Kitabı oxu: «Фигурное катание. Стальные девочки»

Посвящается Валентину Николаеву – удивительному специалисту, благодаря которому я сумела узнать фигурное катание, полюбить его и понять, что победа – это не обязательно главное, а поражение не обязательно трагедия. А кроме того, сумела совершенно другими глазами взглянуть на фигуру тренера – человека, от которого в моментвыступления его спортсменов, казалось бы, ничего не зависит, хотя на самом деле зависит все…

© Елена Вайцеховская, текст, 2020

© Григорий Сысоев / РИА Новости, фото, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Глава 1
Осторожно, женщины! или Вместо предисловия

В последних числах декабря 2019 года я летела в Красноярск на чемпионат России по фигурному катанию, где впервые за много лет мне не нужно было работать. Этому предшествовали два года, проведенные в должности штатного обозревателя в редакции «Р-Спорт» – спортивном подразделении международного информационного агентства «Россия сегодня». Небольшой по жизненным понятиям срок вместил в себя зимнюю Олимпиаду в Пхенчхане, домашний футбольный чемпионат мира и еще пяток различных мировых первенств. Бонусом шла престижная и жутко денежная премия наиболее пафосного в стране конкурса «Спортивный Парнас» и… увольнение в никуда за недостаточную комплиментарность во взглядах на фигурное катание – именно в такой формулировке до меня неофициально, но сразу из нескольких источников была доведена точка зрения одного из высоких руководителей Агентства, чья шестая или седьмая по счету супруга оказалась рьяной фанаткой этого вида спорта.

Заявление мне подписали аккурат в день тридцатилетия моей журналистской работы: первыми соревнованиями, на которых мне довелось работать в официальном статусе, был чемпионат СССР 1989 года по фигурному катанию, который сейчас я толком, наверное, и не вспомню.

На недоуменные вопросы друзей и знакомых, какого черта я в статусе безработной вообще потащилась под Новый год в Красноярск, заплатив за билет сумму, достаточную для того, чтобы минимум дважды слетать в Вену, Париж или еще десяток европейских столиц, отвечала: «Составить компанию мужу».

Это было абсолютной правдой. На протяжении двух с лишним десятков лет мы с мужем, спортивным фотографом, фактически никогда не ездили в командировки и отпуска друг без друга, и перспектива остаться под Новый год в одиночестве ввергала нас в уныние. Ну и какое значение в этом случае имела цена на авиабилет?

Запоздалые мысли о том, что, наверное, все-таки не следовало ехать на соревнования без перспективы на них работать, в первый же день чемпионата были развеяны. В пресс-центре я оказалась за одним столом с пожилым японским коллегой – журналистом телевизионного концерна «Асахи», приехавшим в Красноярск ради Алины Загитовой: телекомпания собиралась снимать фильм о том, как невероятно любимая японцами фигуристка, выигравшая за полтора года взрослых выступлений все существующие в фигурном катании титулы, будет сражаться с тройкой совсем юных учениц своего же тренера – Этери Тутберидзе. Под этот проект японскому коллеге заранее были сделаны визы, куплены билеты, оплачено жилье и добыты все необходимые разрешения и аккредитации.

Не учли японцы лишь того, что за две недели до чемпионата страны олимпийская чемпионка официально объявит о том, что временно приостанавливает свою спортивную карьеру и в Красноярск не приедет.

Без Загитовой японец грустил. И был, как мне показалось, даже благодарен за то, что периодически я развлекала его разговорами об Алине.

* * *

Когда-то я точно так же расспрашивала другого японского журналиста о Мао Асаде.

В декабре 2005-го 15-летняя фигуристка ворвалась во взрослый мир фигурного катания столь же нахально, как это сделала Загитова в декабре 2017-го.

Просто Асаде тогда повезло меньше: 15 лет ей исполнилось после 1 июля 2005 года, и это означало, что японка не сможет принять участия в зимних Олимпийских играх—2006 в силу возрастного лимита, установленного ISU – Международным союзом конькобежцев. Добиться для юной фигуристки персонального разрешения ISU на выступление в Турине у спортивного руководства Страны восходящего солнца не получилось, хотя, по слухам, в ход была пущена очень тяжелая как спортивная, так и спонсорская артиллерия. Вот и получилось, что самым ярким впечатлением того сезона для многих болельщиков осталась не Олимпиада, а финал Гран-при, в котором юная Асада с упоением сыграла свою первую взрослую победную роль.

Много лет спустя, когда уже близилась к завершению карьера Мао в статусе четырехкратной победительницы финалов Гран-при, трехкратной чемпионки мира, вице-чемпионки Игр-2010 в Ванкувере и главной неудачницы Олимпиады в Сочи— в 2014-м, я спросила приятельницу, прекрасно знакомую с культурой, обычаями и языком Страны восходящего солнца, почему именно эту фигуристку в Японии любят так, как никогда не любили никакую другую. И услышала в ответ:

– Для японцев Асада – символ женщины эпохи Хэйан, просвещенного самурайства: маленькая, с идеальной по японским меркам фигурой, с правильными классическими чертами лица, кроткая, но в то же время очень сильная, умеющая за себя постоять. На льду Асада своими движениями, мимикой, пластикой способна выразить чувства, близкие каждому человеку. При этом она недосягаема. Женщина-махаон…

– Подождите, но как же в эту картину абсолютного совершенства вписываются откровенные неудачи Асады в виде проигранных турниров, ее технические недостатки, недокруты, падения? – переспросила я собеседницу.

– Так же, как они вписываются в картину несовершенства живого человека, стремящегося к достижению идеала, – последовал терпеливый ответ. – Это тоже в духе японской ментальности – стараться вновь и вновь преодолеть препятствие независимо от того, считают окружающие это реальным или нет…

Разговаривая с коллегой из «Асахи» в Красноярске, я не преминула воспроизвести ему тот давний разговор.

– Вам дали очень правильное объяснение, – вежливо закивал японец. И внезапно прямо на бумажной салфетке, которую он выдернул из-под картонного стаканчика с кофе, стал вычерчивать синусоиду. Начертив, ткнул пальцем в нижнюю точку кривой линии.

– Смотрите: настоящая сила Асады всегда заключалась в том, что, даже показывая минимальные результаты, она оставалась недосягаемой для тех, кто в Японии шел за ней следом. Хотя должен признать: в нашей стране никогда не было такого количества талантливых девочек, как сейчас у вас, в России. С ними, похоже, не выдержала конкуренции даже Алина. Хотя лично мне очень жаль. Дело в том, что мы, японцы, ставим превыше всего не тот момент, когда спортсмен стоит на пьедестале, а тот, когда он вот отсюда (с этими словами японец снова ткнул в нижний изгиб синусоиды пальцем) начинает выбираться наверх, преодолевая себя. Потому что именно тогда становится по-настоящему понятно, чего человек стоит.

– А что вообще говорят у вас в стране по поводу того, что происходит в российском одиночном катании? – поинтересовалась я скорее для того, чтобы не дать угаснуть беседе, и готовясь услышать традиционный для японской публики обтекаемый и щедро расцвеченный превосходными эпитетами ответ.

Собеседник отреагировал иначе. Он повернулся к сидящей рядом переводчице и, перейдя на японский, торопливо о чем-то заговорил, время от времени и явно со смыслом постукивая ногтем по пустому картонному стаканчику из-под кофе. Женщина с пониманием кивала, делая какие-то пометки в рабочем блокноте. Потом обратилась ко мне.

– Он не хочет в разговоре с вами произносить то слово, которым полны все японские форумы о фигурном катании. Его очень сильно расстраивает, что о фигурном катании вообще стали так говорить. Но еще сильнее его расстраивает то, что это слово становится все более и более популярным.

– И что же это за слово? – по-русски поинтересовалась я.

Переводчица покосилась на японца и вполголоса по-русски сказала:

– Одноразовые…

* * *

По сути, мой японский визави всего лишь озвучил то, о чем не первый год говорилось за кулисами всех мало-мальски значимых турниров по фигурному катанию в адрес российских одиночниц. А точнее – в адрес одного-единственного тренера – Этери Тутберидзе, ворвавшейся в элиту мирового тренерского цеха столь же стремительно, как все ее подопечные, начиная с Юлии Липницкой, врывались в элиту женского одиночного катания.

Взрослый век Юлии, «золотой девочки Сочи», получившей на своих первых и единственных Играх медаль высшей пробы за участие в командном турнире, начался осенью 2013-го и закончился в 2015-м. Карьера двукратной чемпионки мира и наиболее вероятной претендентки на олимпийское золото Пхенчхана Жени Медведевой уложилась в два года и четыре месяца.

Когда в 2016-м Женя Медведева выиграла взрослый финал Гран-при, а затем одержала свою первую победу на чемпионате Европы, я написала в одном из репортажей:

«Думаю, что не ошибусь, если скажу, что главная цель проекта „Медведева“ заключается отнюдь не в долгой и красивой карьере. А всего лишь в том, чтобы выиграть в этом сезоне вслед за финалом Гран-при и чемпионатом Европы еще и мировое первенство. Если так, то в контексте этой задачи вообще не важно, что будет со спортсменкой дальше. Потому что, даже если Женя сумеет относительно безболезненно преодолеть проблемы роста, она непременно угодит в капкан – по совершенно объективным причинам потеряет способность бороться с очередной чудо-малышкой, которая (что совершенно не исключено) станет очередным проектом ее собственного тренера…»

Резонанс получился сильным. За эти слова меня публично предала анафеме даже бесконечно уважаемая и любимая мной Татьяна Анатольевна Тарасова. Комментируя чемпионат в прямом эфире, она долго и театрально сокрушалась, что журналист, который сам был спортсменом и выигрывал олимпийское золото, может оказаться столь жестоким и необъективным по отношению к маленькой талантливой девочке.

