда. Сверху.

Вслед за воплем донёсся какой-то шум, а потом по лестнице потянулись клубы серебристого дыма или тумана. Судя по тому, что тут же сработала противопожарная сигнализация, всё-таки дыма. Клубы принимали отчётливые формы. На лестнице возникала то голова исполинского змея, то скачущая лошадь, то беззвучно рыкающий лев. Дым повисел над лестницей и втянулся обратно.

У охранника отлегло от сердца. Он понял в чём, скорее всего, дело. Вздохнул при мысли, что стоит пойти посмотреть, кто там наверху бедокурит. Встал, пригладил рукой волосы. Помедлил. Прислушался к новостям. Счёт последнего матча объявлять не торопились. И покинул каморку.

Он не первый год дежурил в старейшем корпусе известного университета. И всегда выпадали скучнейшие смены. Охранник тупел и толстел, как и полагается при такой работе. И вот надо же, что-то из ряда вон произошло именно тогда, когда очень сильно хотелось толстеть и тупеть дальше.

Охранник начал подниматься по лестнице. По старой, очень красивой мраморной лестнице, крытой серым ковром. Широкая снизу, кверху лестница сужалась. На чугунном ограждении вились цветы, на их листьях сидели птицы с вечно раскрытыми клювами. Работа литейщика, вероятно, была направлена на то, чтобы все поняли – птицы поют.

Некогда в этом дворце жили князья. Позднее один из них и основал университет, завещав свой дом учащимся.

Наверху снова раздался шум. Охранник прикинул: на третьем этаже. Там, где находится кабинет директора. Неудивительно.

Опять откуда-то потянулось щупальце дыма. Приняло форму осминожьей конечности с присосками, погладило идущего по плечу, потом скукожилось и удрало назад. Рука с круглыми пальцами продолжала скользить по вытертым деревянным перилам.

Охранник когда-то учился в Чародейной школе. Только в школе он и учился. И хорошо помнил свои мысли о том, как неплохо было бы залезть в кабинет директора и стащить из несгораемого шкафа пакет билетов перед важной контрольной. Тогда ему объяснили, что на таких шкафах обычно стоит волшебная защита, и эмоции, которые она подарит нарушителю, запомнятся ему на всю жизнь.

Видимо, не все в курсе.

Сирена продолжала заливаться. Дежурный слышал звук брызгающей воды. Она пропитывала ковёр на лестнице. От стен отразилось эхо быстрых шагов. Кто-то спешил навстречу. И вскоре на лестницу вылетела тощая девица в джинсах, белой блузке и жилетке с эмблемой университета – головой белого единорога на синем фоне. Длинные светлые волосы нарушительницы свисали мокрыми прядями. Одежда тоже кое-где промокла.

Они встретились между вторым и третьим этажами. Увидев охранника, девица остановилась несколькими ступенями выше.

– Ну? Приехали? – осведомился у неё блюститель ночного порядка.

Девица тяжело дышала, не сводя с него взгляда, и кусала губу. Потом выпалила:

– Я заплачу, если отпустите.

– Фу, как неоригинально, – поморщился дежурный. – Пойдём-ка глянем, что там творится. – И он сделал шаг вперёд.

Девица попятилась.

– Я много заплачу, только дайте уйти. У меня богатые родители, – она отступила, поднявшись на ступеньку.

– Я знаю, – продолжал идти охранник. – Здесь у всех богатые родители.

– Я вас обеспечу. На всю оставшуюся жизнь. У вас, что, денег много?

– Может, мне дорога моя работа? – хмыкнул блюститель и добавил, услышав звук ещё одной сирены с улицы: – К тому же поздно. За тобой стражи приехали.

Не торопясь, они добрались до третьего. Девица так и шла по лестнице спиной вперёд. Из открытой двери кабинета директора продолжали высовываться дымные лапы. Превращались в головы быков, котов, рыб, слонов – и снова убирались. С потолка лилась вода. Охранника поток сверху не задевал. Но ботинки начали хлюпать. Из коридора третьего этажа ковёр недавно убрали. В химчистку отправили. Хорошо, хоть не промок.

– Сразу надо было стражей вызывать?! – девица заговорила нагло и перешла на ты: – А ведь можем ещё договориться. Сколько тебе нужно? Мне нельзя попадаться. У меня последнее предупреждение. Заплачу любую цену.

– Так я их не вызывал. Это ты. Сигнализация, вернее. Может там и не стражи, а пожарные. Но стражи сейчас тоже пожалуют. И директриса. И профессорский состав.

Через час дежурный и нарушительница сидели в кабинете директора, очищенном от дымных видений. Тут же находилась и мать девицы. Откинулась в кресле, нервно постукивала ногтями по подлокотнику. И сама госпожа директор – властная женщина лет сорока пяти по фамилии Рыбоконь. Эта фамилия вызывала смешки и многочисленные шуточки учащихся. Она не нравилась и самой носительнице, но что уж…

В коридоре кто-то из профессоров разговаривал с прибывшим недавно стражем. Или с пожарным инспектором. Или с обоими сразу.

Рыбоконь расхаживала от стены к стене и говорила:

– …в конце концов, я повторно приняла Лучезару в университет только из благого расположения к вашей семье. А она не хочет учиться. Прогуливает занятия. Накопила кучу долгов ещё с позапрошлого года. У неё четыре испытания не сданы! А сейчас удумала влезть ко мне, чтобы украсть вопросы завтрашней работы! Немыслимо! Лучезара, о чём ты думала?!

Виновница ночного происшествия только потупила глаза.

Из-за двери донеслись шаги, и в кабинет вошёл дядя Лучезары.

«И его с постели подняли, – подумала девица. – Ладно ещё не очень поздно. Двенадцатый час, наверное».

Она спряталась после занятий в одной из аудиторий. Преподавательница закрыла её, когда уходила, но у Лучезары имелся дубликат ключа. И от директорского кабинета тоже.

Возмутительница спокойствия подождала, когда всё затихнет. Выяснилось, что профессора не торопятся домой. Или у них посиделки были в преподавательской? А затем выбралась наружу и проникла в нужный кабинет. Кто же знал, что там серьёзная охранная система и навстречу из шкафа попрёт нечто невообразимо пугающее, мохнатое, возглавляющее орду мертвецов? Хорошо, что это лишь привиделось. Однако в первый момент очень напугало. Дверь за спиной Лучезары захлопнулась, а из шкафа продолжал валить дым. Странно, но дверь для него помехой не являлась. Дымные фигуры проходили сквозь неё. Вопила сирена. Виновница происшествия не сразу смогла отыскать выход.

«Добро ещё, что отчима сейчас нет в городе. Мать и дядька поорут и затихнут. А вот отчим умеет долго не затихать».

– Может, мы как-то договоримся? – неуверенно начал дядька после того, как Рыбоконь угомонилась, немного спустив пар.

– Это у вас семейное? – шёпотом поинтересовался охранник, толкнув Лучезару в бок. – Договариваться?

Девица и не повернулась в его сторону. Она смотрела на дядьку. «А ведь у них такая любовь была с директоршей». Собственно, потому плохую ученицу и взяли снова в университет, откуда уже два раза выгоняли за неуспеваемость.

– Нет! Нет! Нет! – вскричала Рыбоконь. – Теперь она уже перешла все границы! Сейчас ещё приедут из Чародейного учебного совета. И не поздоровится всем!

– Стоит ли им сообщать? – всё также робко мялся дядька.

«Вообще-то он мужик конкретный, – отвлечённо размышляла Лучезара, – но перед авторитетной Рыболошадью все пасуют. Как же они похожи с папочкой! Братья, видать. Только тот более безалаберный!»

– Не могу я им не сообщать. Это система такая. У них тоже сигнал прозвучал.

Спустя минуту дядька и Рыбоконь вышли в коридор, видимо, желая спрятаться от свидетелей. Оттуда донёсся директорский голос:

– Я сомневаюсь, что её вообще теперь примут хоть в одно Чародейное учебное заведение города. Вы, конечно, можете отправить девочку за океан, но папа вряд ли станет за ней присматривать. А присмотр Лучезаре ох как нужен!

«Как же мне все надоели со своей опекой!»

Мать подняла на нарушительницу тяжёлый взгляд и прошипела:

– Что сидишь? Иди мой полы! – после чего обратилась к охраннику: – Дайте ей швабру!

Оба повиновались и встали с места.

– И сигарету мне дай, – продолжила мать. – Я знаю, что ты куришь.

Собирая с пола в коридоре воду, Лучезара старалась думать о приятном. В голову лезло только неприятное, но Лучезара не оставляла попыток. Вспоминала советы своего мозгоправа.

На лестнице возникли ещё трое. Женщина в элегантном строгом костюме, с хищной улыбкой. И двое мужчин. Не менее строгих и хищных.

– И кто это у нас нарушил полуночный покой? – идя навстречу, вопросила женщина.

Рыбоконь указала на Лучезару. Та застыла с тряпкой в руке, поняв, что это и есть люди из Чародейного учебного совета. Суровый взгляд женщины и блуждающая на её губах недобрая улыбка не сулили ничего хорошего.

– Ну и нажила ты себе проблем, деточка!

Отступление

В русских сказках существовало много необычного. Волк разговаривал, а Баба-яга помогала герою побить всех плохих. Названый брат всячески опекал неродную сестру, а чародейство считалось обычным делом.

Часть I

Глава I

-…я ему сказала, что хочу золотую цепочку, и тогда… ну намекнула, что, быть может… как-нибудь и вообще… Короче, пусть покупает.

– А если купит?

– Я ему поулыбаюсь и скажу, что не судьба нам вместе быть, – последние слова Радмилка пропела. – В конце концов, он же сам виноват. Нечего жене изменять и к молоденьким девушкам подкатывать.

Никогда не понимала стремления Радмилки обязательно урвать кусок от жизни. Или хотя бы множество кусочков от тех, кто ей в этой жизни встречается. То есть я, конечно, знаю, что у неё это в крови. Семейное, так сказать. Родители – торговцы. Их семья не одно поколение покупкой-продажей занимается. И сама Радмилка на рынке работала, ещё когда в школе училась. Потом приехала в Великоград, поступила в Академию и подработку нашла опять же на базаре. Ватрушками в ларце торгует. Что называется, привычка – вторая натура. На базаре она с этим женатиком и познакомилась. К ней там постоянно кто-то клеится. Радмилка симпатичная. Миловидная. Слегка полнотелая, но ей это идёт. А женатик – маленький, кругленький, лысеющий. Вот за цепочку лишь она ему и улыбается.

Бред какой-то.

А может, я ей просто завидую?

Я-то сама никому не улыбаюсь. А ведь по работе положено. На свою относительно сытую ученическую жизнь зарабатываю в харчевне в трёх кварталах от общежития. Продаю умение не уронить тарелку с горячим бульоном на колени особо мерзкому клиенту. Они меня раздражают все до единого. И даже за сундук цепочек я бы никому из них улыбаться не стала.

Какая-то я сердитая в последнее время.

Ушла бы с удовольствием из харчевни, но как-то нужно жить в Великограде. Иногда кушать. Платить за общежитие, одеваться, оплачивать пользование Всемирным Кружевом. Нас тут таких много. Кто-то приехал учиться, кто-то – работать. Кто-то приехал учиться, но пошёл работать. И все желают оставаться в столице. Хотя княжество велико. По количеству земель – самое большое государство в мире. Причём, не только в нашем измерении. То есть альтернатив хватает. Однако манит лишь Великоград. Почему-то…

– Побежала я на торжище, – невнятно проговорила Радмилка, крася губы у зеркала. – Должна Златка прийти, она у меня деньги занимала и пачку сигарет.

– Сама скоро уйду. У меня смена, – отозвалась я с кровати, пытаясь удержать в мозгу то, о чём читала в учебнике.

– Да я просто сообщаю. Златка не стремится долги отдавать. Тут мы с ней похожи.

Раздался стук в дверь. Я заметила, как удивлённо взметнулись Радмилкины брови. И сама изумилась: неужто Злата? Они друг у друга постоянно деньги занимают. И курят столько, что селекционерам пора уже приспособить земли Руси под выращивание табака. Пусть даже магическим способом. Но дверь открылась, и на пороге появилась староста общежития. Дородная такая женщина, ещё не пожилая, но уже вся седая. Свои волосы она никому старается не показывать. Следует древней традиции, о которой в больших городах люди предпочитают забывать. Просто мы с ней однажды в душе одновременно мылись. Общежитие – оно и есть общее житьё. Красивые такие седые волосы до колен.

– Девочки, – властно обратилась к нам староста, входя в комнату и прикрывая за собой дверь, – Радмила, Добряна, у меня для вас новость.

– Хорошая или плохая? – поинтересовалась Радмилка, снова поворачиваясь к зеркалу.

– Даже не знаю, – загадочно произнесла староста.

– Малина Борисовна, – я поднялась с кровати и отложила в сторону учебник. – Какой у вас костюм! Обалдеть!

– Красивый, правда? – заулыбалась староста. – Это у меня дочка в Подпекаемые земли ездила отдыхать. Привезла вот. Всё, как у них. По моде. Шаровары. Рубаха длинная. И этот… как его бишь?.. вылетело.

– Тюрбан, – подсказала Радмилка. Она знала. Она одно время торговала как раз такими шмотками, привозимыми из Подпекаемых земель и всяких сопредельных территорий.

– Ну да, – кивнула Малина Борисовна. – Хлопок. Нежненький такой. Полосатенький, яркий. Ох, мне так нравится!

– Ага, – Радмилка пощупала ткань. – И качество хорошее. Видно.

Я покивала.

– Ну, так что там с новостью?

– Девочки, – староста всплеснула руками. – Соседку я к вам подселяю.

– Не-е-ет, – простонали мы с Радмилкой. Вернее, я простонала, а Радмилка возмутилась. А что? Меньше народу – дышать легче.

– Не спорьте, – Малина Борисовна посуровела, спорить с ней действительно расхотелось. – Там такая девица. Она с Острова. Не могу же я её куда попало поселить. А у вас комната приличная, и вы тоже обе вроде ничего. И кровать одна свободна.

– И чего этой профурсетине нужно в нашей Академии? – голос Радмилки звучал нагло, но говорила она полушёпотом.

Это неудивительно. Когда речь заходит о людях с Острова, все, кроме разве что самых смелых, понижают голос. А самые смелые на всякий случай оглядываются по сторонам. Дело в том, что, даже если рядом нет посторонних, всегда существует возможность, что тебя услышит человек с Острова. Поэтому лучше не говорить про Островных гадости, пусть они этого иногда и заслуживают. Чародейное сословие, что тут скажешь? Мы, Численные, можем сколько угодно прогрессировать, совершенствовать технические изобретения, продвигаться дальше в научных открытиях, но колдуны всегда будут впереди.

– Не знаю, – Малина Борисовна тоже заговорила тише. – Я двадцать лет староста общежития. При мне эта девочка уже четвёртая из Островных, кто хочет учиться у нас. Раньше, говорят, желающих находилось больше. И я всё время думаю: для чего им это? У них же там свои школы и училища. И высшие всякие тоже. Зачем им наше образование?

«И вправду, зачем?» – озадачилась я. И подумала, что совсем не хочу жить в опасной близости с Островной. Радмилка выразила мои, и заодно свои, мысли вслух:

– Не надо, Малиночка Борисовна. Её лучше вообще селить отдельно. Я колдунов с детства боюсь. У меня с их сословием недоговорённости вечно какие-то. Или у них со мной. Да и никто в нашей общаге не захочет.

– Некуда мне её селить отдельно, – прикрикнула староста. – Прекрати мне! У них тоже свой кодекс существует. Она не станет колдовать налево и направо. Сказала к вам, значит – к вам!

Малина Борисовна резко развернулась и вышла, хлопнув дверью, словно поставила жирную точку в разговоре.

– … – Радмилка бессовестно ругнулась. – Не хочу я с ней рядом жить. Я, допустим, кружку вовремя не помою, а она возьмёт и в крысу меня превратит. Замечательно!

– Да не превращают они людей так вот запросто, – проговорила я, возвращаясь к кровати и учебнику.

– Ага! Кому ты впариваешь? У нас, помню, такО-О-Ое было! Да я ж тебе рассказывала.

Ну да. Помню. В Радмилкином дворе однажды ведунья их местная разбушевалась и устроила всем соседям праздник с нервами. Но это скорей исключение. Чародейное сословие в самом деле имеет свои кодексы и старается соблюдать правила. Как и другие сословия, впрочем. Однако у всех имеются свои преступники. Правила, как известно, созданы, чтобы их обходить.

– Предлагай по существу, – я улеглась и уставилась в потолок, соображая, что бы такое учудить, дабы избежать соседства. Конкретно против Чародеев я ничего не имею, просто не хочу подселения. Я человек неуживчивый, а тут опять характерами притираться. Опять же, у Великоградских Чародеев репутация людей с тяжёлым нравом и большими запросами. Хотя я лично ни с одним из них не знакома, а строить собственное мнение на чужих словах не совсем верно.

– Может, мы к главе сходим?

– Ага. И Боянович сразу скажет людям с Острова: забирайте свою девочку назад, а то мои ученицы жутко перепугались.

Радмилка бросила взгляд на циферблат наручных часов. Маленьких, изящных, позолоченных. Подарок прежнего воздыхателя.

– Ладно. Думай, как нам отмазаться, а я тороплюсь.

Здорово! У неё работа, а я – думай! Будто самая головастая. Среди Чародеев очень даже хорошие люди попадаются. Я от их сословия ничего дурного не видела. Но побаиваюсь – так, на всякий случай. Потому что принято. Потому что случаются иногда с Численными всякие неприятности несомненно волшебного происхождения.

– Ну да, – буркнула я. – Бросаем Академию, уходим в горы. Спичками только надо запастись. И мылом. Хозяйственным.

– Насчёт «уходим» – это мысль, – согласилась Радмилка уже в дверях. – Мне работу предлагают, квартиру смогу снимать. А здесь к Златке можно переехать. У них, правда, пять человек, но комната же огромная. Место есть. Всё лучше, чем с Чародейкой. Не люблю я их.

Я поморщилась. Мне переезжать не к кому. Легче и правда в горы. Говорю же, схожусь с людьми плохо. Но ведь и нет рядом с Великоградом гор. Лишь пара холмиков. Откуда-то с них течёт река Великая, посреди которой в самом центре столицы находится Остров. Там вообще-то гряда островов. На них издавна и живут представители Чародейного сословия. Потому слово «Остров» и приводит в некоторый трепет Численных жителей Великограда, раскинувшегося по обе стороны Великой реки.

В других городах у колдунов тоже свои районы. Часто в лесополосе. Считаются элитными. Красивые маленькие домики, большие особняки, иногда многоквартирные дома. Но и не редкость, когда Чародеи среди обычных людей живут. Исцеляют недуги, проводят различные обряды. Как правило, это женщины в статусе Яги. Но случается, что Чародей живёт обычной жизнью Численного, никак не афишируя свою причастность к другой общественной группе.

В давние времена отношения между сословиями были строго оговорены в различных документах. Теперь уже всем наплевать. Вовсю проповедуется политкорректность. Странная такая штука. Никто не знает, зачем она, но все её превозносят. Дань времени.

Я один раз ездила на Остров на экскурсию. Когда ещё на первом курсе училась. Вересень месяц. Мы только поступили. Хотелось насмотреться на красоты Великограда, везде пытались успеть. Ходили в театры и в кино, посещали музеи и выставки. Сейчас я жалею, что те времена прошли. Уже лень лишний раз на прогулку отправиться. Да и никуда не торопимся. Кажется, что нам в Великограде ещё долго находиться. Меж тем настал четвёртый курс. Опять вересень. Три года пролетели незаметно.

Тогда мы поехали на Остров втроём. Я, Милорад и Надёжа, наша с Радмилкой третья соседка. Вернее, она была ею до недавнего времени. Весной вышла замуж. Ребёнка ждёт. Муж её тоже учится в Академии. С нового учебного года Малина Борисовна выделила им отдельную комнату в общежитии. Мы с Радмилкой надеялись, что она забудет про освободившееся у нас место.

И почему эта Островная девица начинает учёбу со второй половины вересня? Прогульщица! Где её носило?

Впрочем, я отвлеклась. Три года назад Радмилка, понятное дело, ехать с нами отказалась. И мы втроём купили билеты на световоз. Два часа нас катали по островам, достопримечательности показывали. Женщина-гид попалась толковая, рассказала много интересного. Накупили мы, помню, сувениров. Но, говоря откровенно, ничего такого из ряда вон не увидели. А ведь когда собираешься на экскурсию, ждёшь, что впечатлений мешок привезёшь. Да, красивые здания с колоннами и лепниной, места, где проходили исторические встречи и подписывались важные договоры, храм Громовержца, святилище Лады. На всё это можно и без Острова посмотреть. В Великограде куда ни плюнь – везде в историческую ценность угодишь. Как и в холодной столице Святогороде. Те же самые сувениры возле каждой станции подземки продают. А вот что могло бы оказаться действительно интересным, так это музей волшбы. То есть полностью его название звучит, по-моему, так: «Сокровищница величайших достижений Чародеев прошлого и настоящего». Но не попали мы в сокровищницу. Не работала она в тот день. А говорят, там находятся такие магические предметы, каковые волхвы давно делать разучились. Единственные сохранившиеся экземпляры. Причём рабочие.

С той поры мы с Милорадом всё планируем повторить поездку и обязательно попасть в музей.

Чувствую, мы можем так ещё долго собираться.

Я улеглась на кровать, взяла учебник и попыталась осилить начатую главу. На работу идти ещё через полчаса, а учёбу завтра никто не отменял. В голову, впрочем, ничего не лезло, и книгу я вскоре отложила.

Подушка такая мягкая, чуть не уснула. Недосып – моя постоянная беда. Я сова. Вечером отключиться долго не могу, а утром – проснуться. Ощущение, что спать хочу постоянно, особенно если рано встала.

В дверь постучали.

– Открыто, – донёсся до незваного гостя мой ленивый голос.

В комнате возник Милорад.

– Лежишь? – весело вопросил он. – Вставай. На работу пора.

– Кому? – недовольно поинтересовалась я. – Тебе? Мне не пора.

– Вставай. Прогуляемся.

Милорад – единственный по-настоящему близкий мне человек. Росли вместе. Понимает меня, как никто другой. Иногда кажется, что он знает обо мне больше, чем я. Наши семьи в далёком городке Лебяжьем живут по-соседству. Когда-то его мама приглядывала за мной, моя – за ним. Всё время вместе. Ссорились, мирились, дрались. Сроднились.

– На улице погода хорошая. Тепло. Солнышко.

– Ты бы выключил солнышко, а я поспала.

– Не сомневаюсь. Тебя хозяин когда-нибудь уволит за наплевательское отношение к работе. Есть ведь такая статья в законосборнике?

– У Радмилки спроси, – я отправила учебник на полку над кроватью и тоскливо обвела глазами комнату. Мне всё здесь нравилось. И эта полочка, прибитая кем-то до меня. И стены с бледно-жёлтыми обоями и пошлой надписью возле шкафа. Её тоже изобразил прежний жилец. И кровать в приличном состоянии, поди найди ещё в общаге не хуже. И коврик, и письменный стол, и вид из окна четырнадцатого этажа почти на центр Великограда. На его улицы с зелёными двориками, с шумящими электровагонами надземки и светомобилями. Если высунуть в окно голову, то можно увидеть справа пятисаженный памятник Возродителям. Князю и княгине, во время правления которых Великоград практически был поднят из руин по окончании последней войны. Прошло больше девяноста лет.

В общем, я сказала себе, что очень люблю свою комнату и покидать её не собираюсь. А если Радмилка уйдёт… Да ну, куда она уйдёт? Одни разговоры. Ей тоже наша комната нравится.

– Есть, конечно, – зевнула я. – Не с такой формулировкой, но есть.

Радмилка учится на законоведа. Ей по силам рассказать Милораду порядок увольнения подчинённых.

– Пошевеливайся.

Всегда, когда мне не хочется идти в харчевню, ну приблизительно так через день, то есть в каждую смену, я напоминаю себе, что дико хочу настоящие заокеанские джинсы. А не те, какие шьют в Подпекаемых землях и везут на Русь тоннами. Пока я ношу вторые, потому что на первые ещё следует заработать.

Я проигнорировала призыв Милорада и начала собираться довольно медленно.

Светло-бежевая блузка, чёрная юбка до колен… А погода-то и в самом деле сказочная.

Милорад между тем молотил языком.

– …запчасти нам на следующей седмице привезут. Хотелось бы уже доработать путеуказатель.

– Я думала, вы так, балуетесь. Это же вроде как не совсем законно, – проговорила я.

– Совсем незаконно, – внёс небольшую поправочку Милорад. – Но мы же в рамках учебной программы. Под контролем преподавателя. Это можно назвать научной деятельностью.

В своё время в Великоград меня заманил Милорад. Я жутко трусила. Нам тогда было по восемнадцать. Мы закончили школу и не знали куда себя пристроить. Я собиралась поступить в какое-нибудь училище, только никак не могла определиться с выбором профессии. Милорад участвовал в местных турнирах «Что? Где? Когда?» в команде, которую они с друзьями создали за год до того. Постоянно изобретал. Всё размышлял, что бы ему выбрать: хорошее учебное заведение, но в другом городе, ибо в Лебяжьем его ничего не устраивало, – либо остаться дома, продолжать «чтогдекогдатиться» и всё-таки попробовать добиться расположения девушки, какая нравилась ему тогда.

А потом с друзьями он крепко рассорился, а девушка предпочла другого.

И Милорад предложил:

– Вьюжина, а поехали в Великоград? Или Святогород. Учиться поступим.

В Святогород я ездила много раз. У меня там тётка живёт. В холодной столице явственно ощущается близкое присутствие севера. Белые ночи летом, промозглые ветра зимой. Ещё там есть дворцы князей былых эпох, музеи и много-много истории.

– Поехали, – согласилась я, – только в Великоград. Чего я в Святогороде не видела?

Дома ничего не держало, а училищ и в главной столице хватает. Думала, что себя я так или иначе пристрою. За Милорада переживать совсем не стоит. Он же фильдеперсовый отличник. При взгляде на его оценки у любого нормального человека скулы сведёт от отвращения. Нельзя же настолько хорошо учиться!

А я – двоечница. И мне, собственно, наговаривать на него не к лицу. Только благодаря Милораду я школу и закончила. Учились мы в разных классах, но списывать это не мешало. Он же изобретатель, находил способы мне подсказывать.

Школа меня нервировала, а Милорада – нет. Он в отличие от меня всегда комфортно себя в толпе чувствовал и спокойно выполнял указания. И у него всё получалось легко. Мне, во всяком случае, так казалось. Кроме упорства в получении высших баллов по всем предметам, он ещё постоянно самообразованием занимался. Вечно что-то выискивал, изучал, много читал. Такая у нас обоих привычка. Споры по поводу узнанного, услышанного, прочитанного между нами не утихали.

Однако можно сколько угодно уверять себя в том, что не дура и кое-что знаю, но при этом панически бояться дальнейшей учёбы. Я пребывала в совершеннейшей убеждённости, что с такими оценками в школьном свидетельстве мне прямая дорога в ПТУ-ху. Пойду, мол, выучусь на завалящего повара. Мысль о кухне претила. Чтобы любить готовить, нужно любить вкусно поесть, а я к еде равнодушна. Вид плиты, сырого мяса, грязной посуды отталкивает меня к противоположной стене, как чихающую собачку в рисованных фильмах. Ладно, можно выучиться на завалящего кого-нибудь другого. Механика или штукатура.

– Да брось ты, – кривился Милорад, выслушивая мои соображения. – Пора взрослеть. Уже не школа. В ПТУ-ху ты не поступишь. Из тебя никакой штукатур. Выберем высшее. Я в тебя верю. Не получится – окажешься на Доброделовском шоссе. Там таких много. Хочешь на Доброделовское шоссе? Нет? Тогда надо поступить.

Мысли об упомянутом заработке меня не посещали. Я так обалдела, услышав это от Милорада, что даже не успела спросить, откуда ему известно, что те дамы стоят именно вдоль дороги на Доброделово. Я, например, не знала.

Собеседник продолжал втолковывать:

– Едем. Подаём документы в несколько вузов. Хорошо готовимся. Готовимся, слышишь? Хорошо! И учти, где бы ты ни оказалась, даже на другом конце страны, я тебя из поля зрения не выпущу. За тобой, Вьюжина, глаз да глаз…

– Да не пойду я на Доброделовское шоссе, – запоздало отреагировала я. – Если не получится в Великограде, всегда можно домой вернуться.

– А вот домой нельзя. Сначала надо попробовать, чтобы всё-таки со щитом, а не на нём. Про шоссе я к слову брякнул. В Велике можно найти себе занятие. Но я же не хочу, чтобы ты, к примеру, фирменные заокеанские пуховики шила в ближайшем подвале. – Тут Милорад передразнил самую противную из наших учительниц: – «Нужно учиться, кочерыжки пустоголовые!»

И хотел дёрнуть меня за косу, только к тому времени я её уже обстригла.

– Дурак ты, Дубинин!

До сих пор не понимаю, как мне удалось поступить в Академию. Даже Милорад не помогал. Разве что верой в меня. Надо сказать, очень поддерживало. В меня никто никогда не верил. Ни мама, ни папа, ни учителя. Для последних я вообще бельмом на глазу являлась.

Ну да. Признаю. Два по поведению.

Мы с Дубининым копались в Кружеве. Искали цель прибытия. Я ориентировалась на языкознание. С иностранными языками у меня не очень, зато с родным замечательно. И с литературой. В итоге оказались в одном конечном пункте. Великокняжеская Государственная Академия считается самым видным учебным заведением страны. Я пробовала ещё в одно, но завалила первое же испытание. А Милорад поступил в три. Но первое заведение на краю города, во втором ему люди не понравились, выбрал Академию.

Так как он с детства имел склонность к точным наукам, в каковых я абсолютно ничего не понимаю, то оказался на отделении с сумасшедшим названием «Изучение межмирового и внутриизмеренческого пространства», что-то типа того.

И продолжал постоянно что-нибудь изобретать. И в здешней команде «Что? Где? Когда?» подвизался. В КВН затесался. И опять влюбился.

– Путеуказатель – это такая дурятина, какая в любом светомобиле имеется? – поинтересовалась я.

– Вьюжина, ты чем слушаешь? – вечно голодный Милорад схватил со стола оставленное Радмилкой печенье. – Межмировой. То есть пространственных дорог указатель.

– Ты знаешь, что я о таких вещах думаю, – отмахнулась я, глядя, как печенье исчезает в Дубининском нутре.

Собеседник со мной, как правило, не соглашался, но я искренне считала, что люди от рождения наделены стремлением лезть куда не надо. Все знают, что измерений существует огромное множество. И они между собой довольно схожи. Как и населяющие их двуногие существа. Которые говорят похоже. Мыслят. Ход истории разный. Хотя, наверное, не везде. Государственное устройство, мировоззрение, прочая ерунда тоже. Земли другие. Если карты мира всех тех измерений рядом положить, они окажутся столь же разными, как карты в колоде. Только соваться-то туда зачем?

Милорад оставался при своём мнении. Пространственные перемещения – тема, волновавшая его с рождения. Теперь он в Академии с преподавателем и группой таких же пристукнутых изобретает штуку, позволяющую обнаружить запретную тропу.

Дубинин проигнорировал мою безучастность и показал на циферблат наручных часов. По-моему, в Великограде наручные часы до сих пор носят только он и Радмилка. Все остальные время узнают по сотовому. Но у Радмилки часы – украшение, а у Милорада – подарок деда.

– Ты готова? Мне через полчаса уже в лавке надо находиться. Ещё собирался хорошенько проветрить тебя и себя, прогуляться.

На работу нам в одну сторону. Только Милораду чуть подальше. Он ночной сторож в продуктовой лавке. Они там называются охранниками, но Дубинину такой эпитет совершенно не подходит. До места назначения быстрее доехать на световозе, только денег жалко. Харчевня «У Владимира», где официантничаю я, располагается между общежитием и лавкой. Потому, когда совпадают смены, идём на работу вместе.

Я начинаю трудиться в шесть. Харчевня после рабочего дня постепенно заполняется народом, и моё присутствие в ней логично и обоснованно. А вот что Милораду делать в шесть в лавке, которая закрывается в десять, мне совершенно непонятно. Почему дневной охранник уходит в детское время?

Пока мы шли по коридору и спускались на лифте, Милорад, бодро жестикулируя, продолжал посвящать меня в подробности его достижений в сфере научных изысканий. Но в фойе на первом этаже мы увидели группку молодёжи. Они чрезмерно веселились. И Милорад сразу притих и поник. Ибо в толпе увидел её. Любаву Сухову, свою несбыточную мечту.

Любава Сухова – победительница конкурса «Краса ВГА» за прошлый и позапрошлый годы. Не сомневаюсь, что и в нынешнем 11199-м она опять примет участие в очередном конкурсе. Вполне может победить, кстати. Очень хороша, не поспоришь. Если, конечно, на первый курс не набрали более сумасводящих девиц. Со времён …97-го, с того самого конкурса красоты, ежегодно проходящего в конце года, в последних числах лютня-месяца, Милорад по ней и сохнет. Я уверена, что Любаве и в голову не придёт хотя бы раз остановить свой ветреный взгляд на Дубинине. Он для неё не занимательней трещины в паркете. Честно сказать, и не для неё тоже.

Нет, Милорад – потрясающий человек! Умный, порядочный, с чувством юмора.

Ну да…

Что бы ещё записать в его достоинства?

Умный…

Да ладно. Он же мой братец. В детстве мы с ним, помнится, как путные, прошли обряд побратимства. Впрочем, кто в сопливом возрасте не проходит подобные обряды? Одно слово – детство. В юности люди уже серьёзней к таким вещам подходят. И если решаются на обряд, то после того, как пройдут вместе десяток-другой сложных испытаний. Собственно говоря, в нашем перечне испытаний много пунктов. Когда-то давно я влезала в драки, если лупили Милорада, а он удерживал меня от глупостей. Ну и дальше по списку.

На самом деле он мне весьма дорог. Я его очень люблю и всё такое. Потому мне правда хочется, чтобы Дубинин нравился девушкам, и у него всё складывалось. Но не нравится и не складывается, ибо Дубинин в принципе нескладный.

Высокий, однако как-то непропорционально. Руки-ноги длинные, телу явно не хватает массы. Спортивные нагрузки Милорад не приемлет. Физкультура в школе была единственным предметом, с каким Дубинин не дружил. Больше того, в спортзале я его обходила.

Одежду братец предпочитает мешковатую. Компенсирует так худобу, наверное. Тряпки на нём висят. Заявляет, мол, ему так удобно. Волосы редкие, мышиного цвета. Кожа бледная, глаза водянистые, очки тоже шарму не прибавляют. Сутулится. Своими неимоверно длинными ногами вечно ступает так, будто через открытые люки перешагивает. Спешит куда-то. Рукам, такое чувство, никогда не находит места, потому при разговоре машет ими столь рьяно, что того и гляди улетит.

Я пыталась привести его в порядок. (Ну, насколько я вообще могу привести кого-нибудь в порядок, сама не совсем в порядке.) Без толку. Видимо, Милораду, чтобы выглядеть чуть более обольстительно, нужен импульс, посылаемый реальной целью. То есть обычной девушкой, а не такой занебесной красавицей, как Любава Сухова. Однако полагаю, что втюхивается он именно в недостижимых девушек как раз по той причине, что для них не нужно себя менять. Зачем? Всё равно толку нет. А ради вполне вероятной цели придётся потрудиться. Усилия приложить. Комплексы свои побороть. Не то чтобы Милорад боится трудов. Нет. Он боится, что они пойдут прахом. Боится отказа. Всё от неуверенности в себе.

Я тоже в себе не уверена, но у меня с личной жизнью меньше проблем. Или просто не влюбляюсь в кого попало…

Милорад… он…

…

…(я всё ещё слова ищу).

Да, я тоже далеко не красавица (средний рост, каштановые волосы чуть ниже плеч, не худая – не полная, с карими глазами и недостаточно светлой кожей), но даже если бы победила в каком-нибудь дурацком конкурсе – не постеснялась бы пройти рядом с Дубининым. А вот Любава Сухова себе вряд ли сможет это позволить. Даже если я вдруг удумаю целый год копить чаевые из харчевни и заплачу ей за такого рода похвальбу своему незадачливому братцу.

Нет, у него правда имеется целая телега положительных сторон.

Я не забыла сказать, что он умный?

Девушки любят тех, кто их веселит (ну я-то точно). Дубинин в состоянии рассмешить даже флегматичного пингвина. Он и его друзья-изобретатели (это вместо заучки-задохлики) постоянно ржут в своём кругу. Зато при виде объектов вожделения захлопывают рты. И Милорад, как завидит Любаву, так забывает азбуку и ещё долго изображает рыбину, давшую обет молчания.

Вот и сейчас. Мы уже отошли на приличное расстояние от общежития, а он всё молчит. Похоже, вероятность изобрести межмировой путеуказатель резко перестала радовать.

Я рассказала, что староста подселяет к нам девчонку с Острова. Новость слегка оживила Дубинина.

– Ага? Занятно. Всегда хотел познакомиться с кем-нибудь из них.

– С Пламеной-то ты знаком.

Тётка Пламена – чародейка из нашего двора в Лебяжьем. Она добилась высот в лекарском мастерстве, стала Ягой. А потом наперекор древним традициям вышла замуж за человека из Численного сословия. В последние десятилетия традиции всё чаще нарушаются. Многие из них отошли в разряд архаизмов ещё лет сто назад. Только ханжи и глупцы из таких мелочей трагедии делают. Тётка Пламена родила детей без чародейных способностей и нисколько не переживала по этому поводу. Она решала на нашей улице стандартные задачи Яги. Лечила тех, кто игнорировал обычную медицину, в том числе и мою бабушку от болей в спине (со всеми прочими хворями бабка ходила к Численному доктору), проводила обряды (нас с Милорадом она нарекала) и давала кучу бесплатных советов, когда выходила по вечерам во двор покурить и полузгать семечки. Она только гадать никогда не соглашалась. Говорила, что не верит в такую ерунду, да если б и верила, то не стала. Людям совершенно необязательно знать своё будущее.

– Радмилка боится.

– А ты?

– Ещё не знаю. Я сегодня плохо соображаю. Ночью последний посетитель от Владимира ушёл в четвёртом часу. В девять я уже как приличная объявилась в Академии. Сейчас опять всю ночь работать, не опуская попы. Завтра выходной. Народу понаберётся.

– Сама хотела поменяться. Вчера же не твоя смена…

– Ну да. Мы с Радмилкой завтра на гуляния собираемся. Мне нравится, как на Выставке равноденствие отмечают. Отоспаться бы только.

– Днём отоспишься. Я вечером с вами.

Глава II

Харчевня «У Владимира» – заведение довольно милое. Вернее, уютное. Слово «милый» на меня тоску навевает. Мебель из сосны, малиновые скатерти, тяжёлые бордовые портьеры. Всё бы совсем хорошо, но ведь имеются ещё и посетители. Есть же люди общительные и человеколюбивые. Почему я к ним не отношусь?

Каждому необходимо иногда пребывать в одиночестве. Чтобы мысли привести в порядок, посидеть в тишине, освободить голову от чужих проблем. Я – так вообще из тех, кому одиночество требуется отнюдь не в гомеопатических дозах. А в общежитии погрузиться в тишину получается крайне редко. Полнолуние – и то чаще. Вот и бесит меня стройный гул человеческих голосов.

Хотя везде есть исключения. Иногда к Владимиру приходят просто замечательные люди. Накормить их вкусно – одно удовольствие. И дело не в чаевых (в них тоже, конечно), просто мы на уровне интуиции чувствуем, от кого исходит добро, а от кого – дрянь всякая.

Так как я не из тех официанток, кто способен на мелкие пакости, то моё субъективное отношение к захожим добрым молодцам и красным девицам выражается лишь в скорости выполнения заказа. Работала одно время у Владимира одна не одарённая интеллектом особа. Тем, кто ей не нравился, она в суп плевала. Я думаю, такая примитивная месть является следствием явных проблем с психикой и показателем совершеннейшей пустоты черепной коробки. Хозяин однажды получил возможность лицезреть этот подвиг. Настолько изощрённого мата я не слышала ни до, ни после того сумасшедшего дня. Владимир гнал визжащую дурочку по окрестным переулкам до самой подземки, где она перескочила через турникет и скрылась в толпе. Во время погони хозяин размахивал шваброй и несколько раз врезал своей бывшей работнице.

Так бесцеремонно уволенная девица обратилась в суд. Но в итоге сама же осталась виноватой. Полагаю, что судьи тоже посещают харчевни и трактиры. И не всегда оказываются приятны официантам.

Владимир – человек тяжёлый. С тех пор он стал агрессивнее в отношении работников. Злее.

А вот кто в харчевне прекрасен во всех смыслах, так это повар. Мне по работе приходится много двигаться, а то неминуемо растолстела бы. Во вкусе – огромный минус еды. То, что мы потребляем, должно быть необходимым, но никак не вкусным. Не то обвисшие бока обеспечены.

И посетители ценят здешнюю кухню. Народу у Владимира всегда много. Впервые пришедшие часто становятся постоянными.

Сегодня людей набилось под завязку. Я стояла у стойки, постукивала ногтями по её гладкой поверхности и наблюдала за своими столиками, где сидели те самые, постоянные. На сцене пела популярная у местных певичка, называющая себя Бойкой Цветавой. Тут дверь в харчевню распахнулась, и ввалилась компания молодых людей, которые сразу направились к вечно зарезервированному как раз для таких гостей столику. А я за ними.

О! Этих я обожаю!

Всегда радуюсь их приходу. Губы сами собой в улыбку растягиваются.

Стоп! Я же говорила, что никому не улыбаюсь. Соврала! Я улыбаюсь только этим ребятам. Самым лучшим из ЗГ.

ЗГ – значит Званые Гости. Это те люди, каковых приглашать необязательно, но им всегда рады. Клиенты, каких уважают везде, и оставляют им лучшие места – вдруг осчастливят своим присутствием.

Насколько я знаю, эти парни имеют некое отношение к князю Добролюбу. Добролюб – единственный брат ныне властвующего великого князя Святополка. Младший. Прав на престол он не имеет: у Святополка пятеро сыновей. Да может, власть младшему и не нужна. Он вроде бы руководит огромным предприятием. То ли газ добывает где-то в северных областях. То ли алмазы. То есть власти в определённом смысле ему хватает. И денег тоже.

У Добролюба недалеко, на набережной, дворец. Самого князя я видела только по дальневизору, зато его люди заходят частенько. Ведут себя всегда прилично. Вежливые. Помнят, как меня зовут. Оставляют замечательные чаевые. А хороши-то как! Я сейчас про внешность. Все статные, рослые. Любо-дорого глядеть. Одеты с иголочки. У некоторых нашит княжеский герб с рычащим медведем.

Не успели они рассесться, как я уже стояла возле столика, блокнотик наизготовку. Тут на сцене снова затянула песню Бойкая Цветава. Княжеские люди повернулись в ту сторону, а один обратился ко мне:

– Добряна, сообрази что-нибудь сама. Ты наши предпочтения знаешь.

Я отправилась на кухню, распорядилась насчёт еды. А вот вопрос выпивки стоило с Владимиром обсудить. Он у стойки разговаривал по телефону. Старательно прижимал трубку к одному уху и закрывал рукой другое, чтобы пение Цветавы не мешало слушать абонента. Впрочем, на лице читалось, что всё равно ничего не слышит. Думаю, собеседник ему неприятен. Таким образом хозяин мешает разговору, чтобы тот, другой, прекратил его первым. А то мог бы уйти к себе и поговорить спокойно.

Я встала рядом, упёрлась локтями в стойку и, без интереса наблюдая, как Владимир постоянно переспрашивает, прислушалась к словам песни. Цветава пела о любви. Я закрыла глаза, и перед внутренним взором возникло лицо Пересвета. Тьфу ты! Чего вдруг про него вспомнила?

Потом…

– Ты почему к третьему столику не подходишь? – Владимир положил мобильник на стол и хмуро посмотрел на меня, выводя из задумчивости.

– А у меня за первым добрые люди медовухи хотят, – выпалила я, соображая, кто там за третьим. Нельзя отвлекаться на работе… наверное…

Владимир поморщился. Он знал, что именно эти ЗГ питают страсть к медовухе его, Владимира, собственноручного изготовления. А срок разрешения на её продажу истёк седмицу назад. Теперь харчевня формально не имеет права продавать сей хмельной напиток. Но погреб-то полон. Да и терзает хозяина сама мысль о возможной потере прибыли. Странно, почему он до сих пор не обновил разрешение? Проблемы какие-то с чиновником из соответствующего учреждения?

– А ты им пиво предлагала? – без особой надежды вопросил Владимир.

– Не пьют они пиво, – безапелляционно отрезала я. Знала, что говорю. Добролюбовы люди как-никак любимые клиенты.

Хозяин другого и не ждал, просто не мог не спросить. Он мрачно протянул мне ключи от погреба, где покоилась запретная медовуха, видимо, успокаивая себя тем, что в праздничную ночь никакая проверка в харчевню не заявится. А если и нагрянет, то лишь для того, чтобы испить той самой медовухи.

Я тоже так считала. Взяла связку ключей и повернулась, чтобы уйти.

– Только для них. Для остальных – кончилась.

Спускаясь по винтовой лестнице в погреб, я думала, что смысла указание не имеет. Что значит выставить только на один стол? Другие увидят – тоже захотят. Медовуху завсегдатаи любят. А если и до наказания дело дойдёт, то Владимира и за один жбан оштрафуют. Впрочем, ему видней. Возможно, он ЗГ угощать собрался, а не продавать. На угощение разрешение не требуется.

Подвал дышал холодом. Всегда, когда я проходила здесь, трогала округлые камни, из которых строители древности складывали эти стены. Мне чудилось, они источают вечность. Под землёй в центре Великограда сохранилась истинная старина. Хотя наверху многие древние здания погибли в бомбёжках последней войны. Мы по истории проходили.

Я захватила четвертную бутыль, но, будучи привычной к аппетитам ЗГ, понимала, что придётся идти ещё. Их всё-таки пять человек.

Наверху народу ещё прибавилось, а казалось уже некуда. Ближе к полуночи подошли Радмилка, Златка и ещё две девчонки с лекарского отделения. Златкины подружки.

– Мы будем сидеть до победного, – сообщила мне Радмилка, усаживаясь на высокий стул возле стойки.

– А победный у нас когда? – сухо осведомилась я. Терпеть не могу, если они приходят в мою смену. Дурочкой себя чувствую. Девчонки веселятся, а я вокруг них скачу, как рабыня, ибо у меня работа. И сколько раз уже намекала, чтобы шли в другое место. Или, коли так уж хочется к Владимиру, то в другой день. Но, видимо, не уснуть им без здешней медовухи, а возможно просто нравится видеть меня взмыленной.

– Вьюжина, ты в себе? Равноденствие в 4:20. Тогда и победный.

Я нахмурилась и отошла. Как-то подзабыла сегодня взглянуть на календарь.

Всегда находятся желающие встречать небесные праздники всю ночь. Со всей вытекающей отсюда канителью. Я тоже по настроению люблю погулять от души и днём, и ночью. Но в данный конкретный вечер очень хотелось спать, а озвученный Радмилкой победный давал понять, что уйти раньше пяти мне не удастся. Или половины шестого… Да что там, у некоторых людей победный никак не наступает даже после победы. Девчонки некоторое время посидели возле стойки, поизучали перечень. Чего изучать? Не в первый раз заглянули на огонёк. Потом освободился один из столиков, и они кинулись туда. Столик оказался моим. Я подумала, не подослать ли к ним Здравко. У него своих клиентов хватает, но…

Нет, Здравко не согласится. Златка ему нравится. Миниатюрная, стройная, изящная. Всегда одета во что-то обтягивающее, подчёркивающее точёную фигуру. Блестящие тёмные волосы уложены так, будто десять цирюльников к ней каждый день в пять утра приезжают и со всей тщательностью готовят к предстоящему дню. К каждому дню – как к величайшему в жизни. Златка любит и умеет выглядеть ярко – но не вульгарно, а утончённо. В ней от рождения заложено некое чувство стиля. Что бы это слово ни значило.

А вот Радмилки Здравко побаивается. Она как-то рыкнула на него. Радмилка может казаться устрашающей. Крупная, с волевым лицом, и за словом никогда в карман не лезет. Ой, все её слова в карманы и не поместятся. В последнее время Радмилка предпочитает одеваться как цыганка. Длинные цветастые юбки, массивные украшения. Ещё эта яркая помада. Люди обращают на неё внимание, но какое-то осторожное. И Здравко из чувства осторожности держится от Радмилки подальше.

Я подошла к столику.

– Медовуху, – постановила Златка.

– Медовуха кончилась.

– А у них? – Златка указала на изрядно повеселевших ЗГ.

Я тоже глянула в ту сторону. За пять минут до этого я вынесла на самый лучший столик очередную бутыль.

– Последняя, – констатировала я и авторитетно добавила: – Они завязывают с выпивкой. Здоровый образ жизни, всё такое.

Сама гадала: придётся ли ещё сегодня в подвал спускаться, или как? Ох, всё-таки нравятся мне ЗГ-исты. Особенно тот блондин…

– Тогда сидр, – решила Радмилка.

– Представляешь, – начала Златка, обращаясь ко мне, – а её ухажёр бросил. – Она мотнула головой в сторону Радмилки. – Сказал, что не готов покупать цепочки, если хотя бы поцелуя не получит.

– Не больно-то я и страдаю, – равнодушно скривила губы Радмилка.

– Корыстные вы, девочки.

На мой взгляд, рядом с Радмилкой должен находиться парень, имеющий своё мнение и знающий цену собственному слову. И, желательно, способный держать её в узде. А то Радмилка всех под личные запросы пытается переделать. Парни от неё быстро сбегают. С последним, правда, они год встречались. До сих пор созваниваются, но уже без эйфории. От безысходности она и заигрывает с кем попало.

Когда старинные напольные часы (хозяин искренне полагает, что они облагораживают харчевню) боем объявили о приходе часа ночи, их, по-моему, услышала только я. Потому что рядом стояла. В это время из динамиков музыка уже не лилась, а прямо стремилась выбить решётку. Люди на танцполе конвульсивно дёргались. Бойкая Цветава давно ушла, с ней увязалась и культура поведения. Прошедший день был богат солнцем, и батареи на крыше заведения накопили почти беспредельное количество энергии. Это убивало во мне надежду на то, что музыка вдруг прекратится, а свет станет приглушённым (собственно, это никому не мешает: при недостатке энергии люди сидят и спокойно выслушивают друг друга). И на ближайшие дни Владимир получил хороший прогноз, в связи с чем в праздничную ночь не скупился даже на иллюминацию вокруг харчевни.

Я обвела взглядом зал. Девчонки пошли танцевать. Добролюбовцы тоже не сидели на месте: кто танцевал, кто вышел на улицу. Кроме одного. Самый красивый блондин остался за столом. Я засмотрелась. Глаза голубые, губы чувственные – только миловаться, сильные руки. Коротко стриженный, толстая золотая Радмилкина мечта на шее, ворот рубашки цвета небелёного льна расстегнут, видна часть татуировки на груди. И из-под короткого рукава ползёт и извивается по деснице замысловатая татушка. Я пригляделась к ней повнимательней. Слышала (да и по дальневидению показывали), что некоторые Чародеи умеют делать выколки, которые и вправду движутся по телу. Скажем, накололи змея, обычного или сказочного, треглавого, и он ползает себе по телу. Ноги, плечи. Оказаться может на любом участке кожи, только с тела никуда не денется. Говорят, при движениях рисунка человек ощущает лёгкое щекотание и покалывание. Приятное. Неудобств не доставляет. А ещё такой змей реагирует на поведение и настроение хозяина. Может нервно и бессмысленно метаться, когда человек злится, и спокойно спать, когда тот отдыхает.

Такое колдовство, конечно, высший пилотаж, и встречаются движущиеся изображения крайне редко. Но я всё-таки уставилась на руку красавца в бестолковом ожидании. Однако, вероятно, к этой картинке никакой Чародей не имел отношения.

Я подошла к блондину и спросила, не нужно ли чего. Динамики как раз перестали вибрировать, на сцене ведущий начал что-то говорить.

– Добряна, – с некоторой заинтересованностью воззрился на меня Званый Гость, – а ты по каким дням работаешь?

– Через день, – ответила я.

– Значит, завтра выходной. И какие планы?

Я уставилась на жилку, пульсирующую на его шее. Пришла мысль, что возможно именно сейчас в моей личной жизни намечаются перемены. Хорошо. Даже если они окажутся небольшими и временными.

У меня с личной жизнью как-то вообще не очень ладно. То есть понятно, что иногда встречаешь новых людей, знакомишься, возникают некие чувства (или не возникают), взаимоотношения в диапазоне от простого «привет» до бурной (иногда ошибочно) влюблённости. У меня первое случалось гораздо чаще, чем второе. Многие из парней, которым я нравлюсь, откровенно скучны. Избаловал меня Милорад интеллектуальными беседами. Если предложение сформулировано недостаточно красиво, то это отвращает меня от человека напрочь. В Великограде я влюблялась один раз. Безответно. Да и несерьёзно.

Таким образом…

Ну да. Чего уж там? Нет у меня личной жизни.

Сейчас мне показалось, что она может возникнуть и блондин смотрит на меня с тем же интересом, с каким я на него. Успела ещё подумать, что, если пригласит завтра, обязательно с ним встречусь. И наплевать, что договорилась с Радмилкой пойти на праздничные гуляния. Но тут вернулись остальные Званые Гости. Разгорячённые, довольные. Один из них начал что-то говорить моему потенциальному кавалеру, второй попросил принести ещё медовухи. Разрушили радужную картинку, уже возникшую в голове. Вероятность завтрашней встречи скукожилась до размеров бусины, упала и потерялась.

Пришлось отправляться в погреб.

Когда я вернулась и поставила свежую порцию медовухи на самый лучший столик, блондин уже увлёкся беседой с собутыльниками и лишь поблагодарил меня вежливым кивком. Я отвернулась, чтобы отойти, но тут отметила боковым зрением одну странность. Пустой стол в забитой до отказа харчевне. Причём тот самый стол, где собирались кутить до утра Радмилка и девчонки. Я повернула голову в ту сторону и поняла, что стол не пуст. За ним сидел единственный клиент и пристально смотрел на меня. Почудилось, что сквозь грохот музыки слышится отчётливый призыв. Где-то в желудке народилось необъяснимое, малость неприятное чувство. Я взяла со стойки перечень и отнесла его одинокому посетителю.

– Мне медовухи, – прокричал мужчина.

Выглядел он лет на сорок. Небольшая, частью седая бородка на пару пальцев длиной. Усы. Короткие волосы тоже с сединой. Костюм приблизительно такого же оттенка. Помятый неопрятный мужик. А глаза хитрющие и внимательные.

На груди поверх белой рубахи у клиента висел на толстенной цепи золотой восьмиконечный солярный знак размером и толщиной с донце пивной кружки. Не самой хилой кружки, стоит сказать.

Мне пришло в голову, что с таким многогривенным богатством шарахаться по нашему району ночью не больно-то толково. Но тут же поняла, что этот человек банального разбоя и грабежа не боится. Катящееся солнце всё-таки священный символ. Носят его, понятное дело, все, кто пожелает. И я, помнится, одно недолгое время носила. Плохо переношу украшения, какую бы сакральную функцию они не несли. Но уж если речь идёт о пивно-кружечно-донном размере (вероятно с такой штукой топиться легко), то значит странный посетитель явно из Чародейного сословия. А их так вот запросто не грабят. Себе дороже.

Стало ясно, почему девчонки ушли домой раньше времени. Собственно, исподволь воздействовать на других людей, внушая им выгодную для себя мысль, Чародеям запрещено законом. Но в таких мелочах, как показывает практика, закон весьма легко обойти. Девчонки скорее всего ничего не почувствовали. Да если бы и осознали! Не пойдут же они сейчас, честное слово, в ближайшее отделение городской стражи заявление подавать?!

– Медовухи нет, – прокричала я в ответ.

– А у них? – клиент махнул рукой туда, где веселились ЗГ-исты.

Дался вам всем этот стол!

– Последняя, – соврала я.

– Вот как? – мужик загадочно улыбнулся и снова уставился мне в глаза.

Может потому, что чего-то такого ожидала или чувствительность обострённая, но тут же представилось, как чужак влезает мне в голову и удобно устраивается между полушариями мозга. По всей видимости, атака имела целью выяснить, правду ли я говорю.

– Такое противозаконно! – пискнула я. Именно пискнула. Голос прозвучал тонко и жалобно. Ну и обиженно.

Посетитель усмехнулся и посмотрел в сторону. Временно потеснённые полушария заняли свои места. Голос окреп. Не знаю, что мужик разведал насчёт медовухи, но точно понимал, что в стражу я тоже не побегу.

– Что за дела? – улыбаясь, посетовал Чародей. – К кому не обратишься, все чувствительные и законоведчески подкованные.

Он так участие к себе вызывает? Неудачно.

Стоп! И вправду чувствительность! Помню, тётка Пламена меня однажды лечить удумала. Начала слова заветные бормотать и руками водить. Не прикасаясь. А я в обморок бухнулась. Главное, никогда ни от чего не бухалась, а тут – привет! И Яга мне тогда сказала: «Я тебя лечить больше не стану, слишком уж ты тяжело реагируешь. Каждый пятый человек у меня такой. Тонко чувствующий. У одних голова кружится, другие слабеют, третьих тошнит. В обморок, однако, редко падают».

Получается, этому волхву сплошь и рядом пятые попадаются.

– Извиняюсь, – счёл нужным сказать Чародей. Положил на стол бумажку в пять кун и пододвинул ко мне.

Моё знание законов припугнуло? Так я же с Радмилкой живу, а у неё по всем предметам лучшие баллы. Хотя вряд ли. На пять кун можно купить батон хлеба и две мороженки. Тоже мне расщедрился!

Я забрала бумажку. Клиент попросил принести пива и пообещал изучить перечень, чтобы заказать еды.

Идя к стойке, я вдруг похолодела. Только тут поняла, что означает для нас с Радмилкой перспектива жить по соседству с Островной девицей. Она вот так же в любой момент может удумать меня на враньё проверить. Захочет и точно узнает, есть ли медовуха у Владимира. А вдруг станет диктовать нам свою волю? Я раньше с такими делами не сталкивалась. Тётка Пламена никогда не использовала свои способности в корыстных целях. Я убеждена…

Если предположить, что я не смогу сопротивляться такого рода давлению… Гнусность какая!

…

К моменту возвращения домой я чувствовала себя ужасно разозлённой и испуганной одновременно.

Глава III

Её звали Лучезара Верещагина. Появилась в общежитии после праздников. Утром. Учёба начинается в девять, Академия рядом, а потому ожидалось, что будильник зазвонит в 08:10 и мы с Радмилкой, не торопясь, начнём разлеплять глаза. Но в семь с какими-то минутами раздался стук в дверь. Ручка опустилась вниз. Сквозь сон начало доходить, что мы забыли вчера запереться. Дверь отворилась, в комнату по-хозяйски вошли Малина Борисовна и… привидение.

Я предположила, что Чародейке либо очень нравится белый цвет, либо она просто любит бросаться в крайности. Вид имела совершенно дикий. Даже по меркам Великограда, где каждый изгаляется над своей внешностью как пожелает. Белая одежда – юбка в пол, блузка, плащ, туфли, перчатки. Белая спортивная сумка. Длинные волосы патологически седого оттенка. Несколько ниток молочного жемчуга на шее. Белая помада и толстый слой белил на лице. Где-то в серёдке верхнего шара снежной бабы выделялись тёмные глаза. Как знамя первооткрывателей на ледяном континенте. Подобным образом выбеляют лица женщины с Восточных островов, где по легенде встаёт солнце. Я в журнале читала. Модно у них так. Однако они губы в алый красят. Лучезара же и губы белым замазала. А зубы её снежным оттенком могли восхитить любого зубодёра и вогнать в тоску его пациентов. Я такую улыбку только в кино видела. Когда Чародейка открыла рот, желая поздороваться, то я даже удивилась, ибо полагала, что призраки не разговаривают.

Как выяснилось – ошибалась. Говорила Лучезара громко, бесконечно улыбалась и, не останавливаясь, сыпала вопросами. Малина Борисовна сперва пробовала отвечать, пускалась в пространные объяснения, затем плюнула. Ретировалась, подмигнув нам с Радмилкой. Мы сидели на кроватях, тараща сонные глаза и отвесив челюсти. Новая соседка ничуть не расстроилась, что староста ушла, и бросилась с расспросами к нам.

– А душ где? А постельное бельё только белое выдают? Я цветное люблю. Ладно, из дома привезу.

Почему бы тебе дома и не жить?

– А вы на каком отделении учитесь? А сложно? А столовая приличная?

– Я хочу кофе, – вскоре не выдержала Радмилка. Встала, надела халат и отправилась на кухню ставить чайник.

– А можно и мне тоже?

Лучезара принялась переодеваться. Я снова улеглась, хотела вернуть хоть часть дрёмы, но глаза уже не закрывались. Стала исподволь изучать новенькую. Высокая. Тощая. Все рёбра пересчитать можно. На спине возле лопатки у неё обнаружилась татуировка: ничего особенного, орнамент из переплетающихся линий. Популярная тема, нити судьбы. Но считается, что каждый мастер в эти сакральные завитки ещё свой глубинный смысл вкладывает. Я разглядывала рисунок, пока Чародейка не прикрылась. Выколка не двигалась. Обычная. Даже скучно.

Пирсинг занял прочное место на теле ведьмы. На карте военных действий значились все доступные для него места. Мочки ушей, нос, брови, пупок и проч. и проч. и проч. Выходит, Лучезара ещё и металлы безумно любит! На шее целая прорва оберегов. Солярный символ, лунница, несколько цепочек без подвесок. Мне сначала казалось, что и жемчуга-то много, а под одеждой целый клад обнаружился. Бряцали браслеты на запястьях. И почти на каждом пальце кольцо. Кучу амулетов Лучезара привесила на ремень, когда перетянула им длинную до колен рубаху.

Затем Чародейка начала извлекать из сумки вещи. Процесс затянулся. Для чего ей столько хлама? Живёт в этом городе. На поезде подземки минут двадцать ехать. Ох уж мне эти магические баулы! Вроде небольшая сумочка, а влезает в неё! По всему городу хвалебные плакаты: «Покупайте чародейную суму, вместит всё! Надёжно, доступно, удобно!» Удобно наверняка, а вот доступно ли? Помню, как я резво из лавки бежала, когда цену увидела.

Лучезара извлекла из выросшей кучи полотенце и отправилась в душ. Громко бряцая при каждом шаге. Я допускаю, что существуют люди, верящие в силу талисманов. Я даже допускаю, что существуют талисманы, в которые действительно стоит верить. Но надо ли доводить стремление к защите до болезни?

Впрочем, моё какое дело? Каждый имеет право сходить с ума, других лишь бы не трогал.

Хм…

…всё-таки немного странно, что у Чародеев к собственным волшебным штучкам отношение такое разное. Тётка Пламена, помнится, вообще ничего на теле не носила. Не нуждалась, наверное, в оберегах. А на заказ их изготавливала.

В Академию Лучезара отправилась в обычной разноцветной одежде. И с нормальным цветом лица. Я начала подозревать, что своим запредельным видом она хотела эпатировать старосту да нас с Радмилкой. А так как мы на дыбы не встали, не испугались, ничего не сказали и изумление наше не зашкалило за экватор, ведьма решила превратиться из тыквы обратно в телегу.

Только вот говорить она меньше не стала. И ладно бы спокойно задавала вопросы и выслушивала ответы. Нет. Она задавала сразу несколько вопросов и, не успев дослушать ответ ни на один из них, принималась рассказывать о себе, будто бы отвечала нам на неспрошенное.

Ошарашенность, охватившая нас с Радмилкой после появления новой соседки, сохранялась весьма долго. Не часы и даже не дни. Мы несколько недель привыкали к новому ритму жизни. Надо сказать, что Радмилка вписалась в него проще и быстрее. Она ко всему легче адаптируется. Поначалу побаивалась, конечно. Долго и аккуратно подбирала слова, если приходилось отвечать Лучезаре или обращаться к ней. Той в голову даже закралась мысль, что Радмилка умственно отсталая. О чём она у меня откровенно и поинтересовалась. Я пообещала, что вскоре Радмилка освоится. И она освоилась. И тогда у них с Лучезарой началась жизнь, от которой меня тянуло выть по ночам.

Сначала они начали курить в комнате. То есть девчонки, как и все в общежитии, подчиняются принципу интересов большинства. Златка, к примеру, живёт с четырьмя соседками, и у них только двое курят. Эти двое вредителей без лишних слов выходят в коридор. А вот если бы курили четверо, то не факт, что стали бы считаться с одной оставшейся. Всё зависит от людей, и взаимовежливые стараются договариваться так, чтобы никого не обидеть. Радмилка всегда хотела курить в комнате. Предполагаю – исключительно из желания противодействовать запретам. Возможно, дай ей свободу, и желание отпадёт само собой. Только раньше свободы никто не давал, с нами жила принципиально некурящая Надёжа. А тут появилась чрезмерно дымящая Чародейка. Курили они в моё отсутствие, но запах-то сохранялся. Пока стояли тёплые дни, комната постоянно проветривалась. Однако осенние холода себя ждать не заставили.

Кроме того, Лучезара очень быстро завела себе множество друзей. Потому дверь нашей комнаты вообще в иные дни не закрывалась. Всей Академии моментально стало известно, что новенькая – чародейный специалист по волосам. Дизайнер волшебных причёсок. Причём неплохой. Такие работают в солидных салонах красоты. И услуги их недёшевы. И записываться к ним нужно за много месяцев. И ещё не факт, что попадёшь на приём. Ибо одарённые люди в принципе капризны. А если они при этом ещё и принадлежат к Чародейному сословию, то есть считают себя в некотором смысле людьми избранными, то…

Лучезара вела себя соответствующим образом. Много выделывалась и постоянно набивала себе цену.

Могла бы пойти работать в цирюльню. В любую. Ближайшая находилась прямо в нашем общежитии. Арендовала помещение на первом этаже. Но ведьма ознакомила нас с собственной жизненной позицией. Не намерена, мол, она ни на кого трудиться, кроме себя любимой, и терпеть начальство. Даже если оно вдруг вздумает её боготворить и всячески ублажать. Вскоре потянулись к нам в комнату клиентки, имеющие необходимое количество денег и желание заполучить копну волос, обласканную магической рукой.

Со своими волосами Лучезара тоже творила всякое. Менялась каждую седмицу. Волшебная причёска удобна, так как долговечна. Если брюнетка захотела стать блондинкой и выложила за это сумму… ну предположим, равную месячной зарплате князя Добролюба (перегибаю, конечно. Откуда мне знать какая у него зарплата?), то она вполне может оставаться светловолосой несколько лет. Никаких тебе чёрных корней. Чародейство окрашивает даже те волосы, которые нескоро ещё вырастут. Такие блондинки забывают свой истинный цвет. А время действия магии зависит от квалификации (пардон, – умения и сил) автора. То есть ведьмы. Надоест жить блондинкой, сразу можно опять отправиться к мастеру и стать рыжей, например. Остановить рост волос, намертво зафиксировать начёс или навсегда выпрямить кудри, понятное дело, ни один колдун не сможет. Но всё-таки Чародеи имеют почти неисчерпаемые возможности, потому клиенты прут и прут, несмотря на дороговизну. Лучезара не стригла – она только красила волосы – и на одном этом уже через несколько недель стала самой богатой на нашем этаже. Все любят считать чужие деньги. Девчонки на общей кухне только этим и занимались. Оттуда и знаю.

Радмилку Лучезара сделала пепельной блондинкой бесплатно, чем покорила её окончательно. Слегка изменила негативное мнение о Чародейном сословии, годами жившее в Радмилкином сознании. В мою причёску ведьма тоже хотела вмешаться. Я отказалась. Есть перемены, каких опасаюсь. Ну кто может знать, как подействует «волосатое» заклинание на мозги, допустим. Проживает во мне такой пунктик. Зацикливаюсь иногда на полезности и вреде всего вокруг.

И вообще, во многих вещах я консервативна. Но временами рублю с плеча. В школе носила косу в руку толщиной. А после выпускного мы с Милорадом пошли в цирюльню и обрились наголо. Выглядели потом как призывники. Мои суеверные знакомые ахали: как ты могла?! Волосы же жизненную энергию хранят и память! А я первое время пугалась отражения в зеркале, но всем отвечала, что жутко довольна.

С тех пор волосы отрасли. Экспериментировать с ними охоты у меня больше ни разу не возникало. Встрепенулась – и снова вернулась к консерватизму. И, думаю, если вновь захочу встрепенуться, то совершу это при помощи численного вмешательства, а не волшебного.

А к деньгам, как выяснилось, Лучезара равнодушна. Всё, что зарабатывала, тут же спускала. Глупо. Нелепо. На шмотки, дорогую еду и вечеринки. Очень любила игривое вино и танцы до упаду. Упад, мешающий соседям, в общежитии под запретом. И Лучезара подключила к своим гулянкам всех соседей на этаже. Чтобы все вокруг являлись участниками, а не бегали жаловаться. Она угощала игривым вином и медовухой толпы страждущих бесплатной радости. Толпы не иссякали. Если кто-то хотел спать и отказывался принимать участие во всеобщем дурдоме, Лучезара не спорила. Она шептала заклинание тишины возле двери комнаты, после чего людей внутри ничего не беспокоило. Хотя если б вышли наружу, то оглохли бы от гремящей музыки. Такие же заклинания Чародейка произносила около выходов на обе лестницы, чёрную и белую. И к людям с других этажей не доносилось ни звука. Тогда как у нас в коридоре пелись песни и громко произносились тосты. Кто-то танцевал, кто-то матерился. И так через день, а то и ежедневно.

От царящего почти постоянно шума-гама (в нашей комнате никто заклинание тишины прочитать не удосуживался) я убегала к Милораду. Мы привыкли друг к другу, не стесняли и не мешали. Даже забывали, что не в одиночестве. Он занимался своими делами. Я читала. Он изобретал. Я готовилась к занятиям. Соседей Дубинина по комнате часто не оказывалось дома. Но и когда они появлялись, то не испытывали неудобств от моего присутствия. Картина-то много раз виденная. Парни, по-моему, уже научились считать меня за мебель. Да и вообще, эти ребята не относились к числу стеснительных. При мне они спокойно говорили и творили, что вздумается. Я прикидывалась ветошью. Меня в краску тоже не особо вгонишь. Гармония.

Милорад, напротив, стремился в гости к нам. Он получал совершенно непонятное мне удовольствие от разговоров с Лучезарой. Расспрашивал её про Остров, про нравы его обитателей, про порядки. О Чародейном сословии Лучезара распространялась охотно. Обещала привезти, как поедет домой, сувениры (Дубинин сам купить не может, что ли?) и интересующую его литературу. Они много шутили и смеялись. Лучезара для порядка кокетничала с Милорадом, тот делал вид, что восхищён ею. Игра обоих устраивала. Однако стоило Дубинину коснуться личной жизни или семьи Чародейки, как она сразу замыкалась и уходила от ответа. Да и домой съездить так ни разу не собралась. Между тем прошло два месяца. Наступил грудень. Установились морозы. Близился праздник Перелома – зимнего солнцестояния. А за ним последует стужень, и наступит время ученических испытаний по всем предметам. На учёбу Лучезара плевать хотела. У неё копились долги. Никак не могла взяться за написание нескольких контрольных работ. И только предупреждение о вероятном недопуске к испытаниям заставило её задуматься о том, что в учебных заведениях люди обычно учатся. Может и не все, но такие недолго.

Лучезара обратилась к Дубинину. Он за деньги мог написать не только контрольную, но и многотомный трактат на любую, пусть и самую кошмарную тему с неудобоваримым названием.

Только спросил:

– А сдавать каким образом собираешься? Я бы пошёл за тебя, но как-то не похож, и внимание к тебе повышенное.

– Не знаю, – нервно дёрнулась Лучезара. – Испытаний я всегда боялась. Буду надеяться, что ко мне не только внимание, но и лояльность повышенная.

Милорад знал, о чём говорил. Ему случалось сдавать испытания и зачёты за других. И работы он для посторонних часто писал. Особенно для своих соседей. Парни относились к учёбе не многим ответственней Лучезары.

Согласился. Обговорил с заказчицей цену и ушёл к себе. А я полюбопытствовала:

– Для чего ты в Академию пошла?

Лучезара нахмурилась:

– Хотелось с Острова смыться.

Я хмыкнула:

– Многие, наоборот, туда попасть мечтают.

– Многие? – Лучезара скривила губы. – Не уверена. Что там хорошего?

Она опять нервно дёрнулась, схватила пачку сигарет и выскочила из комнаты.

Мы с Радмилкой сразу заметили, что у ведьмы не всё ладно с головой. Она взрывалась на пустом месте, иногда совсем без повода. Сегодня, к примеру, могла беситься от того, что я случайно уронила на недостаточно чистый пол её полотенце, а завтра тем же самым полотенцем начинала пыль вытирать. Когда она с Радмилкой в первый раз поругалась из-за мелочи какой-то, то начала излишне громко утверждать, что мы сразу предвзято к ней стали относиться. Пометала молнии, посквернословила и гордо удалилась. На целый день. Радмилка притихла, а потом некоторое время ожидала кары. Позднее их ссоры вошли в привычку. Они били чашки об стены, а тарелки – об пол. С посудой вскоре стало трудновато. Я начала прятать свою кружку в тумбочку. И не только я. Девчонки прекратили лаяться, но, по всей видимости, Лучезаре не хватало адреналина. Она купила сервиз. Радмилка всего лишь не одобрила цвет рисунка на тарелочках. Принялись взрываться бомбы. Сервиз безвременно почил. На другой день Чародейка приобрела новый. Довольно быстро Радмилке надоели склоки. Однако сдерживать себя она не умела и не хотела. Скандалить стали реже, но активней. Зато потом девчонки мирились, обнимались, извинялись и признавали, что всё-таки любят друг дружку.

– Чокнутая она, – за глаза ставила диагноз Радмилка.

И это походило на правду.

– Грубая она, – втихаря осуждала Лучезара.

Это на правду не походило. Вызывало ни разу не реализованное желание посоветовать посмотреть на себя.

Я старалась молчать. Не люблю ругань. Я пацифист. Пока не трогают, конечно.

По сути, это всего лишь будни. Надёжа тоже ссорилась с Радмилкой. И со мной. Сколько раз? За почти три года совместного проживания по пальцам пересчитать можно. И далеко не так дико. А вот Златкины соседки, случается, дерутся.

Можно было бы закрыть глаза и списать всё на паршивый характер. Только вот седмицу назад произошло то, что нас с Радмилкой заметно припугнуло. Лучезара погнула ложку. Чайную. Мою любимую. С цветочком. Взглядом.

Просто Радмилка взяла без спроса ведьмину кофточку. Примерила на себя. На Лучезаре кофточка висела, а Радмилку обтягивала. Зря, конечно… Не вовремя вернулась домой хозяйка. И началось.

– Барышникова! Я тебе разрешала трогать мои вещи?

Насколько я помню, сей аспект просто ни разу не обсуждался. Да и не произошло ничего непоправимого. Не порвала, не замарала.

– Верещагина, не верещи! Я всего лишь прикинула. Лучше дай поносить.

Но Лучезару понесло. Она драла глотку, как ненормальная. А затем… Мне показалось, будто Чародейка вспомнила о чём-то. Сжала кулаки, напряглась, покраснела, подавила в себе очередной раздражённый вопль. Ложка лежала на столе. Лучезара уставилась на неё, и та вдруг заискрила. Покрылась копотью, закрутилась в спираль. Потом подпрыгнула, ударилась о потолок, оставив там тёмный след, срикошетила от стены и улетела под шкаф. Радмилка побелела и попробовала вжаться в зеркало. А Лучезара закрыла лицо руками. Постояла, тяжело дыша, и через полминуты исчезла, чтобы вернуться поздно вечером. Она успокоилась. Подарила Радмилке кофточку. Та приняла, чтобы только не возражать. Ещё ведьма извинилась передо мной за уничтоженную ложку.

– Да ничего, – скрывая обеспокоенность за неубедительным равнодушием, ответила я.

Дня три Радмилка снова собиралась уйти жить к Златке. Потом они с Верещагиной подписали приговор бутылке игривого, задушевно побеседовали и опять превратились в подруг.

Короче, последние два с лишним месяца жизнь наша лупила кипятком из брандспойта. Не щадя окружающих. После выяснилось, что всё происходящее являлось цветочками. Ягодки нас ждали впереди. Причём ягодки ядовитые, а налопались их мы все от пуза. В особенности я.

Лучезара влюбилась.

У неё с парнями как-то плохонько отношения складывались. Она толком ничего не рассказывала, но из нескольких ненароком брошенных фраз мы с Радмилкой поняли, что Лучезару когда-то предал мальчик, которого она без памяти любила. Потому теперь для неё все представители мужского рода – нравственные уроды и совершеннейшие имбецилы.

И тут – здравствуй, дружок!

Оттолкнусь от начала.

Пятнадцатое грудня начиналось пасмурно. Мне всегда по утрам просыпаться сложно, а зимой особенно. Небо вечно затянуто. Солнца не хватает. Со светом перебои. Батареи не накапливают достаточного количества энергии. В общем, медведи правильно делают, что зимой спят. Хотя я зиму всё-таки люблю. Особенно к вечеру, когда просыпаюсь окончательно.

А ещё я в тот день с работы только утром вернулась. Смена выдалась напряжённая. Пожалуй, самая запоминающаяся в моей недолгой практике.

Сначала за мой столик присел парнишка лет двадцати. На лице его отпечаталась невыносимая душевная мука. Ему явно хотелось надраться. Страдалец вызвал симпатию. Он заказал всё самое дорогое из меню. С горестным видом уплёл и выпил принесённое. А потом испарился. Сперва никто не думал, что он ушёл совсем – куртка осталась висеть на спинке стула. Ну, мало ли как бывает, вышел подышать. Куртка неплохая, хоть и ношеная, потеряла владельца, как я плательщика. Симпатия сдохла в конвульсиях.

Позднее явились посетители из разряда Званых Гостей. Эти смыслом жизни видели разбой на центральной улице. То есть уважаемые люди. Они приехали вкусно покушать. И тут наш повар прокололся. В тарелке главаря (того, у кого самая широкая физиономия) обнаружилась муха. И не то чтобы она, почувствовав внезапный приступ дурноты, упала сверху, пока я несла суп к месту назначения. Муха попала в замес ещё на стадии варки. ЗГ-исты потребовали повара. Мальчишка работал у Владимира вторую неделю. Хозяин взял его по рекомендации своей знакомой в помощь старшему повару. У того имелся помощник, но знакомая едва ли не умоляла. О благодетельстве Владимир, видимо, сильно жалел в тот момент, когда рассыпался в извинениях перед клиентами. Незадачливый кашевар стоял рядом бледный, как халат патологоанатома. Капли пота текли по его лицу, веко дёргалось. Я понимала, что он чувствовал, и сама испытывала нечто похожее. Потому что поужинать к нам зашли явно не те люди, которым можно вот так запросто подать к столу невинно убиенную муху. И вот стояли мы втроём перед суровыми мужчинами и про себя молились. Попутно вспоминая, не оставили ли в этой жизни неоконченных дел. Через минутную бесконечность толстомордый сказал, что ко мне никаких претензий, и я, возликовав, поспешила освободить его поле зрения.

Владимир, заикаясь, обещал месяц бесплатных ужинов. Пришёл старший повар. Выдал свою порцию извинений и сказал, что уже готовит своё фирменное блюдо в качестве оплаты морального ущерба. Мальчишка-помощник выглядел так, будто вот-вот упадёт без сознания. Он оставался способен только на нечленораздельное лепетание.

Здравко, осторожный напарничек, ожидал меня за дверью и тут же утащил в подсобку.

– Переждём, – объяснил он свои действия и закрыл дверь на щеколду.

Всё завершилось нормально. Юный повар оказался уволенным, фирменное блюдо никто не попробовал. Клиенты покинули харчевню. А ближе к ночи завалились другие. Мои любимые. И опять неудача. Блондин только вновь начал интересоваться моими планами на завтра, как у него зазвонил мобильник, и посетители сорвались с нагретых мест. Интересно всё-таки, кто они Добролюбу?

Позднее поток посетителей не прерывался. Тяжёлая вышла смена, вспоминать не хотелось. Я легла в шесть утра. Какая учёба в девять? Продолжила дрыхнуть. Лучезара тоже. Замечу: я прогуливаю занятия в том случае, если совсем не имею сил их посетить. Для Лучезары прогулы – жизненная позиция.

Проснулись мы часа в два. Потому что Радмилка вернулась из Академии взвинченная и, невзирая на наше изнеженное состояние, взялась выплёскивать эмоции.

– У нас сейчас грызня такая случилась на законоведческой практике, – объявила она, снимая возле двери сапоги. – Меня наш преподаватель удивляет, сил нет. Я знаю, что он любит, когда ученики вступают в теоретические споры. Так рождается истина и всё такое. Но тут же борьба менталитетов! Это неискоренимо! И главное, имело бы отношение к лекции. Сидим, пререкаемся, а он улыбается!

У Радмилки в группе есть учащиеся, приехавшие из Подпекаемых земель, из Заокеанья, с Западных островов. Со всех восьми континентов. И естественно, представители каждого народа считают, что именно они живут как должно. Иногда даже высказываются по данному поводу.

И вот кто-то брякнул, что мы, русичи, кругом неправильные. Потому что у нас мужчины и женщины в банях и душе вместе моются, не делая из наготы проблемы (кто там чего не видел? Обычная традиция с древнейших времён) и ещё мы к геям недостаточно толерантно относимся.

Слово «толерантно» резануло слух. Мой преподаватель по отечественной словесности развлекается тем, что подыскивает родные синонимы к заимствованным словам. Правда, он же утверждает, что вопрос заимствования довольно спорен. Ещё неизвестно кто у кого и что заимствовал. Основа-то языков одна. И приводит примеры. Допустим, глагол «видеть», а к нему приблудное словечко «видео». Корень один, это понятно. Зато «аудио» мы сейчас не произносим, но явно когда-то произносили. Ведь сохранился в текстах, близких к сказочным, возглас «ау» в значении «услышьте меня хоть кто-нибудь!»

Однако тут же я забыла о языковых изысканиях и толерантности и переключилась на геев, ибо Радмилка продолжала:

– А я отвечаю: да обыкновенно мы к ним относимся! Хорошие, наверное, мальчики. Просто, говорю, у вас, на Островах, перенаселение. Геи помогают решать проблему. Плодиться они не стремятся. А у нас демографическая ситуация, не то чтобы радостная. Нам потворствовать однополым бракам ни к чему. И всё такое прочее.

Слушая Радмилку, мы с Лучезарой проснулись окончательно. Я глянула на часы и сообразила, что пора бы уже подниматься. Чародейка времени не наблюдала.

– Девчонки, может, пельменей сварим? – подала она голос из кровати.

Покушать Лучезара всегда не прочь. Как это у неё нигде ничего не откладывается? Я вот у Владимира начала отъедаться. Стоит контролировать себя. Потому от пельменей отказалась.

Радмилка полезла к форточке, чтобы достать из неё сумку с продуктами.

– Слушай, Верещагина, может, мы всё-таки купим холодильник? – не в первый уже раз подняла она вопрос. – Ты постоянно тратишься на продукты. У нас самый большой мешок за окном висит.

– Измеряла? – скептически вопросила Лучезара. – Весной купим. Зимой энергии мало, да и на улице продуктам хорошо.

Резонное замечание, но только для поздней осени. Когда столбик термометра уползёт от холода вниз и забьётся в щель, продуктам за стеклом станет не совсем комфортно. Раньше в нашей комнате стоял холодильник. Старый, дряхлый, от предыдущих жильцов достался. А тем – от прежних. Мы его Надёже отдали как подарок на свадьбу. Денег ни на что новое у нас тогда не водилось. Кстати, надо поинтересоваться у остальных, водятся ли они сейчас. Надёже скоро рожать. Опять подарок нужен.

За едой Радмилка продолжила хаять сокурсников. Но уже так, для порядка. Надвигающаяся сытость неизменно приводила её в состояние покоя и добродушия.

Попив кофе, я убежала на учёбу. Стоило попасть хоть на последнее занятие. Вернулась через пару часов. Соседки отсутствовали, и я порядочный кусок времени чувствовала, что отдыхаю и восстанавливаю душевное равновесие в беззвучии и покое. А ближе к ночи забеспокоилась. Радмилка обычно раньше с рынка возвращается. Лучезара любит погулять ночами, но старается предупреждать.

Я уже легла, уснуть только никак не получалось. И тут Верещагина буквально ворвалась в комнату и включила свет.

– А что, Милка ещё не вернулась?

Милка, по-моему, – имя для коровы, я предпочитаю говорить «Радмилка».

– Должна? – расслабленно отозвалась я, прикрывая глаза от света.

– Ряша, тогда мне надо у тебя кое-что узнать.

Ряша, по-моему, – имя для домашней крысы.

– Не называй меня так, – я перевернулась на другой бок, делая вид, что сплю.

– А что? Замечательное сокращение от Добряши.

– Иди в баню!

– Почему? – Лучезара села рядом на постель и встряхнула меня за плечо. – Ну, проснись. Как тебя назвать? «Ряна», может?

– Лучше уж фамильярничай. Твои фантазии звучат ужасно.

– Просыпайся давай. По логике ты сама виновата. Не стоило расти такой добренькой.

В наше время всё упрощается, и некоторые уже не следуют многовековой традиции имянаречения. Однако существуют и те, кто до сих пор, как и в древности, дают ребёнку несколько имён. При рождении первое – детское. Его записывают в свидетельстве. А в тринадцать лет проводится обряд инициации – введения во взрослую жизнь. И дарится подростку новое имя. Дарится не просто так, не от балды, а в соответствии с характером или поступками, или чем там ещё прославился нарекаемый.

Разумеется, обряды, проводимые нынче, лишь отголоски обрядов древности. (А многие и вовсе без обрядов обходятся.) Сейчас зовут в гости Ягу (если нет Яги под рукой, то любую Чародейку или жрицу из храма). И за столом, поедая поросёнка, придавливая его водочкой, решают, с каким именем ребёнок дальше жить будет. Что ему напишут в личной грамоте.

Любому понятно, что во времена мегаполисов тащить образованного тинейджера в лес, пугая тем, что Баба-Яга посадит на лопату и в печке изжарит, никак не прокатит. В старину от юного обалдуя ожидалось, что он проявит силу и отвагу. Не испугается ни Яги, ни печки, ни другого испытания, которое она для гостя удумает. Теперь информация о стародавних инициациях сохранилась только в сказках. Ведь слово это раньше означало «быль».

Когда-то новорожденному давали даже два имени. Одно – для семьи. Истинное. Его не открывали чужим. Люди опасались сглаза, порчи, иной дряни. Второе – для посторонних. Чтоб горшком не называли. Теперь о человеке всё что хочешь узнать можно. Да и отношение к сглазу и порче изменилось. Современные Чародеи предпочитают с законом не спорить. Когда к нам присоединилась Лучезара, Радмилка весьма заинтересовалась судебными процессами против людей Чародейного сословия. И многое мне поведала.

Так вот, ныне родители дают ребёнку чаще всего одно имя и его же оставляют при инициации. Захочет – сам поменяет. У нас в школе учился мальчишка со шрамом на скуле. Звали его Мстислав. Имя многозначащее. Такое при рождении не дают. Ну и сомневаюсь, что успел прославиться кровной местью до тринадцати лет. Значит потом переименовали, когда отличился.

А вот Малина Борисовна явно в детстве любила малинку. Все это понимают, потому в сезон несут ей ягоды корзинами. А она, судя по всему, отношение к нежной ягоде с годами поменяла. Варит из неё варенье и дарит всем подряд. У нас тоже такая баночка стоит.

Я раньше звалась Нерадой. Улыбалась мало. Зато отличалась сентиментальностью и постоянно возилась с какими-то зверюшками. При обряде (попросту говоря – за столом) тётка Пламена задумчиво проговорила: «Какая же она Нерада? Она – Добряна». Правда, в последние годы я доброй себя редко ощущаю, с чем Дубинин усердно борется. Ощущаю мизантропичной пессимисткой. Но имя неплохое. И мнение тётки Пламены я уважаю. Братца тоже она нарекала. Ему подходит. Добряк, человеколюбец, милый, умеет радоваться, верит в лучшее.

– Проснулась уже, – я села на кровати. – Что тебе нужно, Луча?

– Я к «Луче» нормально отношусь, – протараторила Лучезара. – Вьюжина, расскажи мне про одного человека.

– Я его знаю?

– Надеюсь, да. Славомир Гуляев.

Вот и до Славомира Гуляева добрались. Даже не смешно.

– Верещагина, думаешь, ты одна такая?

– В смысле?

– Да по меньшей мере треть девушек ВГА убиваются по Славомиру Гуляеву.

– Это тот самый Гуляев? – предпочла уточнить Лучезара.

– Ты его машину видела? – я уныло глянула на неё. – Это тот самый Гуляев.

Семейство Гуляевых известно не только на Руси. Во всём мире. Лет двести назад первый Гуляев основал завод по производству самодвижущихся карет. Тогда они ездили на бензине. Гуляевская продукция не особо ценилась в мире. Качество хромало. Но производитель не опускал рук и всё стремился к совершенству. Постепенно он стал знаменит. Сеть заводов расползлась по миру. Ушёл на покой, передав дело детям. Или сразу внукам. Никогда не интересовалась подробностями. Во время войны, что неудивительно, Гуляевские заводы перешли на изготовление соответствующей техники. Война длилась недолго, но оказалась очень разрушительной. Я вообще поражаюсь, как люди тогда мир совсем не уничтожили. Оружия у великих держав – до дури. А дури ещё больше, чем оружия. Но предпочли учесть опыт прежних цивилизаций, что мне как представителю последующего поколения приятно.

Одумавшись, люди стали стремительно решать остро стоящие вопросы. И озадачились сохранением природы. Кареты постепенно переводились на солнечную энергию. Семейство Гуляевых держало нос по ветру. Из войны они вышли почти без потерь. А я так думаю, что даже с прибылью. И их светомобили скоро стали весьма популярны. Сейчас Гуляевы – богатейшие люди. Кто-то из их многочисленных родственников в политике, другой передачу ведёт по дальневидению, одна юная Гуляева поёт на сцене, другая одежду шьёт для элиты и духи выпускает. А Славомир в Академии учится.

Насколько я знаю, он младший сын теперешнего главы сети заводов. Многие считают его потрясающе красивым парнем. Прямо вот с картинки сошёл. А я так полагаю, лучшей хвалебной песнью в его честь для большинства девушек является богатство. И «Гуляй-мобиль» у него всегда последней модели.

Это всё мне Радмилка поведала. Я богатеями Руси никогда не интересовалась. Но про «Гуляи» знала, естественно. Что ценятся они высоко.

Дубинин терпеть не может Славомира. Тот вьётся возле Любавы Суховой. И шансов у него на сотню порядков больше. Ведь Любава в курсе, что Гуляев существует. А вот существует ли Милорад?

– Я хочу с ним познакомиться, – заявила Лучезара.

– В чём проблема? Иди знакомься, – я попробовала снова лечь, но Верещагина поспешила удобнее устроиться на моей кровати, оставив немного свободного места.

– Добряна, ну у тебя же есть на примете кто-нибудь с ним знакомый? Чтобы меня представить мог. Не самой же идти с бухты-барахты!

– А что? Девичья стыдливость не пускает? – я изобразила изумление. – На тебя не похоже.

– Я серьёзно, Вьюжина.

– Где ты его встретила? – я пристроила подушку к спинке кровати и навалилась на неё.

– В холле главного корпуса. Там списки какие-то внизу вывешены. Не знаю, для чего. И он с приятелями громко обсуждал, что его фамилию тоже внесли. Добряна, он красив как бог!

Я поморщилась. Спорное утверждение. Вовсе и не бог. Так, божок из мелких. Я в команде Дубинина. Мне Славомир кажется отталкивающим. А ещё за нашей баррикадой Радмилка.

– Он с Барышниковой в одной группе учится, – поставила в известность Лучезару. – У них на первом курсе что-то типа романа приключилось. Слишком краткосрочного. Гуляев её в трактир пригласил. В пафосный. Радмилка вернулась рассерженная. Сказала, что Славомир полудурок, каких свет не видывал. Он как-то некрасиво себя вёл. Надо уточнить. Они одно время собачились между собой. Постоянно цеплялись и огрызались. А сейчас каждый из них к другому как к пустому месту относится. Нет для Радмилки Славомира, но спросить её можешь.

– Он не выглядит полудурком, – мечтательно глядя в потолок, проговорила Лучезара.

– Ещё бы, – буркнула я, оценивая степень её восхищения.

Дверь открылась, в комнату ввалилась развесёлая Радмилка.

– А мы там день рождения отмечаем. Сколько времени?

Глава IV

На следующий день, возвращаясь с занятий, я остановилась на площадке десятого этажа общежития. Лифты не работали. Малина Борисовна экономила энергию и заодно прививала здоровую привычку обитателям своей волости. Чем выше живёшь (этаже так на девятнадцатом), тем здоровей. Или просто реже на улицу выходишь.

На площадке, на светлой плитке, блестели красные капли. Свежие. Если бы я находилась в кадре в фильме-ужастике, то непременно завопила бы: «Кро-о-о-о-овь!» А так – ничему не удивилась, в общежитии всякое случается. Но на десятом живёт Милорад, и я пошла его проведать.

Капли алели и в коридоре, а возле двери комнаты 1003 имелась целая лужица размером с визитку. Там же кровавый след и заканчивался. Я решительно распахнула дверь и вошла. Следовало сперва постучать. В 1003 я захожу часто, но могу оказаться не вовремя. Милорад сидел за столом спиной ко мне. Пальцы его бегали по клавиатуре.

– И тебе здоровья, Вьюжина, – поприветствовал он, не дожидаясь от меня первых слов.

– Как ты узнал, что тут я?

– По твоему непередаваемому пыхтению.

– Чучело!

– Ты отражаешься в кастрюле.

Кастрюля рядом с ним блестела металлическим боком. То, что отражалось в нём, трудно было идентифицировать со мной, а ведь поди ж ты – узнал!

– Что тут произошло? – я подошла и всмотрелась в экран. Дубинин как раз закончил оформлять титульный лист контрольной работы Лучезары. Титульные листы Милорад всегда оформляет в последнюю очередь. Он нажал на кнопку, и серый ящик на полу заскрипел, переводя электронный текст в бумажный.

– Это замечательная история в духе средневековой трагедии, которой я, к сожалению, не знаю, – замысловато изъяснился братец.

– Вот как?

– Добряна, ты по делу? – Дубинин встал и чмокнул меня в щёку. У них в семье так принято. Все целуются даже после недолгой разлуки. У нас в семье никто никогда не целовался, и я часто говорила Милораду, чтобы избавил меня от этих соплей. Но он всё равно при каждой встрече проводит один и тот же ритуал, потому что знает: в глубине души мне приятно. – Я убегаю. У нас консультация. Отдашь Лучезаре контрольную? Цену она знает.

– Нет, я по следам крови. Дубинин, посвяти в подробности. Откуда краски жизни на полу?

Милорад взял со своей кровати небрежно брошенную дублёнку и стал одеваться.

– Тут такое дело, – начал он, – Ратмир загулял с… Краса её вроде зовут… ну и… по сути «загулял» здесь ключевое слово, поскольку это единственное, что я точно знаю. Всё остальное – домыслы.

Распечатанная контрольная легла на полу почти ровной стопкой.

– Давай домыслы, – кивнула я.

– Есть у меня основания думать, что «добрые» люди рассказали парню Красы о происходящем. И заодно указали, где можно её сегодня обнаружить. Дальше – как в кино.

– А кровь чья?

– Вьюжина, я же сказал, что не знаю всей истории, – Дубинин поднял контрольную, выровнял листы и скрепил их. – Прихожу домой, дверь нараспашку, в комнате никого, кровь в коридоре, и только соседи аккуратно смотрят в замочную скважину. Благодаря их наблюдательности стало известно, что тот второй в дверь едва пролазит. Как ты понимаешь, помогать Ратмиру справляться с его бедой никто не поспешил.

– Надо же, как у вас весело, – протянула я, принимая из рук Милорада готовую работу.

Ещё он положил сверху книгу и диск в коробке.

– Зачем? – изумилась я, посмотрев на картинку. На ней кровосос из известного сериала нежно прижимался к любимой девушке из того же сериала и демонстрировал белые клыки. Душещипательная сказочка. Терпеть такие не могу. О чём Дубинин прекрасно знает.

– Лучезара просила. А книга – тебе. Почитай на досуге. Чародейка тебе новостей ещё не передавала? Вот спроси и почитай, вдруг пригодится.

– Каких новостей? – насторожилась я, когда увидела название книги.

– Она всё скажет, – Милорад отключил вычислитель, взял шарф и начал обматывать им шею. Горло Дубинин берёг. – Роднуля, мне бежать пора.

– Подожди, – я повертела в руках диск. – То, что Лучезара смотрит такую бредятину, меня не удивляет, но у тебя он откуда?

– Да Пересвет приволок месяца три назад. Валяется тут, место занимает.

Я хмыкнула. В 1003 всё валяется. И куча всякой ерунды понапрасну занимает место. Самый чистоплотный здесь как раз Пересвет. Ему несвойственно тащить домой мусор. Он регулярно уборку делает. Милорад никогда не отказывается помогать, но сам очистительных мероприятий не затевает. Просто не замечает беспорядка. Ратмир совсем чуть-чуть прибирается перед приходом девушки. Ну да… частенько получается…

Да и не стал бы Пересвет смотреть этот сериал. Я продолжала разглядывать картинку на коробке, пока Милорад не вытолкал меня в коридор.

– Осторожно! Не наступи в лужу. А то оставишь свой кровавый след в истории общежития.

Он три раза повернул ключ в замке.

– А кровь чья? – видно, я начала тупеть без просмотра, просто подержав диск в руках.

– Добряна, у тебя как со слухом? Не знаю. Может, Ратмира, может, того другого, может, вообще Красы. Всё, я лечу, – Дубинин снова клюнул меня в щёку и пообещал: – Увижу Ратмира – обязательно расспрошу.

Полагаю, что любопытство его мучило не меньше, чем меня. Людей привлекают пикантные истории. Очень хочется понаблюдать в замочную скважину, сунуть нос не в своё дело, а затем посплетничать. Потому великому количеству зрителей так нравятся многолетние шоу по дальневидению, будто бы открывающие настоящие чужие любовные истории. И чем больше в них обмана, измен, криков и драк – тем интересней.

А я-то как хороша! Тоже ведь дико хочется узнать, что там произошло у Ратмира. В какую бы скважину заглянуть?

Глава V

Ратмир ещё тот озорник. С ним часто происходят любопытные вещи. Безголовый напрочь. Удивительно. Ведь он из очень приличной и правильной семьи. Родители, дядья, тётки, бабушки и дедушки – все сплошь люди науки. Выглядят благопристойно, не повышают голоса, носят очки и строгие костюмы. Чрезмерно образованные, воспитанные и культурные. Разговор о ядерной физике на языке племени далёкого тропического острова для них – как для нас кости преподавателю перемыть. Перегибаю, конечно. Однако согласна с Дубининым, который, по собственному признанию, до глубины души прочувствовал значение выражения «в семье не без урода», когда познакомился с Ратмировыми родственниками. Они нередко приезжают в Великоград и заходят повидаться. Я тоже встречалась как-то с дядей и бабушкой. Или с тёткой и дедом…

Когда смотришь на Ратмира, возникает стойкое чувство, что в момент его происхождения от обезьяны процесс застопорился где-то на восьмидесяти двух процентах и до сих пор не пошёл дальше. Какие-то животные, можно даже сказать зверские, флюиды он испускает. Девчонки с ума сходят. Наверное, им симпатична его наглость, бьющая через все возможные границы. И умение потрепать языком. Ратмир – этакий хрестоматийный плохой парень. (Именно хрестоматийный, а не настоящий.) Плохие парни почему-то многим нравятся. И, вообще, он красив.

Дубинин даёт соседу краткую характеристику: «Бабник». Я в таких вопросах к братцу не прислушиваюсь. У него все бабники. Это от усиленно скрываемой зависти. Думаю, Милорад и сам бы хотел если не быть, то слыть бабником. Только не удаётся. Людская молва – штука нехитрая. На пустом месте не возникает. Хочешь создать себе репутацию – сделай первое вложение. У Милорада с вложениями туго.

А вот Ратмир себе определённое реноме создал довольно быстро. Человеком-загадкой его точно не назовёшь. И Дубинин, в общем-то, прав. Слышала однажды в лифте, как незнакомые девчонки обсуждали Ратмировы постельные подвиги. А Златка говорила, что с ним ещё и весело и щедрый он и многое другое.

Златка для Ратмира – незабываемое исключение. У неё интеллект в базовой комплектации шёл. Обычно вокруг него дурочки вьются. Они верят во всю его трепотню. Что Ратмир весь из себя герой, что и вправду ежедневно сражался с врагами, когда служил в Забытии. Какие враги?! Нам Забытия уже много лет никаких врагов не поставляет. Но на Ратмира они нападали из-за каждого куста.

Нет, конечно, хороший он парень. Но мне всегда больше другой Дубининский сосед нравился. Пересвет. Милорад и про него говорит, бабник, мол. Я молчу.

Когда мы только познакомились, я вовсю кокетничала с Пересветом, а он позволял себе некоторые вольности. Не знаю, к чему бы это привело. Милорад вмешался. Он всё меня оберегать пытается. Думает, что лучше знает, что мне нужно. Дурак ты, Дубинин!

Возвращаюсь к Ратмиру. Я так понимаю, что учёба ему нужна как той корове пятая нога. В Академию он пошёл, лишь бы успокоить своих многочисленных родичей. Дабы они знали, что детинушка получил хорошее образование и, несомненно, взявшись за ум, отыщет себе достойное место в жизни. У Ратмира, похоже, имелись свои планы. Учился за него Милорад. Не то чтобы постоянно, – так, время от времени. Занятия Ратмир иногда посещал сам. Но ни одной письменной работы не написал и даже не утрудился скачать из Кружева. Числится Ратмир на отделении… как же его, зараза? Название вычурное, я словами не передам. Не знаю просто таких слов… деятельность схожая с той, какой Милорад собирается заниматься. В общем, Дубинин в курсе.

А вот в курсе ли Ратмир?

Думаю, он получит диплом, отвезёт его родителям, чтобы на стенку повесили, а сам отправится куда глаза глядят. Не спрашивала, как с Милорадом рассчитывается, но живут они душа в душу. Деньги у Ратмира водятся отнюдь не потому, что его обильно снабжают родственники. Семья у них небогатая. В науке Дельцы – творцы за идею. Ах да, Дельцы – это фамилия. Вероятно, предки этих гениальных зануд бойко зашибали барыши. Ратмир зарабатывает загадочным образом. Частенько где-то пропадает, странные звонки, иногда среди ночи, исчезания на сутки, на двое… Возвращается уставший, но довольный. С кунами и гривнами в кармане. Я старалась расспросить Дубинина, с каких таких услуг Ратмир разбогател, но братец либо не знает, либо говорить не хочет. Склоняюсь к первому.

У Ратмира начисто отсутствуют комплексы, он не тяготит себя соблюдением правил. Много матерится. Виртуозно. Заслушаешься. Я и не знала, что к одной основе можно добавить много суффиксов, инфиксов, приставок, предлогов и прочего, чтобы получилось несколько десятков новых слов. При этом в доме Дельцов ругань под строжайшим запретом. Ратмир рассказывал, что если кто наковальню на ногу уронит, слова непечатного не произнесёт. Так умиляет.

Мы с ним как-то говорили о том, что к родному исконному мату все по-разному относятся. Люди, склонные видеть во всём происходящем некий мистический смысл, уверены, что матерщина – отголоски древнейших магических формул. Что слова эти произносились при отправлении важнейших религиозных обрядов, что символизируют они жизнь во всей её силе, мощи и великолепии. И что произносить их всуе не стоит, ибо может неверно сказанное слово открыть между мирами дверь, через которую ринется на глупую голову болтуна целое полчище злобно настроенных духов. Вовремя же произнесённое матерное слово служит сильнейшим оберегом от бед и несчастий.