Три с половиной года спустя саму Тарасову потребуют навсегда отстранить от эфира за комментарий по поводу внезапно оборванной карьеры Загитовой: «Жаль, что продолжительность спортивной жизни олимпийской чемпионки измеряется только тремя программами…»

Эпоха Загитовой действительно оказалась непродолжительной. При этом Алине фантастически повезло: она подобралась к олимпийскому золоту Пхенчхана в свой самый первый взрослый сезон, причем под надежным прикрытием более старшей и гораздо более титулованной Медведевой, то есть не слишком загружая голову ответственностью за результат. Если бы Загитова вышла на свою первую Олимпиаду в статусе лидера, золота у нее могло не случиться, тем более что юная спортсменка, в отличие от своей предшественницы, никогда не отличалась стабильностью. Иначе говоря, 15-летняя девочка ухватила тот единственный счастливый билет, который вообще существовал, и сделала то, чего до нее не удалось ни Липницкой, ни Медведевой.

А осенью 2019-го Загитову сильно потеснили на взрослом льду сразу три спортсменки из группы ее же тренера – Александра Трусова, Анна Щербакова и Алена Косторная, или ТЩК, как немедленно окрестили троицу болельщики.

Трагизм ситуации заключался даже не в том, что молодые соперницы оказались олимпийской чемпионке не по зубам. А в том, что гениальная в плане добычи медалей система, благодаря которой мир и получил Липницкую, Медведеву, Загитову и ТЩК, изначально не предполагала возни со взрослыми спортсменками. Ничего личного, как говорится, просто бизнес, жестоко, но метко охарактеризованный в Красноярске моим случайным соседом по столу.

* * *

Впрочем, бушующие по этому поводу страсти уже не слишком меня волновали: к тому времени я перестала быть штатным журналистом и вообще не планировала искать новую работу. Как и менять свои взгляды на спорт в угоду потенциальным работодателям, и тем более – их женам.

С другой стороны, благодаря этому увольнению была написана книжка, которую вы сейчас держите в руках. Она прежде всего о женском одиночном катании – самом хрупком и, наверное, самом жестоком виде спорта, таком нежном со стороны. Здесь, как и в других моих книгах о большом спорте, не будет выставочных картинок или приукрашенной действительности. Скорее – это попытка в очередной раз понять, что стоит за ценой того или иного успеха. Почему звезды рождаются столь мучительно, а гаснут порой мгновенно? Почему кого-то забывают сразу, а иных запоминают на десятилетия независимо от того, насколько долог был их спортивный век? И зачем вообще люди лезут в эту адскую кухню большого спорта, где, по меткому выражению Алексея Мишина, температура внутри даже одной отдельно взятой группы бывает столь высока, что человек теряет способность ее выдерживать, даже близко не подойдя к собственной вершине?

А начать эту книгу я хотела бы с событий десятилетней давности. С истории о том, как меня обворовали в Париже и что из этого вышло.

Глава 2
Брайан Орсер и его команда

Спортивная память – штука короткая. Даже журналисты, привыкшие фиксировать все тщательнее, чем кто-либо другой, редко вспоминают детали уже прошедших событий – все это постепенно обретает довольно размытые очертания. Вот и сейчас не вспомню, в каком именно году мне довелось пережить в Париже одно из самых больших разочарований, обернувшихся в итоге одним из самых оберегаемых мною знакомств.

Разочарование называлось «Отель „Кларет“». Когда-то я разыскала его близ Берси и сразу безоглядно влюбилась. Отель был крошечным, очень уютным, с изысканным, оттенка слоновой кости, английским фарфором за завтраком и свежайшей выпечкой. И с возможностью жить в мансарде, где через узкие проемы окон в комнату заглядывало парижское небо. Мансардные номера выгодно отличались размерами от стандартных гостиничных клетушек: в городе, где по вечерам, за ужином, посетители ресторанов то и дело задевают локтями соседей, дополнительное личное пространство – большая роскошь. «Кларет» предоставлял ее за вполне умеренную плату. То есть безусловно стоил как денег своих постояльцев, так и их любви.

Но именно там меня совершенно бессовестно обворовали.

Случилось это во время моего очередного приезда на парижский этап Гран-при. Вернувшись с катка, я долго писала репортаж, который должна была передать в редакцию утром. Набросала скелет материала, щедро обвесила его фактурой и, уже лежа в кровати, решила, что текст фактически закончен и требует лишь поверхностной редактуры на свежую голову. После чего захлопнула крышку ноутбука и засунула его под кровать, чтобы случайно не наступить, вставая утром на завтрак.

Но утром компьютера под кроватью не оказалось. Портье, к которому я кинулась за помощью, с откровенно скучающим видом выслушал мою историю и отказался вызывать полицию, заявив, что это абсолютно бессмысленно.

– Вы же находились в номере?

– Ну да…

– Тогда чего вы от нас хотите? Мы не несем ответственность за вещи клиента после того, как вручили ему ключ.

Вернувшись в несчастливую мансарду и как следует рассмотрев дверь, я обнаружила интересную деталь: защелка, которая должна была срабатывать автоматически, по какой-то причине стопорилась чуть раньше, оставляя комнату открытой. Кровать на достаточно высоких ножках стояла прямо у двери, соответственно, чтобы заметить лежащий на полу компьютер и вытащить его, не нужно было даже входить внутрь – достаточно было протянуть руку сквозь приоткрытую створку.

Но вот была ли дверная неисправность случайной? В этом меня быстро разубедил французский коллега на катке, объяснив, что, с тех пор как набирать низший обслуживающий персонал во многих парижских отелях стали из числа натурализованных эмигрантов с Востока, кражи в номерах превратились в абсолютную норму. Механизм прост: как только горничная или сантехник замечают в номерах что-то ценное, они просто сообщают об этом на сторону по цепочке многочисленных родственников. Настолько многочисленных, что концов не найти. Дальнейшее, как говорится, дело техники. И обращаться в полицию – действительно пустая трата времени.

Забирая свои вещи из «Кларета», я точно знала: больше в этом отеле не остановлюсь никогда. Было слишком обидно…

* * *

В свой следующий приезд на парижский этап я оказалась в «Новотеле». С ним мне на самом деле просто повезло: обычно официальные отели, предназначенные для участников соревнований, не выкладывают в Интернет информацию о доступном бронировании даже в тех случаях, когда свободные номера есть в наличии. «Новотель» представлял собой достаточно безликую сетевую гостиницу средней руки, все преимущество которой заключалось в том, что она вплотную соседствовала с Берси и в ней жили спортсмены и тренеры. С точки зрения работы, сам по себе этот факт вряд ли давал большое преимущество: весь мой прежний опыт общения с российскими фигуристами, да и не только с ними, говорил, скорее, о том, что до начала соревнований, да и в процессе тоже, журналисту лучше вообще лишний раз не попадаться спортивной публике на глаза – не отвлекать.

Примерно с этими мыслями, порядком вымотанная после длинного, с пересадкой, перелета и затянувшегося оформления на стойке регистрации, голодная, всклокоченная и изрядно взмокшая в теплой куртке, которую было невозможно снять по причине отсутствия свободных рук, я втиснулась с чемоданом в лифт и врезалась в Брайана Орсера – своего самого любимого фигуриста-одиночника времен зимней Олимпиады в Калгари.

Потрясение было столь велико, что я непроизвольно выпалила вместо приветствия: «Я вас знаю. Вы – Брайан Орсер».

– Да, – улыбнулся мой попутчик. И после небольшой паузы, несколько театрально поклонившись – насколько это позволяло тесное пространство лифта, – добавил с нескрываемой гордостью в голосе: – Канадский тренер.

В его случае слово «тренер» имело все основания звучать гордо. В 2005-м, когда к нему в Торонто впервые приехала кореянка Юна Ким, которой спустя пять лет предстояло стать едва ли не самой яркой звездой мирового одиночного катания, Брайан вовсе не имел тренерского опыта. Более того, даже не стремился к нему. 16 лет отработал в американском ледовом шоу Stars On Ice и совершенно, по его словам, не задумывался о тренерской карьере: весь педагогический опыт Орсера сводился к тому, что его время от времени уговаривали участвовать во всевозможных обучающих семинарах. На один из таких семинаров к нему и приехала Ким.

– В Америке и Канаде принято проводить такие семинары в разных городах, клубах. Но это совершенно нетренерская работа, – рассказывал мне Брайан в Париже. – Там ты просто катаешься, показываешь другим, как правильно выполнить то или иное движение. Получалось у меня неплохо, и я порой даже думал о том, что мог бы, наверное, стать неплохим учителем для новичков, когда уже не смогу выходить на лед и кататься…

Общаясь тогда с Орсером в ходе турнира (мы как-то сразу нашли с канадцем общий язык), я много думала о том, что его согласие работать с кореянкой можно было расценить скорее как пиар-ход: возможность напомнить о себе, выводя на лед спортсменку, успевшую потрясти своим талантом фигурнокатательную публику. Юна тогда впервые стала победительницей юниорского первенства мира, завоевав для Кореи вторую в истории страны международную медаль. Первая принадлежала ей же, была тоже юниорской, но серебряной.