Другие люди, кто не верит ни в богов, ни в нечистую силу, чей мозг рационален от черепной коробки до копчика (Делец как раз таков), не придают мату никакого сакрального значения. Используют непотребные слова где надо и не надо. У остальных, коих большинство, всё зависит от внутренней цензуры и воспитанности. У нас на втором году обучения был спецкурс по матерным словам, различным жаргонам и прочим ругательствам в самых употребляемых языках мира. Как выяснилось, наши ругательства – самые ругательные ругательства во вселенной и никакие их ругательства не переругают наши ругательства, как бы они ни ругались. Преподаватель к своему предмету относился очень трепетно. С уважением. Думаю, ни в какую скрытую силу мата он не верит, но непечатностей не произносил, рассказывал обо всём аккуратно. Делец тогда сказал, мол, ему б перед учащимися выступить, то-то слушатели бы прониклись. Я не суеверна. В моей пролетарской семье сказануть непечатность в моменты падения наковален считалось делом обычным. Но семья Дубининых привила мне некую воспитанность, о чём я Ратмиру и сказала. Он посмеялся.

Зато Милорад от Дельца многому научился. С кем поведёшься, как говорится. Хорошо, что мама Дубинина не слышит.

Пересвет по характеру – золотая середина между своими полярно противоположными соседями. Он тоже иногда выезжает на Милораде, но не так часто и нагло, как Ратмир (допускаю, что просто не хватает денег). Дубинин, насколько я помню, за него историю сдавал. Предмет, какой он и так хорошо знает, а Пересвету просто лень открыть учебник. Пришлось, правда, светопортрет в зачётке переклеивать. То есть Милорад малость набил руку в подделке документов. Как знать, вдруг в жизни пригодится? Когда Дубинин выдавал себя за Дельца, он только очки снимал. Преподаватели если Ратмира и видели, то не успевали запомнить, а кто там к снимкам особо приглядываться станет? Волосы у обоих русые, тогда как Пересвет – блондин. И всё-таки занятия посещает. Однако прошло без сучка, без задоринки. Дубинин получил пятёрку. Это единственная пятёрка в копилке Пересвета. Если не ошибаюсь…

Пересвет – латентный раздолбай. Он иногда книжечки почитывает, готовить умеет, учёбой интересуется, но кажется, что до глубины души его ничего не задевает. Спокойный, как президент на заокеанской валюте. В моменты гнева Милорад долго подыскивает слова и нервно расхаживает туда-сюда. Ратмир костерит всех на чём свет стоит. А этот молчит, молчит, потом изречёт что-нибудь глубокомысленно-философское. Чувствуется, что от обезьяны он до конца произошёл, хотя и не совсем давно.

Пересвет – Усмарь. Редкий случай, когда семья, получив фамилию по роду деятельности, возможно не одну сотню лет назад, до сих пор не оставляет своего промысла. Частное предпринимательство не приносит больших денег, зато доход стабильный. Пересвета даже преподаватели подковыривают: «Ещё бы – Усмарь, да не в кожаных штанах!»

Кожи в гардеробе Пересвета много. Он явно не из тех сапожников, кто остаётся без сапог. Только чаще носит вещи, шитые не Усмарями. А кожу Ратмир заимствует. То жилеточку на голое тело – повыпендриваться. То пресловутые штаны, не дающие покоя преподам. Причём, заимствует чаще без разрешения. Пересвет не обижается. Он миролюбивый человек и, думаю, добрый, что я очень ценю в людях. Злится и ругается редко.

Разные они… Милорад – немного зануда. Если берётся за дело, то основательно. Пока задание качественно не выполнит, не успокоится. Пересвет рисковый. Сказала бы, что смельчак, но, полагаю, что руководствуется он не смелостью, а желанием порисоваться. Ратмир – дерзкий, беззастенчивый. Небывало свободный внутренне. Настолько, что вызывает уважение и лёгкую зависть. И ведь не сомневаюсь, что правильная семья пыталась ему привить некоторые запреты.

Мне вот сложно избавляться от комплексов, коими одарили родственники.

Глава VI

Я поднялась к нам на четырнадцатый этаж. Подошла к двери с цифрами 1407. И тут она распахнулась, позволив увидеть, как Лучезара выпроваживает своих новых подружек-первокурсниц.

Когда я замечаю, что люди немеют от восхищения при знакомстве с нашей ведьмой, то задумываюсь: чего мы с Радмилкой, собственно, так боялись подселения Чародейки? Большинство считает Лучезару замечательным человеком, милой, привлекательной девушкой и верным другом. Правда, большинство не видело, как она бьёт посуду и гнёт ложки.

Эти подружки взялись писать курсовик о сословиях и появились на нашем пороге несколько дней назад, чтобы лично познакомиться с колдуньей. И теперь приходят каждый день, расспрашивают. Никаких намёков не понимают. Попробуй, выгони.

– Всё, девочки, до завтра. Ко мне сейчас придёт клиентка. Волосы красить. А такое дело свидетелей не терпит.

Девочки демонстрировали откровенное сожаление по поводу вынужденного расставания. Печально вздыхали: «Так хотелось ещё поболтать».

– Тебе Дубинин просил передать, – я протянула соседке контрольную и диск, после того как за гостьями закрылась дверь. – Когда придёт твоя клиентка?

– Через час ещё. Устала я от них просто. Тебе нравится? – она повертела перед моими глазами диск.

Я покачала головой.

– Чушь несусветная. Ты его смотреть собираешься?

– О-о-о, я обожаю «Чёрные зори». Я обожаю Всеслава Видного. Он такой обаятельный.

Лучезара нежно уставилась на светопортрет кровососа. Я подумала, что сейчас она с ним миловаться начнёт.

– Можно совершать столь дикое преступление по вечерам, когда я работаю?

Оставшись без ответа, вопрос обрёл риторичность, не заложенную изначально. Тут я вспомнила про книгу Милорада, обнаружив, что всё ещё держу её в руках.

– Дубинин сказал, ты в курсе новостей, неким образом связанных с сословиями. Что он имел в виду?

– А, – Лучезара села на кровать, диск отложила в сторону. – Боюсь, вам с Радмилкой свежая идейка главы Академии не придётся по вкусу.

– Нам? – осторожно переспросила я.

Верещагина выдержала паузу, дабы подстегнуть моё любопытство.

– На самом деле она не такая уж и свежая. Глава нас посвятил в свои планы ещё в тот день, когда мы с отчимом к нему приезжали мой приём в ВГА обсуждать. В первых числах вересня. Он тогда…

– Ты не говорила, что у тебя отчим, – зачем-то вставила я.

Лучезара помрачнела. Вот так она о себе и пробалтывается. Потихоньку. По фразе в неделю. Чем больше скрывает, тем интересней. Судя по всему, отношения в семье отвратительные, но зачем молчать-то?

Чародейка продолжила, будто и не слышала меня:

– Он тогда сообщил, что ВГА – первый вуз, участвующий в программе объединения… ну или как его там?.. содействия?.. Нет… Короче, не только вам с Радмилкой страдать, что в соседи ведьму подсунули.

– Да мы и не страдаем, – неубедительно слукавила я.

– С Острова… ну, или не с Острова, но из Чародейного сословия скоро ещё нескольких человек в Академию зачислят. Со следующего года. Но сюрприз в другом. Чародеи среди Численных – штука, в общем, обычная, не так уж сильно мы друг друга и сторонимся. Только вот теперь в Академию попадёт и кое-кто из Забытого сословия. А такое, согласись, нонсенс!

Я похолодела и бросила взгляд на Милорадову книгу. На истёртой от времени обложке некогда золотыми, а сейчас побледневшими буквами значилось: «История сословий. Энциклопедия. Новейшие сведения. Меры безопасности. Способы ужиться». Думаю, автор переборщил, складывая столько слов в один коктейль, но ему видней.

– Он не может пустить Забытых в наше общежитие, – проговорила я, снова посмотрев на Лучезару.

– Может, – ответила та с загадочной улыбкой. – Вьюжина, бросай этот сословизм. Нельзя так. Ты думаешь, моего душку, – она кивнула в сторону слащавого актёра на диске, – снимают где-то на севере в павильоне с многоступенчатой защитой? Добряна, он в Великограде живёт! В куче журналов с ним интервью. Он ходит в наши клубы, лавки и трактиры, где его принимают на ура. И он потенциально опасен. Кровопийца. Лет пятьсот назад его бы сожгли, а сейчас любят. Он живой, как и мы. И в Академию примут живых Забытых, а не мёртвых. Политическая корректность пока распространяется только на живых, а ещё лет через пятьсот, глядишь, и мёртвых начнут в макушку целовать да в кино снимать.

– Это вряд ли… – сказала я и задумалась. Лучезара права. Некоторые Забытые давно живут в наших городах, кое-где их и на работу принимают. Общество вроде как старается идти им навстречу, но без энтузиазма. В крайне редких случаях. Забытых боятся все: и Численные, и Чародеи. Хотя сейчас уже не принято об этом говорить. Ныне любой борец за права человека с уверенностью заявит, что живые Забытые – такие же люди, как и мы. И вообще, нехорошо казнить человека только за то, что у него болезнь, толкающая на убийство себе подобных. Но тем не менее, если бы некоему представителю Численного сословия пришлось выбирать между десятком озлобленных на него Чародеев и одним лояльно настроенным Забытым, он, может и немного поколебавшись, выбрал бы колдунов. От них, во всяком случае, знаешь, чего ждать.

Забытых потому так и называют, что люди на протяжении многих веков хотели забыть про них. Уничтожали целыми деревнями. Правда, далеко не все Забытые живут в деревнях или вообще на каком-либо одном месте. Многие постоянно перемещаются; кто-то обитает в нехоженых лесах, горах, снегах… Далеко на севере. Оттого тот край и стал зваться Забытией.

Несколько веков назад почти все Забытые оказались уничтожены. Выжившие, по всей видимости, хорошо прятались. Поиски ничего не давали, и остальные сословия привыкли считать, что Забытые исчезли. Только закавыка в том, что испариться начисто они попросту не могут. Забытых, большей частью неживых, после войны объявилось столько, что люди за голову стали хвататься. Проблем и без того навалом, а тут ещё мертвяки со всех сторон лезут. Тогда и начали говорить, что не стоило истреблять всех Забытых. Живых следовало оставлять. Они с мёртвыми давно научились отношения выяснять и сами могли бы свою численность регулировать.

В то время в мире многое менялось. Медленно, со скрипом стало меняться и отношение к Забытому сословию. Тогда же выяснилось, что не вымысел и наличие четвёртого, названного «Другим», сословия. Этих принципиально долгое время небылицей считали. Оказалось, зря. После войны Другие повылезали из нор. Они тоже хотели восстанавливать свой мир. Однако Другие – не люди. Ведут себя по-человечески, кто-то злобен, кто-то миролюбив – а вот выглядят иначе. Их всегда можно распознать. Дух – он и есть дух. В мир людей духи лезут редко. Забытых же распознать не так просто. Тем более что у них мёртвые иногда выглядят лучше, чем живые. Да ещё стоит помнить, что межсословная ненависть сидит глубоко в крови. Что может выкинуть Забытый – неизвестно. Особенно если учесть, что он то же самое про нас думает.

Я переоделась в домашнюю рубашку и села на кровати, собравшись полистать книгу. Мысленно сперва поругала Милорада. Тоже мне затейник. Он считает, что я не имею о сословиях понятия? Литературу мне подсовывает. А потом всё-таки проникла в ту самую литературу. Следовало успеть, пока не пришла клиентка Лучезары. Они со своими разговорами не дадут сосредоточиться. Верещагина сунула контрольную в сумку, а взамен достала глянцевый журнал. Воцарилась тишина.

Свой опус-энциклопедию автор писал более восьмидесяти лет назад. Ни язык, ни тон книги мне не понравились с первых строк. Оттого я снова поругала Милорада. Ликбезом он занимается! Ещё и книжища такая толстенная. Но кое-какие интересные фактики попадались, потому книгу не откладывала.

Исследователь по фамилии Волков (что примечательно!) о Численных писал сухо, занимая нейтральную позицию. Перед Чародеями явно преклонялся: со страниц отчётливо слышалось подобострастное придыхание. О Других отзывался скептически. А Забытых он ненавидел. Он их презирал. Даже противно стало. То есть я тоже любви к Забытым не питаю. Но я и не знакома ни с кем из них. Поводов для любви не возникало. И ненависти не чувствую по той же причине. Забытых принято опасаться, а люди, как правило, на дух не переносят тех, кого боятся. Но почитав, я стала рассуждать как правозащитники. Мол, Забытые ничем не хуже нас. При этом выкинула из памяти, как сама буквально полчаса назад заявляла, что нельзя пускать кого попало в наше общежитие.

Когда читаешь старые книги, то чувствуешь разницу в мировоззрениях людей. Что бы сказали люди, жившие сто лет назад, в ответ на фразу: «Забытых ведь безвинно оболгали»? Взять, к примеру, кровопийц. В древности все они (несколько десятков разновидностей) воспринимались как абсолютное зло. Стародавние легенды дали пищу для многих книг, а позднее киносценариев. В довоенных фильмах кровожадные упыри уничтожали огромные поселения. А бравые герои из Численных, обязательно дружившие с Чародеями, окончательно хоронили злодеев, избавляя человечество от зла. В кинофильмах – современниках Волковского труда кровопийцы уже менее чудовищны, а иногда вообще оказываются полезны положительным персонажам. Тогда ещё всех Забытых на экране изображали актёры из Численных. (Чародеи полагали это ниже своего достоинства; ныне мнение изменилось.) А сейчас на роль кровососа пригласили настоящего кровососа. Более того, история любви Забытого и Численной стала настолько популярной, что перевернула сознание многих. Я имею в виду те сознания, что не надумали перевернуться от научных фильмов, какие давно уже показывают по многим каналам. Сериал идёт три года. Одна серия слезливее другой. Всё-то герои бьются за свою любовь. И теперь бабушки, в молодости немилосердно истреблявшие упырей на развалинах деревень и в покалеченных городах, умиляются, глядя на красивые лица влюблённых, и вытирают платочком предательские капли в уголках глаз. При всём том они прекрасно понимают, что в молодости поступали совершенно правильно. И снова поступили бы точно так же. Но в наше время все знают разницу между упырём и «человеком с болезненной потребностью в кровопитии». А тогда особо не разбирались.

В былые времена для всех Забытых использовалось слово «нежить». Позднее разобрались, что это по смыслу неверно. Большая часть представителей того сословия и не думала умирать, приобретая свои способности. Они очень даже думали с ними родиться. Оборотни, к примеру. Но многие до сих пор используют слово «нежить» к месту и не к месту.

Вот уж кто истинная нежить – так это упыри. «Упырь, – прочитала я у Волкова, – самая примитивная форма кровопийц». Покойники, которые по неизвестной причине не могут просто лечь и разложиться на атомы. Иногда их называют «неупокоенные души», но с таким утверждением многие спорят. Какая там может быть душа? Одно тело бродит. Встаёт по ночам, пробирается к жилью, выбирает себе жертву и сосёт кровь. Для поддержания сил. Укушенный сам кровопийцей не становится. Он медленно чахнет, день за днём теряя всё больше жизни с кровью. И через месяц может попрощаться с родственниками. Если те, конечно, не обнаружат вовремя, что с близким человеком происходит неладное, и не спасут кормушку от злодея. Тот ведь, коли положил глаз на одного, на другого уже не переключится. Насосётся, в гроб сведёт. Упырей обычно обнаруживают и уничтожают. Есть множество способов. Теперь и вовсе в свободной продаже электронные поисковики нежити, укрывающейся под землёй, и руководства по уничтожению. В Кружеве можно найти массу историй из жизни и отвратное видео.

Существуют кровососы – высший свет, в некотором смысле. У них, несмотря на физическую смерть, остаётся живым мозг. Или не совсем живым. В привычном понимании. Златку стоит спросить, она лучше объяснит. Но соображать они начинают лучше, чем при жизни. Теоретически их даже можно оживить, опять же в привычном понимании. Вернуть в прежнее состояние с помощью разных приборов. Но на практике никто такими вещами не занимается. Во-первых, людьми, как в прошлом, они уже не становятся и былой жизнью жить не могут. Во-вторых, их самих уже всё устраивает. Да и вообще, как говорится в известном анекдоте: умерла – так умерла. Полумёртвые кровососы приобретают ворох невиданных дотоле возможностей, хорошеют чисто внешне, ну и гипотетически могут существовать в таком виде до скончания времён. Прогресс налицо. Но имеются и минусы. Дефицит производителей человеческой крови и агрессия со стороны себе подобных. Голод провоцирует злобу, злоба провоцирует войны. В общем, невесело у них там. Волков пишет, что истребляют эти ребята друг друга только в путь. В его времена, наверное, так и происходило. Но в наши дни и в Забытии политкорректность да проповедование всеобщей любви. Достоверно известно о существовании нескольких тысяч таких кровопийц. По другим подсчётам – десятков тысяч. У высшего света в теле образуется особый яд. Укушенный этаким кровопийцей становится подобным. Если не окочурится, превратившись в упыря. А возможно, разложится на атомы.

Есть ещё один вид кровопьющих. Вполне себе живых. К их числу относят людей, имеющих различные заболевания. Они бледны, чувствительная кожа боится солнечного света, а постоянный приток чужой крови несёт временное облегчение. Причём неважно, каким путём кровь поступает. К этим относится Всеслав Видный. На каких препаратах его держат?

Говорят, в Забытии последних больше, чем всех остальных кровососов вместе взятых. Проблема-то наследственная. И если в средней полосе Руси вдруг родится такой ребёнок, семья вполне может перебраться на север. Поближе к понимающим. Хотя постепенно это теряет актуальность.

Живые кровопийцы до сих пор выясняют отношения с мертвяками всех мастей. Ох, хорошо, что живу не в Забытии!

Я перелистала несколько страниц и перешла к псиглавцам. Они, пожалуй, самые воинственные. В связи с чем людей с псиными головами осталось совсем немного. Кидаются в схватку с любым, посмевшим дышать не по правилам (считаю, автор преувеличивает). Часто погибают, не успевая оставить потомства. Мёртвых псиглавцев не водится.

Явилась Лучезарина посетительница с потоком пустой болтовни. Я же так увлеклась чтением, что ушла на пустую общую кухню и уселась на подоконник.

Несколько страниц автор посвятил скудному описанию речных дев. Видимо, о них он знал мало. Да о них все мало знают! Эти, в свою очередь, никогда не бывают живыми. Тут уж если ты утопла (большинство речных дев – женского пола) и что-то удержало от перехода на ту сторону, то изволь ещё поплескаться годок-другой, а то и все пятьдесят в речной воде. Как сложится.

Я вспомнила одну историю. Курсе на втором, осенью, мы весёлой компанией гуляли по ночному Великограду. Я, девчонки, Милорад, Ратмир, Надёжа со своим тогда ещё женихом и парнишка один. За мной в то время ухаживал. Имени не помню. Не получилось у нас с ним. Мы вели себя непозволительно громко для тёмного времени суток, и раза три нас останавливали стражи, документы проверяли. Шли, помню, через Заушный мост. Некий богатырь из стародавних времён врезал на нём супостату по уху, отсюда и Заушный. И все начали смотреть на фейерверк. В другом районе столицы народ что-то праздновал и пускал в небо огни, а с реки зрелище выглядело самым лучшим образом. И вот наши уставились на буйство пиротехники, а я, как обычно, вне толпы. Наблюдала за отражением распускающихся огненных цветов в воде и как лёгкий ветерок пускает рябь. И вдруг отчётливо увидела (честно, мы тогда не пили, ну почти) девушку в реке. Понятное дело – речная дева. Какой нормальный человек полезет в Великую? Ночью. Осенью. Она высунулась из воды, поправила волосы и пару мгновений глядела на разноцветную пляску в небе. Затем всплеснула блестящим хвостом и исчезла. Надо мной, конечно, смеялись. Особо упорствовал безымянный мальчик. Возможно, именно поэтому у нас с ним и не получилось? Милорад тоже тогда съязвил, после чего мы седмицу с ним не разговаривали. Я-то точно знаю, что видела речную деву.

Кто может заявить с уверенностью, что ни один из Забытых не проникает без разрешения в города Численных? Псиглавцев остановить легко. Но попробуй отследи передвижения речного народца. Бородатый дядечка – начальник всей стражи, главный войт Руси, выступая по дальневидению, заверяет, что города надёжно защищены от любого вторжения. Что у каждого стража имеется современный обнаружитель жити и нежити. А у Чародейных стражей – и вовсе чутьё на различное зло. Чародейные стражи – люди избранные. В их число кого попало не берут. Но речные девы-то плавают! Значит либо обнаружители плохо выполняют свою работу, либо главный войт зрителей обманывает.

А ещё вот невидимки. С ними вообще неясно, в реальности существуют или только в кино. Если в действительности, как Волков утверждает, так они могут прямо сейчас неслышно ходить по общежитию. Я оторвалась от книги и обвела глазами кухню. Всё спокойно, тихо; луч солнца лежит на плитке. Мысленно назвала себя «истеричкой», серьёзно ведь испугалась на какой-то миг – а затем перешла к оборотням.

Их Волков костерил особенно рьяно, и это лишь подтвердило мою догадку. Дело в том, что фамилии у людей появляются не от богатой фантазии и больной головы. Случается и такое, естественно. Но чаще всего фамилия оказывается заслуженной. В древности многие человеческие племена вели свой род от животного, какое называют тотемным. И у каждого племени существовала своя легенда. Например, о том, как полюбила девушка медведя и ушла с ним жить в чащу. Медведь умел принимать человеческий вид, но существовать среди людей не мог. А она ради любви отказалась от родных, друзей и привычной жизни. Породили они народ. Следующие поколения могли становиться как людьми, так и медведями. Медведи считались священными животными, но по определённым праздникам их можно было (даже нужно) убивать и поедать плоть на ритуальных пиршествах. Позднее, с возникновением фамилии как таковой, повелось: Медведевы. Со временем отличительная черта Забытых могла испариться. Но уж если ты Волков, то предком твоим тысячу поколений назад вероятнее всего был именно волк. Происходило и проще. Человек мог получить прозвище «Волк» (какой-нибудь жестокий предводитель разбойников), или родители так назвали, чтобы ребёнок рос сильным, крепким, гордым и умел зубами вырвать себе удачу. Только чаще всё-таки «звериные» фамилии – от далёкого тотемного прародителя.

Иногда люди так ненавидят своё происхождение, стыдятся его, что всячески от предков открещиваются. Волков, возможно, сам хотел поменять сословие. Или его изгнали. Или Забытый выродился, став Численным (могло такое произойти задолго до самого Волкова с его прапрадедом), и теперь он попирает своих дальних родственников в объёмном труде. То есть в душе волком быть не перестал. Всё зубами клацает.

Тотемных животных существовало множество. Оттого и оборотней тоже. Волк – самый популярный персонаж в кинематографе только потому, что животные красивые, верные своему выбору, благородные (по крайней мере, на экране). Но и ненавидеть их легко. Зла много приносят.

Впрочем, мотив любви девушки и медведя тоже ещё встречается в современных сказках.

На самом деле среди Забытых на далёком севере волков и медведей не так уж много. Есть рыси, кабаны, глухари или омули. Нет в мире двух идентичных Забытых. У каждого своя особенность. Это как отпечатки пальцев. Оборотень может превращаться, предположим, в морского котика и являться единственным котиком-оборотнем на планете. Или котиков существует много сотен, но каждый обладает присущими только ему дополнительными способностями.

В Забытии находят приют как Численные, так и Чародеи. Беглые преступники, нездоровые люди, искатели приключений, несогласные с режимом. Видимо, и местные, и пришлые оказываются взаимно полезны. Сосуществуют же как-то.

Есть также категория людей, мечтающих перейти в другое сословие. Учёные никак определиться не могут, что это: болезнь или авантюризм? Между живыми Забытыми и Численными такие переходы возможны. Человек, скажем, надумал стать тем же кровопийцей. Нашёл себе проводника, договорился. Некоторые Забытые при определённых обстоятельствах, иногда и не имея желания, могут потерять свои отличительные черты и превратиться в заурядных Численных. А вот между Чародеями и людьми других сословий переходы невозможны. Чародеем надо родиться. Также невозможно совмещение двух принадлежностей в одном человеке. Однако в последнее время в качестве страшилки ходит история: мол, появилась новая раса. Чародей и Забытый в одном лице. И такие уникумы, конечно же, собираются уничтожить всех остальных, ибо они исключительны. В книге я обнаружила ту же басню. Значит время, в которое она ходит, не такое уж и последнее. Как минимум лет восемьдесят. Люди всегда найдут причину, чтобы поумирать от страха.

Глава VII

Несколько дней Лучезара изводила Радмилку расспросами про Славомира. Я поражалась. Не бывает так, чтобы влюбиться буквально с первого взгляда. И видела мельком, и не разговаривала даже, а позабыть его не может. Радмилка отмахивалась. Лучезара упорствовала. Отвязаться от неё оказалось трудной задачей. Барышникова приводила различные доводы, объясняя, что никак не может познакомить ведьму и Гуляева-младшего. Хотя бы потому, что тот не обратит внимания на человека, какого Радмилка вздумает ему представить. В крайнем случае скажет грубость. Но серьёзно не воспримет.

Уяснив это, Верещагина начала просить совета. Дескать, какой бы мне, девочки, способ найти, чтобы с ним рядом оказаться?

– Понятия не имею, – отвечала Радмилка. – Я никогда такими вещами не занималась. Дался он тебе?

Думаю, у Лучезары трудности с противоположным полом. Любой добрый молодец станет шарахаться от настырной девицы. А то, что Верещагина настырная и в личных отношениях дотошная и утомительная, я не подвергаю сомнению.

Как-то вечерком в гости пришла Надёжа. Я отметила, что она стала совсем габаритная. Не пора ли рожать? Заглянула и Златка. И Лучезара снова завела свою шарманку. Мы с Радмилкой старались молчать. Нас Гуляевская тема сразу основательно злить начала. Зато гостьи принялись сочувствовать. Златка с некоторой долей иронии. Она заходила частенько и быстро уяснила для себя, что за человек Лучезара. А вот Надёжа вполне искренне. Тоже мне нашлась советчица! Она всегда такая смиренная. Тише воды, ниже травы, как говорится. Она и не влюблялась никогда, пока со своим будущим мужем не познакомилась. Несколько лет встречались. Теперь счастливы. Гармоничная пара… Наверное, у таких девчонок в любви, в семейной жизни всё прекрасно складывается. Не то что у нас с Радмилкой. Кочевряжимся, выбираем, характер показываем. Княжича нам подавай непременно на белом «Гуляй-мобиле».

Ох…

Да я уже и на Радимушку-дурачка согласна. Тоскливо по вечерам одной дома сидеть… Нет, вру! На дурачка не согласна. Была б согласна, не сидела бы. Дурачков пол-общежития. В том числе парочка неравнодушных ко мне.

– Придумай что-нибудь. Случайно с ним столкнись в коридоре. Пролей на него чай в столовой, – предлагала Надёжа. – После такого он тебя точно запомнит. И повод заговорить появится.

– Ага, – усмехнулась Радмилка, – запомнит. А потом в суд подаст за порчу дорогих тряпок.

– Да ладно, – махнула рукой Надёжа, – она его очарует.

Тут, со значительной долей скепсиса, усмехнулись мы со Златкой. Личное знакомство со Славомиром не водили, но логика подсказывала: не так-то просто очаровать парня, которому дабы выделить одно лицо из толпы поклонниц, надо приложить усилие. Да и нам необходимо усилие, чтобы посчитать Лучезару очаровательной.

– Я и сама думала, – проговорила Чародейка, кивая. – Не про чай конкретно, а про неожиданную встречу.

– Слушай, – предпочла сменить тему Златка, – а ты ногти не наращиваешь?

Волосы она красить не хотела. Вполне устраивал свой тёмно-русый оттенок. А с ногтями часто экспериментировала.

– За ногтями в цирюльню, – томно пробасила Лучезара. В мыслях она, похоже, восседала за свадебным столом рядом со Славомиром.

– Ты не пробовала?

– Пробовала. Заканчивается плохо.

– Почему?

Верещагина вынырнула из-за воображаемого стола и пустилась в объяснения:

– Чародейки с искусственными ногтями дела не имеют. Они стараются усилить крепость и рост своих. Я тоже так могу. Процесс неприятный, иногда болезненный. Но потерпеть можно. Загвоздка только в том, что я останавливать вовремя не умею. И обрезать их не получается. Заклинание ослабнет рано или поздно, но когти к тому времени вырастут аршинов до двух.

– А почему обрезать не выйдет?

– Побочное действие моей волшбы, – непонятно изъяснилась Лучезара. – Это часто случается. Больно очень.

– А почему остановить не можешь?

– Болезнь у меня такая. Чисто магическая, не пугайтесь. – Верещагина вздохнула. – «Невозврат» – в простонародье. У неё есть мудрёное название, но вам оно ничего не скажет. Не могу я отменять собственные заклинания. Чужие – могу. Не все, конечно. Очень небольшое количество, но могу. И другие Чародеи мои заклинания отменяют. Правда, их крайне мало, таких Чародеев. Самым сильным иногда не удаётся. Я такое в силах забабахать! Нарастила как-то ногти клиентке одной. Девушку сперва всё устраивало, а вскоре… У меня сестра была. Названая. Она бы разворожила. Она из тех редких Чародеек. Но мы тогда разругались. Вдрызг. А ни у кого больше не получалось. Ногти росли быстро. Девчонка месяца два мучилась. Я такого о себе наслушалась! В итоге они сами отвалились. Но вымахали больше чем два аршина.

– Так, ладно. Передумала я насчёт ногтей. – Златка засобиралась к себе. – Заходите в гости. Со своим печеньем.

Глава VIII

Лучезара сообразила-таки, как подобраться к Славомиру. То есть как сообразила… Инструкцию к подобному подвигу в любом дальневизионном «мыле» отыскать можно. Всегда кто-нибудь знакомится, «случайно» столкнувшись. Верещагина налетела на Славомира в дверях и измазала его мороженым. Нужно было видеть лицо Радмилки, когда она услышала эту историю. Оно выражало: неподдельное изумление от того, что во вселенной ещё находятся люди, способные заниматься в жизни чушью, годной лишь для экрана; раздражение, потому что разговоры про Гуляева стояли у неё уже не только поперёк горла, но и набычились против всех органов пищеварения; облегчение при мысли, что, возможно, сейчас Лучезара отвяжется от неё со своими расспросами, – и ещё с десяток эмоций.

На самом деле Радмилка страдала, и её бесило всё происходящее вокруг. Ни одного поклонника за последние два месяца. С тех пор как женатик отстал. Несколько дней назад у Владимира она попробовала флиртовать со Здравко. Он подлетел ко мне с совершенно обескровленной физиономией, на которой выделялись россыпи прыщей, и выплюнул:

– Твоя подруга ко мне пристаёт!

Бедненький!

Я успокоила Здравко и подошла к Барышниковой, чтоб пособолезновать. Приставать к Здравко – уже крайняя стадия. Дубинин на его фоне красавец. Она, ясное дело, ответила, мол, пошутила. Но как известно, что у трезвого на уме, то у подвыпившей Радмилки так и прёт. А тут ещё счастливая Лучезара – с улыбкой настолько широкой, что кажется, будто у неё не тридцать два зуба, а все пятьдесят.

Пришёл день зимнего солнцестояния. Всюду праздновали. Довольная своим летучим состоянием, Лучезара заливала коридоры общежития игривым вином. Пару раз по непонятной причине обрызгала раскрасневшихся от бега детей. Их в праздник всегда пускали в здание. Небольшими группками ребятишки мотались с этажа на этаж по обеим лестницам, стучали во все двери, пели славу Коляде и клянчили конфеты. Те, кто поскромнее, удовлетворялись сушками, наглые требовали шоколада или зефира, а если получали отказ, то ещё долго орали под дверью, что хозяева – невозможное жлобьё. Заканчивалась какофония тем, что либо обитатели комнат откупались от попрошаек деньгами, раз уж не запаслись конфетами; либо выходили соседи и заваливали нахалят сладостями, лишь бы закрыли рты. Перед зимними праздниками всегда наблюдалась одна и та же картина. Учащиеся тащили в общежитие мармелад и пряники мешками. А дети теми же мешками уволакивали в обратную сторону карамель и пастилу. Ассортимент варьировался.

Куда им столько сладкого?

Милорад тоже решил запастись добром (он о таких вещах всегда заранее думает) и купил два полных пакета ирисок. Один раздал детям в несколько приёмов, а потом ушёл на кухню варить суп, и Ратмир подарил очередной толпе песнопевцев сразу весь второй пакет. Милорад по возвращении поругался, давя на то, что супом они детей награждать не смогут, а больше ничего не осталось. Можно не открывать дверь, но в коридоре галдёж начнётся. На этаже много таких, кто не открывает. Тут я заглянула на огонёк. Просто поздороваться. Под предлогом, что книгу хочу вернуть, а на самом деле сбежала из 1407. К Лучезаре пришли сразу три клиентки.

Ратмиру надоели Дубининские попытки его чехвостить, и, чтобы отвязаться, он сунул деньги. Поди, мол, купи ещё. Я решила тоже пропеть славящий куплет. Но не пропела, а проорала. Со слухом у меня очень даже не очень. Когда завожу песню, и стены плачут. Ратмир не заплакал. Но быстро сунул мне двадцать кун. Я взяла по привычке – как чаевые. Заслужила. Пою в праздник. Всё как полагается. Ещё и поблагодарила:

– От щедрот ваших, барин, живём.

Позднее на кухне, когда Милорад помешивал суп, а я грустно смотрела на него (ненавижу готовить!), то спросила:

– Что там у Дельца с Красой?

Замочная скважина оказалась заклеена изнутри.

– Не рассказывает.

Умеет же, зараза, когда особенно интересно, держать язык за зубами.

– Как думаешь, кого из Забытых к нам пришлют?

– Кого попроще. Принципиального миротворца. Давно следовало ожидать такого поворота. На Западе борцы за права Забытых уже вытребовали море льгот и свобод.

– Руси западные идеи не подходят. То, что там работает замечательно, здесь превращается в хаос. У нас менталитет другой. Чужая песня на русский не переводится.

– В общем, верно, – произнёс Дубинин. – Если снежных людей пришлют, то мучиться нам только до весны.

О снежных людях Волков написал совсем мало. Живут разрозненно. На самом крайнем севере. Настолько крайнем, что уже почти полюс. Считается, никто их никогда не видел, только следы находят. А ещё есть мнение, что сказка о ледяной княгине возникла не абы как, не от бурной фантазии.

– А если великанов? Для них отдельную общагу выстроят?

– Серость ты необразованная, Вьюжина! Великанов на Руси уничтожили несколько тысяч лет назад. Святогор только не может умереть, пока не передаст свою силу. Может, до сих пор…

– Ну на Западных же островах остались. Инеистые.

– Ты сюда иностранщину не приплетай, – Милорад поднёс ко рту ложку и подул на варево. – Нам бы со своими Забытыми разобраться.

– А если прорицателей? – я хотела договорить. Сказать, что прорицателей (а точнее прорицательниц, потому что мужчин у них нет) люди недолюбливают особенно сильно. Они ведь всё заранее про любого знают. Вот любопытные дела! Значит, к гадалкам Чародейкам люди ходить привыкли, а…

…но Милорад меня перебил. С этим своим умным видом:

– Прорицателей собираются отнести к Другому сословию. Или уже отнесли. У них только верхняя половина человеческая, тело – птичье. В отличие от псиглавцев, чью принадлежность к Забытым никто под сомнение не ставит, эти по-человечески никогда не передвигаются и себя не ведут. Что, в общем-то, понятно. Лихо Одноглазое, кстати, тоже теперь в Другом сословии. Учёные признали, что оно – не человек.

Мы ещё немного поболтали, потом Милорад закончил с супом и позвал меня в лавку за конфетами. Когда я вернулась домой, то обнаружила, что Лучезариным вином пропах весь четырнадцатый этаж. Что у неё за манера открывать бутылку так, чтобы пена хлестала? Чтобы поливать шипучкой себя и других и пол? Позёрство.

А у себя над кроватью она повесила светопортрет Славомира. Отыскала его в Кружеве и распечатала в цвете.

Засыпая, я думала: «Держись, Гуляев, для тебя наступают сложные деньки!» А ночью мне снились псиглавцы. Они скакали по белой равнине мимо испуганных снежных людей, прячущихся за сугробами. Чёрные как смоль лошади дышали тяжело, и иней оседал на их мордах. Псиглавцы пророчествовали. Обещали, что не только у Славомира, но и у меня вскоре возникнут разного рода беды. Они тянули ко мне руки, закованные в металлические перчатки. Я в вещие сны не верю. С некоторых пор я вообще ни во что не верю. Потому про сон утром сразу постаралась забыть. Какие ещё беды? К нам подселили Лучезару. Чего уж хуже-то?

Глава IX

Весь следующий месяц мы с Радмилкой только и слышали: Славомир то, Славомир сё! Центр вселенной довольно быстро локализовался примерно в середине Гуляева-меньшого. В области сердца, желудка или, может, витой бляхи на его ремне. Пришло время ученических испытаний. Нормальные люди носились по Академии с шальными глазами и думали только об оценках. Одна Лучезара оставалась сосредоточенной на своей влюблённости вся, без остатка. Странно: чем меньше она вспоминала об учебниках, тем проще сдавала испытания. Выяснилось, что все преподаватели очень впечатлены Чародейкой и её контрольными. Оценки ей ставили за смелость и открытую улыбку. Когда я узнала о третьей отличной отметине в зачётке Лучезары (а ведь Верещагина совсем не готовилась), то предложила испробовать свою удачу в игорном доме.

– Захаживала я туда когда-то. Скучно всё время выигрывать.

– Ты выигрываешь в игромах? – у Радмилки даже голос пропал, она захрипела и закашлялась. Ей самой никогда не везло. Ни в играх, ни в лотереях. Как и мне.

– Угу, – Лучезара разглядывала свои ногти. – Выигрывала. Три или четыре раза. С тех пор я у них в чёрных списках.

– И много выиграла? – с лёгкой долей зависти полюбопытствовала я. Всегда мечтала что-нибудь выиграть. Наверное, все в большей или меньшей степени об этом грезят. А лёгкие деньги, падающие с потолка, – вообще предел иллюзий всех лентяев. Даже тех, кто с пеной у рта пропагандирует честный и упорный труд в условиях, приближенных к каторжным.

– Не помню. Они у меня быстро ушли.

Понятно. Мы с Радмилкой полагаем, что Лучезара росла в очень обеспеченной семье. Она слишком легко к деньгам относится. Собственно, на Острове мы бедного жилья и не видели. Во всяком случае, в той его части, какую нам на экскурсии показывали. Один из самых богатых районов Великограда считается.

Я углубилась в учебник. Мне за красивые глаза никто оценки не ставит. Боковым зрением уловила, что Лучезара выдрала из библиотечного (sic!) журнала очередной портрет Гуляева. Вернее, всей его семьи. Очевидно, там имелась статейка про известных на Руси людей. И прилепила его на стену к паре десятков других. Стена имени Славомира в нашей комнате разрасталась, едва ли не ежедневно пополняясь новым арт-объектом. До чего же Верещагина ненормальная! Просто маньячка!

Ещё я увидела, как Радмилка закатила глаза и застрелилась из пальца. Не смогла сдержать смешок. Лучезара не обратила внимания, хотя обычно она трепетно относится к реакции на свои поступки. Потому мы с девчонками стараемся говорить о Чародейке как можно меньше. Особенно в её присутствии.

Вскоре Лучезара ушла, сказав, что не хочет нам мешать. Ведьма начала понимать, что в общежитии есть не только её интересы, лишь прожив там несколько месяцев. Научилась иногда задумываться о других. Так как тихо сидеть в сторонке у неё никогда не получалось, то стала уходить навещать клиенток или своих первокурсниц.

Но едва за ведьмой закрылась дверь, как заговорила Радмилка. Я в тот момент пыталась уяснить сложное правило, а оно ни в какую не давалось.

– Вьюжина, побудь слушателем. Мне завтра выступать перед преподами. Хочу порепетировать.

– Что репетировать? Ты же не в первый раз, – досадливо отмахнулась я.

– Просто хочу расписать тебе подробности дела из реальной практики, о котором мне завтра докладывать. Здесь всё подозрительно просто. Может, чего не заметила? В группе и так говорят, что я любимица Велимира Бояновича, но не мог же он настолько ерундовую задачу мне подсунуть.

Я с неохотой и облегчением одновременно оторвалась от книги.

– Ты и вправду любимица главы. Сама говорила. Одни отлы таскаешь. Аж противно!

– Ну, послушай. Что тебе, трудно? Дело, кстати, в Лебяжьем происходило.

– А если я примусь отягощать твою девичью память рунами?

В итоге я согласилась. Правила в моём мозгу всё равно никак не желали укладываться. Да и понятно же, Радмилке надо поговорить, мысли свои высказать, чем-то важным поделиться. Нашла просто повод.

– Значит так: одиннадцатого вересня одиннадцать тысяч сто девяносто восьмого года в городе Лебяжьем, в кабаке «Волчья хватка»… Знаешь такой?

– Рада, Лебяжье – большой город. Я при всём желании не смогла бы там обойти все питейные заведения. И что это за «Волчья хватка»? Хозяин тоже защитник прав Забытых?

Радмилка посмотрела так, что я решила больше не лезть с глупыми вопросами.

– Ладно. В общем, в той самой «Хватке» по пьяной лавочке произошла драка. Некий Г. нанёс несколько ударов ножом некоему Б., и тот скончался. Тогда родной брат убитого отправился в ближайшее отделение стражи, где открыл сезон охоты. Ну, то есть подал заявление о кровной мести.

– Я поняла.

– Так вот. Родственники Г. неоднократно приходили к родственникам Б. и предлагали за убитого виру. Желали выкупить своего Г., который, естественно, скрывался от правосудия. И говоря по правде, был очень даже виноват и до случившегося вёл себя непотребным образом – не оставлял в покое девушку Б. Предложение виры зафиксировано документально, как полагается. В стражу семья Б. подала заявление, что от любой виры они отказываются, так как собираются мстить.

– Да знаю я, как это делается.

Конечно, знаю. С Радмилкой четвёртый год живу. Не первую историю выслушиваю. Если мститель находит противника раньше, чем стража, то по возможности отыгрывается. Если стража находит раньше, то преступник идёт под суд.

– Ага, – Радмилка ненадолго замолчала, затем продолжила: – Легко как-то всё получается. Понимаешь, если бы не было заявления о мести, то она считалась бы не местью, а убийством, и брат Б. тогда отправился бы за решётку…

– Ну и чего ты расстраиваешься?

Тема Радмилке досталась действительно элементарная. Комар носа не подточит. О таком даже я бы доложить смогла, хотя и не учусь на законоведческом.

На несколько мгновений во мне поселилась тоска по Лебяжьему. Правда, я сразу её выселила. В мои планы на будущее (не люблю, но иногда берусь их строить) возвращение в Лебяжье не входит.

– Да знаешь, – Радмилка принялась задумчиво накручивать прядь волос на палец, – тут один знакомый законоведческую контору собирается открывать. Предлагает работу. Я загадала: если период испытаний не сдам, то перевожусь на заочку. Всё потом сдаю, а сейчас тороплюсь трудиться. Не говорила никому, чтобы не сглазить. На испытаниях отвечала, как слово на язык ляжет. Всякую чушь порола, а мне отлично везде поставили. Такое ощущение, что преподаватели привыкли в моей зачётке одну и ту же завитушку рисовать.

– Хочешь меня покинуть? А жить где собираешься?

– Не тебя. Тебя, Вьюжина, собрав волю в кулак, можно выдержать. А вот нашу «любимую» соседку…

Да. Я тоже иногда об этом задумываюсь.

– И меня просто колотит от того, – продолжила Радмилка, – что из-за неё я стою перед выбором. То ли платить бешеные деньги за съёмную квартиру – а мне их жалко, то ли оставаться здесь и ждать какой-нибудь выходки от Лучезары. А я, понимаешь ли, попой чую, что выходки ждать недолго.

Из Радмилки страсть к деньгам уйдёт вместе с последним выдохом. Получается, Лучезара заставляет её выбирать между спасением жизни и спасением денег. А Радмилка не любит выбирать.

– Что-то я не поняла. Вы временами такие подружки, чуть не целуетесь.

– А я и не собираюсь от её дружбы отказываться. Мне такая золотая рыбка может ещё в жизни пригодиться. Лучезара, когда в человеческом обличье, вполне прилично выглядит. Но как начинаются всплески агрессии… Скажем честно, она же долбанутая.

Радмилка мотнула головой в сторону шкафа. Под ним покоились уже три искорёженные ложки и одна вилка. Все искрящие столовые приборы почему-то летели по одной траектории. Понаблюдав, как ведьма уничтожает нашу посуду, мы с Радмилкой поразмыслили и пришли к выводу, что она таким образом скидывает накопившуюся злобу, дабы не перенести её на людей. Но спросить прямо, конечно же, не решились. Закопчённых приборов мы боялись. Когда мыли полы, территорию под шкафом старались не трогать. Мало ли что там они излучают, эти ложки! И сказать Лучезаре, чтобы выбросила, тоже опасались. А сама она полы никогда не мыла. Есть такие люди, которым проще откупиться от повинности. Верещагина откупалась тем, что приносила в дом продукты на всех. Мы об этом давно договорились. «Магнатша!» – обозвал Чародейку Милорад во время получения гонорара за контрольные. Она куны и гривны из сумки доставала, как фокусник извлекает ленточки из цилиндра. Одну за другой, швыряя на пол разноцветье. В 1003 Ратмир тоже предпочитает откупаться. «Магнат!» – говорит о нём Милорад.

– Ну-у… долбанутая, – согласилась я, печально поглядывая в аномальную зону подшкафья.

– А претендующий на вселенскую обязательность культ поклонения нравственному разложенцу? – вопросила Радмилка, указывая на галерею Гуляевских портретов.

Я изумлённо воззрилась на неё. Радмилка не мастер словца, но тут она лихо завернула. Пожалуй, я в первый раз слышу от неё столь мудрёную фразу.

– Мне Славомир заплатить хотел, чтобы только Лучезару уговорила забыть про него. Но я не враг своему благоденствию. К ней с такими темами лезть… Он ведьму боится. Весь дёрганый стал, с тех пор как она за ним бегать начала. А она не замечает ничего.

Радмилка разгорячилась. Ей требовалось на кого-то накопившееся раздражение скинуть. Под рукой оказалась я. Кроме того, она боялась. Не меньше Славомира.

– Лучезара к Гуляеву в Академии по любому поводу подскакивает. Он прогуливать начал. Сдаётся мне – лишь бы её не видеть. Она и так и этак, он от всего отказывается. Другая давно бы уже разобралась, что не ко двору пришлась. А наша красавица недописанная прёт, как танк на орду вурдалаков. Вот и скажи мне, Вьюжина: стоит оставаться с ней рядышком? Или драпать? А то Славомир однажды не вытерпит и всё дурочке выскажет, а она озвереет, придёт и обуглит мне голову.

– Тебе-то за что?

– А ложкам за что?

Меня подобные соображения тоже частенько одолевают. Стараюсь гнать недобрые мысли прочь. Радмилка боится всех Чародеев. Они ей даже нарисованные не нравятся. А куда деваться? Мы живём с ними в одном мире. Так или иначе, сталкиваться приходится. Я людей независимо от сословия плохо переношу, но до сих пор не выстроила для себя любимой избушку в тайге.

– Сама решай, – вздохнула я. – Мне с тобой однозначно лучше, чем с Лучезарой. За ней постоянно всё убирать приходится. Но и тебя понимаю. С ведьмой живёшь как на вулкане.

– Если Велимир Боянович и честная компания поставят мне завтра отлично, то останется последнее испытание в понедельник. Завалю – послужит веской причиной для Лучезары. Кому известно, что она себе напридумывать в силах? Вдруг разобидится? А так уйду в слезах в академический отпуск, вернусь на следующий год. Поработаю. Не завалю – придумаю что-нибудь убедительное.

Уже лёжа в постели, я думала, что Радмилка, вероятнее всего, повинуется своему чутью на всякого рода опасности и аллергии на психованных соседок. Не ругаться с Лучезарой у неё не получается, следовательно вполне правильно опасается неконтролируемой вспышки гнева со стороны Чародейки. В данной ситуации проще сбежать от проблемы, чем под неё подстраиваться. «Надеюсь, мы с Верещагиной ссориться не станем, – легкомысленно думала я, – нам делить нечего».

Великоград меж тем заваливал снег. Он сыпался и сыпался, облеплял ветки деревьев, превращался в мерзкую кашу под ногами людей и колёсами светомобилей. Не переставая, он валил все испытательные дни.

Надёжа бегала на испытания с новорождённым ребёнком, и ей шли навстречу. Милорад, как всегда, отлично знал материал. Ратмир давал взятки. Мне казалось, что у других всё получается легко и лишь я перенапрягаюсь почём зря, волнуюсь. Мне всегда так кажется. Извечная проблема. Чем больше узнаёшь, тем лучше понимаешь, что ничегошеньки не знаешь. Знания – такая куча, стоит только немного копнуть. Поэтому отличники постоянно ноют: ах, я ничего не знаю, не помню, не отвечу, не сдам (нужное подчеркнуть), – а двоечники и в ус не дуют. Последние просто не имеют понятия о наличии кучи как таковой.

В понедельник Радмилка и Лучезара отстрелялись (обе на пять) и задумали в порыве любви, верности и дружбы (со стороны Барышниковой, стоит заметить, эти чувства выглядят весьма искренними) отпраздновать свою малую победу над великим противником. И оплакать хмельными слезами будущее расставание заодно. Радмилка преподнесла Лучезаре эту новость как желание выйти замуж за коренного великоградца, который пусть и старше невесты на десять лет, но влюблён и уже давно подбивает к ней клинья и заманивает в берёзовую рощу. Чародейка не понимала, почему замужество влечёт за собой академический отпуск, но Радмилка рьяно молола языком, чтобы не оставлять времени для наводящих вопросов. Я тупо смотрела в хрестоматию по литературе довоенного столетия (ну не нахожу времени читать всю классику целиком, в сокращённом варианте бы осилить), а сама слушала разговоры девчонок и думала, что соврать для Радмилки – столь же легко, как ведро мороженого съесть. Нет, про рощу и клинья – это чистая правда, только замуж она за своего знакомого не пойдёт. Барышникова не настолько любит выгоду. Ей в личных отношениях обожания хочется и чистых взаимных чувств. Парней она предпочитает пухленьких, сравнивает их с плюшевыми медвежатами: «потискать можно»; а великоградец – дохляк, что сразу отметает его в категорию «не в моём вкусе». Они в суде познакомились, и Радмилка в момент понравилась дохляку, а он ей – нет. Думаю, что крупные девушки предпочитают ещё более крупных парней, чтобы выглядеть субтильнее, чем на самом деле. А то идёт по улице пышка, а рядом вяленую воблу от порывов ветра покачивает. Хотя могу и ошибаться…

Под вечер в нашу комнату набилась толпа любителей бесплатного игривого. Им ветер свободы дарил эйфорию, а моё последнее испытание ожидалось завтра – в связи с чем я отправилась привычным путём и спустилась на десятый к Милораду. Его ученический период тоже продолжался. Сейчас братец собирался на работу, а меня благословил готовиться. И протянул ключи от комнаты.

– Пересвет где-то пьянствует, Ратмир до утра не появится. Учи хоть всю ночь.

– Всю ночь не хочу. Спать хочу.

Милораду на работе спокойно. Можно и строение Вселенной изучать, и в соцсетях сидеть. А я выпросила у Владимира отпуск. Он порычал, но согласился. Здравко сейчас носится по харчевне, как сайгак. Один управляется и со своими, и с моими столиками. Надеюсь, неплохо. Пусть даже в особо трудные минуты призывает на мою голову сосульки с крыш, катаклизмы и кредиты в магазинах бытовой техники.

– Будешь уходить – закроешь.

Мне мечталось выкинуть хрестоматию и найти занятие поинтересней. Однако я села и покорно открыла книгу на нужной странице. Тут же почувствовала, что опустилась на неизвестный предмет, после чего вытащила из-под себя брошюрку. На мягкой обложке имелся рисунок неба, пронизанного молниями.

– Что это?

Милорад уже стоял в дверях.

– А это сектанты тут вчера шарашились. Перунисты. Говорят, других богов не существует, есть только один – Метатель молний. А те, кто верит по-иному, во время конца света, – Дубинин усмехнулся, – ну ты знаешь, тут буквально на днях – погибнут. Одни истинно верующие останутся. Им Усмарь дверь открыл и объяснил, куда пойти. А книжонку мне потом в коридоре сунули. Я же не Пересвет. Настолько доходчиво объяснять не умею. Взял, чтобы отвязались. Там автор его тёзка. Пересвет Святогласый. Выбрал же себе прозвище! Типа с претензией на святость своего голоса. Как написано в одной умной книге: «Предвкушение конца света – одно из древнейших развлечений человечества».

Милораду нравится слово «тёзка». Он его часто употребляет.

– Кто их в общагу пускает? – я брезгливо повертела брошюрку в руках. Сектанты на Галушкинской улице, именно в той её части, какую занимает общежитие и близлежащие дома, появились недавно. Внутрь им, вроде, вход запрещён, но они всё равно просачиваются. – Почему ты её не выкинул?

– Выкинь, – донёсся уже из коридора голос Милорада.

Дубинин – атеист. Они все в комнате 1003 безбожники. И над обещаниями странных людей в тёмных одеждах хохочут, не скрываясь. Но тем не менее сектанты их постоянно останавливают. И чаще всего пристают к Пересвету. Может они полагают, что если удастся заполучить в свои ряды последователя с такой шикарной улыбкой, то он потом, вооружившись всё той же улыбкой, начнёт ежедневно приводить новых учеников. Коварный соблазнитель в религиозной паутине.

Меня тоже однажды остановили. А я пребывала в дурном настроении. Хотела высказаться. И высказалась, мол, высшая сила – материя эфемерная, неземная, мерить её нашими мерками неправильно. И безбожники необходимы, чтобы уравновешивать религиозный фанатизм. И религии обязательно стоило придумать, потому что многим они нужны. И вообще, очень коробит, когда кто-то пытается навязать мне свой выбор. Рвать Высший Разум на культы – уже преступление. Заявлять, что твой выбор самый верный, – преступление вдвойне!

Как-то так…

Я отбросила брошюрку на кровать Дельца и взялась за хрестоматию. Имена в голове путались, события перемещались из романов в повести и наоборот, фразы не попадали в мозг, почём зря царапали глаза. Часов в десять вечера пришла радостная Лучезара и стала усиленно зазывать меня отмечать вместе с ней праздник жизни. Я дала понять, что меня никто от обязательных трудов не освобождал.

Ближе к полуночи я задремала в центре круглого пятна света от торшера. И тут в комнату ввалился румяный (видно, на мороз выходил, на чёрную лестницу) Пересвет. Громко поинтересовался: «Кто у нас тут?» Зачем-то схватил сектантскую агитку и упал к себе на кровать.

Я открыла глаза и недовольно пробурчала:

– Сурок в манто.

Села поудобнее и снова тупо уставилась в книгу. Заканчиваться она никак не желала. Оставшиеся двести с лишним страниц мне за ночь точно не осилить. Главным образом потому, что не хочется. Пусть даже все двести читать не надо. Часть знаний в моей голове всё-таки обитает…

– Слышишь, Добряна, – через некоторое время позвал Пересвет, – тут пишут, что мы скоро все умрём. Аккуратненько в новогоднюю ночь. Не наступит, говорят, двухсотый год.

Он, видите ли, почитать удумал перед сном. Книжечку с молниями.

– Да неужели?

Я продолжала старательно углубляться в недра хрестоматии.

– Задумайся! Чуть больше месяца осталось. Может, ну их к нечисти, эти испытания? Проведём лучше время с пользой для души и тела!

Я повернула голову и без улыбки посмотрела на него. Знал бы он, как мне хочется согласиться! Ну их и вправду – испытания, хрестоматию эту! В конец света я, понятное дело, не верю. В общий. Для всех. Верю только в индивидуальные концы индивидуального света. Маленькие такие личные катастрофы, после которых мы никогда не становимся прежними, но продолжаем ходить по земле. И Пересвет, конечно, не верит. А говорит он то, что и раньше мне говорил. В виде шутки.

Я же давно чувствую, как телесный голод терзает меня нещадно. И от него готова бросаться на придорожные столбы, а не только на очень симпатичного мне молодого человека.

Привычка – подлюка! Привычка – вторая натура!

Привычка заставила меня ответить:

– В двухсотом году непременно.

Не в первый раз уже…

Пересвет, собственно, согласия и не ждал. Как говорится, моё дело предложить.

Дверь приоткрылась. Чей-то хмельной голос позвал гулять дальше, и Усмарь отправился за ним.

Я себя ругнула.

Ратмир с Милорадом до завтра не появятся. Пересвет до сих пор не оставил своих намёков и попыток зазвать меня в туманные дали. И я совсем не против в них зазваться. Сижу тут!

Ещё эта гнусная литература довоенного столетия. Не люблю указанный период. Тяжёлый. Нервные люди. Грустные истории. Всё проникнуто печальным, даже скорбным, духом. Всё равно никогда не прочитаю.

А сдавать-таки придётся…

Из коридора доносился девичий голос. Никогда с обладательницей его не знакомилась, но знаю, что она часто сидит в коридоре на полу и поёт под гитару. А вокруг собирается толпа. Все по очереди прикладываются к бутылке портвейна, иногда декламируют стихи, иногда обсуждают животрепещущие политические вопросы. Я услышала, как что-то сказал Пересвет, слов не разобрала. Девчонка пела, и голос её мешал.

Пару часов ещё я помучилась с книгой, решив, что к себе сегодня не пойду. И заодно дам Пересвету шанс…

Потом погасила торшер.

«Ну и где тебя носит, Усмарь?» – подумала, проваливаясь в сон.

Глава X

За ночь основательно подморозило. Когда на следующее утро я вышла на крыльцо общежития, в тоске, собираясь сдавать литературу, там было полно народу. Вместимость крыльца – человек сто, если впритык, но сейчас оказались заняты и ступеньки, и часть улицы, где обычно гуляли сектанты. Все переговаривались, облака пара от дыхания поднимались к небу.

– Демонстрация? Забастовка? Самосуд? Может, война? – я подошла к стоявшему с краю Милораду. Облокотившись на перила, тот, не отвечая, указал подбородком в сторону многоместного светомобиля на стоянке возле общежития. Там тоже теснились люди с камерами, микрофонами, доносились голоса.

– Террористы захватили стратегически важный объект? – снова повернулась я к Дубинину.

Он соизволил обратить на меня внимание. Пояснил:

– Забытые приехали.

Я глянула в сторону стоянки уже с интересом.

– Сейчас? Я думала к началу следующего учебного года.

– Видимо, решили дать несколько месяцев на адаптацию. К нам дикарям ведь ещё привыкнуть надо.

Из сборища репортёров вывернулись несколько человек и направились к общежитию. Пришлые не то чтобы разительно, но отличались от местных. Двое добрых молодцев. Один прямо-таки богатырской наружности. Высокий, широкоплечий, лицо с тяжёлой челюстью выражало суровость. Второй вид имел добродушный, улыбался, с любопытством оглядывался. Рядом со здоровенным приятелем он выглядел весьма скромно. Рост имел средний, телосложением не выделялся. Выглядели оба так, будто приехали в лето. По меньшей мере в весну. Наши стоят – закутались, одни глаза видать, ёжатся, с ноги на ногу переминаются. А у пришлых полушубки расстёгнуты, шапки отсутствуют. И то верно. Наш стужень для них – ерунда. Там, откуда Забытые прикатили, холода стоят такие, какие нам и не снятся.

– Кто хоть они? – я перешла на шёпот.

– Хорошо бы кровопийцы! – восторженно прошептала рядом со мной какая-то девица, обращаясь к подруге. Видимо, из числа пристукнутых поклонниц сериала. Я присмотрелась. Оказалось, это те самые экзальтированные первокурсницы, что проходу Лучезаре не дают. Бедные Забытые!

Милорад хмыкнул:

– Судя по цвету лица, у них с гемоглобином всё в порядке.

Рядом с любительницей кровососов стояли две девушки, которых знала вся ВГА.

– Одежда домотканая, – говорила одна другой. – Видишь, какое качество? А цвета? Обалдеть! Что за красители? А мех? Хорошо бы такую шубку. Надо узнать, кто им шьёт. Очень круто! Очень модняво! Запустим новое веяние.

Я вспомнила: эту разговорчивую зовут Зорица. А вторую – хоть убей. Они в ВГА журнальчик выпускают о моде, красоте и ещё какой-то ерунде. То есть как журнальчик? Несколько страниц. Зато на хорошей бумаге и с цветными картинками. Для Академии – самое оно. На масштабы Руси девицы пока не замахнулись. Хотя Зорица создаёт впечатление человека, какой далеко пойдёт, так что у неё всё впереди. Обе девицы всегда замечательно выглядят. Ухоженные, напомаженные так, что даже слишком. Одеты с иголочки. Обе недавно стали клиентками Лучезары. Учат её, в свою очередь, краситься, подбирать аромат, правильно одеваться. На мой взгляд, Чародейка благодаря их советам стала ещё страшнее. Меня девицы при каждой встрече окидывают слегка презрительным взглядом. Ещё бы! Я такой никогда не буду.

Глава Академии внушительный Велимир Боянович, шедший впереди вновь прибывших, призвал всех, кто находился на крыльце, расступиться. И вскоре Забытые и их сопровождающие исчезли внутри общежития.

– Они у нас на десятом поселятся, – сказал Дубинин. – Малина Борисовна комнату освободила в конце коридора.

– Я пошла. Холодно.

– Я с тобой. Мне тоже в главный корпус.

– Тебе не кажется, что встреча чрезмерно пафосная? – по дороге, чтобы не поскользнуться, я уцепилась за рукав Милорада. – Помнишь, твой дед рассказывал, что у них на рыбзаводе полувеликан работал, из Забытых? Никто вокруг него с камерами не скакал.

– Ну не полувеликан, а так, в десятом поколении. Но вообще-то да, слишком помпезно. Что-то подсказывает: то ли ещё будет.

Удача в тот день сопутствовала мне. Что не очень на неё похоже. Наверное, забрела по ошибке. Скоро одумается и исчезнет. Как это часто случается. От себя не ожидала. Интересно, если бы Пересвет ночью всё-таки явился, смогла бы я утром на испытании так резво шпарить? И впечатлить преподавателя?

Начались каникулы. У меня – с возвращения на работу. Здравко решил отыграться: сказался больным и оставил на меня свои столики на седмицу. Может, и вправду заболел. От трудов упорных ещё и не такое приключается.

Радмилка с Лучезарой отмечали своё будущее расставание каждый день. Не останавливаясь. Обновки, походы по трактирам, игривое, будь оно неладно. Обнимались, лили слёзы, не могли наговориться. Чародейка очень любит прикосновения. Для неё пообниматься – милое дело. Радмилка не отказывает. Однажды после очередной доброжелательной сцены, когда Лучезара вышла, чтобы пригласить Златку, я обозвала Радмилку:

– Зараза ты лицемерная!

Та кивнула:

– А что делать? – она никогда не обижалась на правду. – Во-первых, не хочу давать ей повод для ссоры. Ты знаешь, с ней это запросто. Не хочу. Нервы ещё портить. Во-вторых, друзья всегда полезнее, чем враги. А в-третьих, я тут недавно выяснила, что у неё очень влиятельный отчим, большой человек на Острове, – и Радмилка напустила на себя весьма многозначительный вид.

– Насколько большой? – заинтересовалась я.

– Заместитель Старшего Чародея.

– Правда?

Старший Чародей – лицо, максимально приближённое к власть имущим. А в своём сословии он вообще самый-самый.

– Ну не вру же! Наша девочка не вдаётся в подробности о жизни своей семьи, но я провела некоторые следственные действия. Короче, я люблю Лучезару, Лучезара любит меня. Чмоки-чмоки! Лучшие подружки. Скоро записочки начнём друг другу писать. И хранить их в шкатулочке.

Глава XI

Кружевная переписка

Стужень, 28. 11199 год.

Добрыня: Привет.

Весна: Наконец-то! Не мог раньше написать?! Все волнуются. Мама просто с ума сходит.

Добрыня: Я же присылал сообщение.

Весна: По-твоему, «Доехали хор. Поселились отл.» – сообщение? Родители места себе не находят. Как вы там оба?

Добрыня: Ну, виноват.

Весна: Ты издеваешься? Добавь уже слов. Рассказывай. Как дорога? Как столица? Как Сивогривов?

Добрыня: Норм.

Весна: Прибью! (аллегория гнева)

Добрыня: Честно. Просто некогда. 25-го приехали. Вокруг нас такая суета стояла. Ни минуты покоя. И Великоград – суетный город. Все бегут куда-то. И нами очень интересуются. Времени не мог найти, чтобы добраться до вычислителя.

Весна: Вас по ящику показывали. По нескольким каналам. Мама его теперь не выключает. Всё щёлкает. Она даже ради тебя собралась освоить вычислитель. А раньше ведь боялась клавиатуру трогать, пыль не стирала. От экрана у неё глаза болели. Ты должен в ближайшее время выйти на видеосвязь, мордашку свою беспринципную родителям показать. Чтобы знали – с сыночкой всё в порядке. А то для них Великоград – средоточие хаоса.

Добрыня: Что про нас говорили? Здесь нет ящика.

Весна: А писал: «Поселились отл.»…

Добрыня: Ну, знаешь…

Весна: Я думала, в Велике всё и везде есть.

Добрыня: Да. Калачи с неба падают. И шубы с княжеского плеча дарят каждому, пересёкшему Кольцевую. И никому не надо работать.

Весна: Здорово как! (аллегория сарказма)

Добрыня: Так что говорили? Я тут в Кружеве комментарии почитываю. Попадаются адекватные. Но, по-моему, большинство людей считают, что мы с Сивогривовым несём смерть окружающим. Всему городу.

Весна: Ну, ты-то вряд ли кого испугать можешь. У тебя на роже написано: обаятельный душка. А вот Сивогривов… Всё-таки почти три аршина ростом. В Велике, наверное, одни доходяги.

Добрыня: Нет.

Весна: Слушай, я так по нему скучаю! Он рядом?

Добрыня: На кухне. Мясо жарит.

Весна: Скажи, чтобы писал побольше. Скотина немногословная. А то я обижусь. И другого себе найду.

Добрыня: Он тоже скучает.

Весна: Я должна это чувствовать.

Добрыня: Передам.

Весна: И не надо смеяться.

Добрыня: С чего ты взяла?

Весна: Чую.

Добрыня: Неужели?

Весна: Вот только не надо дурачком прикидываться. Я думала, чутьё работает лишь в нашей деревне. Здесь все рядом. Но до столицы столько вёрст, а я всё равно знаю, что ты смеёшься.

Добрыня: Ошибаешься. Не смеюсь. Видимо, далеко всё-таки. Но наша семейная способность читать эмоции здесь совсем не к месту. Столько людей. Столько ощущений. Хорошо, что я мысли узнавать не умею. А то бы свихнулся.

Весна: Мама пришла. Узнала, что ты на связи, и плачет. Быстро напиши, что ты её любишь!

Добрыня: Мама, я люблю тебя.

Весна: Хороший мальчик.

Добрыня: Хм…

Весна: Ах да! Ящик! Они там в Велике вообще нормальные? По «Основе» показывали твою доверчивую улыбку и суровое равнодушие Сивогривова. Говорили, что наведение мостов между сословиями – дело дюже благое. По РДВ заявили, что боятся взрыва преступности. По «Чароводному» несли мистическую чушь. Утверждали, что вы не просто Забытые. А специально засланные. И имеете способности к гипнозу. Ваше появление – это обман и чуть ли не заговор мирового масштаба. Даже Святополк вас упомянул. Душевно выразился. Вроде как ждёт от роднения с Забытыми добра, благополучия и процветания. Торговые связи у нас давно, а дружить так и не научились. А вам, случайно, аудиенция у Великого князя не светит?

Добрыня: Не слышал о таком.

Весна: Рано или поздно в столице узнают правду о Сивогривове. И что тогда?

Добрыня: Забудь. Не мучай себя. Помнишь, о чём мы говорили?

Весна: Да. Мама просит, чтобы ты позвонил. Обязательно. Ей важно голос услышать.

Добрыня: Денег пока нет. Нам сегодня должны выплатить некую сумму. Скоро идём к казначею Академии. Ух ты! Время! Пора уже!

Весна: Не пропадай.

Глава XII

Общежитие гудело много дней подряд. Всё обсуждалось прибытие Забытых. Каждый день приезжали журналисты из каких-то газет, репортёры с каких-то каналов, учёные (скорей недоучёные, потому что молодые слишком), пишущие о сословиях, борцы за права всех безвинно обиженных и прочие. Десятый этаж, похоже, стал самым посещаемым местом в Великограде. Девочки вились возле дверей последней комнаты, мечтая о любви, как в сериале. Малина Борисовна, тяжело дыша от беготни по этажам, уточняла, всё ли у новых жильцов хорошо. И не нужно ли ещё чего. Возможно, она думала, что Забытые всю свою жизнь провели на холодной земле. Не видели матраса, не пользовались зубной щёткой, а лифт для них – забавная коробка, но войти туда опасно.

В действительности (отталкиваюсь от слов Милорада) города Забытых не многим отличаются от наших. Другое дело, что они не столь густо населены и разделяют их многие-многие вёрсты. Забытые – не аборигены островка, который всё недосуг открыть. У них есть дальневидение, Всемирное Кружево, и сотовой связью они пользоваться тоже умеют. Из большого мира им везут различные блага цивилизации, а взамен получают пушнину, рыбу, древесину, драгоценные камни… ну и что-то, наверное, ещё. Я не слишком много об этом старалась узнать. Дубинин говорит, что если приходится в жизни сталкиваться с чем-то новым, то нужно собрать о нём как можно больше информации. Он абсолютно прав, только мне лень. Не всегда могу выкроить время для нового. Мне вообще времени никогда не хватает. Ибо совершенно не умею правильно его распределять. Потому пользуюсь информацией, собранной самим Дубининым.

Он познакомился с новичками на общей кухне десятого этажа. Милорад – ценитель дружественных отношений со всеми представителями рода человеческого. (Полагаю, что и нечеловеческого тоже, просто из этих пока никто не подвернулся.) Его вечно тянет поговорить о чём угодно, помочь, подсказать. Странно, почему в первокурсницах меня бесит интерес к другим сословиям, а в Дубинине – нет? Как выяснилось, Забытым нравится Великоград, но вызывает недоумение повышенное внимание к их персонам. Потому довольно скоро они начали искать возможности спрятаться от зевак. Как от сторонников дружбы сословий, так и от противников. Такие тоже находились. И Милорад незаметно для себя скоро стал гидом у пришлых. Показывал красоты. Отвечал на вопросы. С людьми знакомил. С ума сойти! Сколько же народу он знает! А я даже не стараюсь запоминать имена девчонок из соседних комнат. Ратмир тоже внёс свою лепту: поводил по ближайшим кабакам. Также Дубинина восхитил уровень IQ новичков. Мелкий из Забытых (обычно его так называют, но вообще-то – Добрыня) напросился с Милорадом на «Что? Где? Когда?» В Академии каждую пятницу игры проводятся. На местечковом уровне, этакий междусобойчик. И давал больше всех правильных ответов. Мне братец потом признался, что более был готов к появлению в общежитии дикарей, ставящих крестик вместо подписи, чем таких образованных северян. Забытый здоровяк тоже оказался не промах. Пересвет научил его играть в покер. И тот в момент прочуял тонкости игры. Скоро стал опасным противником. При этом ни один из жителей 1003 ни разу не поинтересовался, к какой категории, согласно классификации Волкова, их гости относятся. Милораду неудобно о таких вещах спрашивать. Ратмир с Пересветом не хотят любопытствовать. Или опасаются. Сами Забытые молчат.

Я все каникулы строила планы. Честно собиралась спуститься на десятый и своими глазами увидеть, что там творится. Однако так и не собралась. А после каникул моя жизнь переменилась. Резко и по наклонной. За это следует сказать спасибо Лучезаре.

Спасибо, Лучезара!

Чтоб тебе!

Утром первого учебного дня Радмилка сладко спала. С Академией она распрощалась до следующего года, будто бы по семейным обстоятельствам. То есть главе она преподнесла ту же историю, что и Лучезаре, и хотела уже съехать из общежития. Но квартиру, которую себе присмотрела где-то на краю города, ещё не освободили прежние жильцы. Чародейка тоже посапывала, по привычке игнорируя первое с утра занятие. Видимо, не только первое, потому что она валялась в кровати и когда я вернулась с учёбы. Потом девчонки надумали пройтись по магазинам. Никак остановиться не могут! Ведьме денег девать некуда, а Радмилка – за компанию. Я же осталась дома. Тут-то всё и началось.

Через несколько минут раздался стук в дверь. Я отозвалась:

– Открыто.

И в комнате возник Славомир Гуляев. Словно ещё один портрет в копилке Лучезары. Он негромко поздоровался, а я молчала, удивлённо пялясь на незваного гостя. Если б ко мне мимоходом заглянул великий князь Святополк, то поразилась бы приблизительно так же.

– А Лучезары нет, – выдавила я.

– Я в курсе. Я к тебе.

Здравствуй, дружок! Тебя мне только и не хватало!

Не нашлась, что сказать. По всей видимости, на моей физиономии отразилась гремучая гамма чувств.

Славомир хмуро продолжил:

– Хочу с тобой поговорить. Это очень срочно и важно. Потому выслушай внимательно.

Гуляевский визит нравился мне всё меньше. То есть начал уходить в минус, ибо изначально я оценила его в ноль.

– О чём?

Я встала с кровати, так как полулежать перед почти незнакомым человеком вроде не совсем прилично, а предлагать ему присесть мне не хотелось. А тут мы в одном положении.

Славомир обвёл взглядом комнату и аж вздрогнул, заметив стену во славу себя великолепного. Догадался, что место поклонения – над кроватью Лучезары и сотворено ею, после чего весь перекривился.

– Буду краток, – повернулся он ко мне. – Нужно, чтоб она отстала от меня. Сможешь устроить – хорошо заплачу.

Что у богачей за манера всё на деньги переводить? Даже не знаю, какой по размеру должна оказаться куча кун и гривен, чтобы я решилась голой ручкой проверить, как там нынче температура на поверхности солнца.

– Почему бы тебе самому ей правду не сказать?

Как правило, я с неприятными людьми на «вы» разговариваю. Чтобы отстраняться от них таким образом. Но тут Гуляев сам на ты перешёл. Он ко мне в качестве просителя явился, мог бы и повежливей. Совсем меня не знает. И я бы не хотела, но, против воли, знаю о нём многое. Наслушалась от соседок.

– Скажешь ей… Ничего не понимает, – сердито гавкнул Славомир. – Ты же ей подружка. Можешь объяснить, чтобы перенаправила энергию в другую сторону?

Я мысленно согласилась с Радмилкой: Славомир и вправду ужасно боится Верещагину. Только беда в том, что я уже пробовала без всякой платы заводить с ней беседу. Говорила, что если Гуляев от ведьмы шарахается, как Милорад от продавцов коммерческой литературы, то она никогда его не завоюет. Межполовые отношения – штука тонкая. Топорная работа тут неприемлема. Лучезара же совершенно не сомневается в том, что упорство в жизни главное. Проявляй его почаще и получишь всё что пожелаешь. Даже избранник никуда не денется, пусть пока он не понимает своего счастья.

– Не вариант.

Хотелось добавить: Радмилка же с тебя, идиота, денег не взяла. Разве я должна оказаться глупее?

– Почему?

Вот и я думаю: почему?

– Ты же не хочешь с ней объясняться.

– Я заплачу.

Тупоголовый упрямец! Можно подумать, всё так просто. Знал бы ты, родимый, какие далеко идущие планы строит в отношении тебя Лучезара! Разубеждать мечтающую истеричку?! Нет такой позиции в перечне моих услуг.

– Ни в коем случае. Вы уж как-нибудь сами.

– Послушай… Тебя как зовут, кстати?

Совсем некстати.

– Добряна, – нехотя представилась я.

– Послушай, Добряна…

Я не успела узнать, к каким чувствам собрался воззвать Гуляев. Надеялся ли он найти у меня понимание. Дверь распахнулась. В комнату вбежала сияющая Лучезара.

На несколько мгновений возникла немая сцена. Верещагина смотрела на нас, мы – на неё. Тут улыбка начала медленно сползать с лица Чародейки. Ума не приложу, что она себе надумала, но, не задавая лишних вопросов, сразу принялась орать на меня:

– Ты!.. Да я!.. Я тебе верила! А ты!..

Вскоре я обнаружила, что стою в зоне боевых действий одна. Славомир постыдно ретировался. Хотя на него не сыпались булыжники беспочвенных обвинений.

– Не сходи с ума, – попыталась вставить я и тут же узнала, что она-то думала, а я-то на самом деле оказалась, и так далее и тому подобное. У них бы с Гуляевым, видите ли, всё бы давно получилось, если б я между ними не стояла.

– Лучезара, – выдохнула я, – ты – чокнутая.

Этого говорить не следовало. Она совсем раскраснелась от гнева. И начала снова осыпать меня ругательствами. Но тут я плохо стала различать слова. Перед глазами поплыло, в ушах зазвенело. Почудился странный запах. Затем будто белое непрозрачное облако заполнило комнату и окутало меня со всех сторон. На некоторое время я перестала что-либо ощущать. А когда вернулась из краткого забытья и открыла глаза (с чего я их закрыла вообще?), то увидела, что осталась в одиночестве. Чародейка ушла. Тёмных следов от срикошетивших ложек на потолке и стенах не прибавилось. Вдруг накатила страшная усталость, вслед за ней – резкая головная боль, я даже покачнулась. Отступила, села на кровать и обхватила голову руками.

Минута прошла или час. В комнату влетела взбудораженная Радмилка.

– Что произошло? Э, Вьюжина, ты живая?

– Не очень, – пасмурно ответила я. – Почему спрашиваешь? Похоже, что уже нет?

– Похоже, – кивнула Радмилка. – Белая-белая. Лучезара в день знакомства цветнее была.

– Дай водички, – попросила я, и Радмилка потянулась за бутылкой минералки, стоявшей на столе.

– Рассказывай, что она тут натворила.

Я отхлебнула из горлышка и поёжилась. Неожиданно стало очень холодно. Потом произнесла то, что меня саму испугало:

– Подозреваю, она меня шибанула.

– О-о-ох! Я этого сразу боялась! Но может, ты зря ещё… может, нет… просто она ведь… Слышала бы ты, как она на Славомира кричала!

– На Славомира?

Радмилке не терпелось всё выложить. Мне стало немного обидно от того, что она даже слегка торжествовала, так как давно утверждала, мол, от Лучезары хорошего не жди. И теперь предсказание сбылось.

– Мы с ней вышли на улицу, встретились с нашими журналоведками. Зорицей и… как её, вторую-то?.. Обсудили всякую ерундовину. Они сейчас, представляешь, ходят, людей опрашивают по поводу Забытых! Мнения выслушивают о дружбе народов. Корябать в своих записульках что-то надо. Какое это имеет отношение к моде и красоте?

– Дальше, – потребовала я, внутренне негодуя, что моё самочувствие интересует Радмилку куда меньше сплетен, но не имея сил это высказать. Снова отпила из бутылки. Голова болела всё сильней и немного кружилась.

– А потом Лучезара обнаружила, что оставила дома кошелёк и решила вернуться. Мы с девчонками вошли внутрь общаги, стоять же на улице холодно. Продолжили трепать языками. Поговорили об очередном конкурсе «Краса ВГА». Скоро уже, год заканчивается…

– Дальше.

– Видим, по лестнице спускается Славомир. Чего по лестнице? Лифт работает. Он явно торопился. Я ещё подумала: наверное, с Лучезарой столкнулся. Его остановила вахтёрша и давай что-то талдычить. Бедняжка уйти не успел, – в голосе Радмилки отчётливо звучал сарказм, – подлетает наша Верещагина и принимается вопить на весь белый свет о том, что он сразу должен был сказать ей всю правду про него и тебя. Ну, когда твоё имя прозвучало, я решила, что пора сматываться, а то и до меня доберётся. Мне зачем эти проблемы? И заодно подумала узнать, как ты тут?

Я через силу кивнула. Радмилка продолжила:

– Зорица происходящее снимала. Охотница за сенсацией! Я на один пролёт поднялась, чтобы Лучезара, спасите боги, не заметила, и слушаю, что будет дальше. Как она со Славомиром поступит. Лучше же один раз увидеть, чем потом в разных трактовках выслушивать.

Получается, она не слишком торопилась узнать, как я тут.

– Славомир пытается ей что-то сказать, надо же от дуры отмахаться. А она ему так громко: замолчи! Молчи, я сказала! Скажешь слово – окаменеешь до колен, скажешь два – до пояса! А три – весь окажешься каменным! Прям сказка! Знаменитая формула. Потом она выбежала и ещё на улице заходилась как оглашенная. Ну, я сюда пошла. Зорица напишет обо всём.

– Радмила, мне плохо, – выдавила я. Мысли начали мешаться. В теле поселились неприятные ощущения.

– Ух ты! Мамочки! – Барышникова вскочила и выбежала в коридор. Вскоре вернулась со Златкой. Та присела со мной рядом, заглянула в каждый глаз, оттянув веко, потрогала лоб.

– У тебя жар. Голова не кружится? Не тошнит?

– Тошнит.

– Лучезара могла от души приложить. Сама говорила. Надо ЧЛП вызывать.

«Чародейная лекарская помощь». Вы-то мне сейчас и нужны.

– Вызывай, – взмолилась я, чувствуя не столько дурноту, сколько страх.

Девчонки исчезли. Меня охватила слабость. Перед глазами потемнело.

Часть II

Глава I

Кружевная переписка

Лютень, 6. 11199 год.

Добрыня: Наговорились?

Весна: Да если бы. Скажи, там девушек много?

Добрыня: Вы почти полчаса языками чесали.

Весна: Не подслушивай.

Добрыня: Мы в одной комнате живём.

Весна: Так девушек много?

Добрыня: Это столица. Здесь всего много. Что-то раньше ты не изводила себя ревностью.

Весна: Раньше… сама не знаю.

Добрыня: Как дома?

Весна: Отец и К. на охоте. Со вчерашнего дня. Большой заказ поступил. К. всё ещё со мной словом не перемолвился. Прямо жутко бесится, что совет старейшин решил отправить в столицу тебя, а не его. Он же весь из себя старший брат. Думает, что имеет преимущество. И всё в том же духе. Надоел. Всех измучил.

Добрыня: Я так и думал. Мог бы мне высказать.

Весна: Да ну его.

Добрыня: Как младшие?

Весна: Как всегда. Истома опять лежит. Ты купил лекарства?

Добрыня: Отправил ещё седмицу назад.

Весна: Там правда дешевле?

Добрыня: Лучше не спрашивай. Расстроишься.

Весна: Следовало ожидать. И можешь считать меня истеричкой, но напомни Сивогривову, если он вдруг забудет, – пусть только попробует смотреть на девок. Узнаю – заклюю. И пусть волк из него многопудовый – в воздухе он меня не достанет. А я его – запросто. Пусть не забывает, что в нашей семье все орлы – птицы боевые.

Добрыня: Уже считаю тебя истеричкой.

Весна: Сама не ожидала. Мы же не расставались никогда. А тут почти полмесяца.

Добрыня: Я иногда думаю: если вы поженитесь, кем родятся ваши дети?

Весна: Ты о чём? Знаешь ведь, в нас природа сильная. Все, кто с нашей семьёй роднятся, порождают орлят.

Добрыня: Беда в том, что мы ничего не знаем о семье твоего избранника.

Весна: Я вот сейчас недоверчиво фыркаю.

Добрыня: Он тоже. Говорит, его генетика твою перегенетит.

Весна: Ну-ну…

Глава II

…Низкорослый пухлощёкий лекарь закончил свои объяснения и внимательно посмотрел на меня.

– То есть как – нижняя половина козья?

Услышанное в моей голове не укладывалось. Тем более что утром, когда я пришла в себя, то смогла подняться и выйти из палаты в коридор лечебницы. И моя нижняя половина находилась при мне. Вся, до последней клеточки. Именно моя, а не чужая.

– Так. Насколько мы поняли, заклинание будет действовать только в тёмное время суток. Днём вы сможете вести обычную жизнь. Ходить на учёбу. Встречаться с друзьями.

– А ночью?

– Ночью? – лекарь слегка замялся. – Ну что ночью? Ночью нужно спать.

– Я работаю ночью, – я почувствовала прилив сил, вполне годных для скандала. – В харчевне. Подносы ношу.

– Ну-у-у-у, – протянул толстячок, – наверное, придётся уйти оттуда. Впрочем, можно и остаться.

Вероятно, он имел в виду, что работница-полукоза сможет привлечь в харчевню больше клиентов. К обоюдной выгоде для нас с Владимиром. То есть хозяин заработает на нескончаемом потоке посетителей, а я – на чаевых.

– И что? Ничего сделать нельзя?

Абсолютно не хотелось показывать всем последствия заклятия Лучезары. Да и сама их ещё не видела. Вчера в лечебницу меня привезли в бессознательном состоянии. Только утром узнала, что после захода солнца нижняя половина моего тела покрылась шерстью, ноги вытянулись, ступни превратились в копыта… бр-р-р-р-р… жуть!

– Я не хочу, чтобы это повторилось! Измените что-нибудь! Исцелите меня!

– К сожалению, пока невозможно что-либо исправить, – лекарь изобразил на лице ободряющую улыбку. – Но со временем обязательно… За вами будут наблюдать. Понимаете, мы сделали всё, что могли. Сейчас нам нужна сама Чародейка, наложившая заклятие. Необходимо знать, какие именно слова она произнесла.

– Я не запомнила…

– В том-то и дело. Потерпевшие никогда не запоминают сказанного. Просто в тот момент они ничего не слышат. И свидетелей в данном деле нет. Как только стража отыщет злодейку, так сразу именно ваш случай станет для нас яснее. Но даже если вдруг её не найдут, что очень маловероятно, – уверяю, заклятие рано или поздно само утратит силу. Постепенно сойдёт на нет.

– Какой период времени вы включаете в понятие «рано или поздно»?

Я пошевелила пальцами правой ноги, торчавшими из-под одеяла. Неожиданно они мне стали очень нравиться. Просто не желала я видеть их перевоплощение в копыто.

– Ну-у-у-у, – лекарь подбирал слова, – может, месяц, может, год. Может, пять лет…

Всё моё нутро взбунтовалось против продолжения. А то ведь таким образом он и до сотни дойдёт.

– А если я вся стану козой? Или на другой день нижняя половина из козьей не перейдёт снова в человечью?

– Исключено, – собеседник помотал розоволанитной головой. – Первые сутки показывают полностью, как отразилось заклинание на человеке и что теперь будет происходить, – постарался заверить он меня, но тут же отвёл глаза и добавил: – Обычно.

– Обычно?

– Не переживайте. Поначалу превращения будут происходить немного болезненно. А потом вы перестанете их замечать.

– Что значит «обычно»?

– Ну, это я так… Что вы?.. Всё уладится.

Успокаивал он неубедительно.

– Вы издеваетесь? Как можно не замечать свою полукозистость? А если у меня волосы на лице вырастут? – я бросила взгляд на свою соседку по палате. Утром я думала, что это сосед. Усы, густая борода, кустистые брови и две косы до пояса. Затем мы познакомились. – И потом год – это же очень много! А пять – и вовсе!..

– Сроки, конечно же, приблизительные, – лекарь замахал руками. – Вот отыщется преступница, и многое станет понятно.

Он встал, объявил, что пора идти, и покинул палату. Я упёрла задумчивый взгляд в кафельный пол мертвенного серо-голубого цвета и попыталась навести порядок в мыслях. Выходило, что:

Лучезара одарила меня проблемой. Совершенно незаслуженно, надо сказать.

Теперь она в розыске, и пока не отыщется, проблему не разрешить.

Чего это я так невежливо к проблеме отношусь? Это же целая проблемища. Надо наградить её заглавной буквой.

Итак, Проблема!

Я пострадала из-за трусости Славомира и недалёкости одной ведьмы.

Проблему, как выяснилось, не могут решить даже те, кто сделал излечение от заклятий своей профессией.

Как быть дальше?

Обычно я реву в подобные моменты. Но сейчас слёзы куда-то запропастились, голова работала отвратительно. Не отошла я ещё от вчерашнего потрясения и ночных превращений (пусть даже не помню их), жара и плохих новостей.

Я почувствовала взгляд и подняла голову. На меня смотрела чрезмерной волосатости соседка.

– Чего глядишь? – резко поинтересовалась она. – Ты тоже ночью ужасно выглядела. – И тут же заплаксивела: – Ты хоть ночью, а я постоянно…

Вот у кого слёз в достатке!

Её звали Власта. Она приехала с Юго-Западной Окраины. Окала и приближала «г» к «х». За два часа, прошедшие с нашего знакомства, волосатая рыдала уже в третий раз.

Ну да! Всегда найдутся те, кому хуже, чем тебе. Чтобы слегка угомонить пациента, надо уложить с ним рядом несчастного, по которому заклятие ударило сильнее.

У меня же угомониться не получалось. Лишь сильнее нервничала. Проблема!

Я поднялась с кровати и подошла к зеркалу, висевшему над раковиной в углу нашей маленькой и совсем неуютной палаты. С гладкой поверхности на меня смотрела вполне себе обычная Добряна Вьюжина, только немного бледная и с кругами под глазами. Хорошо, хоть шерсти не видно.

Соседка заныла ещё громче, и я вышла наружу, понимая, что не в состоянии сейчас сочувствовать кому бы то ни было. Мне бы кто посочувствовал.

Похоже, вся лечебница была выкрашена в мерзкий серо-голубой. Стены, кое-какая мебель, плитка на полу имели тот же оттенок. Мимо меня по коридору прошли несколько человек. Одни – в домашних халатах, другие – в пижамах. Все не имели явных следов магического воздействия. А я не стала разглядывать, искать. Неприятно. Не хочу узреть следы неявные. Ещё информацию, полученную от лекаря, не переварила.

Интересно, мне кто-нибудь привезёт халат? Хожу тут в серой больничной рубахе.

Привезли.

После обеда, состоявшего из безвкусных щей и картофельного пюре с миниатюрной котлеткой, возле моей кровати появились Радмилка, Златка и Милорад.

– Держи, Вьюжина, – Радмилка принялась выкладывать из сумки мои вещи. – Надеюсь, захватила всё что нужно. А то больше я к тебе не поеду. Утомительно, знаешь ли: подземка, электричка, пешочком. А на улице, кстати, минус двадцать.

– Электричка? – переспросила я. – Мы разве не в городе?

– В Доброделово, – ответил Милорад. – Здесь целый Чародейный лечебный комплекс. Полпригорода занимает. А-а-а-агромный! Чего тут только нет!

– Как состояние? – поинтересовалась Златка. – Нам уже растолковали, что днём ты неопасна.

– Очень смешно, – буркнула я. – Не вздумайте никому проговориться.

– А о чём? Лекарь сказал, с тобой по ночам небольшие изменения будут происходить. И всё. Без подробностей. Давай выкладывай.

– Ага. Сейчас. Разбежалась. А завтра обо мне вся общага трепаться начнёт.

– Ай-яй-яй, – притворно разобиделась Радмилка и поставила на стол мою кружку с карнавальной маской на лиловом боку (ценой многих усилий спасённую от скандалов соседок). – За кого ты нас принимаешь, Вьюжина?

– За тех, кем вы и являетесь, – язвительно улыбнулась я. – Болтушки. Буду говорить только в присутствии своего защитника.

– Он здесь, – Златка указала на Милорада, затем махнула рукой. – Да и не говори. И так всё понятно.

– Что тебе понятно? – насупилась я.

– Ну, всё-таки нам в прошлом году читали спецкурс по травмам, нанесённым волшебным способом. И по тому, какую помощь должен оказать Численный лекарь, если рядом не оказалось Чародейного.

– Что слышно про Лучезару? – перевела я беседу на отдалённую тропку.

Все трое открыли рты, но Радмилка жестом заставила остальных замолчать.

– Там такое! Не вовремя я съезжаю. Самое интересное начинается.

Она извлекла из сумки мои тапочки и поставила их возле кровати.

– Съезжаешь? Когда? Ты ведь теперь можешь остаться.

– Поздно уже. Документы подписаны. Квартира освобождается сегодня. Пора.

– Ладно. И что там?

Гости так загадочно поглядывали, что моё любопытство выросло до небес.

– Славомир окаменел. Целиком. Верещагина же ему велела помолчать, но не уточнила, сколько времени и о чём конкретно. А когда она убежала на улицу, к Славомиру подскочила Зорица. Они, как стало известно, с подружкой, кроме своего журнальчика, теперь ещё и стенгазету выпускают со всеми новостями ВГА. Вчера первый выпуск вышел. Про Забытых написали. Ты, может, обратила внимание? Внизу в главном корпусе висит.

Ага! Точно. Видела вчера толпу перед доской, где объявления вывешены. В трудноисчисляемом количестве. Но не придала значения.

– А тут гром и молния, – вступила Златка. – Чародейка на весь околоток голосит, что Славомир ей с тобой изменяет.

– Неправда, – слабо возмутилась я.

– Правда-неправда, – Радмилка приняла глубоко философский вид и пожала плечами. – Кому сейчас какое дело? Голосила она что-то другое, но имя твоё все слышали. Так что о тебе и так вся общага треплется. Сплетни по Академии не просто ползут, а скачут, как блохи.

Да уж… могу представить.

– А Славомир?

– Он Зорице пару ласковых брякнул. Ну не в настроении пребывал несчастненький. И окаменел. Почти час возле вахты стояла статуя – попробуй обойди. Пока его родители не увезли.

Описываемые события забавляли Радмилку. Златка не так откровенно демонстрировала улыбку. Милорад выглядел озабоченным.

– Но это же ужасно, – проговорила я. – Как его раскаменить?

Личная Проблема начала казаться не такой уж страшной.

– Да успокойся, – Радмилку совершенно не волновала судьба Славомира. – Его папашка что-нибудь придумает. Денег навалом. Не придумает сам, наймёт человечка мозговитого.

Власта на своей кровати слишком громко всхлипнула. Все оглянулись на неё. Потом Радмилка наклонилась ко мне и шёпотом поинтересовалась:

– Это кто?

– Беглый каторжник. Барышникова, ну как ты думаешь? Такая же, как я. Одной дурой пришибленная.

Соседка по палате с утра успела просветить меня относительно своих приключений. В её случае это был банальный любовный треугольник. Увлеклась Власта одним мальчиком… Я не вникла во все перипетии, но вроде он сам Численный, а подружка у него Чародейка. И эта самая подружка позабыла про незаконность колдовского способа борьбы с противниками и прибавила волос на свежем, молодом личике соперницы. Как похоже. Но ведь у Власты по-настоящему любовный треугольник. Не как у меня. За что я страдаю?

И ещё я не разобралась: куда делась ревнивица и почему волосатую до сих пор не привели в порядок? Второй месяц здесь валяется. Слушала без должного внимания.

– Я, вообще-то, имела в виду: мальчик или девочка? – тихо пояснила Радмилка.

– Под хвост загляни, – так же тихо посоветовала я и вернулась к оставленной теме. – А с Лучезарой что?

– Сбежала, – сказал Милорад. Одно слово успел вставить в повествование девчонок.

– Зорица сообщила, что Верещагина возле общаги глотку драла, не жалея. Свидетелей нашлось достаточно. Все сходятся в одном: она клялась, что любая девушка, которая Славомиру не безразлична, непременно пострашнеет.

– В связи с чем мы пораскинули мозгами, – продолжила Златка, – и пришли к выводу, что достаться в первую очередь… прости, во вторую – первая твоя, должно кому?

– Кому? – хмуро поторопила я.

– Ну Любаве, конечно, – поразилась моей недогадливости Радмилка. – Славомир же вокруг неё увивается. А скоро очередной конкурс «Краса ВГА».

– Радмила, не злорадствуй, – призвала я. – На тебя он тоже в своё время пару раз посмотрел. Вдруг заклятие пойдёт по цепочке и заденет всех, на ком Гуляевский глаз когда-либо останавливался.

Думая о Любаве, я перевела взгляд на Милорада. Тот пялился в сторону умывальника, демонстрируя, что вовсе не интересуется нашими пересудами.

– Если бы речь шла о Ратмире, то стоило б опасаться за всех красавиц общежития, – вставила Златка. – Кобелино блудливый! А Славомир…

– Откуда ты знаешь?

– Так никогда не происходит, – подала голос Власта.

– Как? – обернулась к ней Радмилка.

– По цепочке. Самые действенные заклятия накладывают, видя перед собой жертву. Зрительный контакт важен. А коли издалека, да не называя определённого имени, – не пойдёт. Разве что она сильная колдунья, со степенями. Тогда конечно. Но всё равно без цепочки.

– Ты, я смотрю, в этом разбираешься, – заметила я, вспоминая, какой качественный зрительный контакт состоялся вчера у нас с Лучезарой.

– Была возможность тему изучить, – Власта снова всхлипнула и уткнулась носом в платок.

– Да кто ж знает Лучезару? Вдруг она имя называла? – предположила Златка. – Не могла же она не иметь понятия о Любаве. И вообще, почему Сухова каждый год в конкурсе красоты участвует? В мировой практике победительница прошлого года поздравляет победительницу нынешнего и машет ручкой. А у нас другие правила.

Гости задержались у меня. Успели съесть половину привезённых сладостей. Все сладкоежки собрались, кроме Златки. Она поменяет вагон конфет на кусок мяса. А стрелки часов неминуемо двигались к тому моменту, наступления которого я панически боялась.

– Да! Я же тебе ещё журнальчик привезла, – вспомнила Радмилка, когда посетители заговорили о том, что пора и честь знать.

– Надеюсь, не от Лучезары остался? – осведомилась я.

– На свои кровные купила. Белыми своими ножками в ларец ходила. Белыми своими ручками расплачивалась.

– И всё-таки как она тебя, а? – сострадательно спросила Златка. – Мы никому не скажем. Честно.

Да я знала, что они не станут кричать о моей беде на весь Великоград. Милорада хоть пытай. Девчонки тоже вовсе не балаболки. Просто я отложила момент, когда придётся открыть всю правду. Очень не хотелось озвучивать услышанное от лекаря применительно к себе. Когда узнаёшь, что у кого-то случилось горе, жалеешь того человека (или злопыхаешь. От ситуации зависит да от людей. Со мной такого не происходит) и надеешься, что тебя подобное несчастье обойдёт стороной. Причём – за много кварталов. Но если с тобой это уже произошло и нужно поговорить, а ты ещё не принял свершившийся факт и не готов в него поверить…

Стрелки часов ещё малость приблизили закат.

– Она сделала то, что ей казалось важным. Чтобы я уж точно не смогла привлечь Славомира. Да хренчик-венчик! – вспыхнула я, – ему и не хотелось смотреть на меня. Будто ему смотреть больше некуда!

– С чего всё началось?

Я рассказала, как Славомир явно трусил. Он даже не произносил имени Лучезары. Есть такое поверье: дескать, упомяни имя Чародея, и он узнает, что ты о нём говоришь. Впрочем, диалог у нас с Гуляевым худо-бедно клеился и без имён. Ещё б Верещагина не заявилась в неподходящий момент и не проявила свою непроходимую тупость во всей красе…

– Только никому, ладно? Про мою козлоногость… – грустно глядя на девчонок, попросила я. – В Академии сейчас есть о чём поговорить, сами сказали. Не стоит меня лишний раз упоминать.

– Нам положено хранить тайну недужного, – одновременно печально и торжественно проговорила Златка.

Милорада просить не требовалось.

– Да и вообще, Вьюжина, как ты можешь? – снова попыталась застыдить меня Радмилка.

На самом деле она способна легко выдать чужой секрет, если это принесёт ей выгоду. Но только в том случае, когда дело не касается друзей.

– Пожалуйста.

– Не боись! – Радмилка запихнула опустевшую сумку под кровать с намёком, что мне она ещё понадобится.

В палату вошёл уже знакомый лекарь. Я мысленно сравнила его с лоснящимся пончиком. Весь такой круглый.

Лекарь призвал гостей покинуть лечебницу. Я поняла: это потому, что солнце скоро сядет. Ведь время для посещений ещё не вышло.

Милорад подошёл и наклонился, чтобы чмокнуть меня в щёку.

– Держишься? – негромко поинтересовался он.

– Боюсь ужасно, – также шёпотом призналась я.

– Я бы остался…

– Ни в коем случае! Сама не хочу видеть метаморфозу. А уж тебе показывать – тем более.

– Ну ладно, – он поцеловал меня в другую щёку и разогнулся. – Завтра не приеду. Постараюсь в четверг вкусного привезти.

– Не утруждайся, – махнула рукой я. – Просто сообщай обо всём происходящем.

– Я напишу, – Дубинин попытался жизнеутверждающе улыбнуться. Получилось неубедительно. И вышел вслед за девчонками.

Лекарь (мне стало известно, что звали его Вадим Ростиславович) дал выпить расслабляющего отвара и находился рядом, пока превращение не завершилось. Может, питьё подействовало, но я испытывала не столько боль, сколько жуткий зуд в той части тела, что ниже талии. От него хотелось плакать и смеяться одновременно. Плакать в моём случае было бы несомненно уместнее, однако почему-то получалось смеяться. Процесс длился минут десять. А ожидала я его с трепетом целый день.

Вадим Ростиславович предложил посмотреть на себя. Пройтись, чтоб попривыкнуть. Я отказалась. Пока козьи ноги скрыты от моих глаз под одеялом, о них можно не думать. Ну, то есть попробовать не думать. Сильно-сильно постараться… А вот когда захочется прогуляться по коридору до необходимой комнаты (чашка с отваром оказалась немаленькая), не думать уже никак не удастся. Время даже не вечер. А уже темно. Дотерпеть до восхода – проигрышный вариант. Но я до последнего отказывалась вылезти из-под одеяла. И уснула.

А ночью пришлось подняться. Зов естественной потребности сильнее страха. Ноги странно пружинили. Ох, мамочки! К такому нужно приноровиться. Тапочки надеть не сумела и плюнула. Копыта зацокали по полу. В халат облачаться тоже не стала.

Выйдя из тёмной палаты в коридор, где горели дежурные лампы, я приковала взгляд к потолку, а руками ощупала место пониже спины. И вскрикнула, обнаружив хвост. Короткий козий хвостик. Чудовищно!!!

Я приготовилась забиться в истерике. Скосила глаза и осмотрела себя. Обычно склонная к слезам и нытью по поводу своей внешности (множество комплексов обитают в моём сером веществе, что поделаешь…), тут не заплакала, а внезапно разозлилась. Что не убивает – делает нас сильнее, так? (На самом деле не так, но сейчас не об этом). Ныть можно, когда лень что-то менять, в остальных случаях необходимо бороться.

И я поцокала, обещая себе, что научусь ходить, да что там – бегать на новых ногах. И только попробуйте посмеяться! И думайте про меня, что хотите, недалёкие тараторки из ВГА! А ты, Лучезара, бойся попасться мне на глаза! Ты сворачиваешь ложку в спираль одним взглядом? Ха-ха! Вот дам копытом по башке!

А может, стоит написать заявление на кровную месть? Я задумалась. Но через мгновение отмела бредовую идею. Что я сделаю Лучезаре? Превращу её в лошадь? Чародейные дела мне не по силам. А принцип правильной мести состоит в том, чтобы принести обидчику тот же вред, что и он тебе. Иначе баланса не будет. Нарушать баланс не надо. Так всегда кто-нибудь останется неотомщённым. Лучше уж простить.

Главный Вселенский закон гласит: «Никогда не поступай с другими так, как не хочешь, чтобы поступили с тобой». Отсюда вытекает вовсе не Вселенский: «Каждый заслуживает, чтобы с ним поступили так, как он поступает с другими». Отмени этот закон, и истинная справедливость исчезнет. Без неё, конечно, можно жить. Только найдётся много недовольных.

Да ладно уж! Что я действительно сделаю Лучезаре? Позлюсь, понакручиваю себя и… смирюсь. Но искать её надо.