Но всего через год стало ясно, что Ким попала в хорошие руки. На своем первом взрослом чемпионате мира в 2007-м она стала третьей, проиграв чемпионке порядка десяти баллов, еще через год снова завоевала бронзу, а предолимпийской весной 2009 года стала чемпионкой мира в Лос-Анджелесе, оторвавшись от второго призера на 16,42 балла. После чего все наперебой заговорили о том, что соперничать с Юной Ким в Ванкувере, скорее всего, не сумеет ни одна спортсменка.

* * *

На том турнире в Париже корейские журналисты ходили за Орсером толпами. Канадец терпеливо отвечал на вопросы, позировал перед телекамерами, несмотря на то что с утра и до вечера жил по довольно жесткому графику: помимо Ким в турнире принимал участие еще один его ученик – двукратный чемпион мира среди юниоров американец Адам Риппон. После того как оба спортсмена завершили выступления, у нас с Орсером наконец нашлось время для обстоятельного интервью. И началось оно, как и наш разговор в лифте, с паузы.

Пауза повисла после моего первого вопроса:

– Надеюсь, вы не будете возражать, если я вообще не стану спрашивать вас о Юне Ким и Риппоне?

От неожиданности Орсер рассмеялся.

– Как-то даже не задумывался, что журналистов могут волновать другие темы. А что именно вас интересует?

– Вы. Так получилось, что начиная с 1996 года я несколько лет подряд приезжала в Вашингтон на профессиональные чемпионаты мира, которые проводил двукратный олимпийский чемпион Дик Баттон. В надежде увидеть среди участников не только Брайана Бойтано, но и вас тоже. Не довелось.

– Я выступал у Баттона в течение шести лет, начиная с 1988-го. Четыре раза становился третьим. Но с 1993-го перестал там появляться.

– Но были, насколько мне известно, в великолепной спортивной форме. Почему же не захотели вернуться в любительский спорт для того, чтобы выступить на Олимпийских играх в Лиллехаммере, как это сделали Брайан Бойтано, Катарина Витт?

– Даже не рассматривал такой вариант, если честно.

– Почему?

– Главной целью моей спортивной жизни было выиграть Олимпиаду в Калгари в 1988-м. Я знал, что будет тяжело, и был готов к этому. Хорошо готов. Очень. Но проиграл. И с того момента сознательно сфокусировался на профессиональных выступлениях. Решение оставить любительский спорт далось мне тяжело, но оно было окончательным. И не подлежало пересмотру.

– Еще раз спрошу: почему?

– Не было желания. Я не хотел кататься на Играх. Слишком долго отходил от Игр в Калгари. И уж тем более не рассматривал возможность приехать в Лиллехаммер для того, чтобы взять реванш за поражение в 1988-м. Не хотелось еще раз проходить через все то, что ассоциировалось у меня с Олимпиадами. Быть в хорошей физической форме – это одно. А вернуться в очень жесткий спорт после шестилетнего перерыва в выступлениях на серьезных соревнованиях, зная при этом, что такое быть первым в мире, – совсем другое. Мне было 32 к тому же. Не самый преклонный возраст, но… Наверное, на самом деле причина заключалась в том, что я не находил в себе главного: жажды борьбы. Она вся закончилась в Калгари. Словно из сердца ушло что-то очень большое и важное. Я опустел внутренне.

Своей прямотой и откровенностью Брайан нравился мне все больше и больше. Все, о чем он рассказывал, сильно диссонировало с историями, которые на протяжении лет я слышала от канадских и американских коллег, которые утверждали, что Орсеру никогда не был нужен спорт как таковой. Что катался он исключительно для собственного удовольствия, потому как любит это дело, и сам наверняка считает собственную карьеру стопроцентно удачной: все-таки выступал много лет, восемь раз становился чемпионом Канады, прошел столько же чемпионатов мира, две Олимпиады, на которых дважды завоевывал серебряные медали. Но чем дольше мы беседовали, тем отчетливее я понимала, что для Орсера его поражение в Калгари – это рана, которая не затянется никогда.

Наверное, было бестактно с моей стороны продолжать лезть в душу едва знакомого собеседника, но Брайан вел себя так, словно мы знаем друг друга сто лет.

– Не скажу, что считал себя неудачником, но и особой радости не испытывал, – продолжал он вспоминать свой уход из спорта. – В 1984-м на Олимпиаде в Сараево я выиграл и короткую программу, и произвольную. А в обязательных фигурах остался седьмым. Странно, да? Сделать лучше соперников 70 процентов из того, что было необходимо, и остаться без золотой медали. Но это были мои первые Игры. Я утешал себя тем, что второе место – это все-таки неплохой результат для 22-летнего новичка, что через четыре года в Калгари я обязательно выступлю лучше. Чувствовал себя там намного увереннее, кстати. Был к тому моменту действующим чемпионом мира, нес флаг Канады на церемонии открытия…

Ну а в Лиллехаммере я с большим интересом следил за тем, как выступают другие: комментировал соревнования фигуристов для канадского телевидения. Даже не поверите – болел за Брайана Бойтано. Хотя болел – громко сказано. Помню, постоянно думал, на него глядя, что категорически не понимаю, зачем он вернулся?

– Бойтано тогда говорил мне, что получает истинное наслаждение от одной только атмосферы соревнований.

– Да, он всегда их любил. Мне, напротив, гораздо больше нравилось тренироваться, нежели выступать. Выучивать что-то новое, отрабатывать то, что умею. Ставить перед собой цель не выиграть какой-то очередной турнир или обойти какого-то конкретного фигуриста, а придумать и сделать что-то новое. Единственным исключением были те самые Игры в Калгари. Вот там я совершенно точно знал, что хочу победить…

* * *

Мы все-таки заговорили с Орсером о Юне Ким – было бы как минимум странно, если бы речь не зашла о сильнейшей фигуристке мира. И Брайан снова огорошил:

– Первые два раза я отказал ей сразу, не задумываясь – я реально не собирался становиться тренером. Но, видимо, в голове что-то засело. Во всяком случае, размышлять о том, чтобы прекратить собственные выступления, я стал значительно чаще. А потом решил, что момент все-таки настал. И, когда Юна приехала ко мне в четвертый раз, я сказал «да». Дело было даже не в том, что Ким сама по себе уже тогда была очень интересной и талантливой спортсменкой. Скорее, совпало сразу несколько факторов. Другими словами, образовалась именно такая ситуация, что решение в пользу тренерской работы не могло не вызреть.

Меня тогда сильно удивило, что тут же посыпались и другие предложения. То есть недостатка в учениках опасаться не стоило. К тому же, как только я заикнулся о том, что намерен перестать кататься, мне сразу предложили стать спортивным директором клуба в Торонто. И я стал собирать команду. Сначала в клуб на постоянную работу пришел наш нынешний хореограф – Дэвид Уилсон. Собственно, когда Юна в первый раз приехала из Кореи в США, она ехала именно к Дэвиду на стажировку – поставить программы. И уже не стала возвращаться домой – так и осталась в Торонто. Когда я дал согласие ее тренировать, то почти сразу поднял вопрос о том, что мне нужен специалист по технике конька. Так в группе появилась Трейси Уилсон. Потом пришли и другие. Я вообще люблю, когда возле моих спортсменов появляются новые люди. Это расширяет и кругозор, и возможности. В том числе и мои собственные…

Прощаясь с Брайаном в Париже, я тогда спросила:

– У вас не возникает на соревнованиях ощущения некоего дежавю? Вы в свое время насмерть бились с Бойтано, сейчас точно такую же битву предрекают в Ванкувере между Юной Ким и Мао Асадой…

– Смертельные битвы? – это сюжеты для журналистов, – улыбнулся Орсер. – Мое дело как тренера подготовить свою спортсменку таким образом, чтобы в ее программах не было слабых мест. Поэтому мы и передаем Ким из рук в руки. И каждый старается сделать свою часть работы самым лучшим образом. Главное, что сама Юна очень трезво относится к себе. На каждой тренировке старается сделать хотя бы малюсенький шажок вперед. Глядя на нее я, кстати, понял, почему проиграл в 1988-м. Благодаря целому ряду успешных выступлений я был уверен в том, что сильнее соперников. И просто старался всячески это превосходство удержать. А на самом деле нужно было продолжать идти вперед…

* * *

У каждого, даже самого выдающегося тренера в глубине его внутреннего «шкафа» всегда найдутся скелеты, о которых не хочется вспоминать. Общаясь с Орсером на протяжении последующих лет на тему его первой звездной ученицы, я всегда чувствовала некую грань, за которой начиналась больная для тренера тема – расставание с Юной. За годы совместной с канадцем работы кореянка стала чемпионкой мира, трижды выиграла финал Гран-при, добилась золота Олимпийских игр в Пхенчхане, а вот потом…

Что на самом деле случилось потом, думаю, не узнает никто и никогда. Но не потому, что в конкретном уходе от конкретного тренера было что-то особенное. Просто олимпийская победа – это испытание, выворачивающее человека наизнанку. Заставляющее терпеть боль, которую невозможно терпеть, и выдерживать нагрузки, которые невозможно выдержать. Илья Кулик, став олимпийским чемпионом в мужском одиночном катании в Нагано, прямо в раздевалке, не сняв коньков, бросил в лицо своему тренеру Татьяне Тарасовой: «Вы мне больше не нужны!»