Глава III

Цок-цок. Цок-цок. К утру уже почти смирилась. Во всяком случае, от моего запала не осталось и следа. Бороться я передумала. Исключительно от того, что не выспалась. Оказалось, крайне сложно уложить поудобнее козьи ноги. Они, кстати, длиннее моих. И хвост этот.

Ныть, собственно, тоже передумала. Незадолго до рассвета прошлась по палате. Затем появился Вадим Ростиславович и опять предложил мне отвар. Я спросила, всегда ли мне его теперь придётся принимать перед превращениями. Лекарь ответил отрицательно. Временная мера. Необходимая только в первые, самые сложные дни. Хотя если вдруг почувствую необходимость…

Солнце показало над горизонтом край (домысливаю, конечно. Какой горизонт? В окно видать доброделовские дома – нехилый пригород – да лечебные корпуса), и мои ноги вернулись. Опять противный зуд. Но сам процесс тянулся уже не столь долго. Мне так показалось.

Последний раз я со схожей силой радовалась возвращению денег, теперь ног. Странная аналогия. С деньгами получилось сложнее. Я как-то по глупости села играть с Ратмиром и Пересветом в покер и продула свежеполученную ученическую выплату. А потом отыграла назад. Уже под утро. Думаю, они тогда поддались. Хотели спать, но требовалось сперва отвязаться от меня. С ногами противнее.

– Неужели нет того, кто смог бы просто освободить человека от заклятия? – поглядела я в ясные голубые глаза глазированного пончика.

– У нас нет. Запросы в другие лечебницы уже посланы, – Вадим Ростиславович зевнул. – Видите ли, Добряна, снять чужое заклятие удаётся далеко не всегда. Нужно хорошо понимать его природу. Существуют простейшие заклинания, какие Чародеи изучают в школах. Предмет к себе притянуть, канал на дальневизоре переключить, огонь зажечь. Если один Чародей разжёг костёр магическим способом, другой тем же способом его легко затушит. А есть заклинания, которые никто никогда не изучает. Так как их невозможно сформулировать и здраво изложить. Ну и… запрещены многие вещи. То, что живёт в человеке – его индивидуальность. В колдунах индивидуальность колдовская. Каждый человек совершает обычные вещи, каждодневные процессы не так, как другие, по-особенному. В чародействе – то же самое. В вашей ситуации ворожея находилась в состоянии озлобленности, ярости. Она, вполне вероятно, выдала такое, в чём сама едва ли разберётся. Это временами происходит. Потому довольно часто люди, находящиеся под волшебным ударом, так и живут. Пока само не рассосётся. Иногда несколько лет. А иногда, и это также не редкость, что-нибудь происходит, какая-нибудь мелочь, и заклятие спадает само. Буквально на следующий день.

Как здорово! Лекарь есть лекарь. Я так понимаю, Чародейные не многим отличаются от Численных. Ничего не сказал, ничего не сделал, но будто провёл огромную работу. Как-то всё очень неопределённо. И жить-то дальше как? Либо ждать несколько лет до исчезновения симптомов, либо искать и трясти за плечи Лучезару. Пусть исправляет, что наделала.

Тут я вспомнила:

– Зараза!

– Что? – не понял лекарь.

– Лучезара как-то сказала, что у неё «невозврат», или как оно называется? Она не в состоянии снимать собственные заклятия.

Вадим Ростиславович, похоже, совсем не удивился.

– Да. Да. Мы кое-что знаем о Лучезаре Верещагиной. От неё, собственно, требуется всего лишь найтись и рассказать подробно о происшедшем. Унывать нет причин, Добряна. А вдруг уже следующей ночью превращения не произойдёт?

Вот так всё просто, да?

Плохо он меня знает. Я всегда найду причину, чтоб поунывать.

Днём ко мне приехали стражи и учинили основательный допрос: где?.. Что?.. Как?.. Почему?.. Не знаю ли я друзей Верещагиной, у каковых она могла бы скрываться?.. Не ведаю ли я о её тайных помыслах в отношении Славомира?..

За Славомира они особенно переживали. Откровенно признаться, только за него они и переживали.

Да и мне (хоть и по большому счёту наплевать на Гуляева, это из-за него я теперь в ночи даже слепому и безрукому приглянуться не могу) крайне неприятным представлялось то, что Лучезара с ним сделала.

Камень.

Остаются ли в камне жизненные силы? Или он сейчас стоит мёртвой статуей в гостиной Гуляевского особняка и мучает своим видом терзаемых горем родственников?

– Итак, есть ли в Великограде друзья у Лучезары Верещагиной? – повторил свой вопрос страж.

Усатый. На таракана похож. Внешность весьма отталкивающая. Выглядит лет на сорок, а судя по знакам отличия, недалеко по службе продвинулся. Он сидел на единственном в палате обшарпанном стуле и буравил меня испытующим взглядом. Его напарник стоял чуть поодаль. Там же, где вчера находился Милорад. Облокотившись на спинку кровати. И тоже почему-то пялился в сторону умывальника. Что там? Мёдом намазано? Или ракурс особенный?

– Да какие друзья? – вздохнула я, понимая, что искать в этом направлении и стражам и мне бесполезно. – За четыре с лишним месяца, что Лучезара с нами жила, к ней никто не приезжал. Ни друзья, ни родственники. Приятелей у неё навалом. Она со всеми приятельствует. Они её обожают. Обожали, стоит говорить, наверное… Она всегда давала в долг и забывала. Всех угощала. В то же время часто закатывала такие истерики, что люди от неё прятались.

– Но возможно, она встречалась с друзьями не в общежитии, а в другом месте? Переписывалась с ними? Созванивалась?

Я покачала головой.

– Если и так, то мы с Радмилкой не имели о таких встречах понятия. Лучезара нам ничего про друзей не говорила.

Многого стражи от меня не добились. Я раньше задумывалась о том, почему наша ведьма, услышав личный вопрос, отвечает односложно или вообще переводит беседу на другую тему. Но лишь сейчас поняла, что мы ведь совсем ничего (то есть – совершенно) о ней не знаем. И догадываюсь почему. Меня, как подругу, она уже потеряла. Имеется вероятность, что подобные членовредительства она применяла и ранее. О чём тут рассказывать?

Вероятно, Лучезара – довольно несчастный человек. С матерью она иногда перебрасывалась парой слов по сотовому, но ни разу домой не ездила. Даже бельишко себе постельное не привезла, как собиралась. И мать её тоже к нам ни единожды не заглянула.

Впрочем, может, я просто не в курсе?

Моя мама приезжала в Великоград пару раз за время моего обучения. Я домой езжу только на летние каникулы. Ну да. Особо сюси-пуси мы с мамой тоже не разводим. А вот Дубининская матушка наведывается регулярно. С пирожками и домашним вареньем. С грибочками опять же. Любимое чадушко проведать. И мне гостинцы привозит от моей семьи. Все довольны и счастливы. От Лебяжьего до Великограда – сутки на поезде. Ох, я отвлеклась.

Задумываться о Лучезариных парнях (стражи их наличием тоже интересовались) смысла не имеет никакого. Помнится, у Дубинина однажды появилась подобная девушка. Курсе на втором. Обычная, к счастью, из Численных. Что она в нём нашла, непонятно. Но при каждой возможности во всеуслышание восхищалась тем, какой он замечательный. И умный, разумеется. Красотой она не блистала, уродкой тоже не назовёшь. Вешалась подруга на Милорада при каждой встрече. В буквальном смысле. Нравилось ей бросаться на шею, ножки поднимать. И в переносном – тоже. Навязчивая девушка. Дубинину она вскоре надоела. А со стороны отношения казались идеальными. Цветочки, сердечки, поцелуйчики. Так возвышенно, что противно до зубовного скрежета. Милорад быстро принял решение с ней расстаться. Хотя совсем не быстро привёл его в исполнение. Не в том положении Дубинин, чтобы девушками раскидываться. В Великограде он только с ней и встречался. Дошло до того, что он подругу без дрожи ни слышать, ни видеть не мог. Непроходимо тупая. Вечно идиотские вопросы…

А! Нет! Вру! Не только с ней. На первом курсе встречался Милорад с полной противоположностью описанной персоны. Та была толще нас с Радмилкой, вместе взятых. Вела себя несколько вульгарно. Много курила. Чем-то привлекала мужчин гораздо старше себя. Дубинин ценил её мозги. Умна, талантлива, начитана. В их группе да на всём их мужском курсе – единственная девушка. Её же интересовали плотские утехи. Загоняла парня, а после бросила. И его, и Академию. Как потом выяснилось, не только его загоняла и не только его бросила.

Так, что-то я опять отвлеклась…

Следовательно, начинать поиск Лучезары с поиска её бывших парней (или одного парня) – глупая затея. Даже если я каким-нибудь образом на них (его) выйду. Одинокая зацепка – собственное Лучезарино упоминание о мальчике, который её предал. Впрочем, ведьма, пусть у неё и свёрнуты мозги, вряд ли к такому побежит. Тем более за помощью.

Ах да! Верещагина же сказанула тогда про названую сестру. В принципе, сам обряд названости ещё не делает людей родственниками. Но сближает. Хотя тут неясно, что первично: обряд или сближение. На него решаются и так уже довольно близкие люди. Лучезара обмолвилась, что они с сестрой разругались. Ну так, наверное, давно помирились. Не насмерть же. Впрочем, зная Лучезару… С сестрой-то они тоже ни разу не созванивались…

Однако Чародейка упоминала, что эта самая сестра умеет снимать её заклятия. Вот в этом направлении мне и стоит копать. Надо завтра подкинуть Дубинину идейку. Пусть поищет в Кружеве. У Радмилки спросит. Она собирала досье на Лучезару. А то у меня в лечебнице ни вычислителя, ни подключения к сети.

Для чего ещё нужны названые братья?

Ох…

Иногда Радмилка мне сердито бросает, что у нас с Милорадом уж слишком родственные отношения. А я ей отвечаю:

– Ты просто завидуешь.

– Конечно, – согласно кивает она. – Завидую. У меня ни сестёр, ни братьев. Ни родных, ни двоюродных. Ни сводных, ни названых. А всегда хотелось. Имею право завидовать.

Оно и понятно.

Так, постоянно теряя мысль, я анализировала свою Проблему. И создавшуюся ситуацию в целом. Лишь бы не думать о словах Вадима Ростиславовича. О том, что мне Лучезарина напасть может много лет жизнь отравлять. Или исчезнуть сегодня же. Хотелось бы. А вдруг лекарь зря мне этой фразой надежду подарил. Надежда – штука неплохая, но и нервы может помотать.

Закат приближался. На сей раз лекарь ко мне не пришёл. Отвар принесла дежурная сестра. Я опять перевоплотилась. И снова процесс прошёл легче, чем в последний раз. Но лучше бы он не проходил вовсе.

Я закуталась в печаль и одеяло. Стала разглядывать стену. Власта ушла в общую комнату смотреть дальневизор. Она несколько раз за день пыталась завести со мной приятельскую трепотню. А я, погружённая в свои мысли, её не поддерживала. А уж после закутки в печаль из меня совсем никакой собеседник.

Глава IV

В четверг, как и обещал, приехал Дубинин. Раздражённый, злой. Кипящий вулкан. Это я по выражению его лица поняла. Сразу, как вошёл в палату. Милорад не умеет скрывать чувств.

Я улыбнулась, а он с порога:

– Поздравляю, Вьюжина, ты никому не нужна!

Потрясающе! Просто обожаю начинающиеся с такого захода дружеские беседы. Улыбка, и без того не особо радостная, поползла прочь с моего лица.

– Звучит жизнеутверждающе, – я постаралась вложить в слова иронию. Не вложилась.

Милорад подошёл, подарил обязательную поклёвку в щёку и плюхнулся на стул.

– Я вчера с главой говорил. Выяснил, что твоя беда никого не задевает. Все носятся со Славомиром, чтоб его, Гуляевым!

Нашёл чем удивить!

Дубинин вскочил со стула и принялся расхаживать по палате. Когда он нервничает, то не в состоянии долго пребывать на одном месте. Тем паче в сидячем положении.

Власта, должно быть, спасаясь от вихревых потоков воздуха, возникавших вследствие Милорадовской жестикуляции, почти полностью спряталась под одеялом. Она шелестела бумажками от конфет. Долгоиграющей пациентке часто приносили большие коробки и пакеты со сладостями. Сама сказала. Она ещё сообщила кто да почему, – только я не прислушалась. Думаю, волосатую пилюлю невозможно подсластить.

Власта предлагала угоститься, однако мне ничего в горло не лезло.

– Давай по порядку. Я и так понимаю, что судьба Славомира заботит многих. Не каждый день у нас людей в статуи обращают. Только я-то почему никому не нужна?

– Захожу я вчера к Бояновичу, – начал Дубинин, – так и так, говорю. Нужны специалисты – заклинание снимать. Академия вполне вправе потребовать от родственников Лучезары помощи и содействия. А он мне: «Милослав, Вы не вовремя! Приходите завтра, всё обсудим. Мне некогда».

– Ты сказал, что тебя зовут по-другому?

– Сказал, – Милорад поморщился. – Только он не услышал, как мне показалось. Он меня совсем не слушал.

Тоже логично. Могу представить, как тянут жилы из главы родители Славомира. Понятно, что ему не до меня.

Лишь бы мои родители не узнали!

Я спросила у Дубинина. Нет, он не звонил моей маме. И не собирался. И своей маме тоже ничего рассказывать не планирует. Можно выдохнуть облегчённо.

А всё-таки Бояновичу стыдно не помнить имени Милорада. Тот в межвузовских конкурсах честь ВГА отстаивал, золотой знак отличия получил. А ещё с командой КВН одно время по сцене скакал. Позднее, правда, они с капитаном команды повздорили и Дубинин с КВН-ом распрощался.

Меня всегда удивляло, как сильно Милораду необходима общественная жизнь. Люди, жаркое обсуждение интересующих тем, новые впечатления, знания, попадание, пусть на время, в центр внимания. А мне бы забиться в уголок с книжкой, и чтоб про меня все забыли.

– …вытолкал из кабинета, и тут я нос к носу сталкиваюсь с отцом Гуляева. Господин изволил осчастливить своим посещением. А за ним и мама.

Я живо себе представила эту картину. Как выглядит семейство первых богачей страны, мы все хорошо знаем. Имели возможность лицезреть выставку, посвящённую Гуляевым, какую Лучезара совсем рядышком устроила.

– Я правильно понимаю? Они приехали с главой ту же тему обговорить? Животрепещущую.

Милорад кивнул и, наконец, остановился.

– Вскоре и Верещагины пожаловали. Чрезмерно эмоционально принялись обсуждать последствия бомбёжки.

Дубинин опустил свои длинные пальцы на спинку стула и посвятил меня в подробности того, как он и писарица главы подслушивали под дверью чужой разговор. У Милорада частенько любопытство пересиливает осторожность. Но писарица-то на своём рабочем месте находилась.

Писарица главы – девица лет двадцати пяти. Симпатичная. С Дубининым давно знакома. Она ловит любую возможность, чтобы поинтересоваться у него, как Ратмир поживает. Того и здесь угораздило отметиться. Наш пострел везде поспел. Делец, по словам Милорада, о приключении давно забыл. А писарица до сих пор в него влюблена. И к Дубинину она хорошо относится. Возможно, ей просто больше не у кого спрашивать о Ратмире? Оттого она, наверное, и не вытолкала Милорада из приёмной.

– Гуляева ревела. Гуляев орал благим матом. Грозил засадить пол-Острова до конца жизни. Верещагин обещал всё уладить. Верещагина поддакивала. Сказала, что лучшие Чародеи Острова готовятся к процедуре извлечения Славомира из камня. А из-за границы уже летят их родственники, чтобы помочь.

И снова богатая фантазия позволила мне в подробностях представить происходившее. По одну сторону орут, заходятся. А если мама Лучезары в скандале такая же, как дочка, то получается громко и визгливо. По другую – подслушивают.

Почти дословно переданный Дубининым диалог.

Писарица: Ты знаешь, что мать Лучезары – известная актриса? Забава Верещагина. Она раньше в кино много снималась.

Милорад: (поворачивая голову) Нет. Сильно известная?

Писарица: Помнишь фильм «Река в тишине»? Она там играла. Моя мама очень этот фильм любит.

Милорад: Моя тоже. Так это мать Лучезары в главной роли?

Писарица: (шёпотом, словно её услышат, когда крики такие. Интересно, дверью по носу никогда не получала?) Да. А потом она из кино ушла. Сейчас в театре играет на Острове. Я про неё в Кружеве читала. На спектакль хочу попасть. Но слышала, что театр только для Чародеев.

Милорад: Не может быть. Дискриминация. (Умник выискался!) А отец у Лучезары тоже актёр?

Писарица: Это отчим. А отец у неё музыкант. В Заокеанье живёт. Скандально известный. Почитай про него. Он, как и дочурка, с головой дружит пару раз в месяц.

Милорад: (задумчиво) Наследственность?

Писарица: Возможно. Как у Ратмира дела?

Ну, далее уже скучно.

– Хорошо, – воодушевилась я. – Таким образом, объявлена всеобщая мобилизация, и теперь куча Чародеев готова спасать Славомира. У них имеется шанс и про меня не забыть.

– Я, как ты понимаешь, подумал о таком варианте развития событий. И вдругорядь заявился пред светлые очи главы, как все ушли, – кивнул Милорад. – Но выслушал, что я ему надоел, и ежели не перестану лезть со своими глупостями, то мы с тобой вылетим из ВГА и отправимся в свой Монте-Жопинск. Вьюжина, в то время, как виднейшие умы бороздят интеллектуальное пространство ради спасения Гуляева, о тебе никто и думать не желает! Разумеешь?

Из Дубинина иногда прёт глагол старой Руси. Он много времени проводил с прадедушкой. Тот приехал из глухой деревни, где прожил почти сто лет, когда Милораду исполнилось десять. И с тех пор жил в Дубининской квартире. Прадедушка рассказывал много интересного и частенько использовал устаревшие словечки. Правнук, с его тягой не только к новому, но и к хорошо забытому старому, не упустил возможности нахвататься.

Например, он мог сказать: «Я тебя варял». Предупреждал, значит. Сейчас отголоски глагола «варять» остались лишь в слове «предварительный». Или я слышала от него: «Мзга на улице, противно». Мзга в старину – снег, дождь, туман, сырость, всё вместе. Отсюда «промозглый». Иногда Милорад мог выразиться: «Он витает на третьем этаже». Нет, ну все знают, что имя Радовит означает «живущий в радости», а Святовит, соответственно, – «в святости». Но слово «витать» в значении «жить» сейчас никто не использует. Его даже в классической литературе почти невозможно встретить. Судя по употреблению, в наше время витают только в облаках. Наверное, изначально так говорили о тех, кто там живёт. А недавно, на прошлой седмице, Дубинин заявил: «Не надо меня вадить». Это когда я ему мороженого предложила налопаться на ночь. Он вдруг озадачился похудением. И правильным питанием заодно. То есть ему взбрело в голову, что толстеть начал. И именно от того, что тянет в рот дрянь всякую вредную. Меня такие мысли давно мучают. Тоже пора бы озаботиться вопросами фигуры. У Владимира никогда не забываю брюхо чем-нибудь калорийным набить. Вадит меня тамошняя кухня своими запахами. Манит. Соблазняет. Вот любопытно: имя Вадим значит «соблазнитель»? А то ведь есть у глагола «вадить» ещё одно значение – «клеветать».

– Так нечестно, – по-детски расстроилась я.

– Конечно, – отозвался Дубинин. – Боянович сразу куда-то умчался. Понятно, ему Гуляевы волосы из самого больного места рвут. Только я дело тоже так просто не оставлю. Сегодня он весь день отсутствовал на месте. Ничего, я завтра приду.

– Толку-то?

– Волосы стану рвать, – Милорад посмотрел на меня ободряюще. – Не переживай, всё как-нибудь устаканится.

Дубинин не здешний лекарь. Он никогда не дарит ложной надежды, что я очень в нём ценю. Златка, к примеру, спасает себя выручалочкой: «Всё будет хорошо!» И пытается воодушевить так других. Но всё хорошо никогда не бывает. Утверждение фальшиво в корне. А временами всё складывается очень даже плохо. Я же обычно кидаюсь в другую крайность. Похожу на истеричек из кино, которые вопят: «Мы все умрём!» Мой мир, когда что-то идёт не так, сужается до размеров задницы. И выглядит так же.

А вот Милорад при всяких бытовых (и не бытовых) трагедиях задумчиво смотрит в стену и изрекает: «Всё как-нибудь устаканится». И ведь устаканивается же. Хорошо ли, плохо ли. Как-нибудь, что и было обещано. Понятие «устаканиться» не включает в себя какой-то определённый итог. Просто любая невзгода рано или поздно рассеивается.

– Я от Владимира уволилась, – помолчав, проговорила я (зато для фигурки полезно). – Позвонила ему вчера.

– Зачем?

– Что зачем? – я вспыхнула. – Ты как себе мою дальнейшую трудовую деятельность представляешь? Пиво разношу, стучу копытами?

– Да просто поторопилась. Сообщила бы, что в лечебнице лежишь. А потом решили б…

– Что решили?! – возмущение полезло, – Дубинин, козлоногость может затянуться на несколько лет. Я в Лебяжье возвращаюсь. Сразу после выписки. Дома запрусь. Как та заколдованная княжна. В высокой башне, – насчёт Лебяжьего я сегодня решила, вчера ещё планировала искать Лучезару. – А ты поищи пока сестру Верещагиной.

Всё-таки хорошо, когда есть кому передать задачу. Завидуй, Радмилка!

– Какую сестру?

Я поделилась своими соображениями, и Милорад пообещал:

– Я её найду. Мы вместе. Не вздумай бросать Академию.

– Я не смогу учиться, – грустно усмехнулась я, глядя в сторону.

Сейчас Дубинин начнёт убеждать. А у него это всегда отлично получается. Я не то чтобы бесхарактерная, совсем наоборот. Но к людям, умеющим красиво говорить и ставить необходимое количество точек над i, прислушиваюсь.

– У нас по ночам занятий не бывает.

Надо же, лапоть изобрёл! И не поспоришь.

– Я ещё в общежитии обитаю, – сочла нужным напомнить. – И выхожу в тёмное время в места общего пользования. Кухня, душ, уборная.

– Решаемые трудности, – буркнул Милорад. – Радмилка тебе свой халат оставила. До пола.

Красный, бархатный! Шикарный такой халат. Как это Барышникова решила с ним расстаться? Она же его так любит. Её первая дорогая покупка в Великограде.

– Она уже съехала?

– Вчера. Ключ мне оставила. Проинформировала, что и бардак тоже, – Дубинин извлёк из кармана Радмилкин ключ с мягкой мышкой вместо брелока. – Я не стал Малине отдавать. Он ей начнёт глаза мозолить. Подселит ещё соседку очередную к тебе, – Милорад повертел мышку. – А так одна заживёшь. Свобода действий. Кто тебя там видит?

Я нахмурилась. Проснулась сегодня задолго до рассвета. Лежала и думала. И твёрдо постановила возвращаться в Лебяжье. Хоть и не хочется. Я вообще не желаю покидать Великоград. Никогда.

– Ты сходи к нам, пожалуйста. Мусор выкинь. Я Барышникову знаю. Она десять раз к мусоропроводу покурить сходит, а мусор выбросить забудет.

– И глянцевую чушь со стены содрать? – зачем-то вопросил Дубинин.

– Само собой.

– Сжечь?

Глава V

Половину ночи и весь следующий день Власта учила меня, как жить в новом обличье. Можно подумать, мне не хватает лекаря-мозгоправа, который два раза в день приходит и успокаивает. Что бы он понимал. А вот Власта понимает. Только я думаю, что ей беседы о дальнейшей жизни важнее, чем мне. И о заклятиях.

– Дело в том, что окаменение – очень серьёзная штука. Вашу Лучезару ожидает немаленький срок. Такая волшба из разряда довольно сильных. Теперь я уже думаю, что её проклятие и вправду может коснуться других девушек, какими раньше увлекался ваш пресловутый Гуляев, – Власта смаковала очередную конфету и запивала её сладким же чаем. – Я не сама додумалась, поговорила тут кое с кем. В общем, вполне нормально, что все думают об окаменевшем. Ты со своей козлоногостью можешь жить и здравствовать вполне замечательно. Потом исцелишься, да ещё магический иммунитет приобретёшь на некоторое время. А Гуляев, если из камня не достать, умрёт.

– Правда? – опешила я, и рука, потянувшаяся к конфетам, повисла в воздухе.

– Ага, – Власта отхлебнула из кружки и кивнула. – Только в сказках окаменевшие богатыри стоят годами, а когда слезинка раскаяния излечивает их, то сразу принимаются отплясывать в силах и довольстве. В реальности: нарушение кровообращения, мозговой деятельности, атрофия мышц. И прочая бяка. Пока с ним не разберутся, про тебя и не вспомнят. Надейся, что позднее займутся.

Не знаю, приходило ли в голову хвалёным Чародеям, привлечённым к делу Верещагиными, что мной тоже надо бы заняться, но Гуляева они в норму привели. Вечером того же дня пришло сообщение от Радмилки. Она писала, что Славомир жив и практически здоров. И они собираются всей группой поехать к нему домой, чтоб проведать. Визит вежливости.

Ко мне же перед закатом пришёл лекарь и сообщил, что в понедельник выписка. И жить я смогу, как прежде. Только придётся регулярно посещать участкового Чародейного лекаря, наблюдаться. Но так как таковой у нас на участке не водится, то нужно ездить на Остров. Там замечательная лечебница.

Прекрасно!

Я-то думала услышать о приезде спасателей.

И вообще, конечно, хотела посмотреть Остров, однако в качестве зрительницы, а не пациентки.

– Какой Остров? – вслух озадачилась я после ухода лекаря. – И есть ли в Лебяжьем Чародейные клиники?

– Да прекрати ты, – откликнулась Власта. – Нашла, тоже мне, повод. Знаешь, сколько в Великограде людей под заклятиями? И ничего. Живут себе спокойно. Уезжать не стоит. Здесь и знахари лучше. И образование нужно.

– Сама против, – вздохнула я, – но не представляю, как… Про меня теперь и так всякую бредятину думают и говорят. А вернусь – каждый станет приставать: давай колись, как тебя угораздило? И выходить из комнаты придётся после заката.

Власта неопределённо хмыкнула.

– Станешь излишне волноваться: кто да что про тебя думает, кто да что говорит – вообще поводы для жизни растеряешь. Привыкнут. Скоро весна. Потом лето. Солнце станет раньше вставать и позже садиться. Время нахождения под заклятием сократится. И знаешь, стоит сбежать, как про тебя сразу начнут рассказывать более скабрезные вещи.

Тут она права. Люди – такие затейники.

– А жить? – тоном ведомого на плаху спросила я. – Кушать время от времени хочется. Я ж без работы осталась. У матери просить? Только не это. Да и объяснять придётся. Академия мне платит в месяц шесть гривен, сорок шесть кун. Не разгуляешься.

– Да. Не густо, – согласилась Власта. – А как, по-твоему, живут остальные? У нас на этаже таких много. И кстати, на втором есть интересный экземплярчик. Я тебя с ним познакомлю.

Замечательно получается! То есть она здесь которую седмицу слёзы льёт, в тускло освещённой палате, а меня наставляет на преспокойненькое обитание в большом городе. Да со знанием дела!

– Валяй, – хмуро кивнула я.

В тот вечер я впервые вышла в общую комнату на посиделки. Как выяснилось, довольно много пациентов живут в лечебнице постоянно. Ну как постоянно? Конечно, временно. До полного излечения. Но этот временный срок у некоторых настолько затягивается, что кажется почти постоянным.

По вечерам они собирались на диванчиках, обитых искусственной кожей, перед дальневизором, среди цветов в кадках. Обсуждали дела друг друга. Видать, огромное количество часов провели вместе. Знали о собратьях по несчастью, вероятно, даже больше самих собратьев. Знали об их близких и дальних родственниках, друзьях и знакомых. Интересовались здоровьем чужих рыбок и темпами роста рассады на подоконниках. Перемывали кости ставшим общими недругам и переживали за ставших общими приятелей.

Одна женщина не могла издавать членораздельные звуки. Она только квакала. Уже три месяца. Меня просветили: лечение помогает, и в кваканье начали вторгаться отчётливые слоги отдельных слов. Кто несчастную так наказал, доподлинно неизвестно. Но полагают, за излишнюю болтовню. Слишком уж она любила ляпнуть о ближнем гадость. Об этом стало известно со слов её сестры, которая регулярно приходила квакушку проведывать. Сестра также отличалась страстью к пустословию. Она в каждое посещение вываливала на благодарных слушателей воз новостей. О себе, о свекрови, о муже, о братьях, зятьях, золовке, детях, племянниках, соседях, правительстве, популярных певцах, знаменитых актёрах, известных боярах, никому не нужных алкоголиках из соседнего подъезда, своих кошках, своей собаке, известной курице-предсказательнице и Чародеях, подпольно занимающихся наведением порчи. А квакунья пыталась поддакивать. Когда это хорошо получалось, то она весело хлопала в ладоши. И все вокруг радовались ясно различимому «да». Темы, услышанные от любительницы посудачить, по вечерам вызывали споры. Иногда бурные. Особенно последняя. Использовать колдовское воздействие на людей без их согласия незаконно. Потому вполне естественно, что находится немало тех, кто этим вовсю занимается. Деньги есть деньги. Люди есть люди. Как не пообсуждать?

Другая женщина (я не смогла идентифицировать её возраст) в результате заклятия вся покрылась перьями. Она лечилась больше полугода. Перья истончались. Становились меньше. Насколько я поняла, в лечебнице ей очень нравилось. Она даже побаивалась полного исцеления. Не рвалась возвращаться к мужу и на работу.

С заклятиями такого плана дело кажется понятным. Пребывать со столь явными колдовскими травмами в обществе трудно. Лучше под наблюдением лекарей. Но ещё одна пациентка меня удивила. Она не путалась в словах, выглядела ни разу не тронутой Чародеем, не носила хвоста, рогов, усов и даже не призывала всех на баррикады последней войны. Создавала впечатление здорового, осознающего, где находится, человека. Я спросила о ней у Власты и получила ответ:

– Подожди. Скоро начнётся.

И точно. Минут через двадцать началось. Женщина соскочила с места, отбежала в угол и принялась плести паутину, не замечая ничего вокруг.

– Как минимум на полчаса, – прокомментировала Власта. – Сейчас пару углов запаутинит и придёт в норму.

– Я думала, что с подобными случаями к мозгоправу. Разве нет? Или здесь Чародей приложился?

– Конечно. Ты посмотри, что у неё получается.

Я присмотрелась. Поначалу-то мне казалось, что женщина просто водит руками, создавая иллюзию. Нет. Итогом манипуляций выходила настоящая паутина.

– И часто с ней так? – шёпотом полюбопытствовала я, потому что паучиха приближалась. Однако как потом стало известно, можно в моменты плетения ей на ухо кричать что вздумается – не услышит.

– Четыре раза в день. В одно и то же время, – пояснила Власта. – Она не всегда здесь лежит. Неделю дома, три дня тут. Даже работать успевает.

– А ты сама? Что тебе прогнозируют?

Власта помолчала. Затем всхлипнула. Как меня умиротворять, твердить, мол, ничего страшного не произошло, – так она мастерица. А как о себе – так в слёзы.

Паучиха перебралась дальше по стене. А к углу подошла уборщица со шваброй и, вздыхая, взялась наматывать на неё паутину.

– Власта просто ни в какую домой не желает ехать, – вмешалась одна из женщин, с разноцветными пятнами по всему телу. – Сила её здесь живёт. Любит она его. Красивый мальчик, – женщина мечтательно закатила глаза. – Попроси – карточку покажет. Как такого не полюбить?

– Просто в нашей глухой деревне – одна полусумасшедшая престарелая ведьма. Она мне ничем помочь не сможет, – пустилась в оправдания Власта. – А здесь лечение правильное. Волосы уже два вершка длиной. А поначалу были все десять. И ни сбрить их, ни срезать. Больно, кровь хлещет. Знахарь обещает скоро всё исправить.

– А ты сама как? – обратилась ко мне оперённая.

Полагаю ей (и не только) хотелось услышать историю из моих уст с подробностями, истерикой и заламыванием рук. Не могла же Власта не посвятить в неё сестёр по несчастью. Она каждый день в общую комнату ходит. Только слушатель страждал интимностей, а знала их лишь я.

– Да ничего так, – губы мои непроизвольно скривились. – Хорошо б ещё тело не чесалось во время перевоплощения.

– Шерсть прорастает, – с видом знатока заявила пятнистая.

За мягкий уютный диван, где мы сидели, протиснулась паучиха и принялась водить руками по воздуху прямо за моей спиной. Стало не по себе. Все собравшиеся смотрели на меня, ожидая продолжения. Я упорно хранила молчание.

Раздался стук, будто кто-то шёл по коридору на каблуках. И вскоре в общей гостиной появился низенький лысеющий мужичок.

– Вы что смотрите? – возопил он, указывая на экран дальневизора (его в общем-то никто и не смотрел), где тянулась слезливая мелодрама. – Вести надо смотреть. На Востоке опять террористы бушуют.

– А вот и дядька, с которым я тебя познакомить собиралась, – Властины слёзы быстро высохли. – Присмотрись.

Мужик вышел на середину комнаты (до того один из диванов скрывал нижнюю часть его тела), и я смогла узреть волосатые козлиные ноги, торчавшие из-под длинной расшитой рубахи. Вероятно, трудно найти штаны определённого покроя. Я хоть в халате…

– Он такой перманентно, – сказала Власта. – А не только по ночам. И вполне себе доволен. Третий год уже. Не плачет.

Она бы себе это внушила.

– …работает, кстати, тоже. Вместе с паутинницей нашей. Она на почте корреспонденцию обрабатывает, – когда не отвлекается, конечно, – а он письма разносит. И газеты.

Плешивый козлоног, увидев меня, обрадовался. Надо полагать, наслышан. Уселся рядом, начал свою жизнь выворачивать. Я разглядывала его ноги. Они оказались чуть покороче моих. И поволосатей.

Нет! Я не согласна цокать сим кошмаром по улицам. И даже по общежитию. Домой! В Лебяжье!

В башню!

Ой, мамочки!

Не хочу в Лебяжье!

Дубинин собирается после Академии домой вернуться. Там для него и место есть в научно-исследовательском центре. Наука превыше всего. Вот кому следовало Дельцом родиться.

А я своё будущее и Лебяжье никак в одной связке не представляю.

Пока я ныла про себя, плешивый разглагольствовал о том, что заколдовал его злодей-мутант из нового поколения Забытых-Чародеев.

– Чего? – осведомилась я чисто из вежливости. Меня совершенно не занимали нюансы.

Остальные беседовали о своём. Уверена, они привыкли к россказням козлонога. Чего его слушать?

– Ты, что, дальневизор не смотришь? – удивился мужик.

– Не смотрю.

– Так там же показывают. На третьем канале.

На третьем много чего показывают. После его просмотра начинаешь спрашивать себя и других: как это нас до сих пор не похитили маньяки, экспериментирующие над людьми; на крыше соседнего дома не высадились инопланетяне; а Великого князя не подменили клоном.

– После войны они появились. Говорю ж – мутанты. Чародей и Забытый в одном лице. Их очень мало, потому скрываются. А ещё они сильнее, много сильнее. Колдуны из них почти всемогущие. А Забытые – почти бессмертные. Когда их народится много, то поработят всех остальных и станут властвовать жестоко и неразумно. Один из них меня и пристукнул. Не вылечусь, наверное, никогда. Ох, тяжко.

Козлоног вздохнул.

Откуда же он узнал, что пристукнул его именно мутант, если они хорошо прячутся?

Я вспомнила, как однажды в комнате 1003 состоялся спор. Как раз после просмотра третьего канала. После очередной мистической передачи. Упоминали в ней этих самых мутантов. Пересвет считал, что в мире всё может быть. Вылезли же после войны Другие. И при этом равнодушно пожимал плечами. Какая, мол, разница, есть они, нет их? Не трогают, жить не мешают – и ладно. Ратмир смеялся, утверждал, что передача абсурдна до самых титров. А Других в природе не существует. Они – байка.

– Наличие Другого сословия официально доказано, – тоном закоренелого умника высказался Милорад.

– Ты сам хоть раз видел домового, лешего или банника? – спросил Ратмир. – И я – нет. А я верю в то, что вижу. А не в то, что официально доказано.

Делец упёртый. Его не переубедить. Но и Милорад от своих убеждений легко не отказывается. Просто не видит смысла спорить лишний раз. И тут не стал. Только пустился в великомудрые размышления:

– Одного не понимаю: зачем соединять два сословия – Чародеев и Забытых? Кто придумал, что они вместе? Если люди имеют необычайно сильные колдовские способности, то это всего лишь необычайно сильные колдуны. Случается. Но каким боком туда прилепить Забытого?

Да. И я хотела бы узнать.

Ведь Чародей от оборотня, допустим, чем отличается? Чародей при весе, пусть, шесть пудов (ну, чуть меньше или больше, неважно) вполне в состоянии (при учёте упомянутых необычайно сильных способностей, а конкретно – к трансформации) превратиться в муравья. Или в слона. Куда он при этом девает лишнюю массу или откуда её черпает, лично мне неизвестно. Чародеи секретов не выдают. Забытый же и после превращения остаётся в том весе, какой имеет в человеческом обличье. Забытые – заложники своей особенности. Чародеи всегда имеют возможность выбирать и совершенствоваться. А ещё теоретически Чародей может сделать себя почти бессмертным. Ему необязательно для этого сливаться с мёртвым Забытым, обитающим в мире (опять же теоретически) вечно. Но такие вещи обычно не приветствуются. Вроде как неэтично. На любого хитреца найдётся своя управа. Также Чародеи могут становиться невидимыми, летать или мгновенно перемещаться на большие расстояния. Конечно, далеко не каждому из них это под силу. Такие возможности, как у нас Численных способность к живописи. Калякать может каждый, а талантливы единицы. Единственное, что, по-моему, роднит надуманных превеликих колдунов с Забытыми – это то, что они якобы живут на севере и предпочитают себя не афишировать.

В общем, и я не совсем понимаю раздуваемого психоза вокруг мутантов. Лучше соглашусь с Ратмиром. Того, чего не видела своими глазами, не существует. А если я что-то и увидела, но верить отказываюсь, всегда могу списать на галлюцинации.

А вообще… Мне внезапно пришло в голову, что подобные Чаробытые (или Забыдеи) описаны и в древних сказаниях. Вспомнилась история про щуку, исполнявшую желания. «По щучьему велению, по моему хотению»… допустимо предположить, что надуманного в эпосе мало, и тогда щука абсолютно точно Забытый с Чародеем в одном лице. Кто ж может знать?

Ночью опять никак не получалось уснуть. Пожалуй, хорошо я спала в лечебнице только в первую ночь. И то потому, что находилась в отключке.

Меня хлебом не корми, дай проанализировать свой внутренний мир. И вот я терзалась вопросами без ответов. И не могла подобрать к существующему ответу хотя бы один толковый вопрос.

– Чего ты всё вертишься? – недовольно спросила Власта.

Она тоже не спала.

– Слушай, а что такое магический иммунитет? Ты сегодня упоминала.

– Ну вот, знаешь, когда гриппом переболеешь в начале зимы, то уже до конца сезона не заразишься, – ответила соседка. – С заклятиями похоже. Переболеешь, а потом несколько лет ничего брать не будет. Разве что колдун сначала тебя ослабит. А есть люди, никогда не реагирующие на волшебное вмешательство. Не действует на них ничего и никак. Про таких говорят: у него врождённый магический иммунитет. Нечасто встречаются. Давай спать, а?

Глава VI

В первый выходной я проснулась с думой о том, что готова выписаться прямо сейчас. Терпеть не могу лечебницы. Стерильные палаты, казённые кровати, запах препаратов.

После завтрака появился мозгоправ. Он всё ещё думает, что меня необходимо готовить к жизни среди непроклятых. Я, собственно, не против, просто считаю, что никто не может к этому подготовить.

Днём приехал Милорад. На сей раз он нелепо улыбался и походил на обласканного жизнью кота. Протянул мне знакомую красную коробку.

– Марципан… – я растаяла от признательности. – Дубинин, ты ездил в мою любимую кондитерскую! Так далеко… Так дорого…

– Я рядом оказался. Случайность, – глупая улыбка Милорада стала казаться мне подозрительной. – Слушай, Вьюжина, заканчивай здесь прохлаждаться. К тебе не наездишься, честное слово. Я в электричке полкурсовика написал. Время не теряю. Только всё равно неудобно.

Хорошо, когда в руках малый вычислитель. Работай, где угодно. Что до меня, так и обычный не нужен. Техника совсем не интересует. Игры, фильмы, новости, кружевные обсуждения – не моё. Однако контрольные… Радмилка, не сомневаюсь, свой вычислитель забрала. Хотя я помогала за него кредит выплачивать.

– Что с тобой? – я пронзительно, как показалось, посмотрела на Дубинина.

– А что?

– Позавчера ты пыхал злобой. Вчера, когда звонил, явно грустил. Сегодня странно довольный. Когда у тебя такие перепады настроения, следует ждать беды. Мы это уже проходили. Натворил что-нибудь?

– Брось ты! С чего взяла? – ответил Милорад, стараясь не смотреть в глаза.

– Неужели?

– Что ты решила? – Дубинин поспешил заговорить о другом. – Уезжаешь или остаёшься?

– С какой целью интересуешься?

– Вчера опять ходил к Бояновичу. Он даже юлить не стал. Так и сказал, что ты – это одно, а Славомир – другое. Твоим случаем специалисты заниматься не станут, потому что он рядовой. Выкарабкивайся давай сама. Я, признаюсь, слегка повысил голос. Думал, он меня выгонит. А он пошёл навстречу. Предложил повысить тебе академическую выплату. Как пострадавшей в стенах Академии. Теперь будешь получать столько же, сколько я.

– Я? – стрелка внутреннего противоборства между Лебяжьим и Великоградом, остановившаяся было в центре системы координат, едва заметно покачнулась. – Я стану получать, как отличница? С моими-то трояками?

– Это не всё, – Милорад глянул на меня несколько свысока. – Радмилка сообщила, что тебе полагается также ежемесячная выплата от княжества. По закону. За магическое увечье. Я уже поговорил с твоим лекарем. Он подтвердил и пообещал выдать все справки. Нормальный мужик этот Вадим Ростиславович. Предъявишь их, где надо, и выплата составит около двадцати гривен в месяц. Скажи – неплохо?

Я расцеловала Дубинина за добрые новости. Возможно, стоит и вправду отказаться от побега. Хотя бы попытаться жить с козлоногостью. А там… время покажет.

К вечеру второго выходного я упаковала почти все вещи, с нетерпением ожидая утра понедельника, чтобы убраться из опостылевшего заведения. Новую жизнь всегда лучше начинать с понедельника (то есть это бред, конечно, но если бы меня выписывали во вторник, я б сказала: «Со вторника»). В понедельник Лучезара обогатила меня исключительным подарком. Седмица прошла. Пора идти дальше.

Власта, в какой уж раз, принялась всхлипывать, грустно глядя в окно. Вернее, на стекло, где отражалась наша палата. Улица за ним скрывалась в ночи, не разглядеть. Мне тоже хотелось реветь. Мне в последние дни постоянно хотелось реветь. Я вообще считаю себя слабой, рефлексирующей особой, постоянно не находящей себе места. Но понимаю, что никто не рвётся утирать нытику сопли. Потому обычно делаю уверенное лицо и веду себя будто всё нипочём. Напускная развязность помогает скрывать истинное положение вещей. Например, я совсем не умею просить. То есть никак. Абсолютно. Поэтому когда приходится, допустим, занимать денег, я говорю тоном человека, которому все кругом должны:

– Ратмир, дай полгривны.

И смотрю так, словно не прошу, а требую вернуть своё кровное.

Так обычно просят те, кто не умеет просить. Упрятанный в глубину комплекс призывает показывать обратную сторону. Вместо опасения услышать отказ – наглость.

Ратмир обычно спокойно отсчитывает двадцать пять кун. Ему плевать на мои не полностью осознанные страхи. А когда пьян, он забывает про долг. Сразу, как только отдаст деньги.

Но остальные в ответ на бесцеремонное требование занять ничего не дают. Им нужно, чтобы их по-человечески просили. Потому и занимаю я редко, причём только у Ратмира.

А из-за псевдосмелости в глазах окружающие думают, что я очень сильный человек. И страхов у меня нет. И слёз. Смешно.

– Ну вот, – вздохнула Власта, – теперь ты выписываешься. На твоём месте уже столько народу поменялось.

– Зато твой угол, глянь, какой весёленький. Что значит долго лежать! Половичок возле кровати, календарь на стене, книги. И главное, ты медленно, но выздоравливаешь. А со мной никакой определённости.

– Когда я ещё выздоровею? – завела волынку соседка. – Слишком медленно. А ещё я боюсь, что Сила забудет меня. Может, уже забыл. Влюбится в другую. А на меня потом и не посмотрит.

Она по привычке принялась обливаться слезами. А я подумала: «Фи! Какая пошлость! Из-за парня плакать!»

– Ну, на меня теперь тоже никто смотреть не станет, – решила я проконстатировать факт на случай, если собеседница подзабыла. – Сходить никуда вечерком не смогу. И Пересвет забудет, как я выгляжу.

Властины слёзы опять мигом пропали. Как у неё так получается? Может, они просто исчезают в шерсти? Ну ладно, в волосах. На лице…

В глазах зажглись огоньки. Ох уж мне эти любительницы интимных историй!

– Пересвет? Кто это? Расскажи!

Тут я впервые задумалась о том, а не слишком ли часто вспоминаю Усмаря. По какой конкретно причине ляпнула сейчас его имя? И ведь не впервые со мной такое. Если предположить, что существование на земле Пересвета не даёт мне покоя уже четвёртый год, то почему я раньше не сделала шаг навстречу? Не привыкла сама совершать шаги? Есть такое. Но он-то тоже совсем не против был. Если б Милорад в своё время не вмешался, не прочитал мне лекцию о том, с кем стоит заводить отношения, а с кем – нет… Так ведь я не часто его и слушаю. Лекции Дубинин постоянно читает. Он всегда полагал необходимым удерживать меня от необдуманных поступков. Если б не это, бросилась ли бы я тогда в кипящую любовь с Пересветом? А он?..

Мы всегда колкости друг другу отпускаем. Вот зараза! Наверное, Милорад и с ним разговаривал. Убеждал, что я слишком ранимая. Существует такая вероятность.

У Усмаря появлялись какие-то девушки. У меня появлялись какие-то парни. Милорад без устали лекторствовал. Всё в итоге оказывалось временным, глупым, поверхностным.

С другой стороны…

Впрочем, сейчас-то какая разница?

– О! – я решила поиграть напоследок в завсегдатайшу колдовской лечебницы. Подкинуть Власте пищу для завтрашних пересудов в общей комнате. – Он мой герой! Его у нас все обожают! Такой лапочка!

Фу-у-у! Заговорила, как Лучезара и её подружки, поклонницы сериалов о любви. Не пойти ли помыть рот с мылом?

– Красивый? – соседка мысленно, похоже, уже начала смаковать несомненно прекрасную историю любви, в какую вероломно вмешалась отвратительная Чародейка.

– Не то слово.

Гнуснятина какая! Что я несу?

Хватит. Остальное Власта додумает сама.

– А теперь баиньки.

– Как баиньки?

Действительно! Как можно уснуть на самом интригующем месте?

– Не заставляй меня рвать себе сердце!

Нет, ну это даже для Лучезары слишком пафосно. Для меня уж – сверх меры. Слышала б Радмилка, уписалась бы со смеху. Стоит всё-таки помыть рот.

– Спать.

Глава VII

Кружевная переписка

Лютень, 12. 11199 год.

Весна: Мама говорит, ты исхудал. Мне тоже так показалось. Я ожидала, что, напротив, в столице отъешься. Но ведь камера уродует. На экране все такие страшные. У тебя вправду всё в порядке? Или ты не хотел, чтоб мама волновалась?

Добрыня: Всё в норме. Домой только очень рвусь. В лес. Устал от суеты, шума здешнего. Тишины бы.

Весна: А Сивогривов суетой упивается. Когда звонит, твердит, какой Великоград шикарный город. Словечко ещё такое. Скажи, не врёт? Ему в самом деле нравится?

Добрыня: Думаю, да. Храбр всегда мечтал уехать из Прилучья.

Весна: Его искали. Я не стала говорить при маме. Да и ему тоже.

Добрыня: Они же?

Весна: Конечно. Кто ещё? Как можно так долго отказываться понимать, что Сивогривов не хочет к ним присоединяться? Что за люди?

Добрыня: Будь осторожней. Почему от него скрыла?

Весна: Да ну. Переживать станет. Мне ничего не сделают. Не захотят его злить. И давить на меня не станут. Им не надо его заставить. Им надо его убедить.

Как там столица?

Добрыня: Стоит. Чего ей сделается?

Нас записали на курсы. Похоже, в Академии думают, что мы серые и дремучие. К учёбе с Численными нас надо ещё готовить. Глава сильно удивился, узнав, что у меня уже есть один диплом. А препод впал в ступор, когда я пересказал содержание «Войны и мира».

Вообще, у местных столько стереотипов в отношении нас. Столько же, сколько и у нас о них. В прессе продолжают писать, что Забытые – потенциальное зло.

Весна: Не везде. Мы стараемся держаться в курсе событий. Промелькнуло интервью с Всеславом Видным. Он обеими руками за массовое переселение Забытых в центр Руси. Сказал, что собирается с вами познакомиться.

Добрыня: Да ну? Не знал. Лично я знакомства не жажду.

Весна: На случай, если тебя вдруг не станут спрашивать, возьми автограф.

Добрыня: Храбр ходил к главе о тебе разговаривать. Я не совсем понимаю, что происходит. Изначально собирались посылать в столицу троих. Жребий пал на Прилучье. Старейшины выбрали и тебя тоже. А здесь какая-то заминка.

Весна: Передай, чтобы не торопился. И не настаивал. Здесь тоже заминка. Старейшины уже сомневаются. Наш братик им плешь проедает. В темпе, в каком только он умеет. Сам хочет в Велик. Как думаешь, стоит насыпать ему слабительного в квас?

Добрыня: Ещё как.

Весна: А балет – это действительно красиво?

Добрыня: Тебе бы понравилось.

Как Истома?

Весна: Лекарства получили. Хоть магнитик бы прислал.

Добрыня: Куда ты его вешать будешь? На ледник?

Весна: Я разберусь. Ты пришли. Я маме сказала, что пора прекратить звать младшего Истомой. Ему с каждым годом всё лучше. Вспомни, как раньше болел. Знахарка обещала, что умрёт в первые месяцы жизни. А ему двенадцать лет. Не так уже и истомляется. Пора менять имя.

Добрыня: На праздник имянаречения обязательно приеду. Домой хочу жуть как!

Весна: Может тебе просто девушку найти надо? Жизнь сразу другой покажется.

Что молчишь?

Добрыня: Мне только что позвонил представитель Всеслава Видного. Он точно удумал с нами встретиться. Вот счастье-то привалило. (аллегория сарказма)

Весна: Ух ты! Здорово! Братишка, не забудь о моей просьбе. Почему я не с вами?

Добрыня: Сивогривов сейчас то же самое сказал.

Весна: Спать пора. Завтра на охоту с отцом. А какой мне теперь сон?

Добрыня: Почему не К.?

Весна: А он пушнину в город везёт. Ты же понимаешь, самое трудное на нём. Подустал, бедолага. (аллегория иронии)

Добрыня: Спокойной ночи.

Весна: И вам.

Глава VIII

Радмилка позвонила и уведомила, что приедет за мной только после обеда.

– Я тебя не ждала, – пробормотала я. – Кто зарекался, мол, в Доброделово больше ни ногой?

– Я не ногой, – резонно заметила Барышникова. – Я – колесом.

– С кем?

– Догадайся с трёх раз.

Понятно.

Власта насела на меня. Она чувствовала, что жирная рыба срывается с крючка. Что роскошная любовная история, какую можно потом долго обсуждать в общей комнате, вот-вот останется недосказанной. Скучно ей в лечебнице. Вроде и сериалы смотрит, и шоу «Хоромы-2», и сплетни выслушивает, – а всё мало.