Две эти истории, случившиеся с разницей в 12 лет, на самом деле были очень похожи. Ради Кулика Тарасова вернулась в фигурное катание в 1995-м, навсегда оставив собственный ледовый театр, куда в свое время уходила «навсегда». Ради Кулика она принесла в жертву три года собственной жизни, и одному богу известно, чего ей это стоило.

Орсер, согласившись взять кореянку и профессионально с ней работать, получил не просто кота в мешке, но еще и изрядно переломанного.

– У нее было огромное количество всевозможных повреждений, – вспоминал он о Юне. – В основном это касалось суставов и позвоночных дисков. Менее серьезные проблемы были с лодыжками и верхней частью стоп. Долгое время мы занимались исключительно решением всех этих проблем. Юна ходила на процедуры, ей подобрали индивидуальный комплекс специальных упражнений, благодаря чему она восстановилась настолько хорошо, что болевые ощущения при катании полностью ушли. Последние два года своей карьеры она вообще не получала серьезных травм, но если вспомнить первые два года – это была одна ходячая травма, до такой степени Юну беспокоили боли в спине, ногах и тазобедренных суставах.

За год до Игр в Ванкувере тренеры уже четко понимали, к чему именно готовят спортсменку: ей предстояло выиграть у своей самой непримиримой соперницы, тоже чемпионки мира Мао Асады. Как раз тогда «Крикет-клаб», созданный фактически под Орсера, стал, пожалуй, первым и очень ярким примером того, как должна быть организована работа на результат.

Процесс превращения Юны Ким в звезду очень хорошо описал Дэвид Уилсон. Уже после ухода Ким из группы хореограф дал пространное интервью моему коллеге и хорошему знакомому с ютьюб-канала TSL (TheSkatingLessons) Дэйву Лизу и экс-фигуристке Дженнифер Кирк (которая в свое время добралась до титула чемпионки мира среди юниоров).

– Знаете выражение: «Чтобы вырастить одного ребенка, нужна целая деревня»? Такой деревней и был наш «Крикет-клаб»: Трейси, Брайан, я сам и многие другие тренеры и сотрудники этого клуба, которые поддерживали Юну. – Когда Юна, еще не работая с Брайаном, приехала ко мне ставить программы, я был потрясен тем, насколько тонко она слышит музыку. Будучи хореографом, ты тратишь девяносто процентов своей энергии на то, чтобы вталдычить спортсмену: «Ты катаешься мимо музыки, мимо музыки, мимо музыки!..» Они никогда не катаются точно под эту чертову музыку и даже не понимают этого! Это самая большая проблема в любительском катании. Эта девочка не каталась мимо музыки никогда. Это было внутри нее, Божий дар. Она быстро училась и умела моментально воспроизводить все, что я ей показывал. Хотя первые три месяца я потратил на одну-единственную вещь – заставить Юну улыбаться.

* * *

Олимпийские победы зачастую приводят к разрыву отношений не только между тренером и спортсменом, но и внутри тренерского штаба. Когда в танцах на льду произошел конфликт между выдающимися танцевальными тренерами Игорем Шпильбандом и Мариной Зуевой и они перестали работать вместе, было трудно избавиться от ощущения, что в основе ссоры лежит банальная ревность, нежелание делиться успехом. Из интервью Уилсона несложно было понять, что творилось у него в душе после того, как Ким стала олимпийской чемпионкой, а он, так получилось, даже не имел возможности увидеть ее выступление своими глазами. На Олимпиадах хореографам редко выпадает шанс получить аккредитацию, дающую право на проход в зал.

«Когда я летел домой из Ванкувера, в голове непрерывно крутился вопрос: „А кто-нибудь вообще знает, что я был хореографом олимпийской чемпионки?“ С одной стороны, я никогда в жизни не ощущал большей уверенности в себе: вместе с Трейси и Брайаном мы вывели Юну на другой уровень, преобразили ее, превратили в звезду, которая может зарабатывать 50 миллионов долларов в год, просто участвуя в рекламе. Не думаю, что она смогла бы достичь всего этого, если бы, например, я в свое время не показал ей, что такое быть настоящей солисткой.

Но вместе с тем я ощущал себя совершенно непризнанным. После тех Игр все внимание было сфокусировано на Брайане Орсере. Всем очень нравился сюжет: тренер, который сам никогда не выигрывал Олимпийские игры, хотя дважды был очень близок к этому, завоевывает золото со своей ученицей. И не где-нибудь, а в Канаде! Когда я где-то появлялся вместе с Брайаном, он постоянно подчеркивал: „Это Дэвид, ее хореограф“. Но все продолжали проходить мимо…»

Спустя шесть месяцев после олимпийского триумфа своей подопечной Орсер получил официальное уведомление о том, что семья Ким больше не нуждается в его услугах, и уже через день тренеру и спортсменке перемывали кости все СМИ мира.

Противостояние осложнилось тем, что, решив разорвать отношения с Орсером, Юна Ким пришла к Уилсону и попросила его стать ее тренером или хотя бы остаться с ней в качестве хореографа. Сильнее всего Дэвида тогда потрясло, что Орсер, глубоко переживающий разрыв с ученицей, не стал против этого возражать. Кто сейчас может сказать, чем бы закончились взаимоотношения внутри «Крикет-клаба», если бы главный тренер поставил подчиненным ультиматум: либо я, либо она!

Наверное, миру просто повезло в том, что у канадца оказалось большое сердце. Хотя, возможно, это был просто здравый смысл, понимание, что в одиночку, как бы ни был талантлив спортсмен, значительных результатов ему не добиться. А значит, нужно беречь тех, кто идет с тобой в одной связке. Как бы то ни было, за все годы, что прошли после расставания Орсера с Ким, тренер ни разу не позволил себе даже крошечной шпильки в адрес прежней ученицы.

Когда история была уже порядком подзабыта, а в группе Орсера катался и шел к своей второй золотой олимпийской медали японец Юдзуру Ханю (он пришел в «Крикет-клаб» в 2012-м), Брайан сказал мне в интервью:

– Тренер часто попадает между молотом и наковальней. С одной стороны на него давят родители, которые искренне полагают, что лучше знают, что их ребенку нужно, а на самом деле пытаются реализовать через него собственные амбиции, с другой стороны находится сам спортсмен и мои тренерские представления о том, как должна быть выстроена работа конкретно с этим фигуристом. Многие почему-то до сих пор считают, что между мной и мамой Юны Мии-Хи на протяжении всей нашей совместной работы постоянно возникали проблемы, хотя на самом деле их не было в принципе. Мии-Хи делала все от нее зависящее, чтобы Юна тренировалась, восстанавливалась и была в прекрасной форме, – в этом отношении я всегда знал, что могу полностью на нее положиться. Хоть мы и прекратили сотрудничать с Юной вскоре после Ванкувера, я и сейчас могу сказать, что вклад мамы в ее олимпийскую победу огромен, его невозможно переоценить. Мии-Хи никогда не позволяла себе вмешиваться в мою работу, никогда не стремилась настаивать на своем. При этом я четко видел: первое время после начала тренировок со мной в Торонто Юна Ким внутренне преодолевала себя. Вся ее жизнь была постоянным преодолением ради того, чтобы быть «правильной» в глазах мамы. Но когда она каталась на Олимпиаде в Ванкувере, я видел уже совершенно другую Ким. Которой нравится то, что она делает, которая хочет кататься и получает от этого непередаваемые эмоции. Скажу больше: я очень горжусь именно тем, что сумел развернуть сознание спортсменки в эту сторону.

Впрочем, тогда же Орсер сказал и другое: «Я никогда не стану мириться с ситуациями, когда родители начинают мне объяснять, как именно я должен тренировать их детей. На моей „кухне“ никогда не будет места для второго повара. Понимаете, о чем я?»

Глава 3
Мао Асада, которой не повезло

…За двухчасовую тренировку девочка не остановилась ни разу. Каждый шаг был либо каким-то элементом, либо заходом на прыжок. Один раз тренер крикнула ей: «Иди сюда!» Девочка подъехала к борту и не останавливаясь стала нарезать круги по небольшому радиусу, на ходу внимательно слушая все замечания. Потом снова заскользила по большой дуге на прыжок. Аксель. Тройной. И тут же заход на следующий тройной аксель – в другую сторону катка.

«Сколько уже прыжков она сделала? 36?» – вполголоса, не поворачивая головы, спросила тренер. Суровый молодой японец с блокнотом в руках – тренер по ОФП – стал быстро-быстро что-то подсчитывать, водя карандашом в своих записях. «Сорок восемь», – продублировала его ответ переводчица.

«Концовку!» – снова крикнула тренер. Последовал каскад из двух тройных – флипа и риттбергера – и какая-то умопомрачительно навороченная дорожка шагов, в конце которой тройные снова посыпались как горох.

На лице спортсменки не было ни усталости, ни недовольства, которое в конце тяжелой тренировки появляется обычно само по себе даже у самых терпеливых. На балкончике катка примостилась небольшая группа зрителей – то ли родителей с детьми, то ли тренеров с учениками. На то, что происходит на льду, они глядели, как порой смотрят выступления в цирке: вроде бы обычный человек выходит на манеж, а делает такое – что не укладывается в голове.

На самом деле это была обычная тренировка. Самой обычной японской девочки – Мао Асады, приехавшей в Москву к тренеру – Татьяне Тарасовой.