– А твой Пересвет – он какой?

– Он не мой.

– А чей?

– Он сам по себе.

– Значит, безответная? Всё равно скажи, какой он?

– Власта, твой Сила – он какой?

Ответ я слышать не хотела, но соседка этого не поняла. Принялась расписывать. Такого количества эпитетов я даже в классических романах у талантливых авторов, чей словарный запас поражает объёмами, не встречала. Мне стало обидно за Власту. Я априори решила, что Сила давно о девушке позабыл. Иначе приезжал бы, звонил. Она, конечно, защищает его. Говорит, что не сообщала ничего о себе. Не хочет, чтоб он видел её такой, чтоб знал о случившемся. Но мне кажется, что при желании, при беспокойстве за любимую отыскал бы, поддержал. Вероятно, я не имею морального права думать о незнакомом человеке нелестно, но…

Дабы совсем уж не оставлять Власту без вечерней темы, я проговорила:

– Пересвет – он… – размышляла пару мгновений, чтобы не повторять ни одного из Властиных эпитетов, – светлый. Кого угодно пересветит, как ему и полагается.

Дубинина Радмилка в известность о своей инициативе не поставила. Потому он тоже приехал. Забрал у лекаря все мои справки. Взял сумку. Зачем-то пошёл за мной в столовую. Я собиралась со всеми попрощаться. Время обеда. Вышел оттуда несколько покорёженный. Я про выражение лица. И про внутренний мир, надо полагать. К такому зрелищу не каждый готов. Я и за семь дней не привыкла.

И не стремилась привыкать.

На улице, вдохнув морозный воздух, Милорад сказал:

– Я звонил тётке Пламене.

– Зачем?

– Обрисовал ситуацию. Она сказала, что могла бы взяться за тебя. Только нужно, чтоб ты приехала в Лебяжье.

– Дубинин, я тебя не усваиваю ни в каком виде. Сам талдычил: нельзя бросать Академию, нельзя уезжать из Великограда.

– Так не навсегда же.

Милорад скривился. Он терпеть не может объясняться. Начинает размахивать руками, повышать голос. Ему, как и мне, требуется понимание с полуслова. Обычно мы друг друга вообще без слов понимаем. Но иногда и вопросы задаём. Что временами раздражает.

– Пламена мне не поможет, – вздохнула я.

– Ты не можешь этого знать наверняка.

– Могу.

И я знаю. И Милорад знает. И Пламена знает.

У неё, как у любой Яги, свой подход к клиенту, свои силы, свои возможности.

И я для неё слишком чувствительная.

– Но она же сама… – уже без особой уверенности продолжил Дубинин.

– Думаю, ей просто посмотреть на меня надо, – предположила я.

– Для чего?

– Чтоб поржать! – брякнула я. – Оценить масштаб трагедии. Совет дать. Отварчик какой сготовить. Амулетик заговорить. Чародея порекомендовать. Всё это замечательно, но было б ради чего ехать в Лебяжье.

– Ты сама собиралась прятаться.

– Я не то чтобы передумала. Так, размышляю.

Мы подошли к воротам. Радмилка и её ухажёр ждали нас возле старого «Гуляй-Ворона».

– Да, вспомнил, – сказал Милорад, открывая калитку, – она посоветовала тебе ремень носить.

– Какой ремень?

– На который защиту ставила.

Ну да. Обереги. Их существует немало. И делаются они из чего угодно. Предпочтительнее натуральные материалы. Издавна считалось, что пояса обладают сильной сохранной энергетикой. Они же обнимают живот человека. Средоточие жизни, по древним поверьям. Свой ремень из натуральной кожи с массивной пряжкой я купила несколько лет назад. Незадолго до отъезда в Великоград. Тётка Пламена тогда и мне, и Дубинину ремни заговорила, чтобы хранили нас.

Эх, если бы я ещё верила в обереги!

– Только его и ношу. Другого нет, – ответила я. – Как видишь, не спасает.

– Ты тогда перед Лучезарой в домашней одежде находилась, – очень верно заметил Милорад. – Без ремня.

Причин в самом деле может отыскаться множество. Как в анекдоте: либо свисток не работает, либо акула глухая попадётся. (Это про невезучих.) Ремень мог помочь, мог не помочь. Возможно, он уже и исчерпал свою мощь. Или Лучезара сильнее (хитрее, вреднее) Пламены. Да и не нравилось мне носить ремень в последние месяцы.

Я не стала продолжать затронутую тему. Пожала плечами. Какой смысл воду в решете кипятить?

– Ну, привет, – не любившая изъявлять чувства, Радмилка лишь чуть-чуть приобняла меня.

Мы запихнулись в «Гуляй-Ворон». Радмилка – со мной на заднее сиденье. Сказала, что соскучилась. Давненько не болтали.

«Гуляй-Ворон». Чёрный как уголь. Я в машинах плохо разбираюсь. Но про эту модель немного знаю. У меня отец на такой ездит. «Вороны» перестали выпускать до моего рождения. Так что это уже антиквариат. Но сей антиквариат ещё вовсю бегает по дорогам. Одно время модели «Гуляев» называли именами животных: «Рысь», «Кабан», «Горностай». Затем перешли на птиц: «Сокол», «Ястреб». Сейчас используют погодные явления: «Раскат», «Молния».

«Вороны», для пущего сходства с упомянутым пернатым, делались исключительно чёрными. Не только снаружи, но и внутри. Но так как многие берегли бархат на сиденьях, то застилали их чем придётся. И вид «Ворон» приобретал шаловливый.

Наверняка у Радмилкиного знакомца, а теперь и начальника есть желание приобрести машину посовременней и подороже. Он с долей пренебрежения смотрел на «Ворон» и ругал его по дороге. А мой отец свою колымагу просто обожает.

Я уже, наверное, год не разговаривала с папой. Не видела – и того больше. Развелись они с матерью, когда я ещё под стол пешком ходила. Но какие-никакие отношения мы поддерживаем. Надо позвонить. В нашей семье никто особо не стремится своевременно интересоваться здоровьем ближнего. А вот Дубинины наоборот: каждые два-три дня созваниваются и обмениваются даже самыми незначительными новостями. Иногда я завидую их крепкой семейной любви. Иногда меня от неё воротит. Я вообще непостоянный человек.

– Как Славомир? – спросила я, когда Радмилка закончила говорить о своей работе.

Честно сказать, с тех пор как для Гуляевского отпрыска в Академии сделали всё возможное, а от меня предпочли откупиться повышением выплаты, я перестала жалеть Славомира. Но, самую малость, любопытно, как там у него дела.

– Да что с ним может случиться? С гуся вода. Здоров как бык. Хоть и корчит из себя обессилевшего.

– Почему ты решила, что как бык?

– Да потому, что как бык, Вьюжина! – Радмилка взмахнула перед моим носом рукой с ярко накрашенными ногтями. – Приехали мы всей толпой в Гуляевский особняк. Мама дорогая! Дом потрясающий. В роскоши тонет. Надо видеть.

Минут десять она расписывала купеческое жилище. Я меж тем разглядывала одну из улиц Доброделова, где мы застряли в маленьком подобии пробки.

– Нас пятнадцать человек завалилось. Снег с обуви сыпался на дорогой паркет и ковры ручной работы. А мама Славомира улыбалась и спрашивала, не отобедаем ли мы с их семейством.

– Она такой стресс пережила. Сын едва не умер. Ей сейчас не до ковров, – вставила я.

Радмилку чужие страдания, хоть душевные, хоть физические, всегда волновали мало. Скорее всего, она в них верила не больше, чем в передачу «Битва предсказателей». При этом в самих предсказателей (в людей, которые предвидят будущее, причём они даже не всегда из сословия Чародеев) она верит. Только сомневается, что по-настоящему толковые люди стали бы мелькать в дешёвой передаче. Барышникова очень прагматична. Редко способна на сочувствие. И даже в таком случае оно у неё какое-то фальшивое.

– Ой, да не умер бы он! Златка сказала, что люди в камне десять дней нормально сохраняются. А потом только начинается медленное затухание. И длится оно несколько месяцев. Человек ничего не помнит. Будто спит. Гуляев и проспал два дня. Его в среду вечером уже расколдовали. Я тебе поздно написала. Сама не сразу узнала.

С покрашенного в серый цвет неба начал сыпаться снег с дождём. Отвратительная погода.

– У Славомира в доме три комнаты. Его личные, – заходилась Радмилка. – Понимаешь? Три! Вот зачем человеку три комнаты? Я не стала спрашивать, сколько их всего в доме. Но у него своя спальня, своя гостиная и свой кабинет. Всё с видом на реку и Детинец. Скажи, зачем ему кабинет? Он, что, научный труд пишет? Да он ни одного курсовика себе сам не написал!

– У богатых свои причуды, – пробормотала я.

Сходить бы тоже в гости к Гуляевым.

– Ты просто привыкла видеть квартиры среднестатистических жителей княжества, – подал голос с переднего сиденья Милорад. – Тесные, с низкими потолками и маленькими кухнями, с захламлёнными балконами. И без вида на Детинец.

«Ворон» выбрался из пробки и припустил к Великограду.

– А затем, – Радмилка перешла к следующему этапу повествования, – нам принесли угощение. Несколько раз прислуга ходила туда-сюда с этим катящимся столиком. Мне даже неудобно как-то стало. Я помощь собралась предложить, но девчонки объяснили, что так не положено.

– И к слугам ты не привыкла, – влез Дубинин.

– Что ты говоришь? – взвилась Радмилка. – А то ведь я не знала. Прямо откровение! – и продолжила: – Тут тебе и чай, и кофе со сливками и без, и сласти всякие. И закусочки, селёдочка, икра. И алкоголь. Водка, коньяк, ликёры. Чего там только ни было. Мы от такого обилия одурели. А Славомир лежит себе на кровати, каналы переключает. Знаешь, какая у него кровать?..

– Как-то не довелось…

– В нашу комнату такая не войдёт. А как он из себя умирающего корчил! То захрипит-закашляется, то глаза закатит, то на боль пожалуется, то ручонку безвольно на простыню уронит. В общем, несчастный на смертном одре после нападения злобной ведьмы.

Я и не ждала, что Радмилка о Гуляеве хорошо отзовётся, но это, по-моему, уж слишком.

– С чего ты взяла? А вдруг ему и вправду плохо?

– Ему? Плохо? – Барышникова взглянула на меня, наивную, со всем скепсисом, на который была способна. – Добряна, ему хорошо. Он, несмотря на притворную слабость, очень скоро набрался со своими дружками. И всё трындел о том, как поедет здоровье поправлять на острова Белого Зуба в океане Покоя. На десять дней. А потом, когда дружки ему глаза открыли на происшествие… а, ты ж не знаешь: Гуляевскую машину кто-то разбил возле Академии. Так он вскочил, глаза горят, руками машет, орёт и угрожает, что живьём дурачка похоронит. Тоже мне умирающий.

– Дурачка? – переспросила я.

– Не думаю, что палкой лупасила по чужому «Гуляю» дурочка. Скорей – дурачок.

Радмилкина логика.

– Хотя… – задумалась Барышникова. – А представь, что это какая-нибудь девчонка, пострашневшая после Лучезариных слов. Интрига!

Всё возможно. А если…

– А если сама Лучезара? – предположила я.

– Да ну, – отмахнулась Радмилка. – Она сбежала. Сразу после того, как делов натворила. А тачку Гуляевскую… Погоди… мы в пятницу к нему ходили. Парни говорили: вчера обнаружили. Значит – в четверг. Или вечером в среду. Если я ничего не путаю. Когда Славомир окаменел, ему уже не до машины было. Родителям – тоже. Они вокруг своего мальчика прыгали. «Гуляй» так и стоял возле главного корпуса. Кому-то не понравился, наверное. Славомир не понравился, а не машина.

– Сильно разбит? – дежурно поинтересовалась я.

– Да откуда я знаю? – скривилась Радмилка. – Мы посоветовали бедненькому посмотреть записи с камер наблюдения. А уже после разбираться, – тут она расхохоталась. – А хорошо, чтоб Лучезара. Представляю, как он сразу про все свои угрозы забудет. Начнёт прикидываться, что никто ему ничего не разбивал.

– Разве там висят камеры? – размышляя, проронил Милорад. – Они вроде только на фасаде, где преподавательский персонал паркуется. Или сбоку тоже?

– Мне нет дела, – ответила Барышникова. – И знать не хочу. Мы можем о чём-нибудь кроме Гуляева поговорить? И не поправляй меня, Вьюжина. Я сказала «о чём-нибудь», а не «о ком-нибудь» намеренно.

Глава IX

Наша комната не изменилась. Да и с чего бы? Просто осиротела. Без девчонок и даже без глянцевых светопортретов на стене стало уныло. С ранней юности я мечтала жить одна. А тут, как ушли Милорад и Радмилка, а я стала разбирать сумку, – хоть вой.

Меня гробило внутреннее противоборство. А может, и не стоит её разбирать? Может, лучше поскидать всё нужное и драпать домой к маме? Или Власта всё-таки права? Почему я никогда с уверенностью не могу сказать чего всем сердцем желаю? Почему не могу просто выбрать цель и идти к ней?

Из коридора донёсся звук шагов. За ним последовал ожидаемый стук в дверь. Пришла Златка, спросила меня о здоровье, выложила последние новости:

– Тобой Зорица раз пять интересовалась. И это только у меня. По-моему, она надумала сделать Добряну Вьюжину звездой своего репортажа. Не вздумай связываться. Она твоё имя и так уже потрепала. Твоё имя все кому не лень на разные лады склоняют, но Зорица у нас – человек выдающийся. В плохом смысле.

Домой! Домой! В Лебяжье!

– Когда успела? – вскинула брови я. – Отсутствовала-то я всего несколько дней.

– Что значит сила таланта! – Златка саркастично усмехнулась. – Ей много времени и не надо. Не сидится Зорице спокойно. Они в своей книгопечатне теперь многое поменяли. Раньше писали, как косметику выбирать, да про разных знаменитых женщин. Чисто для девочек издание. У меня соседки в комнате постоянно покупают, я почитываю…

– Ещё и не бесплатно… – протянула я.

– А то!

Это «а то» Златка в своё время от Ратмира позаимствовала. Она быстро перенимает у людей выражения и манеру разговора. Иногда по Златкиным фразам можно легко догадаться, с кем она недавно говорила. Многое проходит, но «а то» она употребляет до сих пор. Как и Радмилка и Милорад. Эх, всё-таки Златка с Дельцом были красивой парой!

– Раньше полкуны стоил, сейчас – куну. Зорица добавила страниц и разделов. Нынче «Вестник ВГА» уже не женское издание, а, так сказать, унисекс. Выходит два раза в седмицу. А самое животрепещущее Зорица ещё на доске объявлений вывешивает. Для тех, кому куну жалко. Только там она статейки не до конца помещает. Заканчивает словами: «Продолжение читайте в “Вестнике”».

– Умно.

– В четверг на стене висела заметка о том, что Дубинин скрывает ото всех правду, тогда как его сестра опасна для общества. Как и Забытые. Понимаешь, Добряна, с кем ты в тяжёлые времена в одном партере сидишь? С Забытыми. Вы теперь одной крови.

О-ля-ля! Стоит поинтересоваться у Милорада, поговорил ли он по душам с академической сочинительницей памфлетов.

– Некоторые ей верят, – продолжила Златка. – Держись, Добряна.

Она достала из кармана кипятильник. Чтобы мне по вечерам, если захочется чайку попить, из комнаты выходить лишний раз не приходилось. И красочный номер журнальчика.

– Сегодняшний, – пояснила. – Я купила исключительно потому, что увидела, как Дубинин его на две части порвал и в урну выкинул. Странно почему, я ничего такого не нашла. Может, твой братец принципиально решил уничтожать продукцию Зорицы? Тогда надо весь тираж рвать.

Я уселась на кровать и полистала пахнущие свежей типографской краской страницы. Небольшая заметка о Забытых. Опять? Мол, грубы и неотёсаны. А ведь восхищалась, когда приехали. Что они ей сделали? Далее о красоте, о погоде, анонс ближайших мероприятий в Академии, субъективная оценка свежевышедших кинофильмов, гороскоп, пара головоломок. Ух ты! Статья о Забаве Верещагиной. Пожалуй, нужно прочесть. Я ни одного фильма с ней не видела.

– Вечеринка по поводу встречи Нового года? – я недоумённо посмотрела на Златку. – Их же запретили, после того как два года назад чуть пожар не случился.

– Боянович прислушался к пожеланиям учащихся и готов отдать на растерзание столовую главного корпуса.

– «Любава Сухова исчезла…» – вслух прочитала я.

– Про Любаву Зорица и думать не думала. Ей Радмилка мысль подкинула. Добро б денег этим заработала. Выложила наши соображения о срикошетившем заклятии, – судя по выражению лица, Златка Барышникову совсем не одобряла. – Насчёт тебя Радмилка ничего говорить не стала. А Сухова ей – чужой человек. Тут и выяснилось, что наша красавица испарилась и в конкурсе, по всей видимости, участвовать не станет.

Я прочитала заметку до конца. Зорица с витиеватой неопределённостью высказалась о Любаве, как о девице, безвременно выпавшей из числа приглядных. И подсунула резонный вопрос: «Кто же победит в надвигающемся конкурсе?»

Нет! Не домой. Чего это меня затеи Зорицы пугают? Она про всех плохое говорит, не только про меня. Посмотрим, что ещё задумает.

Вскоре Златка спохватилась, что ей давно пора идти. Дела ждут. Но в дверях задержалась, нерешительно проговорила:

– Я тут подумала Малину попросить, чтобы разрешила к тебе перебраться. Насовсем. Но ты же против?

Какое странное уточнение. Похоже, Златке хотелось, чтоб я высказалась против.

– Нет, – я почему-то помотала головой, хотя сама и вправду была против.

– Ну… я… – она помялась, – знаешь, крови не боюсь, открытых ран, в мертвяцкой мне дурно не делается, а тут… Не готова я тебя увидеть… в другом обличье. – Тут же Златка спохватилась. Как-никак лекарскому делу жизнь собралась посвятить. – Да и нас скоро расселят. Общагу на Крутоярской отремонтировали. Туда перееду.

Помню. Староста как-то упоминала, мол, после ремонта того общежития придёт черёд нашего. Почему-то я думала, что мы к тому времени успеем доучиться.

Златка, возможно, ожидала от меня обиженного, насупленного взгляда. Но я и не подумала обижаться. Не каждому понравится видеть человека, изменённого заклятием. Вспомнилось лицо Милорада после похода в столовую лечебницы.

Дверь за Златкой прикрылась, а я озадачилась тем, чтобы упаковать вещи Лучезары. Хорошо бы убрать их из комнаты, но кто возьмёт на хранение? Любому жутковато станет. Выкинуть? Рано или поздно они ей потребуются, а это – новая истерика и гнутые ложки. Если не каменные люди. Можно понадеяться на защиту Чародейной стражи. Когда-нибудь ведь они её поймают… и будет она в наручниках… Тьфу ты! Про вещи-то так и так может вспомнить… Ой, да ладно. Пусть они лежат. Мешают что ли?

Верещагина убежала в чём была. Как она сейчас? Где? Я испытала нечто подобное жалости. Однако напомнила себе, как противно растут по вечерам волосы. Козья шерсть. А ещё противнее она по утрам врастает обратно.

Я сложила тряпки Лучезары, не заботясь об аккуратности, в её сумку. Притрамбовала их журналами, дисками и прочей мелочёвкой. Оставила лишь вычислитель в надежде узнать о скрытной бывшей соседке что-то новое. Что натолкнуло бы меня на мысль, где её искать.

Непонятно, почему его не забрали стражи.

Аппарат, что неудивительно, оказался защищён паролем. Я попробовала «Славомир».

Попробовала «Гуляев».

И «Гуляев Славомир».

И «Славомир Гуляев».

И те же манипуляции с именем и фамилией самой Лучезары. И её матери. Поэкспериментировала с датой рождения. Вычислитель всякий раз протестующе пищал. Сама понимала, что глупо. И пускать кого ни попадя ему не велено. И пароль, вероятно, гораздо сложнее. Может, вводить надо «дщшговль».

Плюнула.

Бросила своенравную технику в сумку и запихала её под кровать. После чего решила проветрить комнату.

Лютень-месяц всегда предчувствие весны! Вроде снег ещё лежит. Морозец заставляет кровь приливать к щекам. Но когда выглянет солнце, сосульки начинают таять, а птицы петь.

Я перегнулась через подоконник. Вот чего не хватало в лечебнице! Чистого воздуха. В таких заведениях предпочитают не отпускать на длительные прогулки. Я с наслаждением глубоко вдохнула. Понаблюдала, как от корпусов Академии бредут к общежитию учащиеся.

А через некоторое время в гости пожаловала Надёжа. Мне ни она, ни Златка не звонили. Значит, Радмилка сообщила, что я вернулась.

– Вот, – Надёжа протянула мне тетради с конспектами.

– Спасибо.

– И ещё кое-что.

Надёжа вышила рушник. Для меня. Она рукодельница, замечательная хозяйка, отличная повариха, заботливая мама. Учиться успевает, не пошла в отпуск, когда родила. И муж у неё всегда, как картинка. Чистенький, отглаженный. Интересно, она спать вообще успевает?

– Зачем? – вырываются у меня время от времени нелепые вопросы.

– Заступник от злобной ворожбы.

По краям рушника тянулась нитяная роспись. Солярные символы, цветы, всадники на лошадях и Макошь, воздевающая руки к небу.

Красота неописуемая. И ценная. Ручная работа.

Я чуть не сказанула, что припозднилась Надёжа с рушником. Раньше стоило заступничать. Теперь только расхлёбывать. Вместо этого поблагодарила.

Надёжа многому доверяет. Она не сомневается в гороскопах. Часто пробует рецепты оздоровления, почерпнутые в журналах или услышанные в очередях. Раньше покупала всякую чушь у распространителей. Потом обожглась и стала осторожнее. А однажды чуть не вляпалась в финансовую пирамиду. Мы с Радмилкой отговорили. Надёжа почти не понимает шуток, потому часто оказывается жертвой розыгрышей. Она верит в современные легенды, не догадываясь, что часто создают их для дурачков, любителей славных сказок и туристов.

Она – прекрасный человек. Вряд ли вышивка обережёт меня от зла, но Надёжа делает подарок искренне. Не стоит её обижать.

Глава X

Около одиннадцати вечера пришло сообщение от Дубинина: «Завтра после обеда едем на Остров». Подумала было позвонить и потребовать объяснений, но тут в дверь постучали. Я закрылась на замок и щеколду ещё до превращения, установив для комнаты 1407 новое правило: никаких открываний двери после заката. Разве что совсем припрёт.

Решила не отзываться. Через полминуты стук повторился. Я подошла (ох и неудобно на козьих ногах ходить!), прислушалась.

– Ты уверена, что она дома?

– Зорица, ты сама свет видела.

– И что? У неё тут свет каждый вечер горит. А по слухам – она в лечебнице.

Как любопытно. Надо спросить у Милорада, чем он тут занимался. Больше-то ни у кого ключей нет.

– Девчонки сказали, что видели её сегодня.

Зорица снова постучала. Затем сочла, что этого недостаточно, и, наклонившись к замочной скважине, прокричала:

– Добряна, ты дома? Открой, пожалуйста. Очень важный разговор.

Что так орать? Я рядом стою.

– Очень-очень важный.

Я вернулась к столу и продолжила переписывать лекции из Надёжиной тетрадки.

Опять стук. В голосе начало прорезаться нетерпение:

– Добряна, ну очень надо! Очень.

Как-то слишком много «очень» для одного вечера.

– Сейчас всплакну, – язвительно отозвалась я шёпотом.

Услышала, как в коридоре открылась дверь другой комнаты. Потом голос Златки:

– А её нет. Уехала. К Радмилке. С ночёвкой.

– Так свет горит.

– Подумаешь, свет. Наверное, как и прежде, Дубинин с Усмарём.

Ага! Понятно. Эти двое в моих апартаментах дрыхли. К Ратмиру, скорее всего, девушка приходила. Обычно его присутствие соседей не останавливает (оно никого не останавливает – это же общежитие), но если тем есть где переночевать…

– Они открыли бы, – нерешительно выдвинула гипотезу Зорица, не стремясь принимать на веру слова Златки.

Та ничего не ответила.

Вечерние гостьи продолжили тарабанить в дверь. Вот настырные! Но через несколько минут всё-таки сообразили убраться. Давайте, акулы пера! Работайте плавниками, гребите восвояси!

Вскоре выяснилось, что Зорица любит и умеет добиваться поставленной цели. Обычно я уважаю таких людей. Однако эта конкретная особа ничего, кроме презрительного раздражения, не вызывала.

Она отыскала меня на следующий день в коридоре малого корпуса. И заговорила с приторной отзывчивостью в голосе:

– Добряна, необходимо написать о тебе в «Вестнике ВГА».

Вот так. Сразу к делу. Могла бы для приличия сперва о здоровье справиться.

На меня с утра изо всех углов Академии косо смотрели и за спиной перешёптывались. Некоторые даже каверзные вопросы задавали. Дескать, почему я без ослиных ушей, не рычу дико и руки у меня не связаны. Я пару раз вспомнила о Лебяжьем. Но потом нездоровые вопросы так взбесили, что мысленно пообещала всей Академии: «Не дождётесь, не смотаюсь!»

О, да, Зорица! Я уже разбежалась давать тебе пищу для очередных грязных россказней.

– Неужели? – сухо осведомилась я, продолжая путь в сторону столовой. Время обеда.

– Конечно. Я столько всего наслушалась про историю с Лучезарой. А ведь люди должны знать правду!

Как патетично.

– Не боишься? – я бросила взгляд на неистовую писаку. – Как насчёт «опасна для общества»?

– Это не я написала, – выпалила Зорица, и я по глазам поняла: врёт. – Я так не думаю.

Откуда-то сзади появился Милорад. Грубовато оттолкнул в сторону собеседницу, а меня потащил за дальнюю колонну скромного фойе. Немного не дошла до вкусных коржиков.

– Мы едем на Остров, – напомнил Дубинин.

– У меня занятия до половины пятого.

– А давай после половины пятого, – наигранно согласился братец. – Просто жажду посмотреть, как ты в подземке заход солнца встретишь.

Я вздохнула. Кто знает, насколько может поездка затянуться. А темнеет рано.

– Что на Острове?

– На Острове мамочка Лучезары. Хочу, чтоб она посмотрела в глаза мои суровые. А заодно разъяснила, почему ты вынуждена страдать от козней её дочери.

Идея, в общем, неплохая.

– Согласна, – кивнула я, – только…

Собиралась предложить сначала пообедать, но из-за колонны вышла Зорица:

– Я с вами.

Пока я подыскивала слова, дабы ответить в лучших традициях несуществующей Ратмировской школы ораторского искусства, Дубинин гаркнул:

– Нет!

И в скором времени мы оказались на улице.

– Как ты узнал адрес? – полюбопытствовала я по пути к подземке. – Глава дал?

– Нет, конечно. Я ж рассказывал тебе. Боянович орал на меня. Я орал на него. Думал, он исполнит свою угрозу и вышвырнет нас к нечисти из Академии…

– В Монте-Жопинск? Хорошо бы. Меня там никто не знает.

– …потом он спасовал. Извинился. А адрес я в Кружеве отыскал. Сам временами не верю, но, зная лазейки, в переплетениях можно найти, что пожелаешь.

Милорад изменился. Внутренне. Но даже внешне стал выглядеть казистее. Победы окрыляют. Придают уверенности. Уверенность делает людей привлекательными. А извинения от нашего деспотичного главы и крупная академическая выплата, выбитая Дубининым для меня, – это несомненные победы. Боянович – человек прижимистый.

Или произошло что-то ещё? О чём я не знаю…

В общем, уверенный Милорад нравился мне больше, чем Милорад самоедствующий. Пока на него не накатил приступ хандры – что не редкость, надо любоваться.

– А это законно?

– Не совсем, – ушёл от прямого ответа Дубинин. Обычно он на такие вопросы отвечает: «Совсем незаконно».

Мой названый родственник с вычислителем дружит давно и близко. Одного его приятеля за такую крепкую дружбу судили. Ничего серьёзного. Ну влез на страницу воеводства. Но никаких тайн княжества не разведал. Хотя попадаться второй раз не стоит. На что я толкаю Милорада?

Станция подземки «Островная» отличалась от всех остальных. Я больше нигде – ни в Великограде, ни в Святогороде – не видела, чтоб на перроне журчали фонтаны. Мозаичные панно на стенах восхваляли Чародейное сословие и его вклад в благополучие всего человечества.

Как-то слишком помпезно. С фонтанами перегнули.

Встав на ступеньку самодвижца, я глянула вверх. Глубокая станция. Как в холодной столице. Понятно, Святогород на воде стоит. Да и «Островная» практически под рекой. У меня перед глазами возникла отчётливая смена кадров. Рушатся под напором воды стены, все пугаются, вопят, падают, тонут. Ох уж это моё богатое воображение! Странная потребность представлять гипотетические происшествия в красках. Чтобы отвлечься, я повернулась к Дубинину, который стоял ступенькой ниже и задумчиво разглядывал хвалебные плакаты на округлых сводах.

– На Остров так легко приехать. Какого упыря мы тогда за экскурсию платили?

– А я вам предлагал, – с непонятным чувством воззрился на меня Милорад. – Кто кричал: «Пусть нам всё расскажут и покажут!»?

Наверху мы принялись кружить по окрестностям. Остров казался чище остальных районов столицы. Снег в людных местах не превращался в грязную, чавкающую под сапогами массу. Лежал ровным слоем. И никакой гололедицы. Светомобили сверкали гладкими боками. Грязеотталкивающее заклятие, не иначе. Слышала я про такую услугу. Это как с Лучезариной покраской волос. Дорого, но надолго. Года три машину мыть не придётся. И обувь почти у всех блестит.

Мы с Дубининым в Островном царстве безслякотья смотрелись пришельцами из Туманных земель. Нет, таких не найти на карте мира. Их авторы одной кинотрилогии придумали. В экранных землях день за днём туман, сыро и, соответственно, грязюка страшная. Впрочем, всегда ли мы можем отделить выдумку от реальности? Да и что такое реальность? Мир, какой мы лепим сами, предварительно придумав его образ?

Милорад говорит, все измерения, сотни их или тысячи, очень похожи и в то же время абсолютно разные. Но люди – везде люди. Зло они творят или добро – оно дублируется по всем мирам. И созданное руками – тоже. Книги, песни, статуи радуют людей в тысяче мест, но лишь в одном экземпляре. К чему я это?

А, да! Из машины, стоявшей у обочины, доносилась песня: «Чёрный ворон, чёрный ворон…» У Владимира она каждый вечер играла. Наизусть знаю. И вдруг подумала, что в тысяче миров сейчас так же звучит эта песня. Только где-то её менестрель поёт, а где-то – певичка на концерте. Во всяком случае, так утверждает Милорад. А я ему верю. Он любимую тему хорошо изучил.

«Чёрный ворон…» – я начала подпевать, но вскоре песня затихла вдали.

– Нет, ну здесь должен быть.

– Дубинин, давай уже спросим у прохожих, где твой таинственный Заячий переулок.

– Да подожди. Я смотрел в Кружеве карту. Недалеко от подземки.

– А тут всё рядом. Но почему-то полчаса уже бродим. Я замёрзла.

– Двадцать минут, – поправил Милорад.

Вот дотошный. Я совсем не прочь погулять по Острову. Но не с урчащим желудком. Надо же, пока отдыхала в лечебнице, совсем отсутствовал аппетит. Хотя причины понятны. Тогда я не могла отойти от потрясения, что вовсе не способствует хорошему пищеварению. У меня точно. Радмилка, напротив, когда нервничает, жрёт не останавливаясь. И ещё в лечебнице было тепло. Причём отапливалось здание совершенно точно волшебным способом. Я ни одной батареи там не заметила. А здесь гуляю по морозцу – пальцы коченеют. И уловив запах горячей еды, делаю охотничью стойку у дверей каждой забегаловки. А их мы прошли уже штук восемь. Да и от стресса чуть оклемалась. Составлен план действий. Необходимо двигаться дальше.

Только я подумала, что в богатом доме Верещагиных могут и накормить (и я тоже найду, о чём поведать Радмилке, мол, не одни Гуляевы угощают душевно и вкусно), как мы обнаружили Заячий переулок. И сразу искомый дом номер три. Выглядел он внушительно. Три этажа, лепнина, нависающий над входной дверью, весь какой-то ажурный, балкончик. Дом оказался плотно прилеплен к соседним таким же. Покрашен в нежно-зелёный цвет. Около двери я ожидала увидеть звонки с номерами квартир, но имелся только один. Милорад вдавил кнопку.

Мы думали, дверь откроет дворецкий. Но наружу выглянула сама Забава Верещагина. Я узнала её. К статье Зорицы об актрисе прилагались светопортреты разных лет. На них она выглядела хорошо. Сейчас же на лице Забавы читалось страшное утомление. В таком состоянии обычно не до гостей.

– Кто вы? – сердито встретила нас хозяйка. Голос с хрипотцой.

Милорад взялся пространно излагать наши цели и надобности, но Лучезарина мать не дослушала. Злобно выдохнула:

– Опять?! – и собралась захлопнуть дверь. Дубинин её удержал. Стал изъясняться напористей.

– Да не знаю я, где моя дочь! – выплеснула свои страдания актриса. – Как же вы все меня достали!

И снова совершила попытку от нас отгородиться. Милорад в ответ прочно установил свой ботинок на толстой подошве в щель дверного проёма.

– Знаете что, – грозно начал братец, и я с восторгом почувствовала, что горжусь им. Давно таким воинственным не видела. В Дубинине нет наглости. Она поселяется временами, ненадолго. Постоянно проживать отказывается. – Ваша дочь умудрилась наложить чары не только на Гуляева. Пострадали несколько человек. Кто должен её кашу расхлёбывать?

– Лично я ничего не могу сделать, – медленно проговорила старшая Верещагина. Мне показалось, что она еле удерживает себя от истерики. Надо полагать, мы совсем не вовремя. Её уже измучили. Не только мы с расспросами лезем. Только вот меня за несколько дней тоже измотали превращения.

Не поинтересоваться ли, как в этом красивом доме обстоят дела с ложками? Взорвётся она после этого, или нет?

– Я в курсе, – кивнул Милорад. – Кто может?

Я поняла, что имеет в виду хозяйка. Зорица упомянула о том, как Забаву в молодости судили за незаконное чародейное воздействие на Численных. Она никого не убила и не покалечила, но запрет на вольное колдовство действует до сих пор. Это значит, что совершать любое волшебство, какое отразилось бы на другом человеке – неважно, на пользу или во вред, она не должна. Иначе – новые санкции. И вообще, вне дома ей лучше не ворожить. А дома лишь для себя, в бытовых целях.

Также Зорица не преминула заметить, что чародейный дар у Забавы не велик. Тоже мне, эксперт. Как она может делать такие заявления? И естественно, акула проехалась по Лучезаре. Дескать, яблочко от яблони недалеко падает. Даже если яблоня растёт на высоком обрыве, а яблочко летит многосаженным путём в глубокое синее море. Всё равно недалеко. Потому что родственные связи, воспитание, наследственность. Короче, я надеюсь, эта статья никогда не попадётся на глаза Забаве Верещагиной.

– О боги! Откуда я знаю? Идите к лекарям. Есть много клиник. Всякие там зарубежные методики.

Я отметила, что сердилась мама так же, как дочка. Мимика, жесты, срывающийся голос.

– Ага! И всё это стоит баснословных денег, – счёл нужным вставить Милорад.

– Вы, что, денег хотите? – ахнула Забава.

Что-то задушевная беседа поворотила не в то русло.

– Нет. Помощи!

Верещагина-старшая уже не слушала.

– Проваливайте! Шарахаются тут всякие!

Она открыла пошире дверь и попыталась оттолкнуть Дубинина.

– Ладно, – прекратил сопротивляться тот, миролюбиво развёл в стороны руки. – Последний вопрос: как найти названую сестру Лучезары?

Забава замерла и уставилась (весьма, надо сказать, красивыми глазами) на привязчивого гостя.

– Ягоду? Зачем вам она? Лучезара с ней поссорилась. Они уж года два не разговаривают.

Мы с Милорадом переглянулись.

– Два года? – растерянно пробормотала я.

– Ну а найти-то её можно?

– Понятия не имею, – Забава пожала плечами. – Она за океаном живёт, насколько я слышала.

Час от часу не легче. А я надеялась. Дубинин, видимо, подумал о том же.

– Как у неё фамилия? И год рождения?

– Кузнецова, – протянула быстро успокоившаяся хозяйка. – А, нет, уже Хабарова. Родилась в восьмидесятом, как и Лучезара. Для чего вам это? Она не станет помогать. Они страшно разругались.

– Посмотрим, – буркнул Дубинин и убрал ногу.

– Смотрите! – Забава захлопнула дверь.

Мы помолчали.

– Ну, – фыркнула я, – встреча прошла продуктивно?

– Я думаю, – отозвался Милорад, глядя в сторону.

– Давай уже, раскрывай карты. Кто ещё? – я прислонилась к лепным цветам на стене и осмотрелась. Узкая улочка. Дома довоенной постройки. Машины, не торопясь, катятся в одну сторону. В две – не разъехаться.

– Ты о чём?

– Не придуривайся. Сам сказал: кроме Гуляева пострадали ещё несколько человек. Так сложилось, что одного из них я знаю. Кто дальше по списку?

– Пошли в «Зелёную корову», – предложил Дубинин, – мы видели по дороге.

«Зелёная корова» – единственное заведение в Великограде, которое нам по карману. Оно сетевое. Много «Коров» раскидано по городу. И кухня там относительно приличная. Не банальная быстрая еда. Дизайн под старину. Деревянная массивная мебель. Славные пасторальные картинки на стенах. Самообслуживание. Идёшь с подносом, как в академической столовой. Мне нравится.

Одного не пойму: почему зелёная? Возле каждой харчевни этой сети стоит корова. Зелёная, в натуральную величину. Из непонятного материала.

Психоделическая картинка получается.

Я взяла суп, блины и кофе. А хотелось хватать всё подряд. Чувствовала себя такой голодной. Дубинин к тому же самому положил на поднос ещё мясной салат и кусок торта. Пока мы ожидали своей очереди у кассы, он предложил мне взять что-нибудь в довесок. А когда я отказалась, проговорил:

– Я тебя столько лет знаю, но всё никак не могу понять одной вещи. Сначала жалуешься на пустой желудок, а потом объедаешься маленьким кусочком. Говоришь, что равнодушна к еде, а сама ноешь от того, как обожралась у Владимира.

– Вот такой забавный я зверёк, – Дубинин выше меня на голову. Когда стою рядом, приходится смотреть вверх. – Если бы я себя понимала, то смогла бы объяснить тебе, как понимать меня. Но я себя не понимаю и потому не скажу тебе, как понимать меня. А вот если бы ты понимал меня, то смог бы объяснить…

– Так, всё! – оборвал Милорад, а то словоблудие могло затянуться.

– А ты не так давно худеть собирался, – после недолгого молчания отметила я.

– Живот растёт, – тихо пожаловался братец.

Где он у себя живот увидел? Нет, конечно, если сравнивать его фигуру с накачанными торсами соседей…

– Двигаться больше надо.

Мы расплатились, сели за стол, и я повторила вопрос о других пострадавших.

Дубинин накинулся на еду, потому ответил с набитым ртом:

– Любава.

Выяснилось, что после обсуждения с девчонками в лечебнице вероятности нанесения магических травм другим особам женского пола, к каковым посмел неравнодушно отнестись Гуляев, Дубинин набрался смелости прийти к Любаве. Узнал, что живёт она на четвёртом этаже общежития (по соседству с Надёжей, как оказалось), и рискнул. В качестве предлога заготовил умную фразу. Будто бы выясняет обстоятельства произошедшего. А все вокруг только и делают, что переживают за невинно пострадавшую красу ВГА. (Ну то есть это он полагал, что фраза умная.)

Медленно волокся вечер прошлого вторника. Поздний вечер. Любава вторые сутки пряталась. Как она умудрилась сделать так, что в общежитии никто не заметил, что кожа у неё покрылась пятнами размером с металлическую монетку в четверть куны?

В общем, сначала Любава не собиралась открывать дверь незнакомцу, появившемуся почти за полночь. Некоторое время объяснение велось через замочную скважину. Соседи наверняка подслушивали – ничего же не скроешь.

Каким-то образом Милораду удалось расположить к себе девушку. Она впустила гостя. Поначалу просила на себя не смотреть. Он нёс околесицу, мол, совсем незаметно. Хотя заметно даже при тусклом освещении. Ой-ёй-ёй, как заметно! Сам признался. Накрылась разбитым корытом очередная безоговорочная победа в конкурсе.

Любаве требовалась поддержка. Её соседка по комнате ещё не вернулась с зимнего отдыха, и никто другой не познакомил с новостями, не рассказал о буйной Лучезаре и её проклятиях. Задача легла на плечи Дубинина. Приятная задача, ведь он выяснил, что Гуляев интересовал Сухову не больше, чем я – Забаву.

Милорад дал обещание найти способ снять заклятие. Опрометчивое, на мой взгляд. Вдруг не найдёт? Впрочем, впечатление он, я уверена, произвёл. И ещё поклялся никому не открывать чужой тайны.

– Трепло! Мне же открыл.

– Ты не считаешься. Ты тоже в поиске выхода. Вроде как мой напарник. И потом, ты же будешь хранить молчание.

– А если не буду? – тут я, конечно, удумала поиспытывать на прочность нервы Дубинина. Наклонилась над столом, заглянула в глаза.

– Тогда каждое твоё слово будет использовано против тебя, – парировал оппонент. Убедительно, стоит заметить.

– Ясно, – я отодвинула тарелку из-под супа. – А делась она куда? Что, так и сидит в четырёх стенах?

– Нет. Она уехала домой. Я проводил её тогда же ночью. Билеты на вокзале купил. Она в угол забилась, лицо закрыла. Недалеко живёт. В Щукинске. Четыре часа на поезде. Утром прислала сообщение: «Доехала хорошо». И в Академию сама позвонила, сказала, что заболела.

Я откинулась на спинку стула, раздумывая о том, что зря взяла блины. Супом насытилась. Дубинин прав, странная я какая-то. На владимировской кухне аппетит не пропадал никогда. А тут…

– Когда я заикнулась о доме, ты начал протестовать.

– Тут другое дело. На ней заклятье висит круглые сутки, а к тебе заходит переночевать. И потом она вернётся – я знаю, а ты…

Потрясающая убеждённость!

– Молодец, сынок, – оценила я с изрядной долей благодушной издёвки, – ты стал совсем взрослый. Научился разговаривать с девушками.

– Заткнись, Вьюжина, – беззлобно посоветовал Милорад. – Давай лучше продумаем дальнейшие действия. Предположим, Ягода и вправду откажется помогать. Я звонил в клиники, в платные лечебницы. Цены бешеные, а гарантий – никаких. Везде отвечают: «Кто способен дать гарантии, если речь идёт о заклятиях?» Что вы тогда деньги такие берёте? Пламена сказала, что ей нужно посмотреть на человека. За руку подержать. Но Любава в Лебяжье не поедет. И к местной Яге, в Щукинске, тоже идти отказывается. Не доверяет.

Я натянуто улыбнулась и произнесла с наигранным разочарованием:

– Думала, ты ради меня стараешься.

– И ради тебя тоже, – серьёзно ответил Дубинин. Покончил со своими блинами и принялся за мои.

– Про Ягоду можно забыть, – размышляя вслух, я смотрела в окно на зелёный бок коровы. – Тебе же сказали, она в Заокеанье. Найти – не вариант.

– Угу, – отозвался Милорад, – только существует в мире одна интернациональная штука. Кружевом в простонародье кличется.

– И?

– Кто сейчас не зарегистрирован в социальных сетях?

Кружевная переписка

Лютень, 18. 11199 год.

Добрыня: Всё! Не могу больше!

Весна: Что так?

Добрыня: Не в силах видеть этот город! Как люди здесь живут? Подозреваю, они просто никогда не слышали о естественной среде обитания. Я в лес сейчас готов на неделю уйти. Чтоб тишина. В городах Забытии мне так трудно не приходилось.

Весна: Я бы с радостью тебя сменила, но… поговорила со старейшинами. Услышала, что меня они не посылают, потому что глава вашей Академии не может выделить отдельную комнату для меня в вашем общежитии. Подселить меня ни к кому нельзя, видите ли. А вот наш братик уже пакует манатки. Ему отдельную комнату не надо. Он у вас третьим собирается стать.

Добрыня: Я сейчас мигом тоже брошусь манатки паковать. Мне братика дома хватало. Здесь и без него нервотрёпки валом.

Весна: Я уже думала рвануть к вам, поселиться с Сивогривовым, чтобы К. места не осталось.

А ты ведь не бросишь столицу? Ты никогда не бросаешь начатого.

Добрыня: Ну-у-у-у – это в некотором смысле признание несостоятельности.

Весна: Сегодня по ДВ показывали вашу Академию и надпись на стене: «Долой Забытых из Великограда!»

Добрыня: Она ночью появилась. Утром уже замазывали.

Весна: Мама сразу плакать начала. Утверждать, что она изначально не ждала от вашей поездки ничего доброго. Так боится, что Численные вас погонят. Или… Ну ты же знаешь, наша мама всегда себе найдёт причину для слёз.

Добрыня: Успокой её. В крупных городах никому ни до кого нет дела. Для большей части Численных мы просто не существуем. Да и нас стенописью не смутить.

Весна: А мне неприятно. Мама росла на историях, как Численные с Чародеями гонялись за оборотнями с вилами.

Добрыня: Началось. Здесь и вил ни в одной лавке не купишь. И если что, мы с Храбром успеем убраться. Не сомневайся.

Весна: Приличные люди в столице имеются?

Добрыня: Представь себе. Хотя общая картина неутешительная. Определённый процент уверен, что мы буквально вчера из пещер выбрались. Что нам полагается дубинами в зубах ковыряться и мычать. На днях пришла девушка, интервью для научного журнала брать. Когда она вопрос задавала, сразу принималась его объяснять. Ей в голову не приходило, что мы с первого раза понимаем. Сивогривов – он же любит постебаться – взялся рассуждать про политическую ситуацию на Предельном Востоке, про биржевые торги, а затем перешёл к искусству, а конкретно к позднему абстракционизму. Девица на него смотрела, как на копчёную рыбину, внезапно начавшую философствовать. А после того как я на следующий вопрос ответил: «Нельзя жить по принципу après nous le déluge¹», оказалась совсем дезориентированной. Она не поняла, на каком языке я разговариваю, и, судя по глазам, не знала, что эта фраза означает. И эти люди считают, что за нами по интеллекту только растения!

Почему всегда находятся те, кто, не обладая учёностью, берётся учить других? Кто, не обладая душевными качествами, рассуждает о душе? Почему глупцы стремятся переделать умников, руководствуясь принципом большинства?

Весна: Вся человеческая история стоит на этом фундаменте.

Добрыня: Абсурдный фундамент.

Я уже привык цитировать известных людей к месту и не к месту. Что-то доказываю.

Весна: А вы достаточно веточек в нору притащили?)))

Добрыня: Конечно. Надо поддерживать имидж.)))

Весна: Я тебе, кстати, и раньше твердила, что не может отличаться обилием мозга общество, которое годами смотрит по ДВ «Хоромы-2».

И как думаешь, стоит попенять старейшинам, что они выбрали лучших для отправки в столицу? Сильных, красивых, талантливых, образованных. В Прилучье ведь и мычащих посредственностей полно.

Добрыня: Смущаюсь…

Собиралась ответить, мол, я не зарегистрирована в социальных сетях – только я там зарегистрирована. Давным-давно не заглядывала, но дела это не меняет. Социальные сети – обманная трясина несуществующих отношений. Что-то кому-то писать, ждать ответа, выкладывать светопортреты… дикость.

Однако Дубинин оказался прав. Он прошерстил Кружево и отыскал на «Задружим» Ягоду Кузнецову-Хабарову, восьмидесятого года рождения, проживающую в Заокеанье. Кузнецовых в Кружеве – пруд пруди. Самая распространённая фамилия. Хабаровых тоже немало. А вот обладательница этих двух фамилий в тандеме да ещё с именем Ягода нашлась одна.

Милорад написал в Заокеанье подробное письмо. Он уважает обстоятельность. Деловито ко всему подходит. И мы принялись ждать ответа.

В Академии на меня продолжали смотреть с затаённым подозрением в глазах. Показывали пальцем, иногда пытались заговорить, но я проходила мимо. Напускала на себя независимый вид. На деле чувствовала, что это ложная независимость. Кого ею можно обмануть? Не себя точно.

Зорица не отставала. Она из кожи вон лезла, привлекая моё внимание к тем, чьё внимание очень даже привлекала я. Посмотри, шептала она, как они все на тебя пялятся. Давай откроем людям истину. Всего-то и надо объяснить, что произошло в действительности. И остальные прекратят домысливать. Нет домыслов – нет сплетен.

Я перестала отвечать. Какой смысл тратить слова на человека, который не желает их слышать?

Тогда Зорица предложила заплатить за эксклюзив. Далась ей эта правда!!! Сперва предложила гривну, затем – две. Эх, жалко, у неё нет конкурентов. Я могла бы выставить истину на торги. Деньги – штука необходимая. И никогда мне ещё не предоставлялась возможность получить их столь лёгким способом…

(Кстати, о деньгах. Надо бы заглянуть к Владимиру. Он мне должен остался.)

…но я продолжала отнекиваться. А в какой-то момент задумалась: собственно, почему? Может, и впрямь стоит открыть людям глаза? Обелить себя. И тут же одёрнула: нет. Во-первых, мне Зорица просто не нравится. Раньше она относилась ко мне, как к предмету, понапрасну занимавшему место в комнате Лучезары. Во-вторых, я ей не верю. Ей никто не верит. Так как те, кто поверил, впоследствии об этом пожалели. В общежитии грязные истории быстро становятся достоянием общественности.

Ну, и в-третьих…

…да просто не хочу.

– Четыре гривны, – выдавила Зорица, подойдя вечером четверга к дверям моей комнаты. – Добряна, прошу тебя, открой, и мы всё обсудим.

Как же ей не терпится ко мне попасть!

Деньги уже совсем неплохие. Неужто её вшивая газетёнка позволяет так просто раскидываться средствами? Не думаю, что глава помогает Зорице деньгами. Наверное, он предоставил ей помещение и печатное оборудование, а в остальном пусть вертится сама. Хотя… могу ошибаться.

Я продолжила действовать по принципу: моя твоя не понимает.

К полудню пятницы ответ от Ягоды ещё не пришёл. Меня поставил в известность Милорад, когда мы столкнулись с ним в главном корпусе. Паника, глубоко скрытая в душе, начала высвобождаться. Она и до этого высовывала голову по сотне раз на дню. Может, Ягода не хочет обращать на нас внимания? Может, это не та Ягода? Может, глупо ждать ответ через соцсети? Люди в них годами не заглядывают. Может, стоит поискать другой путь?..

– Угомонись, – призвал Дубинин, – третий день всего.

А окружающие продолжали на меня поглядывать. Иногда находиться в центре освещённого круга приятно. Уж точно не чувствуешь себя серой мышью. Но тут наблюдается несомненная передозировка внимания. Я даже начала желать, чтобы ко мне уже подошли. Задали вопросы, поделились тем, что себе намозговали. Сделали что-нибудь!

Ну и…

Надёжа остро реагирует на такие вещи. Она бы сказала: «Сама нарвалась». Дескать, осторожнее нужно с желаниями и всё в том же духе.

Я в тот вечер у неё задержалась. Зашла после лекций на блинчики. Сопроводила погулять с ребёнком. Взяла учебник по теории стихосложения. Контрольную нужно до новогодних праздников написать. Когда вспомнила, что время имеет особенность течь, солнце уже прощалось со зрителями. Я и не заметила, что небо темнеет. Зима в средней полосе княжества характеризуется постоянной затянутостью неба. Никакой возможности следить за светилом.

Я заторопилась отсчитывать ступеньки (с лифтами, по обыкновению, ситуация аховая, Малина экономит энергию). На девятом или десятом меня остановил бритый наголо, склонный даже не к полноте, а к переполноте детинушка, от коего откровенно несло изрядным количеством поглощённой водочки.