* * *

Иногда спортивная судьба словно намеренно сводит в одном пространстве людей, каждый из которых абсолютно самодостаточен и мог бы украсить своим присутствием любую эпоху, единолично царствуя на спортивном троне. Но вместо этого вынужден биться за каждый титул с таким же жестким соперником, как он сам. Триумф одного автоматически становится в этом антураже настоящей трагедией для другого, даже когда итоговый результат разнится в сотые доли балла. Мао Асада и Юна Ким появились на свет в один год с разницей в 20 дней. Сам факт их рождения в сентябре 1990-го переплел судьбы двух будущих фигуристок на два с половиной десятилетия вперед. Причем японке, в силу этого рокового стечения обстоятельств, была уготована наиболее драматичная роль – роль проигравшей.

Интересно, как сложилась бы карьера Асады, доведись ей выступить на Олимпийских играх в Турине? За два месяца до тех Игр юная японка блестяще выступила в финале взрослого Гран-при в Токио – выиграла турнир, опередив на восемь с лишним баллов двукратную чемпионку мира Ирину Слуцкую. Юна Ким в том финале выступала в юниорской категории и тоже выиграла турнир, но на фоне первой взрослой победы Асады ее результат вообще не воспринимался как нечто примечательное – это была рядовая юниорская победа.

А вот Асада чуть было не совершила в фигурном катании революцию. Точнее, могла бы совершить, если бы Международный союз конькобежцев пошел навстречу японской федерации фигурного катания и в виде исключения разрешил 15-летней Асаде поехать на Олимпиаду в Турин. Спортивные функционеры Страны восходящего солнца были абсолютно уверены в том, что талантливая, бесстрашная и амбициозная малышка имеет куда больше шансов принести стране медаль, чем чемпионка мира 2004 года Шизука Аракава.

За три последующих года Асада завоевала серебро и золото на чемпионате мира, стала победительницей престижного чемпионата четырех континентов 2008 года, затем несколько опустилась в табели о рангах, не попав в призеры мирового первенства-2009, но это было связано с серьезным изменением технического арсенала: Мао решила включить в произвольную программу сразу два тройных акселя – самого физически тяжелого из существующих тройных прыжков.

Чем больше впоследствии я размышляла о карьере Асады, дважды имевшей все шансы выиграть олимпийское золото и дважды упустившей их, тем сильнее мне казалось, что причина такого фатального невезения неразрывно связана с ее жгучим желанием собрать воедино все лучшее сразу: не только самую сложную программу, но и самых известных постановщиков и самых лучших тренеров. Мао не хотела ждать. Любая мало-мальски серьезная неудача казалась ей фатальной и требующей незамедлительной смены наставника, а в идеале – и обстановки.

Хотя начиналась ее взрослая карьера почти так же, как у Юны Ким. Примерно тогда же, когда кореянка уехала в Канаду искать счастья в клубе Орсера, Мао перебралась в Калифорнию. В забытый богом, абсолютно оторванный от большой цивилизации горный Лейк-Эрроухед, где уже несколько лет работал бывший советский тренер Рафаэль Арутюнян. Произошло это почти сразу после того, как Асада, уже имея титул чемпионки мира среди юниоров, уступила эту корону Юне Ким на мировом юниорском первенстве-2006 в Любляне. В связи с этим японка впервые решила поменять в своей жизни почти все: страну проживания, климат, тренера и хореографа.

* * *

Экс-советский тренер переживал тогда не самые лучшие времена. К Играм в Турине он готовил одну из самых харизматичных фигуристок мира – американку Мишель Кван, которой фатально не везло на Олимпиадах.

В 1994-м 13-летняя Мишель могла выступить на Играх в Лиллехаммере, но осталась в запасных. На Игры в Нагано фигуристка приехала на правах стопроцентного фаворита: неделей раньше она выиграла чемпионат США, причем ее выступление было признано лучшим за всю мировую историю женского одиночного катания. Но олимпийское золото досталось совсем юной Таре Липински – девочке, которую можно было бы считать однодневкой, но это было не совсем так: за год до тех Игр Тара стала чемпионкой мира, причем выиграла титул как раз в борьбе с Кван.

До Игр-2002 Мишель выиграла еще два чемпионата мира подряд, но в Солт-Лейк-Сити она проиграла снова. Тогда-то она и обратилась к Арутюняну, а параллельно – к Тарасовой. Ради призрачной олимпийской победы Кван была готова работать круглосуточно, но ей было неимоверно сложно: в возрасте, когда большинство ее ровесниц уже заканчивает карьеру, Мишель пришлось учиться многим элементам заново – этого требовала новая система судейства, введенная после Солт-Лейка.

Многомесячное фанатичное самоистязание завершилось предсказуемо – травмой. Проблемы со здоровьем были у американки и раньше. Слишком большие физические нагрузки и постоянные переохлаждения привели к артрозу тазобедренных суставов. Любые мало-мальски действенные рекомендации медиков по возможному лечению натыкались на жесткое неприятие матери Кван («Сначала ты должна родить здоровых детей, а потом можешь сколько угодно принимать сильнодействующие препараты»).

Попытки лечить артроз традиционными китайскими методами иглоукалывания не давали эффекта. Не на такую боль они были рассчитаны. И не на столь истерзанный нагрузками организм.

В Турине заболевание вспыхнуло с новой силой. Сам климат альпийского предгорья часто оказывается для ревматиков чрезмерно опасным. Возможно, Кван имело смысл приехать на Игры еще раньше: временнáя разница в девять часов требует как минимум девятидневной адаптации. В этом случае у Мишель был бы шанс пережить акклиматизацию в режиме умеренных нагрузок, а после этого плавно подвести организм к привычным тренировкам. Она же, наплевав на недомогание, бросилась в Игры как в омут. По ночам просыпалась от невыносимой боли, но изо всех сил запрещала себе даже думать о том, что не сумеет еще раз выйти на олимпийский лед.

Последней каплей стала церемония открытия. Простояв несколько часов на холоде, Мишель окончательно поняла: все кончено. И жизнь окрасилась в черный цвет.

Точно так же жизнь потеряла краски и для Арутюняна.

Когда Рафаэль только начинал работать с Кван, многие подтрунивали над тем, как трепетно наставник относился к ученице, стараясь предугадать каждый ее каприз, – словно боялся не оправдать ожиданий своей новой подопечной. Мне же он после Турина сказал:

– Думаю, тогда было страшно не только мне. Кван – это эпоха, глыба. К тому же Мишель обратилась ко мне на излете своей карьеры, когда всем было очевидно, что она – уже нисходящая звезда. Она и сама прекрасно это понимала, но я, как тренер, не имел ни малейшего права дать ей хоть в чем-то почувствовать, что смотрю на нее как на человека, чье время уходит. Мы никогда в жизни не говорили об этом, но до сих пор у меня сохранилось чувство, что Мишель была благодарна мне уже за то, что эту ношу я столько времени нес вместе с ней.

В 2006-м ей ведь сразу после зимних Олимпийских игр сделали операцию, – продолжал тренер. – Мишель не могла ни сидеть нормально, ни ходить, когда вернулась из Турина в Америку, – до такой степени было больно. Я и сам пережил сильный шок. Когда мы только начали вместе работать, Кван не раз жаловалась, что кости таза у нее «шевелятся внутри». Я был склонен списывать все это на мнительность: никак не мог понять, как такое вообще может быть. Но при обследовании в клинике выяснилось, что правое крыло тазовой кости отслоилось от крестца, причем довольно давно. Так что Кван с этим мучилась все два года до Игр в Турине. И молчала.

Наши занятия перед той Олимпиадой порой выглядели так: Мишель приходила на тренировку и начинала наматывать круги по льду. Я смотрел только на выражение ее лица. Если она, проезжая мимо меня, едва заметно качала головой из стороны в сторону, я понимал, что тренировки не будет. Что бедро болит у нее до такой степени, что нет никаких сил терпеть. Когда случались совсем уж сильные обострения, Мишель ездила в Лос-Анджелес к китайскому врачу-мануальщику и он каким-то образом вставлял кости на место. Последствия этой травмы сильно усугубило и то, что незадолго до Игр Кван открыла в Лос-Анджелесе свой каток и, по соображениям бизнеса, должна была тренироваться именно там – на гораздо более жестком льду, чем привыкла в Лейк-Эрроухеде. От постоянных жестких приземлений тазобедренный сустав пострадал еще сильнее. Я видел это, нервничал, злился. Но что я мог поделать? И как я мог ее в этой ситуации бросить?

* * *

Приезд в Калифорнию Асады стал для тренера поистине подарком судьбы. Проработав с японкой несколько месяцев, он сказал мне при очередной встрече:

– Эта девочка – совершенно особенная. Талантище. И очень мощный ум. Этим, кстати, Мао очень напоминает совсем молоденькую Мишель. Попала она ко мне на каток совершенно случайно. Приехала в Лейк-Эрроухед с мамой, сестрой и менеджером, покаталась неделю или полторы. Я уже знал, что до этого семья успела побывать и в Канаде, и на Восточном побережье США. А в самом конце лета Асада снова приехала в Калифорнию и сказала, что хотела бы работать со мной постоянно. Как показывает практика, спортсмены такого уровня ищут не только тренера, но и наиболее удобные для тренировок условия. Сколько времени Асада захочет пробыть в Лейк-Эрроухеде, предсказать было невозможно. Если задержится на длительный срок, тогда, возможно, мы будем разговаривать о каких-то контрактных отношениях. Сейчас у нее сложный период – 16 лет. У восточных девочек, как мне кажется, перестройка организма проходит несколько легче, чем у европейских или американских, хотя должен заметить, что японцам в принципе несвойственно предпринимать превентивные меры. Я как профессионал всегда вижу, когда те или иные качества спортсмена начинают ослабевать. И стараюсь что-то поменять еще до того, как недостатки станут очевидными для зрителей. Но в Японии, похоже, все с самого детства приучены с удовольствием относиться даже к самой тяжелой работе. А потому, если японцы видят, что что-то у них перестало получаться, они чуть больше концентрируются, чуть сильнее упираются, если нужно – работают вдвое дольше, потому что свято верят, что количество рано или поздно обязательно перейдет в качество. Причем никогда не говорят «нет». Если ты видишь, что человек тебя выслушал, а сам продолжает делать по-своему, значит, он сознательно не хочет принимать твою точку зрения.

Асада и меня заставляет работать с большей отдачей, – продолжал Рафаэль. – Мне порой кажется, что я нагрузил ее уже достаточно, а она не останавливается. Не катается, только когда спит. Умеет много тренироваться, и главное – ей это нравится.

Тогда же Арутюнян произнес фразу, на которую я поначалу не обратила внимания, даже не подозревая о том, что его слова окажутся пророческими.

«Совершенно не исключаю, что, если японскую федерацию перестанет что-либо устраивать, они без всяких претензий просто заменят меня на другого специалиста», – сказал он.

Примерно так вскоре и произошло. В декабре 2007-го Асада отпросилась домой в Японию на новогодние праздники и застряла там почти на полтора месяца. Потом логично рассудила, что возвращаться в Америку и оттуда сразу же лететь обратно на чемпионат четырех континентов в Корею нет никакого смысла, позвонила тренеру и попросила, чтобы он приехал в Коян. Но Арутюнян отказался. На этом его работа с Асадой была завершена, что не помешало японке, катаясь в одиночку, победить как в Корее, так и на чемпионате мира—2008 в Гетеборге. После чего, прекрасно понимая, что восстановить прежний контакт с Арутюняном, скорее всего, уже не получится, она и обратилась к Тарасовой. Летом 2008-го Асада официально объявила о том, что будет работать с легендарным тренером на постоянной основе, и несколько месяцев провела в Москве.

* * *

38 минут – именно столько длилась разминка на московском катке ЦСКА, во время которой Асада на большой скорости исполняла не очень сложные, на первый взгляд, элементы. «Обратите внимание на то, что она делает, – вполголоса комментировала у борта Тарасова. – Очень немногие спортсмены так умеют».

Мао закончила выполнять первую комбинацию шагов по часовой стрелке и тут же, не сбавляя темпа, повторила весь набор в обратную сторону. Взялась за другую шаговую связку, и снова все повторилось. Слева – направо, справа – налево. Потом пришла очередь твизлов, вращений на одной ноге. В глаза первым делом бросался идеальный баланс, какой бывает разве что у цирковых канатоходцев: словно какая-то невидимая струна, протянутая сквозь тело, удерживает хрупкую фигурку от малейшей потери равновесия.

– Она всегда разминается долго, – вновь вполголоса сказала тренер, не отрывая глаз ото льда. – Старается довести все движения до автоматизма и сделать каждый шаг максимально рациональным, чтобы на шаговые связки не уходило слишком много сил. Потому что силы нужны на прыжки. Между ними у Мао почти не получается передохнуть. Насколько мне известно, решение о смене тренера и о том, чтобы приехать ко мне в Москву, Асада принимала вместе с мамой и менеджером корпорации IMG, который ведет все ее дела. – Когда они ко мне обратились, я сразу попросила, чтобы в моем распоряжении была грамотная переводчица и японский тренер по скоростно-силовой подготовке. Эти просьбы удовлетворили. Мао очень просила, чтобы я позволила ей оставить в произвольной программе два тройных акселя. Аксель – прыжок особенный. Для него требуется более длинный заход, что тоже отнимает время. А нужно все успеть…

Фигуристка тем временем перешла к прыжкам. Эта часть тренировки тоже в какой-то степени была разминкой – для выполнения тройного акселя. Вот только подбиралась Мао к нему не через двойные прыжки, а как бы заводя себя все более и более сложными элементами. Каскад из двух тройных риттбергеров («Этого не делает никто!» – уже привычно прозвучал голос Тарасовой), каскад из флипа и риттбергера. Наконец – аксель. Еще один. Еще. Каскад – аксель – и двойной тулуп. Все безукоризненно. Затем пошли прокаты произвольной программы по частям. Под музыку.

Изредка Тарасова делала спортсменке какие-то замечания на английском. Иногда переходила на русский язык, и тогда к процессу незамедлительно подключалась переводчица. В самом конце занятия тренер сказала мне:

– Вы пришли не в самый удачный момент. Мао катается в новых ботинках, поэтому не чувствует привычной легкости. Соответственно, и настроение у нее не может быть хорошим, потому что в том, чтобы обкатывать ботинки, нет ничего приятного. Но и другого выхода тоже нет: одной пары ей на сезон не хватает. Эта модель немножко другая, чем те, в которых катаются наши фигуристы. Более легкая, но и более хрупкая. А нагрузка при прыжках огромная. Поэтому ботинки, бывает, ломаются. И нужно иметь запасную разношенную пару.

Тарасова замолчала, внимательно наблюдая за тем, как Асада выполняет сложнейшую дорожку шагов, затем продолжила:

– Честно говоря, я совершенно не ожидала, что Мао приедет в Москву в новых ботинках. Но так решила ее мама. В Японии с Асадой постоянно работает моя помощница Жанна Фолле. Но иногда уезжает и она. И тогда мама фигуристки направляет всю свою энергию на то, чтобы в наше отсутствие довести все выученное до совершенства. Мао подчиняется ей беспрекословно…

Последняя фраза прозвучала странно. В ней скорее чувствовалось плохо скрытое осуждение, что сильно диссонировало со всеми превосходными эпитетами, высказанными Тарасовой в адрес Асады по ходу тренировки. Впрочем, тогда я еще не задумывалась о том, какую огромную роль способны сыграть фанатичные родители в судьбе собственных детей. И какую разрушительную.

* * *

– Вам не страшно смотреть, как ваша дочь прыгает? – спросила я через переводчика маму фигуристки Кёко. Спросила, скорее, для того, чтобы просто поддержать разговор, пока идет тренировка. И неожиданно услышала в ответ:

– Бывает очень страшно. На соревнованиях. Я каждый раз ужасно боюсь, что Мао не сделает что-то из того, что должна…

Слова Кёко напомнили мне одну очень давнюю историю. В свое время я была знакома с потомственной цирковой артисткой Мариной Осинской – дочерью знаменитого послевоенного эквилибриста Льва Осинского. Он ушел на войну мальчишкой, был тяжело ранен, потерял руку, а потом вернулся в цирк, самостоятельно сконструировав себе реквизит для работы под куполом и специальный протез, глядя на который никому не приходило в голову, что у артиста нет руки.

Мама Марины работала в той же цирковой программе – на проволоке. Когда в семье появилась и подросла девочка, цирковая карьера была уготована ей по умолчанию, как и множеству других детей, чье детство прошло «в опилках». В качестве специализации Марина выбрала канат – без страховки работала на семиметровой высоте, используя уникальное приспособление, которое придумал и сделал для нее отец. Однажды на гастролях в каком-то небольшом российском городе в конструкции каната не сработала защелка и Осинская упала с большой высоты на манеж. Спас ее униформист – успел подскочить и собственным телом пассировать удар. Девушке просто повезло: она отделалась переломом нескольких ребер и сотрясением мозга, но позвоночник остался цел.

Когда несколько дней спустя об этом узнали родители, мать тут же позвонила в больницу и Марине передали трубку. Раздался вопрос:

– Ты с манежа ушла сама?

– Нет, мама, меня унесли.

– Боже мой! Какой позор, – простонала родительница. На этом разговор был закончен.

Похожим фанатизмом в отношении своих детей отличаются многие японцы. Другое дело, что японская мораль не стимулирует появление выдающихся личностей. Вековые традиции предписывали гражданам страны прежде всего знать свое место, быть как все.

В 60-х годах прошлого века получила широкую известность история выдающегося японского дирижера Сейдзи Одзава. Когда он вернулся домой после грандиозного успеха за границей, японские оркестры наотрез отказались с ним играть.

Ломать традиции в спорте одним из первых начал выдающийся японский тренер Нобуо Сато. Именно он первым озвучил тот факт, что в японской культуре нет такой открытости, как в европейской или американской. И что по этой причине японские тренеры не всегда способны по-настоящему раскрыть возможности своих подопечных. А значит, нет ничего зазорного в том, чтобы на определенном этапе обращаться за помощью к иностранным специалистам.

Собственно, это подтвердила мне и Кёко, объясняя свое решение отправить дочь за океан к Арутюняну.