– О, Добряна, – возрадовался он, – а я как раз тебя хотел…

Вот тебе и привет! Ты ничего не перепутал, как тебя там?

А мы ведь с ним знакомились. Однажды в карты вместе играли. Детинушка с Ратмиром приятельствует. Я ещё как-то их обоих застала, когда они дрянь непонятную курили.

– …хотел спросить, – продолжил здоровяк, преграждая мне путь.

Как не вовремя! Через несколько минут я ему отвечу на все вопросы. Причём без помощи слов. И порву при ответе свои последние приличные джинсы.

– Отвали, пожалуйста, – вторым словом я попыталась смягчить невежливость первого.

– Стой! – толстяк перехватил меня в момент прошмыгивания у него под рукой и припёр к стенке. – Я же только поговорю, ты не думай…

Да я и не думаю, идиот! В смысле думаю, но не о том.

– Тут слушок такой ползёт пригожий, что это ты ведьму подговорила Гуляева приложить. Что ты всем так мстишь. А чего он тебе сделал-то?

– Пусти, а, – я дёрнулась, но любознательный остолоп подпёр меня брюхом – не вырваться.

– Нет. Нет. Нет. Ты постой. Или я зря… – на его не самом понятливом лице начала слабо отображаться работа мысли. – Вдруг ты и меня тоже? С тобой опасно связываться, Добряна!

Выдал бы себе эту сентенцию до того, как меня остановить.

Я бросила взгляд через пухлое плечо в клетчатой рубашке на противоположную стену. Цифра «десять» бордовой краской на синем фоне. Десятый этаж. Если я позову на помощь Дубинина, он услышит? Ой, нет! Он сегодня на работе.

– А ты, что, собирался?

– Чего собирался?

Ну, тупой!

– Со мной связаться.

Донёсся звук шагов. Кто-то поднимался по лестнице. Мне только свидетелей не хватало. Нынешним вечером родится новый слух.

– Нет. Не собирался.

– Ну и пусти, тугодумина. Идти мне надо.

– Так ты скажи, а чё Гуляев-то?

Провалился бы ты вместе со своим Гуляевым! Неглубоко. Хотя бы на девятый.

– Отвяжись от меня!

На лестнице показался Пересвет. Прелесть, какая картинка! Я – подопытная лягушка в лапах плохо соображающего школьника.

– Ты… – начал детинушка.

– Руки убери, – зло прорычала я сквозь зубы и собралась добавить непечатность. Собственно, руками толстяк меня почти и не трогал, но обойти себя не давал.

– Чё ты ругаешься? – тон изменился, будто школьника обидело презрение лягушки. – Я же по-людски поговорить хочу. Из чувства мужской солидарности. Жалко мне Гуляева. Вдруг бы ты его совсем извела?

– Да не нужен мне твой Гуляев, изводить ещё его. Иди куда шёл. Дорогу освободи, – и снова добавила несколько жалобно, – пожалуйста.

Тут Пересвет оказался рядом, положил руку на то самое плечо в клетку и сказал остолопу:

– Пойдём-ка, потолкуем, – после чего повёл его на этаж (а тот послушно пошёл). Я заглянула в широкие двустворчатые двери и заметила, что парни свернули к лифтам. С удовольствием бы осталась послушать, о чём Пересвет станет толковать с пьяным раздолбаем, но кожу уже начало покалывать, предвещая скорое прорастание шерсти. Я припустила наверх. Еле успела вбежать в комнату и снять джинсы.

Весь вечер прорыдала. Лежала без света в кровати и ныла. Грозилась, смотря на прямоугольный проём окна: «Ну, попадись мне, Лучезара!»

Что я в таком случае сделаю?

Да ничего.

Но поразмышлять в стиле «я тебя достану» было приятно.

Ягода, ответь. Прояви человечность.

Лежу тут. А жизнь мимо проходит. Я из тех людей, у кого к жизни постоянно какие-то претензии.

Стоит изменить себя?

Допускаю.

Около полуночи зазвонил сотовый. Осенью я просила Пересвета установить мне занятную мелодию на его вкус. Он закачал песню из заокеанского фильма про инопланетных героев. Фильм прокатился по миру с хорошими сборами прошедшим летом. Герои зрителю понравились. В данный момент они оторвали меня от созерцания полной луны в небе.

– Приве-е-е-е-ет! – Радмилка, судя по голосу, хорошо проводила время. – А я отмечаю полмесяца своей работы. Лучезару вспоминаю, тебя. И вот что спросить собиралась. Подумала тут: с законоведческой точки зрения, если назвать тебя овцой, то это же не будет считаться оскорблением, а лишь констатацией факта?

Ну нет! Я как раз немного успокоилась. Настолько, что даже подрёмывать начала. А она мне – на больную мозоль!

– Барышникова, ты совсем? Издеваешься?

– Понятно. Будет. Прости. Я, кстати, звоню по поводу. Повод – билеты на новогоднюю вечеринку. Ещё есть возможность их купить? Не знаешь?

Дубинин упоминал билеты вчера… Ах да! Он сказал, что желающих много, билетов – мало. Абы как не достать, в связи с чем Делец собрался забрести в приёмную Бояновича, поулыбаться писарице. Подробности эпопеи мне неизвестны.

– Нет, – буркнула в ответ. – Меня вечеринка волнует мало.

– Не отчаивайся. Впереди целая седмица. Может и расколдуешься, – не веря в собственные слова, изрекла Радмилка.

Да уж, есть на что надеяться.

Я мечтала попасть на академскую новогоднюю вечеринку с того момента, когда о ней услышала. На первом курсе билетов не удалось раздобыть. Потом два года глава отклонял все попытки вернуть праздник в стены учебного корпуса. И вот опять никак не выйдет. Даже если Ратмир заулыбает писарицу до полубезумного блеска в глазах и она достанет ему столько билетов, что хватит на всех.

– Да, и не овцой, а козой, – зачем-то внесла поправку я.

– Ага. Точно. Полукозица. Тебе и маскарадный костюм не нужен.

– Радмила!

– Прости ещё раз. Слушай, у нас такой мальчик на работе. Я без ума!

– А как начальник? Он ведь к тебе неравнодушен.

– Зато я равнодушна. Что делать? Я же не наглею. Кстати, сегодня Гуляев на «Задружим» светопортреты выложил. Как он на Островах Белого зуба отдыхает. Рожа изнеженная. Смотрю сейчас на него. Прямо душу бы из засранца вытрясла!

– Барышникова! – иногда у меня появляются интонации проповедника. – Завидовать – нехорошо.

– Нет, Вьюжина, – устремилась в спор Радмилка. – Завидовать необходимо. Зависть подталкивает человека к достижению цели. Я тоже хочу на Острова в океане Покоя.

Полуночная беседа закончилась тем, что Радмилку кто-то позвал. Я услышала в трубке молодой мужской голос и женский смех. Оно и понятно. Разумно предположить, что Барышникова не одна отмечает полмесяца своей работы.

Тоска!

Тоже хочется отметить. Что придёт в голову. Любую дату. Хоть день прибытия первого поезда на аэродром.

Я ещё посидела на столе. У нас в комнате сотовые сигнал лучше возле окна ловят. Потому я привыкла разговаривать, сидя на углу письменного стола, который мы с Радмилкой в своё время стащили из другой комнаты, пока та пустовала. Посмотрела за стекло. Полная луна всё так же плыла между облаков. Нет, я знаю, что происходит наоборот. Но кажется-то, что плывёт именно луна.

Вдруг над соседней высоткой пролетела птица. Да какая птица! Прям птичище! Я таких в Великограде ни разу не видела. Нигде не видела. Только в книгах об ископаемых животных. Гипертрофированный голубь. Отожравшийся мутант.

Разглядеть в темноте я, конечно, ничего не смогла. Да и воробей-переросток быстро исчез. Потому заявила себе, что сказывается утомление, слёзы, дурацкий Радмилкин звонок. Затем отправилась спать.

Глава XI

Утром следующего дня я варила на кухне отвар из трав, что купила в знахарской лавке. Зашла Златка с чайником, поставила его на плиту и спросила, чем я таким, сильно пахнущим, занимаюсь.

– Обезболивающее варю, – сообщила я.

– Помогает?

– Не то чтоб особенно, но при превращениях чувства чуть притупляются. После выписки не готовила. От лени. Хуже стало проходить.

– Бедная, – проявила искреннее сочувствие Златка. – И что? Только отвар тебе в лечебнице посоветовали? Ничего больше? Должны быть способы.

– Кто из нас лекарское дело изучает? – вопрос не нуждался в ответе, потому я сразу продолжила: – Почитала в Кружеве, что люди говорят. У некоторых, представляешь, через седмицу заклятия сами снимаются. Мечта. А у других до конца жизни держатся. Подумать страшно. Иным может помочь любой колдун. С другими случаями сотня Чародеев бьётся – и никакого результата. Надеюсь, это всё-таки не моя история. Гуляев же плещется себе в океане. Многое зависит не столько от силы человека, наложившего заклятие, сколько от собственной сопротивляемости. Описаны способы повысить свой магический иммунитет.

– Не верь. Это обычный иммунитет можно повысить, а магический – заложен изначально. Ну и после излечения от заклятий некоторое время держится, – покачала головой Златка. – Знаешь, половина населения планеты никогда в жизни не сталкивается с колдовскими хворями.

Мы помолчали. Потом Златка вздохнула и произнесла:

– Меня Делец на новогоднюю вечеринку зовёт. Билеты купил. Голову ломаю, соглашаться или нет. Пойду – опять завертится. Не пойду, вдруг пожалею?

Лихо! Как это Ратмир собирается выкручиваться, если придёт на вечеринку со Златкой, а там его уже с нетерпением будет ожидать писарица? А она будет ожидать. Она не упускает возможности столкнуться с Дельцом лишний раз. Встречи не избежать. Впрочем, он знает, что делает. Наверное.

Ох, подозреваю, наплёл кобеляка обеим с три короба. С коробами у него всегда ладно получается. Плести умеет.

Ратмир и Златка встречались около года. И чувства свои расплёскивали во все стороны. Будто из котла, где доверху налито и трясёт. Со стороны отношения походили на радужную любовь в семь сотен оттенков. Первое время они упивались счастьем, практически не расставались. Целовались везде. Куда ни сунься, в любом месте эту парочку застанешь.

Позднее начали ссориться, но мирились настолько бурно, что ссоры явно доставляли им не меньше удовольствия, чем дни идилличные. Однако недовольство копилось, как ржавчина. Он настаивал, чтобы она бросила курить. Она ужасно ревновала, ловя его блудливый взгляд, скользящий по всем девушкам без исключения.

Палочку перегибали и он и она. Да, Златка много курит. Да, Делец смотрит по сторонам, но на измене-то она его ни разу не ловила. И она и он из ерунды выращивали трагедию в античном духе. Впрочем, чего это я берусь судить? Отвыкла от Радмилкиных сигарет? Давно никому не закатывала скандала?

Думаю, что вышеупомянутые причины несущественны. Скорее всего, присутствовало что-то ещё. Может, Ратмир и Златка охладели друг к другу. По той причине и расстались. Правда, он ещё некоторое время гонял от неё поклонников. А она чаще, чем надо, попадалась у него на пути. Иногда они поругивались. Но, что называется, сохранили дружеские отношения. Или их видимость.

Делец потом ещё месяц приставал к Златке с задушевными беседами. Исключительно в нетрезвом состоянии. Ей надоело, взяла и испытала на нём приёмчик. Златка – нежное создание, цветок фиалки. Маленькая и с виду хрупкая. С детства посещала определённые секции, постоять за себя умеет. Должно быть, Ратмир не очень и сопротивлялся. Вероятно, просто не ожидал. В общем, с той поры никто шага навстречу другому делать не торопился.

Мне думается, и он и она жалеют о том, что не получилось. Вот Делец уже предпринял попытку возвращения к радужным дням.

– Сходи, – тянет же меня периодически с советами к подругам лезть. Моё ли дело? – Лучше уж пожалеть.

Это потому, что мне вечеринка не светит. Действую с идеей: пусть кому-то повезёт.

Я сняла покипевшее варево с огня и предложила Златке сходить в лавку. Она отказалась. А мне нужно. Продуктовый мешок, висящий за окном, почти пуст. Внутри всего лишь маленький кусочек сыра.

Между общежитием и остановкой гуляли сектанты. Раздавали листовки. Призывали прохожих прислушаться к их словам. Предлагали, дабы спастись от конца света, уйти с сектой на север, в глухой посёлок, название которого я не разобрала. Нет, я сама с юным проповедником говорить не стала, но слышала, как он расписывает план спасения полной тётке.

Назад я тащила из лавки молоко, творог, хлеб, рис и соль. В этот момент молодой, но велеречивый сектант уже промывал мозги двум девицам. Те выглядели так, что ни одному нормальному парню в их присутствии не захотелось бы рассуждать о смерти. Рядом с такими жить хочется и ещё кой-чего. Этот рассуждал. Девицы посмеивались.

Поднявшись по лестнице общежития на несколько пролётов, я столкнулась с молодым человеком. Не повернула к нему головы, пошла дальше, но вдруг услышала, как он шумно втягивает ноздрями воздух, и остановилась. Обернулась. Смотрит.

Несколько мгновений прошли в тишине. Я не двигалась, глядя в зелёные глаза чужака. Парень тоже не отводил от меня взгляда.

– Ты ведь не оборотень? – вымолвил он наконец.

Промелькнула мысль: с чего бы это? Тут же вспомнила: зеленоглазый – один из Забытых. Я видела это лицо. Да и ещё ни одному Численному не приходило в голову принимать меня за оборотня.

– Нет. А что?

– Запах, – пояснил он.

Замечательно! От меня ещё и воняет. А я спрашивала у Вадима Ростиславовича. Он уверял, что…

– Сильно, да? – тьфу ты! Не могла что-нибудь умное спросить? Это от того, что ноги задрожали и даже начали подкашиваться.

На красиво очерченных губах Забытого обрисовалась улыбка.

– Заклятие, – догадался он. – Я слышал. Нет, ты не подумай, вряд ли кто-то из местных чувствует. Слишком тонко. Еле уловимо.

Второй раз за последние сутки меня просят не думать. Можно не послушаюсь? Мне сам процесс нравится.

– Утешил, – отозвалась я. – Только неопределённость формулировки не устраивает. «Вряд ли» означает, что кто-то всё-таки может чувствовать? Или нет?

Он засмеялся. Я тоже улыбнулась. Тут же отметила, что в первый раз от души, по-настоящему улыбаюсь с того момента, как меня пристукнула ведьма.

– Здесь никто ничего не почувствует, – Забытый покачал головой, но облегчения я не испытала, ибо он сразу добавил: – Кроме нас с Храбром.

Приятеля своего имеет в виду, поняла я. Того, здорового. Встречала я это имечко в писульках Зорицы. Храбр. Сивогривов, кажется. Многое объясняющая фамилия.

– А ты, получается, вот так легко заклятия определяешь? По запаху?

Мне моментально стала ненавистна идея главы с поселением в наше общежитие представителей иных сословий. Напрочь.

– Да, – Забытый продолжал улыбаться. Приятный такой парнишка. В Радмилкином вкусе. – Я определяю.

– Час от часу не легче! Стараюсь. Скрываю ото всех. Не вступаю в торги ради спасения своего честного имени. А тут, оказывается, рядом ходят два детектора, которые знают про меня всю подноготную. Причём, без применения подноготной пытки как таковой.

Похоже, Забытому моя тирада пришлась по вкусу. Он снова посмеялся. Затем пообещал:

– Я никому не скажу.

– Когда людей, обещавших никому не говорить, становится много, пропадает сам смысл тайны.

Мы вместе глянули вниз, услышав, что по лестнице кто-то поднимается.

Милорад с Пересветом. Судя по сумкам – тоже из лавки. Они подошли к нам, поздоровались, и Дубинин, не спрашивая, почему мы вообще тут стоим, счёл нужным познакомить меня и Забытого:

– Добряна. Добрыня. Твой тёзка, сестричка.

Пересвет, как мне показалось, глянул косо. Ещё и пару раз обернулся, когда они с Милорадом уходили. Я затылком чуяла.

– Он о чём? – поинтересовался Добрыня.

– О тёзках, – объяснила я очевидное. – Случалось, я дразнила его и мою соседку Радмилку, мол, они – тёзки. Чистая правда. Ничего обидного. Но Милорада очень злило. Они с Радмилкой вообще недолюбливают друг друга. Конкретной причины не имеется. Голимая предвзятость. Милораду не нравятся такие, как Радмилка. Радмилке не нравятся такие, как Милорад. Все. Подчистую.

Мой желудок телеграфировал всеми доступными ему способами: завязывай лясы точить, я пуст, как карман проигравшего! Пора исправить положение вещей.

С нижней площадки донёсся смех. Мне пришло в голову, что чрезмерно громко обсуждаю свою Проблему. Да, тайное всё более становится явным. Орать тем не менее не следует.

Я попрощалась, хотя вопросы к Добрыне имелись. Но не здесь же их задавать. Да и дома дожидается едва начатая контрольная.

Вечером того дня пришло письмо от Ягоды. Милорад позвонил и известил, что она предлагает повидаться через Кружевное «Живое слово». Так как ей нужно лицезреть меня. И обязательно в изменённом состоянии.

Надо же. Количество желающих посмотреть на полукозицу растёт день ото дня.

– Ей удобно завтра вечером. Что ответить?

– Что могла бы и сегодня, – ляпнула я. – Соглашайся. Кто её знает? Вдруг Ягода как Лучезара. Тогда лучше не сердить. На всё соглашайся. Завтра жду тебя с вычислителем у меня. И с завязанными глазами.

– Да больно нужно на тебя глаза пялить. Сам не хочу.

Понимаю.

Пришёл Дубинин, как и обещал. Назавтра к половине девятого вечера. Сел перед вычислителем.

Я ждала, когда Ягода появится на экране, и время от времени принималась расхаживать по комнате. Истёртый многими ногами паласик (достался от… от… от… не сомневаюсь, он сменил множество хозяев в общежитии) звуков не гасил совсем. Копыта стучали. Звук ужасно нервировал.

Я боялась, что Милорад повернётся.

В лечебнице козлоногость выглядела почти естественной, здесь же… Да что ж я не перестаю опасаться, что, халат ничего не закрывает? Закрывает же!

Скорей бы всё закончилось.

– Успокойся, – призвал Дубинин и ругнулся, когда пасьянс на костяшках не сошёлся в третий раз.

– Я и не беспокоюсь.

– Да? Я так и подумал.

– Скажи своей Ягоде, что опаздывать не комильфо.

Часы показывали двадцать минут десятого. Она сама назначила на девять.

– Ты и скажешь. Если она, конечно, соизволит обживословиться сегодня.

Я фыркнула и снова начала мерять шагами комнату у Дубинина за спиной.

– Поговаривают, что в Академию собирается нанести визит звезданутый кровопийца. Надёжа слышала. Как думаешь, это правда?

– Я не думаю, – Милорад плюнул на костяшки и пошёл по минному полю. – Я точно знаю. Он стал известным в мире Численных, но утверждает, что своих не забывает. Каламбурчик: Забытый Забытых не забывает. Собирается познакомиться с Добрыней и Храбром. Ну и, естественно, не обойдётся без дальневидения, газетчиков, вспышек, камер. Чисто хвалебная акция, по-моему.

– А я не поверила.

Когда Надёжа прибежала с выпученными глазами и выпалила: «К нам Всеслав Видный приезжает!» – я решила, что всё смешалось в нашем доме от нервной и физической усталости. Мне мерещатся птицы птеродактильных размеров. Ей кажется, что кровосос вот-вот в гости нагрянет.

– К слову, о Добрыне, – продолжил Милорад. – Он о тебе спрашивал.

– Как меня угораздило? Он из числа сочувствующих Гуляеву? Имя им – легион!

Сегодня ещё парочка умников привязалась ко мне с вопросом, мол, не стыдно ли, что чуть не угробила сыночка самого известного купца страны. Кто запустил в массы такую нелепую байку? Зорица? Она может. Надеется подтолкнуть меня к откровенности с ней? Почему-то, чем вздорней околесица, тем охотнее люди в неё верят. Обалдеть! Оказывается, я подговорила Лучезару. Да если б у неё имелась башка на плечах, а не пустой отросток с гуляющим ветром, то попробовала бы пошевелить извилинами. Как вообще со стороны может видеться, будто я облапошила подружку? Умники мне так и сказали, что я сунула её в омут и живу припеваючи. Разыскивают-то Лучезару. А гадина – я, получается.

– Нет. Просто о тебе.

– Ему, что, не хотелось посудачить о погоде? Или о ценах на нижнее бельё? Почему обо мне?

– Не прикидывайся, – Дубинин не нашёл последнюю бомбочку и взорвал всё поле. По логике, теперь над ним летают клочья серого пепла. – Всё ты понимаешь. Понравилась ты ему.

– О, да! Я козой пахну. Разве возможно другое?

– Говорит, что видел действительно страшные последствия заклятий. Ты ещё очень легко отделалась.

– Сейчас как стукну сковородкой по башке! – взъярилась я. – И ему – за компанию. Легко я отделалась! Выискался тоже!

– А я что?

– А ты повторяешь! – я схватила «Вестник ВГА», скрутила его трубочкой и шлёпнула Дубинина по макушке.

Он отобрал газетёнку во время второго шлепка и порвал на две части.

– Не бей меня, Гертруда, – пропел на мотив известной песни, – драка не красит дам.

Часы показали без двадцати пяти десять.

– Как это по-женски, – возмутилась я. – Назначить встречу и не прийти.

– Да, вы такие, – кивнул Дубинин.

Такие-такие.

И я такая.

Прямо изнываю от любопытства.

– Ну и о чём именно он спрашивал?

Потенциальный поклонник – не просто парень с другого этажа. Он принадлежит к совершенно иной категории парней.

– О чём обычно спрашивают? О том, о сём. И как тебя угораздило – тоже.

– Он, наверное, слышал, что сочиняют про меня и Славомира? – я остановилась за спиной Дубинина и посмотрела на свежее минное поле.

– Наверное, слышал, – кивнул Милорад. – Эту тему мы не обсуждали, потому предположу, что он из тех, кто не придаёт значения кривотолкам.

– А теперь по много раз отработанному сценарию ты должен назвать мне причины, по которым Добрыня мне не подходит. И удержать от неверного шага.

Дубинин хмыкнул.

– Про Добрыню ничего плохого сказать не могу. Тебе – зелёный свет.

Редко такое доводится услышать.

– Может, мне как раз нравятся те, про кого тебе есть что сказать плохого.

– Представь, я замечал. Я не против. Дело-то твоё. Только ты потом сама начинаешь ныть, называть мир отстоем и убиваться.

Ух! Началось! Иногда Милорад припоминает мне, как мучаюсь, если совершаю ошибки. Как страдала, когда влюбилась не в того…

– Дубинин, не сыпь соль на пряник! Подумаешь, поубивалась немножко! Тебя прямо раздувает от ощущения собственной правоты. А я повзрослела и никогда больше не стану слёзы от несчастной любви лить.

Я опять пустилась в вояж по комнате. Настроение, и без того гнилое, совсем испортилось.

– Я в курсе, – как можно ровнее проговорил Милорад, – что ты не являешься членом общества мазохисток, обожающих круглые сутки промокать себе глаза. Правда, в последнее время… Ну да ладно. Ты же это как жизненное кредо преподносишь. Может, поэтому вокруг тебя постоянно кто-то вертится. Людей подстёгивают труднодостижимые цели.

У меня челюсть отвисла. Я всегда думала, что только Дубинину и нравятся труднодостижимые цели. А себя к таковым не относила.

– Вокруг меня постоянно кто-то вертится? Где? Ау! Я одинока, как скелет верблюда в пустыне.

– Одинока ты оттого, что тебе никто не нравится. А желающих хватает. Меня не в первый раз про тебя спрашивают. Почти всё в жизни всегда есть дело выбора. Мы выбираем людей, вещи, еду, направление. По многим параметрам: цвету, вкусу, эстетичному виду, запаху…

– Оставим тему запаха!

– …возможностям, которые предоставляет предмет выбора, и последствиям, какие мы прогнозируем. Люди, как правило, интуитивно чувствуют, что следует выбрать. Если выбор ошибочен, значит они недопоняли интуицию. Ты не чувствуешь, следовательно предпочитаешь не замечать, что выбор есть. А у стороннего наблюдателя складывается мнение, что ты та ещё штучка.

Как по-разному мы видим одну и ту же картинку в зависимости от точки обзора.

– Вот как? – обронила я. – Повод задуматься. Скажи, а тебя не смущает, что Добрыня – оборотень?

Милорад резко повернулся. В глазах его читалось потрясение.

– Да ладно? Он сам тебе сказал?

– Нет, – я глянула вниз. Да до пола халат, чего ж я себя извожу?! – Предположила после того, как он принял меня за оборотня. Люди машинально начинают искать себе подобных, когда оказываются вдали от привычного общества. А ты не знал?

– Никто не знает, Добряна. И ты, получается, тоже, – Дубинин разочарованно вернулся к поиску бомбочек. – Про них с Храбром везде пишут, но без раскрытия принадлежности. Предполагать мы можем всё, что в голову взбредёт, а как оно там в самом деле… И да, меня не смущает, что он – Забытый. Я не фанат сословизма.

Вычислитель пискнул. Ягода вышла на связь. Милорад нажал на кнопку, и на экране появилась русоволосая кудрявая девушка. Симпатичная, в большой мужской рубашке, вид полусонный.

– Прошу прощения. Я проспала.

У них же утро, осенило меня.

– Ничего, – пробормотал Милорад. Я встала рядом, чтобы попадать в поле зрения камеры.

– Давайте знакомиться, – предложила Ягода и обошлась без нашей помощи, сама себе представляя новых знакомых: – Ты, как я понимаю, Милорад?

Дубинин кивнул. Хотя что тут уточнять?

– А это твоя названая сестра?

– Добряна, – подсказала я.

– Я мало поняла из письма. Давайте разжуйте в два голоса, что Лучезара вытворила.

Когда Ягода говорила, то старалась привлечь внимание к губам. Выпячивала их. Видимо, привычка. Как-то она очень эротично произносила слова.

Отвечала я. Да Милорад всех подробностей и не знал, потому удивлённо реагировал на отдельные фразы.

– Да-а-а, – протянула Ягода, когда я закончила. – Похоже на Верещагину.

– Послушай, она как-то обмолвилась, что ты можешь её заклятия снимать. Даже если другие Чародеи опускают руки, – перешла я к делу. – Мне больше не к кому обратиться, – последнее получилось умоляюще.

Она посмотрела на меня так пронзительно, так изучающе. В душу закралось подозрение: сейчас запросит уйму денег.

Я о людях отрицательно думаю чаще, чем они того заслуживают. Возможно, Ягода просто собиралась поинтересоваться, что ещё Лучезара о ней рассказывала. Но не стала.

– Могла, – веско объявила собеседница. – Сейчас ни в чём не уверена. Мы с Лучезарой давно друг для друга никто.

Почему-то я лишь в этот момент дословно вспомнила слова Верещагиной. Она сказала: «У меня сестра БЫЛА».

Осознала, что вот-вот разревусь и отошла от камеры. Села на кровать.

Я верила в помощь Ягоды. Я держалась этой верой. Видимо, просто хотела забыть, что сестра БЫЛА.

Дубинин же совершенно не придал значения словам Ягоды:

– И что? Если вы с Лучезарой больше ни вась-вась, ты колдовать разучилась что ли?

– Ты не совсем понимаешь, – взялась растолковывать цифровая визави. – Мы с Лучезарой вместе росли. Учились, гуляли, всё свободное время проводили рядом. Мы на обряд названости пошли сознательно. Очень близки были. Любой обряд – не пустой звук. Он накладывает определённые обязательства. Мы же обращаемся к иным силам в момент его прохождения. Названость роднит сильнее, чем кровь на уровне духовности. Но близость эта духовная сохраняется только при условии поддержки стабильных отношений. У всех людей. Независимо от сословной принадлежности. Тогда как кровные родственники могут годами не разговаривать, но останутся родными людьми. Их кровь объединяет. У нас с Верещагиной нет общей крови. И нет поддержки отношений. У нас уже ничего общего нет. Adios²! – она затихла, приняла независимый вид. Это я уже видела, ибо утёрла слёзы и встала за спиной своего духовного близнеца. – Я предала Лучезару, – негромко сообщила Ягода. – В тот момент порвались все связи, объединяющие нас. А вот колдовать я совсем не разучилась, – встряхнулась она, – скорей напротив. Я попробую. Мне надо, Добряна, на тебя посмотреть без халатика.

Думаю, нам с Дубининым сверлил мозг один и тот же вопрос: в чём суть предательства, о котором ты упомянула, Ягода?

Но мы промолчали.

Милорад отошёл к окну, а я распахнула халат и обратила глаза кверху.

Я не просто боюсь, что меня кто-то увидит в таком виде. Ягода, как и лекари, – не в счёт. Я сама боюсь себя увидеть. Я вот уже две седмицы не смотрюсь в зеркало после заката. Я раздеваюсь в темноте, благо заклятие только в темноте и живёт. Если мельком гляну, то тут же зажмуриваюсь. Я потрогала свою нижнюю половину тогда в лечебнице и больше стараюсь этого не делать. Я против того, чтоб запомнить себя такой.

Пока Ягода разглядывала полукозицу, я изучала белизну потолка. Чтобы не думать о том, как глупо смотрюсь, обратилась мыслями к недавно услышанному.

Я никогда не относилась к обрядам, как к чему-то, имеющему большое значение. Обряд для меня как раз таки – пустой звук. Гораздо значительнее, что в душе. Кто-то проходит обряд погружения в религию, а в случае отказа от веры идёт на обряд разрушения. Мне это кажется странным. Меня в детстве погрузили в веру, но это не значит, что я действительно верю. Некоторым людям, чтобы назвать себя неверующими, необходим полноценный обряд разрушения. А я плевать хотела на обряды. Неверующая – и всё тут.

Или вот свадьба. Иные влюблённые живут себе вместе и убеждены, что раз боги их свели, то они уже перед ними муж и жена. Другие отправляются в грамотные отделы княжества, где их регистрируют перед законом как супругов. Полученную грамоту они берегут (важный документ) и живут счастливо настолько, насколько позволяют взаимные чувства. Третьи уверены, что совершенно необходимо пройти свадебный обряд в храме. Надёжин муж сказал после такого обряда: «Нам теперь нельзя изменять и расходиться!» Значит, без обряда бы ты, скотиняка, изменял и расходился б во все тяжкие! Обалдеть!

Получается, что некоторым людям важнее внешняя оболочка. Красивая картинка, а не настоящие чувства. Истина сокрыта не в обрядах. А иной раз в обряде даже больше лжи, чем правды. Ибо принимают в нём участие нередко, чтоб угодить другим.

Единственный обряд мне по душе. Имянаречение. Потому что весело. И ни для кого не является аксиомой. Можешь соглашаться, можешь не соглашаться. Можешь сейчас согласиться, а потом при получении личной грамоты назваться хоть горшком. Можешь прямо на имянаречении отстаивать имя, какое пожелаешь, а если не верят, что его достоин, пойти и доказать. Возможности почти безграничны.

Милорадова мама весьма серьёзно относится к обрядам. Я для неё дочь просто потому, что назвалась сестрой Дубинина. При этом со старшим братом Милорада я никаких обрядов не проходила, и матушка меня за него вовсю сватает. По-видимому, для того чтобы дочь стала ещё дочее.

И я никогда не думала, что обряд нас с Дубининым обязывает испытывать типовые чувства. А Ягода, выходит, думала. Может, потому и предала. Не стоит превращать душевный порыв в обязаловку. Помнить надо о внутренней правде, а не о внешних правилах.

И вообще, попробуй кто-нибудь сказать, что мне Милорад не брат…

– Больно? – раздался голос с экрана. – При видоизменении?

Я запахнулась.

– Да уж не щекотно.

– Нам, Чародеям, ещё в школе объясняют, что воздействовать таким образом на других людей нельзя ни в коем случае, – вздохнув, сказала Ягода. – Нарушение колдовской этики. Мы с Лучезарой однажды после урока договорились дать волшебную клятву. Клялись во дворе её дома, что никогда, ни при каких обстоятельствах не позволим себе использовать собственную волшебную одарённость во вред людям. Колдовская клятва не уничтожает нарушившего её во время преступления. Зато повергает в состояние глубокого стыда. Поверь, ей сейчас паршиво. Не только морально, но и физически. Голова болит, тело ломит, бессонница.

– Верим, – Милорад вернулся на место. – Проверить всё равно нет возможности. Так ты обещала попробовать. Что от нас требуется?

– Дайте подумать, – протянула Ягода. Посидела, накручивая прядь волос на палец. Потом повернулась к открывшейся за её спиной двери. Сзади к девушке подошёл молодой человек с дымящейся кружкой.

– Я тебе кофе приготовил, – произнёс он и поцеловал Ягоду в шею. – С кем общаешься?

– Спасибо, любимый, – расплылась в улыбке она. – Знакомые из Великограда.

– А-а-а, – молодой человек повернулся к камере. – Как там столица родного княжества?

– Процветает, – в унисон ответили мы с Дубининым.

Последовала пара-тройка дежурных фраз, затем Ягода ласково попросила мужа удалиться, так как у неё важный разговор.

Не люблю оставаться в неведении, а раз уж начала кое о чём догадываться, то спросила напрямую:

– Как именно ты предала Лучезару?

Ягода скинула улыбку и заметно ощетинилась:

– Забрала у неё Береста, – она мотнула головой в сторону закрывшейся двери. – Ты меня осуждаешь?

Я автоматически отметила про себя: Берест Хабаров. Стоит использовать в качестве пароля к Лучезариному вычислителю. А то над упрямым аппаратом уже и Дубинин бился, и его чрезмерно мозговитый приятель с курса. Дохлый номер.

– С чего бы мне тебя осуждать?

Ну-у-у-у-у-у-у…

1. Я уверена – парня нельзя увести. Что он, скотина тупоголовая? Взяла за кольцо в носу и повела. (То есть существуют, конечно, тупоголовые, но таких пускай уводят.) Парни имеют право выбирать. Даже если личный выбор выглядит как увод, он остаётся прежде всего выбором. Не об этом ли рассуждал Дубинин?

И вообще, Берест наверняка доволен, что выбрал не Лучезару.

2. Что за примитивизм – осуждать кого бы то ни было? Моё ли дело? Сижу в сторонке. Причёсываю шёрстку. Все совершают свои поступки. Все за них расплачиваются. Осуждение – поступок паскудный. И расплата за него паскудная.

3. Правила придумываются не только для того, чтобы их нарушать. Но ещё и теми, кто их нарушает. Следовательно, коли изготовитель правила его нарушил, то и другим можно. Короче, не создавай себе правил – не вляпаешься!

Интересно, если б я носилась с идеей, что нельзя уводить у подруги парня, мне бы сильно захотелось его увести?

Никогда не нравились Радмилкины парни.

И Златкины.

У Надёжи муж уж совсем не из той категории.

Прекрасно, что я чисто физически не могу увести парня у Дубинина!

– Кому надо тебя осуждать? – поморщился Милорад. – Так что от нас требуется? Надумала?

Ягода смотрела на него исподлобья. Воспитание накладывает отпечаток на любого человека. Её явно с детства учили, что нехорошо брать чужое. Что такой поступок достоин всемирного порицания. И сама Ягода презрительно отнеслась бы к любому, кто совершит действие, не отвечающее, по её мнению, нормам морали. По этой причине она пребывает в уверенности, что все, несомненно, мечтают забросать её гнилыми помидорами. Иначе не сидела бы с таким видом, будто готова сражаться со всей вселенной за своего избранника и право на счастье.

– А Лучезара не говорила?

Я начала терять терпение. Оно изначально имелось в недостатке.

– Лучезара слишком много говорила, но всегда не о том. У неё теперь Гуляев на уме. В смысле был на уме, когда мы виделись в последний раз. Ягода, ты можешь помочь, или нет? Если да, то в какую сумму мне это влетит? Если нет, то, может, подскажешь, к кому обратиться?

– Она лечилась от нервных срывов, – подумав, ответила Ягода. – Несколько раз лежала в лечебнице в Доброделово. Там Чародейная психушка. Лекарь – имя не помню, надо спросить в регистратуре – занимался Лучезарой не один год. Вдруг подскажет? К родителям обращаться не советую. Мама свои нервишки исцелить не может. Папа на наркоте сидит. И занимает его лишь музыка. И живёт он здесь, в Заокеанье. Верещагина росла несчастным никому не нужным ребёнком. У неё в жизни всё неправильно как-то. Жалко её.

Мы с Дубининым переглянулись. Ягода впала в задумчивость. Стрелки часов перевалили за цифру одиннадцать.

– Тебе прислать презент из Заокеанья? – вдруг поинтересовалась собеседница, прихлёбывая свой кофе.

– Презент? – переспросила я.

– Ну, я же не могу тебя подержать за ручку. Нашептать на водичку. А вот выслать подарочек – могу. Посмотрим, действуют ли ещё мои чары?

Дубинин толкнул меня локтем и подсказал:

– Джинсы.

И я сразу припомнила, что сплю и вижу себя в настоящих заокеанских джинсах. Главнейшее изобретение человечества. Временами задумываюсь, как люди в старину обходились без удобных шмоток. Мужской костюм – куда ни шло. Но женский! Все эти юбки. Длинные рубахи. Широкие рукава. Тяжёлые головные уборы, ношение которых являлось обязательным. И украшения-обереги повешены где только возможно. Посмотришь на реконструированный образ обычной боярыни начала прошлого тысячелетия – вся завешана. Дунь – забряцает. Как праздничная ёлка.

То ли дело современная одежда. Удобная. Рукава не мешаются (почему меня так всегда бесят рукава?). А главное – джинсы!

ПУСТЬ ВСЕГДА БУДУТ ДЖИНСЫ!!!

– Джинсы! – выпалила я. – Настоящие. Фирменные. Насыщенный индиго. У меня размер… Я похудела…

– Не бойся. Не ошибусь, – Ягода оценивающе осмотрела меня ещё разок.

– Сколько? – вопросил Милорад.

– Да ладно. Я сегодня с утра проснулась и прямо-таки сразу захотела заняться благотворительностью.

– Отлично, – Дубинин потёр руки. – Раз ты добрая, тогда ещё кое-что. Твоя бывшая сестрица не только на Добряне отметилась.

– А я всё ждала, когда до этого дойдёт, – криво усмехнулась Ягода. – Лучезара уж если начинает, как ты выразился, отмечаться, искры летят во все стороны. Как имя той другой несчастной?

– Почему другой? – насупился Дубинин. – Может, другого.

– Ой, я тебя умоляю!

Меня рассмешило, как Ягода раскусила Милорада. Вот и связывайся с колдуньями. Хотя, может, и нет здесь никакого чародейства? Так ясно.

Дубинин рассказал про Любаву. Что найти её можно на «Задружим». Там больше сотни светопортретов.

– Я гляну, – пообещала Ягода.

Они ещё потрепались о всяких мелочах. О количестве снега нынешней зимой, об Академии, о газетных новостях. Ягода записала адрес, куда высылать джинсики. Около полуночи распрощались.

– Напиши Любаве, – предложила я, когда Дубинин собрался уходить.

– Зачем? Ягода обещала попробовать, а не помочь. Разницу улавливаешь? Вдруг ничего не выйдет. А я раньше времени…

– Это ты не улавливаешь.

На другой день я сама написала. Воспользовалась Надёжиным вычислителем. Приукрасила совсем чуть-чуть. Пусть Любава знает, как Дубинин ради неё старается.

Глава XII

В Доброделово я собралась ехать с раннего утра в понедельник. Учёбу, конечно, придётся прогулять – так она теперь всё равно в голове никак не укладывается. Дубинин отговаривал:

– Ну чего зря мотаться? Мозгоправ Лучезары тебе ничем не поможет.

– Почему ты так думаешь?

– К тебе ходил один во время лечения. Помог?

– Я не о лекарской помощи. Он в силах открыть что-нибудь новое о Верещагиной. Подсказать направление. Как ты не понимаешь? Я не могу сидеть на месте. Я должна что-то делать! Время уходит.

На Береста Хабарова Лучезарин вычислитель реагировал всё тем же недоумённым писком. А мне очень хотелось чего-нибудь накопать.

Но в итоге выяснилось, что Милорад оказался прав. Лекарь Гачень занудливо твердил о том, о чём я и без того догадывалась. И разводил руками, уверяя, что сделать для меня ничего не может. А ещё повторил слова Ягоды:

– Лучезара росла недолюбленным, по сути, ненужным ребёнком. Представитель Чародейного сословия во время роста формируется не только как личность, но и как колдун. Магия, как и психика, реагирует на потрясения. Лучезара – человек весьма неоднозначный. Она лечилась у нас. Мы много беседовали. Очень несчастный человек.

– И многие пострадали от её чар? – по лицу лекаря я поняла, что отвечать на этот вопрос честно ему не особо хочется.

– У неё часто случались приступы гнева. Я посоветовал срывать злобу на любом подвернувшемся предмете. Лучше всего у неё выходило с металлами. Особенно с ложками.

– И всё-таки? – попыталась настоять я.

– Лучезара иногда… крайне-крайне редко… – лекарь, морща лоб, подыскивал слова. – Она могла сорваться на животном или человеке. Но за этим всегда следовало раскаяние. И она сразу начинала искать пути всё исправить.

Из услышанного я умозаключила, что все предыдущие колдовские затеи Лучезары не вступали в зловещую реакцию с общественным порядком. Не вызывали даже мизерного резонанса. Отсюда следует:

1. Либо никто не пострадал настолько, чтобы спешить с заявлением в стражу;

2. Либо пострадал, но могущественный отчим Лучезары приложил все силы, дабы дело замять.

А тут она напоролась на не менее могущественное семейство Гуляевых. Эти своего не упустят и обиды не простят. Что я отлично понимаю. Даже поддерживаю. Только мне-то не легче.

– Я думаю, она и сейчас ищет возможность всё исправить. Просто вы об этом не догадываетесь.

Я вздохнула. Если ведьма и ищет способы, то, видимо, никак не находит.

Единственное, что предложил мне Гачень, – это обратиться в Общество анонимных заколдованных. Я представила себе, как захожу в светлое помещение, где кружком на стульях сидят незнакомые люди. Тоже сажусь и объявляю:

– Здравствуйте! Я – Добряна. Я заколдована. Я – наполовину коза.

В ответ жалкие хлопки и нестройный гул голосов:

– Здравствуй, Добряна.

Ну, нет! Я не хочу говорить о болезнях. Я хочу говорить о здоровье. О болезнях можно будет наговориться в старости. Сидя на скамеечке у подъезда. Хая с подругами, такими же старушенциями, молодых, красивых, здоровых. И скрывая зависть под маской ложного морализма.

Глава XIII

С отдыха вернулся Славомир. Загоревший. Как и прежде, нагло улыбающийся. Зорица позабыла про меня и бросила все силы на купеческого отпрыска. Бегала за ним по Академии. Просила интервью, надо полагать. Что ещё? Я видела их мельком, издалека. Похоже, Гуляев огрызался. Заметив в один из дней, как акула догоняет его по пути в столовую, я улыбнулась про себя: «Давай, Зорица, предложи Славомиру деньги. Потянешь ты нужную ему сумму?»

До меня долетел обрывок фразы. Зорица спрашивала про Любаву. Гуляев ответил, что ему нет до неё дела. И прошёл к двери. Странно. Богача потянуло на столовскую еду? Раньше он не снисходил до общепита и компании плебеев.

Ух! Я вспомнила. Сегодня же среда. Конкурс красоты. Вот в связи с чем всплыло имя Любавы. Я знала: Краса ВГА дома. И всё ещё в пятнах. Она ответила мне.

Хренчик-венчик! Я переписываюсь через социальные сети. Казните меня!

Надёжа подошла, когда я пустилась в путь вдоль раздачи. С подносом.

– Завтра в Академию прибудет Всеслав Видный. Я плакат купила. Дам ему подписать, – она сияла, как яйца обнажённого древнего героя (памятника, в смысле), установленного в подземке. Их натирают ежедневно сотни рук. На удачу. Я тоже это делала. Казните меня ещё раз!

– С кем ребёнка оставила? – я взяла с раздачи дешёвый свекольный салат.

– С Малиной. Она сама вызвалась. Мне теорию стихосложения обязательно посетить надо. И контрольную сдать. Ты написала?

– Нет, – кисло ответила я.

– Только бы к нему пробиться, – Надёжа извлекла из сумки заботливо свёрнутый в трубочку – чтоб не помялся – плакатик и показала мне лощёного кровопийцу. – В книгопечатне, где и открытки и плакаты продаются, мне сказали, что их разбирают на ура. Все хотят получить автограф.

– Зорица в будущем – воротила печатного дела, – с уважением констатировала я. – Знает когда, где и что продать.

Личная неприязнь – это одно, но к несомненным чужим талантам я отношусь с долей почтения.

Когда уселась за стол, то заметила, что академскую столовую сегодня облагодетельствовал своим присутствием не один Славомир. Пришли и его друзья. Куда же он без них?

Окружение наследника Гуляевских богатств – тема отдельная. Интернационал. С полными банковскими сейфами. Мне Радмилка всех дружков Славомира расписывала. И прикрепляла каждому обидный эпитет.

Ричард. Сын миллионера с Западных островов. Отец его сделал состояние не на светомобилях, но на чём-то с ними связанном. То ли шины, то ли…

Родители, я предполагаю, сотрудничают, дети приятельствуют. Им тоже в будущем сотрудничать. Найдётся о чём вспомнить из приключений бурной молодости во время обсуждения договоров. Слышала, наше образование ценится за границей. В ВГА учится много иностранцев. Иные из небезызвестных семей.

Лазарь. Этот с Востока. Тоже не беден, но в отличие от Славомира и Ричарда богатством не кичится. Обладает незаурядным умом. И хитростью. Миловиден. Кудряв, смугл, темноволос. Способен заболтать кого пожелает. Преподаватели ему благоволят. Девушки млеют. Лазарь из тех, про кого говорят: далеко пойдёт. В нём явственно ощущается потенциал.

Италмаз. Его семейство приехало из Подпекаемых земель несколько поколений назад. Эти люди совершенно обрусели. Из почтения к предкам сохранили свою веру и традиции. Но никто, глядя на Италмаза, не сказал бы, что он иностранец. Отец торгует пряностями. Сын себе ни в чём не отказывает.

В общем, абы кого Славомир себе в друзья не берёт. А они, я думаю, настолько же избирательны.

К нашему столу подошла Златка с подносом.

– Представляете, мне сейчас предложили в «Красе ВГА» поучаствовать! Девушки у них одной не хватает. Любаву до последнего ждали. Я, что, похожа на Сухову?

– По-моему, ты лучше, – ответила Надёжа.

– Аналогично, – согласилась я. В самом деле так считаю.

– Вот ещё, – презрительно отозвалась Златка. – Заняться мне больше нечем. Мы вечером с Ратмиром в кино идём.

Мимо нас шествовала Зорица. Несла на лице разочарованную печать отказа. Я не удержалась от издёвки:

– Что? Никак не получается вновь запоганить бумагу?

Зорица посмотрела на меня сверху вниз, как на пиявку, высокомерно скривила губы. Потом оперлась на спинку моего стула, наклонилась и прошипела:

– Думаешь, я не узнаю, что ты скрываешь?

– Я разве что-то скрываю? – пришлось вложить все силы, чтобы сделать максимально невинные глаза.

– Я думала по-хорошему решить. А теперь будет по-плохому, – зловеще пообещала Зорица.

– Ай-яй-яй. Страшно. Ты сейчас мои права нарушаешь?

– Нет. Ставлю в известность.

Акула ушла, а Надёжа сказала укоризненно:

– Ты её провоцируешь.

Я неопределённо пожала плечами.

Глава XIV

Возле дверей своей комнаты я столкнулась с Добрыней. Ждал меня. Предложил прогуляться.

– Сейчас?

– Вечером ведь ты не можешь.

Не очень приятное чувство. Мне кажется, он знает обо мне больше, чем я говорила. Возможно, даже больше, чем я сама о себе знаю.

Лицом общежитие стояло к оживлённой Галушкинской улице. Там весь день и половину ночи шумели машины, катался однорельсовый поезд, спешили по своим делам люди, кормились сектанты. На эту сторону выходили окна моей комнаты. С другой стороны тихо. Гаражи, а затем небольшой парк с речкой и арочным мостиком. Последнему лет триста. На нём табличка висит, мол, княжеством охраняется.

В тёплое время года в парке устраиваются пирушки. Посиделки на траве с принесёнными лакомствами. Зимой по заледеневшему спуску к речке катаются дети.

Туда мы и отправились.

Люблю такие дни. Снег блестит на солнце. Ощущается приближение весны. Скоро Масленица. Новый год мне толком не встретить. Это ночь. Нагуляюсь на Масленицу. Наемся блинов. Шумные весёлые дни. Без учёбы. С дневными гуляньями.

Раньше, до рождения арочного моста, Новый год приходился именно на Масленицу. Позднее приурочили к чёткому календарному первому числу. Теперь в березне-месяце можно вообще не трудиться. Только отдыхать. Гуляньями месяц начинается. Гуляньями заканчивается. И это служит обильной пищей для юмористов всех мастей.

– У вас везде на гаражах солнечные батареи, – нарушил затянувшееся молчание Добрыня.

Лишь бы найти с чего начать разговор.

– Кто как накапливает энергию. И для светомобилей в том числе. У вас не так?

– В Прилучье нет светомобилей. Один трактор. И тот довоенный, дизельный.

– Как вы там живёте? – я – дитя большого города. Лебяжье – полумиллионник. Великоград?.. Даже самый мощный вычислитель на просьбу пересчитать предпочтёт застрелиться.

– Славно, – ответил Добрыня. – Там спокойно. А тут спать невозможно.

– Почему согласился приехать?

– Я жил в Ладном несколько лет. Учился там. Столица нашего округа. Мне нравилось. Потом вернулся в Прилучье. Новых впечатлений захотелось. Потому – Великоград. Да, и знаешь, нас не очень-то спрашивали. Прилучье выбрали по жребию, дальше решали старейшины.

– Как они могли вас не спрашивать? – мы миновали витые чугунные ворота парка.

– Отправка в столицу – миссия в некотором смысле политическая. Мы – первые ласточки. Никто не хочет больше резать тех, кто отличается. Полезность, а не агрессия, приобретает первостепенное значение. Торговые связи. Впрочем, может оказаться, что мы так и останемся первыми. А однажды и вовсе перейдём в число последних. Вероятно, даже посмертно, – добавил он с улыбкой.

– Ну тебя, – отмахнулась я, но тоже улыбнулась. – Думаешь, за вами никто не последует?

– По всему городу появляются лозунги «Гнать Забытых из столицы!» – добавил Добрыня уже серьёзно. – На стенах, заборах, асфальте.

Мы опять замолчали, спустились к речке. В воде плавали утки, которым незачем улетать в тёплые края, ведь дома всю зиму подкармливают сердобольные гуляющие.

Я спросила о Прилучье и получила ответ, что жителей в посёлке всего двести человек. Промышляют в основном охотой. Причём пользуются моими земляками. Я про оружие. В Лебяжьем – оружейный завод. Задумалась, как можно в такой глухомани вырасти интеллектуалом. Оказалось, что Ладный совсем недалеко, дети из Прилучья ездят туда в школу.

Двести человек! Это же дома по пальцам пересчитать. Ну, допустим, по пальцам не меня одной. Конечно, для чего им там светомобили? В таком посёлке легко с жителями другого конца без сотового поболтать. Не выходя из дома. И световоз мимо курсирует.

Добрыня поинтересовался, как я жила, пока не приехала в Великоград. Я коротко обрисовала. Никогда не знаю, что о себе рассказывать. Помню, как-то, классе в пятом, учительница родного языка задала писать автобиографию. Она хотела объяснить нам, что это такое, но стоило ограничиться определением. Какую автобиографию можно написать в двенадцать лет? Обычно представитель этого литературного жанра содержит сведения о том, как автор родился, учился, женился, работал, работал, добился… а мы тогда что писали – родился и вот… учусь. Мне задание таким глупым показалось. Дала себе возможность развлечься и написала, что появилась на свет восемьсот лет назад. Участвовала во многих войнах и прочее. Перечислила несколько исторических событий. Зато моя автобиография получилась самой длинной. Только учительнице не понравилось…

В общем, не нашла я, что рассказать Добрыне. Не про школу же. Да и почему я должна откровенничать, а он – нет? Беседа выходила сухой и пресной. Я подумала, что мы можем стать интереснее друг другу, если не будем ничего скрывать. То есть он и так знает обо мне слишком… Короче, когда мы шли через мост, я остановилась и в лоб спросила:

– Кто ты?