– После того как Мао впервые выиграла финал Гран-при в Токио в конце 2005-го, она стала дико популярна в Японии, – рассказывала мне женщина, не отрывая взгляда ото льда, где продолжала работать ее дочь. – Не было ни одного катка, куда мы могли бы приехать тренироваться, потому что вокруг немедленно собирались толпы фанатов. Я уже в то время мечтала, чтобы у моих девочек был русский тренер, потому что в моем представлении русское фигурное катание всегда ассоциировалось с великими спортивными и балетными традициями. Сама я в свое время занималась гимнастикой и балетом. И своих дочек отвела в балет в очень раннем возрасте. Именно балетные педагоги посоветовали нам заняться фигурным катанием, чтобы укрепить голеностопы. Маи – она у нас старшая, мы назвали ее в честь Майи Плисецкой – начала ходить вместе с Мао на каток, потом обе девочки стали принимать участие в каких-то детских соревнованиях. Это им страшно понравилось, потому что на соревнованиях постоянно давали какие-то подарочки – призы, медали, – чего не было в балетной школе. До определенного возраста занятия балетом и фигурным катанием удавалось совмещать. Но как-то незаметно балет у Мао отошел на второй план – стал вспомогательной дисциплиной. Просто ехать в Россию мы поначалу побоялись. Такая поездка казалась слишком дальней, не очень доступной, не очень понятной. Вот и полетели в Калифорнию. Хотели найти такого тренера, у которого на тот момент не было сильных учеников. Чтобы он мог посвящать нам все свое время. Поэтому выбор пал на Арутюняна. Хотя я, признаться, продолжала мечтать о том, чтобы когда-нибудь у Мао появилась возможность поработать с Тарасовой.

– Связаться с Татьяной в те времена вы даже не пытались?

– Мне это просто в голову не приходило. Почему-то я была уверена, что тренеру такого ранга будет просто неинтересно с нами работать. Мао тогда еще не достигла серьезных успехов, Тарасова же в моем представлении была богиней, небожительницей. Совершенно недосягаемой. Почти нереальной. До сих пор иногда не верю, что моя мечта сбылась…

Во время того московского визита Мао Асады к легендарному российскому тренеру имела место еще одна примечательная ситуация. Каждый день, когда спортсменка тренировалась на льду, на нее с балкона тренировочного катка во все глаза смотрела маленькая девочка, которая никак не могла набраться храбрости зайти к японке в раздевалку и взять у нее автограф. Девочку звали Аделина Сотникова. И никому даже не могло прийти в голову, что пройдет еще несколько лет и именно эта фигуристка завоюет на Олимпийских играх в Сочи самую заветную для любого фигуриста золотую медаль. Ту, которую так и не довелось выиграть Асаде…

* * *

Ближе всего к олимпийской победе Мао была в 2010 году в Ванкувере.

Итог женской короткой программы на тех Играх был невероятным: Асада потрясающе выполнила все предписанные элементы, включая уникальный для женского катания каскад – тройной аксель с двойным тулупом, – набрала рекордную для себя в том сезоне сумму в 73,78, а следом на лед вышла кореянка Ким Юна и… без каких бы то ни было видимых усилий получила на 4,72 балла больше.

Кореянка, конечно же, была фаворитом в этой дуэли. Перед Играми в кулуарах непрерывно курсировали разговоры о том, что после победы Юны Ким на предолимпийском чемпионате мира—2009 корейские корпорации вложили во всевозможные проекты, связанные с фигурным катанием, суммы такого масштаба, что игнорировать свои интересы они не позволят никому. В том числе – Международному союзу конькобежцев. Возможно, тот факт, что Юна Ким в своем стартовом выступлении опередила японку почти на пять баллов, несмотря на то что Асада совершенно безошибочно исполнила в Ванкувере короткую программу с уникальным набором прыжков, и стал следствием большой политики.

Столь большой отрыв разом убил всю интригу женского турнира. Публика, предвкушавшая красивую и упорную борьбу двух выдающихся спортсменок, вместо этого получила «игру в одни ворота». Уже после Игр Тарасова скажет, что судьи совершили преступление не только по отношению к японке, но и ко всему миру фигурного катания, лишив его зрелища потрясающей и равной борьбы.

Отчасти тренер была права: это был показательный прецедент, прекрасно отражающий все особенности новой системы судейства. По логике, Асада должна была получить гораздо более высокие оценки, поскольку тройной аксель для женского катания означал по тем временам примерно то же самое, что четверной прыжок для мужского. То есть совершенно революционный элемент и безусловное новаторство исполнителя. Но баллы никак этого не отразили.

Был и другой аспект, который прекрасно сформулировал один из лучших в мире тренеров одиночного катания Валентин Николаев.

– Сколько бы компьютеров ни стояло на линии, все равно главную роль играет человеческий фактор, – сказал он мне. – Не важно, насколько честен сидящий за столиком арбитр, все равно он оценивает прежде всего свое впечатление от катания, а не само катание.

На практике это означало следующее: все без исключения выступления Юны Ким, которые предшествовали Олимпиаде, убедили судей в том, что кореянке нет равных по обе стороны океана. В предолимпийском сезоне фигуристка трижды превышала рекордный для женского катания результат и довела его до фантастического по тем временам уровня – 76,28 балла. В программах кореянки не было ни одного прыжка, который заставлял бы ее чрезмерно нервничать и тем более рисковать. Соответственно, катание в целом выглядело более размашистым и одновременно плавным. На этом фоне все прыжковые элементы выглядели солиднее, чем у соперницы.

А вот олимпийская короткая программа Асады, поставленная на музыку из балета Арама Хачатуряна «Маскарад», успела запомниться по ходу сезона разве что непрерывной борьбой спортсменки с тройным акселем, который никак не хотел ложиться в программу, и множеством нареканий в адрес самой программы, которую успели посчитать совершенно неподходящей и слишком взрослой для юной японки. Публике и судьям надо было дождаться Игр и совершенно фантастического проката в Ванкувере, чтобы убедиться, что программа Мао способна до такой степени заиграть всеми красками. Но, увы, это уже не имело никакого значения: заранее сложившееся мнение в пользу Ким оказалось сильнее. Она и получила весомое преимущество уже на старте.

Было ли это справедливо? Наверное, все-таки нет. По сути, Асада двумя своими тройными акселями в произвольной программе и еще одним – в короткой задала тренд женского одиночного катания на много лет вперед. Тогда, правда, казалось, что уже следующее поколение одиночниц придет на взрослый лед не только с тройными акселями, но и с четверными прыжками. Но на самом деле великая японская фигуристка просто слишком сильно опередила свое время – мир сумел перепрыгнуть эту планку лишь через десять лет.

А тогда тот же самый мир не слишком задавался вопросом, чего стоили Асаде ее программы.

«Два тройных акселя в одной программе были настолько сложной задачей, что приходилось жесточайшим образом держать вес, – вспоминала ассистентка Татьяны Тарасовой Жанна Фолле, постоянно работавшая с фигуристкой в Японии. – Перед Играми в Ванкувере Мао держала этот вес вплоть до грамма. Он составлял 46,6 кг, притом что летом Асада могла весить более пятидесяти килограммов. Она сама готовила себе еду – преимущественно из риса и водорослей, а когда чувствовала, что становится совсем тяжело, мы шли с ней в Японии в ресторан и заказывали мозги краба. Это странная, ни на что не похожая субстанция дает человеку огромное количество энергии. И прямо из ресторана мы шли на тренировку…»

Сейчас уже невозможно наверняка сказать, почему у самой выдающейся и самой фанатичной одиночницы той эпохи (придя во взрослое фигурное катание в 2005-м, Мао ушла из него весной 2017-го) не случилось олимпийской победы. Может быть, дело просто заключалось в том, что Мао, мечась между разными специалистами в поисках самого лучшего, незаметно для себя упускала время, вынужденная раз за разом привыкать к новым рукам. Как бы то ни было, те несколько баллов преимущества, которые Ким получила в Ванкувере за короткую программу и которые, по сути, сделали ее недосягаемой уже после первого выступления, подломили Асаду до такой степени, что заставлять себя соревноваться она уже не смогла. Спустя два месяца Мао завоевала свой второй титул чемпионки мира, опередив кореянку почти на семь баллов, но это даже близко не могло компенсировать упущенный в Ванкувере шанс.

Глава 4
Взгляд в прошлое. Станислав Жук

Человеческая жизнь часто складывается таким образом, что спустя годы даже самые разные и вроде бы не связанные друг с другом события могут закольцовываться самым непредсказуемым образом. Не случись столь яркого сотрудничества Юны Ким с Брайаном Орсером, вряд ли в 2018 году к канадскому специалисту попросилась бы и стала его первой российской ученицей Евгения Медведева. И вряд ли сам он сумел бы стать выдающимся тренером, воспитавшим, помимо Ким, двукратного олимпийского чемпиона Юдзуру Ханю, а заодно – и двукратного чемпиона мира и семикратного чемпиона Европы Хавьера Фернандеса, если бы не собственная не удавшаяся так, как хотелось, спортивная карьера. То, что великие тренеры получаются, как правило, из неудачников, – это вовсе не расхожий штамп. К этой категории относилась, например, Татьяна Тарасова, вынужденно завершившая карьеру в 19 лет. Елена Водорезова, благодаря которой мир получил первую российскую олимпийскую чемпионку Аделину Сотникову, тоже ушла из спорта досрочно, а ее тренер Станислав Жук оставил соревновательный лед, вовремя осознав, что звездой фигурного катания он не станет.

Когда в мировом женском катании стали доминировать исключительно подопечные Этери Тутберидзе, в адрес молодой женщины то и дело начали раздаваться восхищенные возгласы: мол, она совершила в фигурном катании настоящую революцию.

Эти высказывания были не вполне корректны. Совершенно аналогичную революцию за сорок с лишним лет до появления на взрослом льду Юлии Липницкой, первой звездочки с конвейера Тутберидзе, – совершил Жук.