Добрыня вновь улыбнулся. На щеках появились ямочки.

– По-моему, ты догадываешься.

Откуда он знает, что у меня на уме? Или у него манера поведения такая – изображать из себя всеведущего?

– Ты не можешь знать о моих догадках.

– Я знаю.

Ха-ха!

Мне совсем не смешно.

– Что ты ещё про меня знаешь?

– Что с тобой происходит после заката. Что ты испытываешь.

– Некрасиво влезать в душу другого, – медленно и негромко вымолвила я.

– Я не влезаю, – он тоже заговорил тихо-тихо. – Просто я видел такое много раз. Сам проходил. И ещё я слышу эмоции так же, как запахи. Ярко.

Я отвернулась. Отошла к краю моста. Облокотилась на каменный парапет. Внизу умиротворяюще журчала вода. Помедлив, Добрыня подошёл и встал рядом.

– Это временно, – начал он (ох, лучше б не начинал!), – пройдёт.

– Когда? – громче, чем хотелось, вскричала я. Не знаю, через что он там проходил, но мне каждый день проходить противно.

Добрыня пожал плечами.

Здорово! Всё он знает, кроме того, что действительно важно.

Я не желала продолжать прогулку. Но почему-то стояла. Ждала, чего он ещё скажет.

– У нас живёт девушка с телом паука, только голова человечья. Вот уже пятнадцать лет. По сравнению с некоторыми тебе просто повезло.

Почему они все меня успокаивают? Вадим Ростиславович, Власта, этот? Да, я помню, сама говорила: «Всегда найдутся люди, кому хуже, чем мне». Но это же не значит, что я должна радоваться невзгодам. Принимать их как данность рано или поздно приходится. Однако до такого я ещё не созрела.

– Я замёрзла. Пойду домой, – резко бросила я, развернулась и сделала несколько шагов.

– Добряна! – услышала окрик.

– И слушай в следующий раз эмоции кого-нибудь другого, – обернувшись, крикнула я и пошла прочь.

В доброе расположение воротилась быстро. Ещё не дойдя до общежития. Я отходчивая. Взвилась, по сути, на пустом месте. Да и не обязан малознакомый человек проявлять чуткость. И вообще плохого он точно ничего не хотел сказать.

Зараза!

Ну не бежать же мне теперь к нему извиняться! Не объяснять же, что у меня просто дни гормонального идиотизма, когда я всех ненавижу! Тьфу ты!

Да наплевать!

Нет. Не наплевать. Видеть его не хочу!

Глава XV

На ступеньках общежитского крыльца стоял Здравко.

– Ты здесь откуда? – огорошилась я.

– Добряна, ты мне так нужна! Так нужна!

Звучит, как дифирамб.

– Что произошло?

– Добряна, спасай! Срочно нужно десять гривен.

Я почувствовала, как мои глаза круглеют.

– Ты мыла объелся? Где я возьму такие деньги?

– Добряна, – Здравко бухнулся на колени. Прямо там, на крыльце. Глаза мои стали ещё круглее. – Меня головы лишат. Срочно нужно. Шестнадцать гривен через двадцать минут отдавать. Шесть я уже нашёл. То есть у меня были. Домой съездить не успеваю. Выручи, а? Должен буду.

Видать, его сильно припёрло. Даже отыскал, где я живу.

Мимо прошли незнакомые девчонки и расхохотались, глядя на нас.

– Встань! – прошипела я, – конечно, будешь. – Я собралась расспросить, что, собственно, произошло, но… И надо же было попасться на глаза Пересвету! Он вышел из дверей общежития. Увидел, как Здравко поднимается с колен. Окинул внимательным взглядом его долговязую фигуру.

– Добряна, пожалуйста!

Я знаю, что Здравко живёт приблизительно в часе езды от «У Владимира». Тоже в общежитии. Он учится на счетовода. И выплата его меньше, чем у меня. Гривны четыре. Академия вообще лучше всех оплачивает жизнь своих подопечных. Правда, по Великоградским меркам да и по меркам Лебяжьего – это сущие мелочи.

Кому же умудрился задолжать этот лопух, что так боится? Головы лишат. Тоже мне. Кто станет с твоей головой возиться из-за шестнадцати-то гривен?

Я посмотрела вслед Пересвету, который направился к ларцу, и проговорила:

– Здравко, у меня нет десяти гривен. Но я знаю, у кого занять. Когда вернёшь?

– Через два дня. В пятницу, – выпалил тот. – Чтоб в Новый год с долгами не входить. Плохая примета.

– А в долгах, в принципе, ничего хорошего нет, – я потащила его за собой, договорилась на вахте, что Здравко – мой гость всего на несколько минут, и мы поднялись на десятый.

В 1003 Ратмир пребывал в одиночестве и в прекрасном расположении духа. Ах да! У них сегодня со Златкой свидание.

– Дубинина нет, – заявил он, едва завидев меня.

– Я к тебе.

– Что-то повеяло опустошением карманов.

Я помялась возле порога. Здравко точно так же мялся на лестнице. Только он ещё и за свою голову переживал. А мне какое дело до его головы? Зачем я здесь?

– Десять гривен.

– Твою мать, Добряна!

Деньги Ратмир всё-таки дал. Под честное слово, что к вечеру пятницы они вернутся в его карман.

Глава XVI

В четверг утром мы встретились с Дубининым в коридоре Академии.

– У меня новость, – начал братец и сразу добавил: – Однозначно плохая.

– Давай, – напряглась я.

– Матушка собирается приехать на следующие выходные.

Ой! Действительно плохо. Мама Милорада обычно останавливается в Великограде дня на три-четыре и ночует у нас в 1407. Смущают её Ратмир с Пересветом. Во всяком случае, она так говорит. А вот Лучезара не смущает. Когда матушка приезжала осенью, то замечательно проводила время с Чародейкой в обсуждении сериалов.

– Ну, я сказал, что ты приболела, а Лучезара съехала, – продолжал отчитываться Дубинин. – А то мама по ведьме скучает. Уж не знаю почему…

– И? – тревожное ощущение во мне выросло именно потому, что Милорад продолжал отчитываться. Обычно он просто ставит в известность о скорейшем приходе чего-то и мы вместе решаем, как выпутаться. А тут стоит, рассусоливает.

– В общем, я сообщил, что ты под небольшим заклятием, тревожить тебя нельзя и всё такое.

– Дубинин, ты обещал! – не сдержала я всей полноты голоса.

– А что оставалось делать?

– Врать!

– Я не умею врать. И потом, ты всегда сама твердила, что врать нехорошо.

– Нехорошо станет нам, когда…

– Да подожди! Я сказал ей, мол, нет ничего страшного, ты просто спишь постоянно. Только не в хрустальном гробу, как она сразу подумала. Помнишь тот фильм? А вполне в обычном. Ну, в кровати у себя, и тревожить тебя нельзя никаким образом. Тут только одна зацепочка. Ты со своей мамой и так редко созваниваешься, а теперь вообще не звони. Я звонить буду. Насочиняю что-нибудь. А то моя узнает. И не нервничай. Моя твоей не расскажет.

– Про тебя я то же самое думала, – позаламывать что ли горестно руки? Ух, вот навалилось-то! Милорадовская мама непременно захочет на меня глянуть. Лежу я, видите ли, в гробу. В обычном. Меня по логике поцелуй излечить должен. Если б это только работало, я бы уже начала искать носителя того самого поцелуя.

– Ну прости, – я видела, что Дубинину и самому неприятно. Как на него злиться?

– Короче, сегодня она снова позвонила. Говорит, что прочитала в умной книжке про целебный источник. Вода из него лечит любую колдовскую дрянь. Правда, далеко, сто с лишним вёрст от Святогорода. Знаю я её умные книжки. Скорее всего, бред престарелого барана. Но она сильно-сильно хотела мне об этом сообщить.

Матушка Дубинина и впрямь чрезмерно увлекается литературой о псевдоцелительстве. При всём моём стремлении пробовать что вздумается, лишь бы отвязаться от козьих ног, я не могу сразу пускаться в путь по её наводке. Занятие это долгое, тяжёлое и, надо полагать, бесперспективное.

– Вот ты за водичкой и поедешь, – я ткнула пальцем в грудь Милорада. – Я же в гробу сплю себе.

– Хочешь – съезжу, – огрызнулся братец.

Из-за поворота выскочила Златка и налетела на нас.

– Ты-то мне и нужен, – она тоже ткнула пальцем в грудь Дубинина. – Сознавайся, идёшь завтра на вечеринку?

– Иду, – осторожно ответил тот.

– Не ходи, подари билетик.

Дубинин изобразил пренебрежение.

– Тебе зачем? – поинтересовалась я.

Выяснилось, что Делец стал обладателем четырёх билетов на Новогоднее веселье. Интересно, Златка знает что-нибудь о писарице? Не помню, чтоб мы разговаривали об этом.

– Два билета нам с Ратмиром, а остальные он отдал Усмарю и ему, – она указала на Милорада.

– Ага, – отозвался тот, – только дареное не передаривают.

– Тогда продай. Радмилка жаждет билетик. А я так давно её не видела.

– Две седмицы? – Дубинин начал переигрывать с пренебрежением. – Не подарю. Не продам. Я сам собираюсь на вечеринку пойти.

Он отвернулся и пошёл по коридору, тут же смешавшись с толпой. Златка скрестила на груди руки и пожаловалась:

– И Усмарь не соглашается. Где достать билетик?

Я развела руками и спросила:

– Не знаешь, кто вчера стал Красой ВГА?

Мне совершенно неважно. Любава просила написать.

– Клуша какая-то с первого курса, – ответила Златка, думая о своём. Потом махнула рукой и убежала.

Академия готовилась к Новому году в последний день. Не такой уж большой праздник. Дни солнцестояний и равноденствий всегда почитались сильнее. Они космические. Благодаря солнцу существует жизнь. А что существует благодаря календарю? Возможность вспомнить, какой сегодня день? Тоже, в общем, неплохо, но для полноценного праздника маловато. Однако человеку дай только повод погулять. К тому же все эти шарики, цветочки, мишура останутся висеть до Масленицы.

Занятия нашей группы затянулись, но, к счастью, закончились ещё засветло. Преподаватель дал понять всем, кто не шевелится, что если завтра контрольные не окажутся у него на столе, то мы войдём в Новый год с долгами. Вот ему со Здравко нашлось бы о чём поговорить. Плохая примета. Да пусть даже ужасная. Как заставить себя сесть за контрольную?

Мы вышли из кабинета, прошли к выходу, и я опешила, соображая, что происходит. Обычно в это время в корпусах почти никого нет. А тут битком. Мимо протиснулись девчонки, неся в руках плакаты со светопортретами Всеслава Видного.

Ах да. Кровопийца. Здесь? Ну не в общежитии же ему автографы раздавать. Поклонницы весь десятый этаж разнесут, если он домой к Забытым заявится.

Я с трудом пробралась к выходу. Вышла на улицу. С удовольствием вдохнула свежий воздух. Запрокинула голову и заметила на крыше общежития огромную птицу. Нет, с такого расстояния (нужно же ещё перейти дорогу, пройти мимо жилого дома и цветочной лавки) она не казалась огромной. Но будь это обычный воробей, я б его вовсе не увидела.

Лифт на сей раз работал. Я доехала сразу до двадцатого этажа, прошла через коридор к чёрной лестнице, поднялась по ступенькам и толкнула металлическую дверь.

Добрыня стоял босиком на снегу. Бр-р-р! Как ему не холодно? В джинсах (приоделся уже в Великограде… И ему не чуждо влечение к заокеанской моде). Держал в руках рубашку с косым воротом (ту самую, домотканую, в которой приехал), украшенную вышивкой. Видно, собирался надеть.

– А ты и днём летаешь? – поинтересовалась я. – Заметят ведь.

– Пусть видят, – Добрыня, замерший на минуту, продолжил одеваться. – Надоело таиться. Сегодня расскажем всем, кто мы.

– А чего раньше молчали?

– Глава советовал не спешить. Утверждал, что народ должен привыкнуть. Не всё сразу. А у меня потребность летать. Это Сивогривов может месяцами без трансформаций.

Я приблизилась к краю крыши. Вид отсюда открывался восхитительный. С нашего четырнадцатого этажа не то. Вернее, не совсем то.

– А почему сегодня?

– Потому что сборище писак. Пригожий кровосос. И куча девочек, визжащих от восторга. Глава решил, что приезд Видного – лучший повод. – Добрыня подошёл, сел на бордюр и принялся надевать ботинки. – Как всё опротивело! Когда я сюда ехал, то ожидал повышенного внимания. Но пора бы уже найти других мальчиков для битья. Сейчас ещё с актёришкой сниматься. Ты тоже пойдёшь за автографом? Академию раздувает от фанатов. Отсюда заметно. Несложно прикинуть, что к кинозвезде не пробиться.

Я, улыбаясь, смотрела на оборотня и думала: «Чего вчера вспылила?»

– Я его терпеть не могу.

– Приятно слышать. Я тоже.

– И потом, вы же там до темноты воздух сотрясать будете?

– Надеюсь, нет. Мне бы сказать пару слов и автограф для сестры взять.

Добрыня закончил завязывать шнурки, встал и выудил из кармана помятый плакатик.

– Ты знаешь, что в природе не водится птиц такого размера? – спросила я. – Разве что страусы. Но им здесь не климат.

– Есть основания думать, что я знаю, кто водится в природе. Я к ней несколько ближе, чем городские жители. И я не страус. Я – орёл. Вожусь в нашем климате уже больше двадцати лет.

Я рассмеялась.

– Ты извини. Я вчера…

Тьфу ты! Обещала же себе не извиняться.

– Поначалу все так реагируют.

– У вас в Прилучье так много заклятых?

Он кивнул.

– И в близлежащих посёлках. Многие заколдованные предпочитают бежать из людных мест. Скрываться в маленьких поселениях. Рядом с оборотнями, уголовниками и Чародеями, избегающими правосудия. Ты ведь тоже прячешься по ночам. А они скрываются всегда, потому что закат с рассветом для них ничего не меняют.

Добрыня посмотрел на часы. Ну вот, ещё один представитель общества пользователей наручных часов в эпоху сотовых телефонов. Объединиться бы ему с Радмилкой и Дубининым в компанию любителей стильных аксессуаров и архаизмов одновременно.

Я поняла, что нужно прощаться, но вместо этого продолжила беседу:

– Расскажешь о них подробнее?

– А ты Новый год одна встречаешь? Пустишь в гости?

Мои знакомые бледнеют при мысли увидеть меня после перевоплощения. Добрыня же разрумянился. Правда, ещё до этой мысли.

– Приходи, – кивнула я, внутренне съёжившись. Вечно со мной так. Зачем соглашаюсь, если боюсь. А если всё-таки хочу попробовать, чего съёживаться?

Дверь Добрыня закрыл своим ключом. Понятное дело, Малина разрешила ему посещать крышу для полётов.

Только я вышла на лестницу, как зазвонил сотовый. Надёжа:

– Добряна, ты в Академии? Я даже внутрь попасть не могу. Здесь толпа возле входа.

Всеслав Видный везде собирает толпы.

– Нет. Я в общежитии.

Да и скоро темнеть начнёт, при всём желании не смогла бы.

– Что же делать? Меня муж всего на полчаса отпустил. Ему на работу. Думала плакат на подпись Видному сунуть – и домой.

– Допустим, я возьму автограф, тогда ты мне контрольную напишешь? – я повернулась к Добрыне и спросила шёпотом: – Поможешь?

Тот усмехнулся и кивнул. Надёжа обрадовалась.

Уф! Одной заботой меньше. Похоже, совмещение с козой толкает меня к деградации. Никогда ещё никто не писал за меня контрольных.

Ну… насчёт «никогда» вру. В школе случалось. Но в Академии впервые.

Кружевная переписка

Лютень, 28. 11199 год.

Весна: Добрыня, я тебе сейчас кое-что скажу. Пообещай, что не откроешь Сивогривову.

Добрыня: Ты нашла себе другого?

Весна: Да ну тебя! Обещаешь?

Добрыня: Конечно.

Весна: Новые угрожают, что откроют всему Численному миру, кто такой Сивогривов. С одной стороны, мне смешно: нашли кого запугивать. С другой – когда-нибудь они выполнят угрозу. Я боюсь за вас.

Добрыня: С тобой всё в порядке?

Весна: Да что я? Меня они пальцем не тронут. Ходят вокруг да около. Улыбаются.

Добрыня: Точно?

Весна: Они мне золотые горы сулят. Настолько сильно хотят, чтоб Сивогривов к ним присоединился, что даже меня готовы принять. И действовать собираются теперь через меня. Он же далеко. Я пошла на речку, а тут они. Человек восемь. Домой к нам уже не приходят. Помнят, как мама гоняла.

Добрыня: Храбр не вернётся в Прилучье.

Весна: Я и не настаиваю. Я готова за ним ехать куда скажет. И не рассказывай ничего. Разозлится.

Добрыня: Он бы выбрал не столицу, а место поскромнее. Но в больших городах нововведения быстрее приживаются.

Весна: Мне неважно куда.

Добрыня: Он приедет за тобой при первой возможности.

Весна: Да я знаю. С наступающим тебя, как бы между прочим. Что у вас нового?

Добрыня: Только год и то после полуночи. А так… сектантов не видно. Верно, убрались в царство снега встречать конец света. Занимательней, чем просто Новый год. Интрига покусывает за пятки. Пульс учащается. Кусок в горло не лезет. Романтика. От общаги эти ребята отодвинулись ещё дня три назад. После того как Храбр с Ратмиром увесисто накачались и в состоянии безудержности взялись гонять сектантов по всей Галушкинской улице. Те и не думали сопротивляться. Пытались глаголить о своей важной миссии. Правда, очень быстро забывали слова и делали ноги. Таким образом, Галушкинская потонула в галухе, а наши основательно погалушились. Никто из местных не говорит «галушиться», но все любят галушки.

Весна: Узнаю Сивогривова. Он сказал, что вам глава подарил билеты на новогоднюю вечеринку. Похвастайся потом, как сходили.

Добрыня: Я не пойду. Не хочу.

Мне без разницы. Могу и с долгами в Новый год, но Здравко-то клялся, божился, что ни в каком случае. Я звонила ему всю вторую половину пятницы. Безликая девица из глубин сотового заунывно вещала о недоступности должника.

Около десяти часов явился Делец. Хозяйски постучал в дверь кулаком. Проорал:

– Вьюжина, где мои деньги?

Ратмир в кредиторах – положение не из приятных. Его должники в случае неуплаты выходят из ситуации с потерями. Должницы отделываются легче. Только я не в том положении. Мелочёвку он мне всегда прощал по-дружески. Человек великодушный. Но мелочёвку я никогда не обещаю вернуть. А тут и сумма немалая. И вернуть обещала.

Влипла.

– После праздников, – проговорила я через дверь.

– На счётчик поставлю, – дал зарок Делец и ушёл.

«Не поставишь», – подумала я и снова позвонила Здравко. Отключён.

Прячется.

Где была моя голова?

Следующему постучавшему я открыла. Добрыня пришёл с бутылкой игривого вина и мандаринами. Я только в этот момент сообразила, что ничего больше на столе у нас и не окажется. Не подготовилась. Слишком дёргалась и нервничала. И продолжала дёргаться и нервничать после прихода гостя. Пока не поняла, что ему и вправду не важно, какие у меня ноги после заката. Несколько успокоила себя этой мыслью и постепенно снова стала натягивать собственные нервы. Да. Он не таращился. Не смеялся. Спокойно вёл светскую беседу. Снова подбивал меня побольше рассказать о себе. А я улыбалась, но не находила себе места. К тому же Добрыня ставил мне мат за матом.

Шахматы я в своё время позаимствовала у Владимира. Деревянные, резные. Ему подарили поставщики. Подарок довольно долго пылился в кабинете без надобности. А как-то мы разговорились, и я сказала, что в детстве ходила в шахматный кружок, – после чего Владимир передарил мне свой подарок. Дубинин прав лишь отчасти. Если дар неугоден, его просто необходимо отдать.

То ли знания, полученные в шахматном кружке, я уже подрастеряла. То ли слишком переживала от того, что другой человек видит меня после заката… (Собственно, ничего он и не видел. Я, изображая патриция, закуталась в простыню и провозгласила, что у нас костюмная вечеринка. Халат в праздничную ночь и при госте показался совсем уж неуместным.) Причина и не важна, важно, что раз за разом я проигрывала.

– Всё потому, что играть в шахматы в новогоднюю ночь – дикость неописуемая, – подытожила я пятую проигранную партию.

– Всё потому, что ты невнимательна.

Будешь тут внимательной.

Около полуночи позвонила Радмилка. Поздравила с наступающим и похвасталась:

– А я на академской вечеринке! Представляешь, уже ни на что не надеясь, приехала вечером в общагу. Ко всем приставала, не продаст ли кто билетик. И тут один из Забытых, тот, который низенький, мне его подарил. Я так одурела, что даже поблагодарить забыла. Такой привлекательный мальчик.

Предсказуемо.

– И тебя с праздником, Барышникова.

– А ещё знаешь что, Добряна, – не замыкайся в себе. Не комплексуй. В том районе, где мой начальник снял помещение под контору, почтальон один ходит. К нам тоже почту носит. Пока счета только. Не знаю, чьи там у него ноги – под хламидой не видно, но заканчиваются они копытами.

Как вы мне все надоели со своей терапией!

За окном гремели фейерверки. Великий князь Святополк поздравлял народ по чужим дальневизорам. А я не отвечала на стук в дверь.

– Тебе хотят пожелать всего лучшего в Новом году, – прокомментировал Добрыня.

– Календарные праздники – чудовищная банальность. Они предполагают обязательность. Другое дело – праздник спонтанный. Этакий порыв души. Поздравления в такой праздник идут от сердца. Они истинны. В общем, пусть себе хотят. Дай я сыграю белыми.

Добрыня повернул доску. Я рассеянно двигала фигуры. Всё поглядывала на своего противника. И вспоминала книгу Волкова. Где он черпал данные? На какие факты опирался? Откуда взял, что в Забытых меньше человеческого, чем в нас?

Я спросила о Ладном. Большой, оказалось, городишко-то. Немногим меньше Лебяжьего. Всё там есть, только в несколько запоздалом варианте. То есть новинки доходят до Забытии немного позднее, что естественно, если задуматься. Даже в Лебяжьем они возникают чуть позже, чем в том же Великограде. А ещё в Ладном полным-полно Забытых и наперечёт Численных. Только там не пишут на заборах «Гнать чужаков подальше!»

– А на каком отделении ты учился?

– У нас в институтах нет отделений. Довоенная программа. Упор на иностранные языки. Понадобилось, когда нелегально мотался на Западные острова. Философия, география, риторика, – он усмехнулся и подвинул пешку, – и прочее.

Ну и болван ты, Волков!

Основательно расслабиться я всё-таки не смогла. Не помогло игривое и равнодушие гостя к моим ногам. Уродство, подаренное Лучезарой, сковывало не хуже цепей. Потому я выпроводила гостя вскоре после наступления двухсотого года.

В ту ночь мне очень хотелось, чтобы слова Ягоды оказались правдой и Верещагину бы так же гробило отвратительное настроение.

И тут пришло сообщение от Пересвета: «Поздравляю. От одиночества не страдаешь?» Мне стало ощутимо лучше. Помнит. Думает. Хотя чего бы ему обо мне думать на вечеринке-то? Где музыка и веселье. Я поулыбалась, и ничего не написала в ответ. Страдаю, не страдаю. Какая разница?

Глава XVII

Я накупила жёлтых журнальчиков, поддавшись на заголовки типа «На меня наложили заклятие, но я справилась». Надеялась выловить оттуда что-то полезное. Кое-что и выловила. Любое грамотное слово (а на печатных страницах встречались и такие) обладает неким целебным эффектом. Во всяком случае, для меня. Хлебом не корми, дай почитать что-нибудь.

В послепраздничный выходной день мы со Златкой бродили по ближайшему к Галушкинской улице «Изрядному». Так называют большие торговые центры в несколько этажей. Своеобразные крытые рынки, где приобрести можно всё. Здесь существует двоякое понимание слова. «Изрядный» значит «выросший из торговых рядов». И одновременно – «выходящий по размеру из ряда вон».

Златка угощала меня кофе в харчевенном дворике второго этажа и листала те самые журнальчики на предмет поиска здравых советов. Мы решили попробовать (в смысле мы решили – а я попробую) некоторые заговоры. (В журналах говорилось, что для этого необязательно рождаться Чародеем.) А также самые элементарные из отваров.

Я на эту бредятину все выходные убила. Хоть бы что сработало. Журналы, жалобно шелестя страницами, полетели в мусоропровод.

После праздников Дубинин стал мрачнее тучи. Что-то явно произошло, но он ни в какую не желал отвечать на вопросы. Ладно бы один-два дня посердился на мир в целом. Впрочем, и это ему несвойственно. Кто знает, может, друзья-изобретатели чего напортачили? Или он сам запорол какую-нибудь важную штуковину? Не говорит, и ладно. Только затягивается что-то негативный настрой…

Позднее я начала думать, что дело в Любаве. Видимо, Ягода ничего не смогла сделать. Бывшая первая красавица ВГА до сих пор не вернулась. Случайно встретив однажды Дубинина на третьем этаже возле кабинета главы, я в очередной раз полюбопытствовала, почему он чернее тучи и что тут делает.

– Почти месяц прошёл. Любава боится, что её могут отчислить. Попросила…

Да, наверное, дело в ней.

В коридоре показался глава. Заметил просителя. По лицу пробежала судорога.

– Милослав, опять вы?

– Милорад, – поправил Дубинин. – Велимир Боянович, тут такое дело…

Я между тем продолжала встречаться с Добрыней. Мы пару раз сходили в кино и один – на выставку светопортретов известной заокеанской актрисы. Эта актриса умерла пятьдесят лет назад, но всё ещё будоражила умы. Как и следовало ожидать, в скором времени, буквально через считанные дни, ко мне прибежала Надёжа. Что характерно – с выпученными глазами. Она доложила: теперь по общежитию ползут новые слухи. Сказывают люди недобрые, мол, Добряне Вьюжиной не хватило Славомира Гуляева. Нынче она собралась извести Доброслава Третьякова. Ну того – мелкого из Забытых, ну того – обаятельного, ну того… В общем, Добряну Вьюжину простые смертные не устраивают, ей подавай знаменитых. Вроде как амбиций полные штаны и прочее и прочее.

До чего я стала популярной личностью! Раньше никто замечать не хотел.

Вам бы, злопыхатели, мои проблемы!

Все следующие выходные я не покидала дом. Не для того, чтоб лишить пищи любителей трепать бескостными отростками во рту. А потому, что следовало поддерживать имидж постоянно спящей особы. Ведь приехала Дубининская мама. Если б я с ней случайно встретилась?

Ко мне братец её не допустил. Это плюс. Принёс всё, что мне могло потребоваться. Тоже плюс. А потом сообщил, что матушка приехала совсем ненадолго. На два дня всего. А ещё два дня она запланировала для поездки в Святогород. Чтобы всё-таки добыть для меня той самой воды из хвалёного источника. А так как на обратном пути она в Великоград заезжать не собирается, то необходимо, чтобы Милорад поехал с ней и привёз водички мне несчастной. Это минус. Я вообще-то несерьёзно говорила: «Сам поедешь». Получилось – накаркала. Как не выходящий из Чародейной летаргии человек может пить водичку? Этот вопрос Дубинин задал маме исключительно для проформы. Он знал, что она найдётся. И она нашлась. Посоветовала натирать меня. Пришлось ехать.

Когда Милорад, умаявшись с долгой дороги (добраться до источника оказалось и впрямь сложным делом), принёс мне бутылочку с чистой прозрачной водой, мы оба несколько минут грустно смотрели на неё.

Потом я спросила:

– И что мне с ней делать?

– На полку поставь.

Не могу даже злиться на него. И злорадствовать не тянет. Что он, действительно, должен был сказать маме? Врать и вправду не умеет. Бедолага. Ради этого ненужного трофея потратил два дня. Я вздохнула и пообещала, что стану натираться привезённой водой. Чтобы братец съездил не зря.

Березень-месяц переломился пополам. Жажда деятельности толкала меня ко всё более диким поступкам. Я обзванивала знакомых. Знакомых знакомых. Малознакомых. Хороших знакомых. И тех, кто близко знаком с теми, кто мне почти не знаком. Кто-нибудь из этих кого-нибудь (теоретически) хотя бы раз в жизни (ну вдруг?) мог столкнуться с волшбой, какую никто не может изгнать из тела. Что они тогда делали?

Я врала, что проблема с заклятием у моей подруги. Некоторые не верили и лезли с советами. Качественных ответов я получила мало. Обычно звучала галиматья типа умывания по утрам мочой младенца. В это бы даже Надёжа не поверила. И не стала б проверять. Несмотря на то что у неё под рукой имеется агрегат по производству необходимой мочи.

Но один способ я взяла на вооружение. Купила оберег, будто бы облегчающий телу изгнание колдовского вреда. Его полагалось носить на шее. Но я уж очень не люблю вешать на себя всякие штуки на шнурочках, потому присобачила его над кроватью. Теперь он оживлял интерьер, а в остальном, по всей видимости, болтался совершенно бестолково.

В один из дней случилось происшествие, основательно потрепавшее нервы. У меня пропала сумка. Так глупо. Я зашла днём в академскую столовую, повесила сумку на спинку стула. Отлучилась на секундочку, забрать стакан невкусного кофе с раздачи. И посетителей в тот момент в столовой находилось немного. По пальцам пересчитать. Но сумка исчезла.

Пока я хваталась за голову, бегала по коридорам, опрашивала возможных свидетелей – прошла масса времени. Концов отыскать не удалось. Да и начал тоже.

Сумка обнаружилась, когда я уже смирилась с потерей её и всего содержимого. Денег, личной грамоты (зачем таскаю с собой документы?), сотового. На другой день она лежала на полу под дверью моей комнаты в общежитии. Ничего не пропало. История показалась подозрительной, но так как никакого объяснения случившемуся я не нашла, то вскоре прекратила об этом думать.

Глава XVIII

Заснула я в тот вечер рано. Почти сразу после превращения. Около десяти разбудил стук в дверь. Открыла по старой привычке. Просто спросонья не сразу сообразила, что время уже послезакатное, а я живу ныне по другому сценарию.

Ох уж эти большие Надёжины глаза!

– Добряна, – прошептала она, втискиваясь в комнату. – Я не смотрю, не смотрю.

Я проснулась окончательно и вдруг осознала, что ей-то ничего не говорила о последствиях Лучезариных выкрутасов. Радмилка проболталась? Или сама догадывается? Скорей – первое.

– Ты знаешь, что Милорад влип в историю?

– Что? В какую историю?

– Я сегодня в Академии видела, как Славомир Гуляев разговаривал с ним в углу. Он с Милорада какие-то деньги требует. За какую-то разбитую машину.

Несколько минут мне потребовалось, чтобы оживить в памяти слова Радмилки, сложить в одну корзину Дубинина, Славомира и разбитую машину, а затем сопоставить некоторые факты.

Больше часа я названивала братцу, но всё время слышала короткие гудки. С кем можно так долго говорить? Позднее сотовый вообще оказался выключен. И тут, понимая, что не усну, я приняла решение выйти из комнаты.

Не самое разумное решение. Однако мне прямо свербило выяснить все тонкости происшествия немедля.

Около полуночи, когда в общежитии тихо и почти темно (только горят в истоках коридоров дежурные лампы), я надела халат, натянула на каждое копыто по три носка, чтобы не стучали, и вышла за дверь. До чего же неудобно всё-таки ходить на чужих ногах. То есть, наверное, можно к ним привыкнуть (как тот почтоносец), но для того пришлось бы прогуливаться после заката чаще, а я стараюсь не вылезать в это время из-под одеяла.

Я закрыла дверь и быстро прошла к чёрной лестнице, которая даже дежурно не освещалась (ах, Малина Борисовна, всё-то ты экономишь!), включила фонарик, встроенный в мобильник, и осторожно начала спускаться. Любопытно, как быстро люди к конькам привыкают? Я каталась в детстве, но поставь меня сейчас – не проеду и сажени. А к роликам? Да и чтоб на каблуках научиться прилично ходить, на них нужно не один час провести. Впрочем, кому как. Ох, мамочки, насколько я знаю, лошадь очень трудно заставить спускаться по лестнице. С другой стороны, лошадь не в состоянии держаться руками за перила. Походили бы вы, кляузники, на моих копытах…

Я уже кляла своё богатое воображение? Теперь оно нарисовало мне, как я наворачиваюсь со ступенек, лечу вниз целый пролёт, носки разлетаются прочь, халат задирается. Несомненный грохот и мои разудалые вопли! Сбегаются свидетели! Красота!

Я добралась до десятого этажа и осторожно выглянула в коридор. Никого. Ни любителей подымить на подоконнике; ни девицы, что играет на гитаре поздними вечерами; ни восторженных слушателей, что логично. И сделала шаг вперёд.

Подошла к двери с цифрами 1003, постучалась. Голос Пересвета предложил войти. Меньше всего мне хотелось, чтобы он меня видел. Но подавила внутри себя желание немедленно исчезнуть и просунула голову в дверь. Пересвет лежал на кровати с газеткой, где печатались кроссворды и разного рода головоломки.

Дубинин обычно в полночь уже дрыхнет. Если его нет, значит на работе. Вот зараза!

– Заходи, – глянул на меня поверх газетки Пересвет.

– Лучше здесь постою, – пробормотала я, совсем не уверенная, что так и в самом деле лучше. – Скажи, Милорад вправду Гуляевский «Гуляй» разбил?

Пересвет отложил газетку.

– Он не хотел, чтоб ты узнала. Предлагаю всё-таки войти, а то пока будешь меня расспрашивать, перед дверью уже толпа соберётся. Станут показывать пальцами и так далее.

Меня будто водой ледяной окатили.

– Ты в курсе? Милорад… – стало очень не по себе. Захотелось отвинтить братцу голову. Чрезмерно стал разговорчивый.

– Добряна, вся Академия толкует, что ночами ты – не ты. А Милорад молчит. Мы с Ратмиром его пытали. Запирали в шкафу и отнимали учебники. Не помогло.

Уф-ф-ф-ф-ф-ф-ф! Ничего хорошего, конечно, но Милорад останется с головой.

– Выключи свет, – попросила я. Пересвет протянул руку и щёлкнул выключателем торшера, в свете которого я в прошлый раз ждала его возвращения. Торшер когда-то стоял в 1407, но мы с девчонками решили, что он попусту место занимает, и отдали Дубинину. Я юркнула в комнату, залезла с ногами на кровать Милорада (ничего, простит!) и укрылась покрывалом.

– В темноте даже лучше, – лениво произнёс Пересвет. – Ну и что тебя волнует сильнее? Разнесение светомобиля Гуляева? Или в каком виде тебя представляют остальные?

Перед моим внутренним взором возникли весы. На одной чаше сидел Дубинин с дубиной, на другой – теснилось многообразие моих воплощений, какое могло взрасти в головах кумушек. Равновесие.

– Одинаково, – отозвалась я, – но начни с Милорада.

– Ну, как я уже отметил, он не хотел, чтоб ты узнала, – пружины кровати Пересвета заскрипели, он устраивался поудобнее. – Учти, на суде я всё буду отрицать.

Я зачем-то кивнула. Кто кивает в ответ на шутки? Опять дёргаюсь. В комнату проникало достаточно лунного света, чтобы Усмарь видел моё состояние.

Он продолжил:

– В то время, когда глава посылал проклятия на ваши с Лучезарой головы…

– А я тут при чём? – не смогла не возмутиться.

– Окаменение Гуляева так попортило кровь Бояновичу, что он всех вокруг винил. Когда Дубинин возымел намерение побороться за правду, то понял, что требовать справедливости только от главы недостаточно. Тем более что тот и не рвался становиться справедливым. Милорад привязался к отчиму Лучезары, которого встретил в приёмной главы. Папаша Верещагин сказал, что ему нет до тебя дела, сама справишься. Тогда твой брат пристал к родителям Славомира – они его послали. Он вспылил. Взял палку и, громогласно матерясь, пошёл бить стёкла «Гуляя». Или не громогласно, или не стёкла, или не палкой. В общем, мы с Дельцом узнали об этом поздно. А то остановили бы. А возможно, и помогли. В зависимости от настроения. Ведь это же так увлекательно – громить чужой светомобиль!

Шутник. Мне вот не до смеха.

– На стоянке есть-таки камеры?

– Нет там камер. Видимо, нашлись свидетели. В переулке мало кто ходит, но разбой творился средь бела дня. Кто-то из академских, наверное, в окно выглянул.

– Сколько Гуляев требует с Дубинина?

– Вопрос интересный. Можно минуту на размышления? А лучше выведай сама. Попробуй запереть брата в шкафу и отнять учебники. Насколько я знаю, Гуляев, когда вычислил Дубинина, дал ему две седмицы, чтобы найти деньги. По моим подсчётам, две седмицы уже прошли. Или истекают со дня на день.

– Я недосмотрела. Замечала же: что-то у него происходит. Вся в своей Проблеме! – Случается со мной такое. Начинаю посыпать голову чем попало в знак скорби. – Кстати, о моей Проблеме. Всё, что растрезвонивают, – неправда!

– Да ну? – Пересвет повернулся ко мне, и в сумраке я увидела, как изумлённо взлетают его брови. – А я-то, дурак, поверил, что именно ты в прошлом году участвовала в покушении на князя Добролюба.

– Ты знаешь, о чём я.

– Тогда, может, включим свет?

Вопрос окунулся в тишину.

– Не надо, – помолчав, ответила я.

Снова накатило желание придушить Лучезару. Оно с неизменным постоянством накатывает на меня несколько раз в день.

Или хотя бы стукнуть подушкой…

Заклятия всегда не вовремя, правда?

– Как бы Дубинину помочь?

Мысли вслух, ничего больше.

– Делец ему сказал, что способен достать денег. Что поможет, раз так сложилось. А Милорад ответил, мол, у него есть идея и помогать ему не нужно.

– Идея? – скептически вопросила я. – У Милорада? Что-то мне это не нравится. Не собирается ли он в подвале главного корпуса, вооружившись алхимическими трактатами, гнать через змеевик золото из свинца?

Требовалось обдумать положение. Я попрощалась и отправилась к себе. Повезло, что никого не встретила. Расхаживаю тут!

Обычно Дубинин очень спокойный человек. Вдумчивый. Рассудительный. Просчитывает наперёд последствия своих действий и слов. Чтобы его понесло в чужую степь в порыве ярости… Не припомню такого. Случалось, конечно, и он выходил из себя. С кем не бывает? Но итоги оказывались менее разрушительными.

Глава XIX

Я ещё не заснула. Только впала в дремотное состояние. И вдруг услышала, что в замке поворачивается ключ. Открыла глаза. Мелькнула мысль: не может быть. Второй ключ – Радмилкин, с мышкой – я забрала у Дубинина вчера, когда сумка пропала. А потом сумка обнаружилась с ключом же…

Следовало соображать быстрее, но я лишь вяло хлопала глазами. Затем события стали развиваться с бешеной скоростью.

Дверь отворилась. В щель просунулась тонкая рука и коснулась выключателя. Я зажмурилась и тут же услышала радостный голос Зорицы:

– А вот и я!

– Ополоумела? – пока я беспомощно моргала, Зорица подскочила к кровати и сдёрнула с меня одеяло.

– Снимай! – крикнула она своей подруге, и меня совсем ослепили вспышки светописца.

– Ты!.. – бестолково пропустив несколько мгновений, я вскочила и бросилась на агрессоршу. Мы повалились на пол. Пока я тратила силы на Зорицу, её сообщница всё переводила на снимки память аппарата. Когда до меня дошло, что именно светописец достоин уничтожения, а никак не Зорица, я попыталась вскочить и добраться до второй девицы. Но первая ухватилась за мою рубашку и вновь повалила. Не знаю, сколько длилось противостояние, сопровождаемое негромкими ругательствами, только потом Зорица прокричала подружке:

– Уходи! – а сама вцепилась в меня ещё крепче.

Та мигом пустилась бежать. Я услышала из коридора быстрый затухающий стук подошв её обуви. Рванулась кинуться следом, но Зорица повисла, обхватив меня за талию. Ещё несчитанное количество мгновений прошли в бесплодных попытках освободиться. Затем Зорица отпустила сама и отскочила в сторону. Я от неожиданности потеряла равновесие и повалилась на пол. Впрочем, она тоже не удержалась. Когда я обернулась, Зорица поднималась с колен. Пожалуй, стоило учиться ходить и даже бегать на козьих ногах. Обещала же себе в лечебнице. А то и стою-то на них неуверенно.

– Ну ты прям красотка, – рассмеялась Зорица, прошмыгнула мимо меня и выскочила из комнаты.

Ни малейшего смысла бросаться вдогонку я не видела. Подружка уже далеко. Снимки утром увидит вся Академия. Что сейчас копытами махать? Да и – посмотрю правде в глаза (или куда там ей обычно смотрят?) – физически не смогу я сейчас побежать. И догнать никого не смогу.

Я подошла к двери, вынула из замочной скважины ключ и осмотрела его. Новенький, блестящий. Вот и объяснилась пропажа сумки. Стоило отнестись к ней менее беззаботно. А я-то тоже дурёха. Всегда, закрывая изнутри дверь, достаю из замка ключ. Привычка с тех времён, когда у меня имелись соседки. Мало ли в какое время им вздумается домой вернуться. Не вставать же среди ночи двери гулёнам открывать.

Я заперлась. Машинально снова вынула ключ из замочной скважины, выключила свет, опустилась на край стола и уставилась в окно. Эх, зря, выходит, не улепетнула в Лебяжье. Сидела бы дома. В Академии поговорили бы и выкинули из голов. А теперь не выкинут.

Через час я ещё не спала. Лежала на кровати, уставившись в потолок. Лезли дурные мысли. И вопрос: не поджечь ли книгопечатню Зорицы ради эфемерной надежды на спасение своей тайны?

И тайна – уже не тайна. И поджигать я не умею.

Добрыня говорил, что у тех, кто всячески пытается скрывать существование заклятия, только больше трудностей возникает. Так ли? Если б я сразу не стеснялась показываться во всём послезакатном благолепии, искателей правды это обескуражило бы? Может, они ошалели бы от моего равнодушного отношения к собственному виду и кривотолки иссякли, не родившись?

Нет. У нас всё по-другому. Добрыне легко говорить. Он в своём Прилучье кое-чего насмотрелся. Великоград – не Прилучье.

Я его как-то спросила, во время прогулки после кино, какую волшбу он испытал и как избавлялся. Собеседник посмеялся. Не думаю, что смогу смеяться над своими козьими ногами, даже после того как они исчезнут (скорей бы!). Добрыня иначе относится к таким вещам. Ответил, что тоже превращался в разных живых существ и даже – в неодушевлённые предметы. Много раз. И тот, кто накладывал на него заклятия, не всегда мог сам их снять. Приходилось обращаться к местной Яге. Похоже, эти эксперименты весьма радовали и подопытного, и того, кто их проводил. Такое явно не по мне. Существует ли вероятность, что Общество анонимных заколдованных поможет мне изменить отношение к случившемуся? (Ведь все наши переживания – это не вопрос пола, возраста или ситуации. Это всегда вопрос отношения.) Сомневаюсь…

Вслед за раздумьями как-то неожиданно, вроде не сразу, но в то же время резко, начался кошмар. Мне чудилось, что я не сплю, а всё ещё смотрю в потолок. И вот в комнату входит Лучезара, берёт свою подушку, подходит и кладёт мне на лицо, а я задыхаюсь, задыхаюсь…

Я открыла глаза и буквально почувствовала, как волосы на голове встают дыбом. Да и шерсть на нижней половине тела зашевелилась. В замке опять поворачивался ключ!

Ну уж этого точно не может быть. Потому что не может быть никогда!

Я ринулась вскочить, но поняла, что не могу двинуться. И закричать не могу. Я снова могу всего лишь моргать. Стало страшно, ибо в комнату проникло волшебство.

Дверь открылась. Вошла Лучезара. Я не видела её. Луна давно спряталась за облаками, а света уличных фонарей не хватало. Но я пребывала в абсолютной уверенности, что явилась именно Лучезара. Не возникло ни малейшего сомнения. За какие-то несколько секунд я успела себе надумать всего самого страшного. Но тут Лучезара подбежала, села на пол рядом с кроватью и быстро-быстро затараторила:

– Добряночка, пожалуйста, не бойся. Заклятие молчания исчезнет через три минуты. Только не кричи, прошу тебя. Я ничего плохого не сделаю. Добряна, прости меня…

Говорить она умела просто с сумасшедшим накалом. Пока заклятие медленно рассасывалось, я выслушала уйму слов о том, что Чародейка всё последнее время безумно тосковала, что просто патологически сожалеет о происшедшем и что ей больше некуда пойти. Она умоляла не поднимать паники, а лучше пустить силы на то, чтобы понять её и попытаться простить. И принять у себя в комнате.

Когда я осознала, что уже в состоянии шевелить губами, то только и смогла прошептать:

– Ты, что, извиняться пришла?

Мне показалось это таким нелепым и… непредвиденным.

– Да, – кивнула Лучезара. – Мне правда-правда-правда очень стыдно. И… это невыносимо, Добряна. Если ты меня прогонишь, я… я…

Я кашлянула, чтобы прочистить горло и закончила фразу:

– Ты отправишься в острог.

Пошевелила руками, ногами, села и сверху вниз уставилась на Чародейку.

– Неврастеничка пристукнутая! Тебе лишь передо мной стыдно? Или перед Славомиром и Любавой тоже? И ты!.. пришло же в голову сюда вернуться. Ненормальная! Ну не закричу я сейчас, так утром тебя кто-нибудь увидит и поднимет хай. Как я могу тебя не выгнать? Что значит: тебе некуда пойти? Где тогда тебя носило больше месяца?

Из всего услышанного Лучезара вычленила только имя Любавы.

– А что Сухова?

– Сухова из-за тебя потеряла венец красавицы. Сидит в своём Щукинске. Глаз на улицу не кажет.

От Любавы пришло письмецо дня три назад. Она сообщила, что новые пятна перестали появляться, но старые ещё не сдают позиций. Каким-то непонятным образом мы с ней успели стать подружками по переписке. Я и Любава. Немыслимо. Почему она начала мне доверять? Потому что я, как и Дубинин, принимаю участие в её судьбе? Так я – исключительно ради братца. Или нет? Или из солидарности?

– Я не знала. Про Славомира в «Новостях» упоминали. Когда передавали, что меня ищут за попытку убийства и нанесение вреда здоровью колдовским способом. Про тебя ничего не говорили, но я догадывалась, что не могло не хватануть после того, как у меня мозги затуманило. Да не хотела я его убивать. И тебе вредить не хотела. Так уж получилось. Заклятие не могло не сработать. Мне иногда тошно от собственных возможностей.

– Прибереги слова раскаяния для суда, – круто оборвала я.

– Не выдавай меня. Я сделаю всё, чтобы исправить содеянное. Только не выдавай меня! И без того мерзко.

Видимо, Ягода сказала правду. Лучезара действительно сильно переживала. Выглядела она ужасно. Бледная. Осунувшаяся. С кругами под глазами. С грязными волосами. Вся помятая.

– Что исправить? А как же твой «невозврат»?

– Это другое. Я отменить действие наложенного не в силах. Но пробовать новое вполне…

– Вот ещё, – я показала ей кулак. – Только попробуй на мне опять способности свои испытывать. Это видела? – я откинула одеяло и показала Лучезаре копыта. – Сыта тобой по горло. Когда они исчезнут?

– Не знаю, – Верещагина всхлипнула, глядя на мои ноги. Я снова укрылась. Не из-за неё. Из-за себя. – И не предполагала, что могу такое выдать. Я никогда не предполагаю, но при спонтанном чародействе, когда злюсь, жутко получается.

– Подожди. Несколько минут назад ты мне точно объявила, когда иссякнет заклятие молчания. Выходит, про него ты знаешь, а про козьи ноги – нет?

– Долго объяснять, – пробормотала Лучезара. Она всё так же сидела на полу, обхватив ноги руками. И обувь не сняла. А я полы вчера мыла.

– Ничего. Никуда не тороплюсь. Выспаться сегодня уже никак не удастся. Вперёд, – потребовала я. – И разуйся!

Она решила, что я уже согласилась на очередное вторжение в свою жизнь, и бросилась исполнять указание.

Поразительно! Раньше стоило повысить на Лучезару голос, как она принималась плеваться искрами гнева и уничтожать имущество. А тут – как шёлковая. Интересно, это тоже естественная реакция на детскую клятву, упоминавшуюся Ягодой?

– Есть заклятия много раз отработанные. Изначально накладываемые на определённый период времени, – начала толковать Верещагина. – Подходя к двери, я сразу творила твоё оцепенение на три минуты. Тебе в этот миг могла я присниться.

– Да. Это сущий ужас, – сердито брякнула я, – когда полночи не спишь, вдобавок и ты видишься. Ключи ещё эти бесконечные. Я забыла, что у тебя тоже есть.

– Так вот, – Лучезара меж тем вытащила свою сумку из-под кровати и начала по-свойски переодеваться. – Ты думаешь, как я в былые времена накладывала тишину на лестнице? Когда мы тут пиры всем этажом закатывали? Сразу устанавливала длительность. До двенадцати часов. Или до часу ночи. Всё само собой развеивалось к положенному сроку. А с тобой, как и со Славомиром, я и не помню, что говорила. Я про его окаменение по радио услышала. Сама обалдела. А про твои ноги только сегодня узнала. Абсолютно не имею понятия, как долго они будут держаться. Добряна, – в голосе колдуньи звучало сожаление, – а как ты на учёбу ходишь? Все ржут и пальцами показывают?

Я рассказала о суточно-переменном действии Лучезариного зла.

Ведьма издала вздох облегчения.

– Слава богам! Хотя бы не постоянно.

– Да ты знаешь, – прикрикнула я, – сами моменты превращений – штука тоже не из приятных.

Мы помолчали несколько минут. Лучезара продолжала переодеваться. Копалась в вещах, небрежно скомканных мной. Я глянула на экран сотового, чтобы узнать время. Тот самый момент, когда либо слишком поздно, либо несусветная рань. И не определиться. Возможно, мне сегодня уже не уснуть. Стоит кофейку сварить. Да обдумать, как прожить наступающий день. Я не сомневалась в том, что Зорица продемонстрирует красоту мою писаную всем желающим.

– А ты, кстати, надолго ко мне заглянула? День? Два? – в моём сонном мозгу вопросы неохотно облекались в слова.

– Я поживу у тебя? – Лучезара села на кровать и настолько просяще на меня посмотрела, что я даже не знала, чему удивиться сильней. Тому, что она вообще умеет просить (а не требовать), чего с ней раньше не случалось. Или тому, что беглая преступница собирается укрываться от стражи на месте преступления в компании с пострадавшей.

– По-моему, я сошла с ума, – начала я, – или ты. Ты же… Лучезара, ты с дуба рухнула? Как ты собираешься здесь жить? Тебя утром же благоразумные соседи сдадут куда полагается. Ты в курсе, что за тебя Гуляевыми награда положена? И к слову, мне тебя покрывать совсем не резон. И награда мне нужна, Дубинина выкупать. У тех же, твою мать, Гуляевых! Вот как сложилось-то, а?!

– Я тебе помогу, – Лучезара добавила ко взгляду побитой собаки ещё и жесты, выражающие горе. – Я что-нибудь придумаю – обещаю. И насчёт Милорада тоже. А в чём дело?

– Тогда метнись – свари кофе, пока на кухне никого нет. А мне отварчику надо глотнуть. Потом обговорим новые жёсткие правила твоего проживания.

– Ладно, – ведьма, разулыбавшись, соскочила с места. – А по поводу соседей ты не волнуйся. Глаза отводить я умею прекрасно. Сил это отнимает много, зато меня никто не заметит.