* * *

С Жуком мы познакомились в 1991-м на последнем чемпионате СССР в Киеве. 56-летний тренер был там просто зрителем. Ему уже никто не отдавал своих учеников, как это было двадцатью годами ранее, он в одиночестве сидел на трибуне с карандашом и блокнотом в руках и, найдя в моем лице заинтересованного слушателя, по-тренерски перейдя на ты, стал с энтузиазмом комментировать по ходу соревнований чужую работу:

– Смотри, замечательно вращается парень. А теперь считай вращения. Их должно быть как минимум по пять на каждой ноге. Три, четыре… Пяти не было – четвертушку недотянул. Можно, конечно, засчитать, что элемент выполнен, а можно и придраться. Почему не сделать по восемь, чтобы уже ни у кого не возникало вопросов? А дорожка шагов? Здесь можно усложнить, здесь, здесь. Вот и получается, что проигрывают по собственной дури. Надеются только на то, что соперник упадет. Надо быть на голову выше. На голову!!! Если же после соревнований двое судей спорят, была у фигуриста ошибка или нет, – это вина только тренера.

Периодически меня подмывало возразить: мол, легко критиковать со стороны, когда не несешь ответственности за результат. Но в то же время я понимала, что Жук, как никто другой, имеет право так строго судить. Потому что как раз его собственные ученики всегда были на голову выше остальных.

Чего стоил фурор, который в 1977-м на чемпионате мира в Токио произвела в фигурном катании 13-летняя Лена Водорезова? Чемпионкой мира она, увы, так и не стала. Но первой из советских фигуристок сумела получить малую золотую медаль – выиграла произвольную программу, причем ее композиция была до такой степени нашпигована безупречными тройными прыжками, что зрители лишь разводили руками, не понимая, каким образом маленький ребенок блестяще выполняет то, на что не способен ни один взрослый спортсмен.

Четверной прыжок, вокруг авторства которого в фигурном катании в начале 90-х шли нескончаемые дебаты, а четырехкратный чемпион мира канадец Курт Браунинг был внесен в Книгу рекордов Гиннесса как первый исполнитель этого элемента, на самом деле первым за несколько лет до этого показал на соревнованиях ученик Жука – Александр Фадеев.

Однако в самом начале 90-х тренер остался безработным. К этому привел целый ряд примененных к нему дисциплинарных мер. Его постоянно обвиняли в слишком сильном пристрастии к алкоголю, а за два года до Олимпийских игр в Калгари в ЦК КПСС поступило письмо, подписанное двумя подопечными тренера, в котором они обвинили Станислава Алексеевича в аморальном поведении по отношению к спортсменкам. Никаких доказательств предоставлено не было, однако Жука в конечном счете все же отстранили от тренерской работы.

Однажды зимой я шла на интервью с Жуком в его московскую квартиру со смешанными чувствами. Опасалась, что не смогу удержаться от жалости, сочувствия, задену тренера неосторожным словом. Безработный же… Почему-то была абсолютно уверена, что по вечерам тренер выходит на балкон своей квартиры и смотрит на сияющий в сумерках каток ЦСКА, где прошла почти вся его жизнь. Пыталась представить, что чувствует, возвращаясь с прогулок в пустую квартиру. Или когда включает видеомагнитофон и прокручивает пленки с выступлениями и тренировками своих бывших учеников…

И растерялась, услышав надтреснутый смех.

– Да нет у меня никаких таких чувств. Я просто трезво размышляю и вижу, что никому я ничего не должен. И одиночество не давит, тем более что я к нему стремился всегда. Например, безумно люблю музыку, но дома никогда не включаю. Отдыхаю от людей подальше – на природе. Предел мечтаний – подводная охота: целый год, бывало, ждал, когда удастся вырваться на море на недельку. Это меня и восстанавливало во время работы в спорте. Да и сейчас безработным себя не считаю. Безумно увлечен составлением таблицы элементов фигурного катания. Если с умом ее использовать, то можно добиться просто невероятных результатов: сразу видно, как построить программу, чтобы по сложности и по оригинальности близко никто подойти не мог. А если бы у меня при этом была и практическая работа…

Тренер был искренне рад моему приходу. Суетился, не по-мужски изящно накрывая стол к чаю, выставлял из шкафчика какие-то искрящиеся хрустальными гранями вазочки с конфетами, вареньем, орехами. Наконец, окинул комнату оценивающим взглядом и произнес фразу, сразившую меня наповал:

– Вы как больше любите, Лена, – в кресле или на диване?

Двусмысленность вопроса в сочетании с напряженными от журналистской неопытности нервами сделала свое дело: я зашлась в истерическом хохоте. И на нервной почве не придумала ничего лучше, как пробормотать сквозь слезы:

– Станислав Алексеевич, ну как не стыдно… С вашей репутацией…

– Ну вот, начинается, – нарочито строго отозвался он. – Хотя я давно уже ничему не удивляюсь. Когда в Японии работал, сел как-то обедать с тренером японской сборной, а он вопросительно так на меня смотрит: что пить будете? Ничего, говорю, не буду – тренировка вечером. Уже потом он мне признался, что мой же бывший ученик, который работал в Японии до меня, предупредил: Жук, мол, без бутылки за стол не садится, а потом несколько дней на лед не выходит.

– И как вы относитесь к своей скандальной популярности?

– Знаете, еще в мою бытность спортсменом моего тренера Петра Петровича Орлова как-то совершенно незаслуженно облили грязью в газете. Помню, я возмутился: давайте, говорю, ответ напишем. А он мне сказал: «Запомни, Стасик, даже плохая реклама – это реклама». И я ему за это благодарен. Именно так я и живу. Я же всегда вижу, кто за чем стоит и чего хочет добиться. Врать не стану, бывает обидно. Я страшно переживал, например, когда буквально «сломали» Катю Гордееву и Сергея Гринькова, убеждая их уйти от меня в тот момент, когда они только-только начали выходить на нужный уровень. Вполне реально могли выиграть и следующую Олимпиаду, но увы. Хотя те, кто убеждал, били именно на это: Роднина ведь ушла от меня к Татьяне Тарасовой и все равно еще дважды становилась олимпийской чемпионкой.

– Но ведь это действительно так.

– Ира длительное время работала на том фундаменте, что был создан мной для нее за долгие годы. У Кати с Сергеем такого фундамента не было.

– Кстати, если мне не изменяет память, то все ваши неприятности начались как раз с уходом Родниной и Зайцева к Татьяне Тарасовой. Именно тогда Жук из великого тренера вдруг превратился в алкоголика.

– А это самый удобный, скажу вам, способ убрать конкурента.

– Но для слухов, видимо, был повод?

– Я считаю, что это личное дело каждого – как себя вести в частной жизни. Что касается меня, то я никогда не пил во время соревнований. Потому что абсолютно уверен: состояние тренера, стоящего у бортика, моментально передается спортсмену. Волнение, кстати, тоже. Поэтому я не только не пил, но непрерывно по несколько дней – мои-то всегда выступали в трех видах программы из четырех – глотал успокоительное и снотворное. Зато после такого количества таблеток было достаточно одной рюмки, чтобы свалиться с ног.

– Это правда, что вы как-то пытались прыгнуть двойной тулуп в кабинете тогдашнего председателя Спорткомитета Сергея Павлова?

– Не пытался, а прыгнул. У нас с министром дни рождения почти совпадают, вот ему и доложили, что я свой слишком бурно отметил. Вызвали меня на ковер в присутствии всех павловских заместителей. Меня, помню, даже смех разобрал, ну и…

«А вы так сможете?» – спрашиваю потом.

Правда, после этих слов на чемпионат мира я не поехал. И, несмотря на все это, воспоминания о Павлове у меня остались самые теплые. Это был один из немногих в нашей истории великих руководителей спорта.

– Не противно было столько лет оставаться в обстановке интриг, дрязг и сплетен?

– Ну, в Большом театре обстановка еще похлеще. А в шахматах по-другому? Я знаю одно: хорошо там, где нас нет. Другое дело, что многих такие вещи ломают. Мне же, наоборот, помогли. Я даже благодарен тем, кто лил на меня грязь: не давали застояться. Ответить-то я мог только одним – результатом. Я человек азартный, меня это заводило, но не считал никогда нужным отвечать гадостью на гадость.

– А хотелось?

– Конечно. Но, знаете ли, Бог не фраер…

* * *

За долгие годы своей журналистской работы я не раз приходила к мысли, что великие тренеры – это совершенно особенная порода людей. Первым мне сказал об этом отец, который более десяти лет проработал главным тренером в сборной СССР по плаванию. Уже на исходе его тренерской карьеры я получила редакционное задание сделать с отцом интервью и надолго запомнила его слова:

«Считается, что не боги горшки обжигают. Но чтобы подготовить олимпийского чемпиона, нужен бог. Не верю, что это способен сделать любой тренер. Таким тренером надо родиться…»

Примерно с тех времен я и стала задумываться: а что, собственно, выводит в чемпионы одного-единственного атлета или команду из дюжины равных соперников? Готовность? Уверенность в себе? Банальный фарт? И неизменно приходила к выводу: львиная доля успеха всегда принадлежит тренеру.

Тренеры-боги, которым, вне всякого сомнения, был Жук, вообще рождаются крайне редко. На первый взгляд – все они предельно жесткие, непоколебимые в собственной уверенности. Не боящиеся ни самых рискованных решений, ни ответственности за них. Отнимающие много крови и нервов как у противников, так и у самых близких людей. Но умеющие дать максимальный результат тогда, когда это больше всего нужно.

Добиваются они его как раз потому, что видят перед собой единственную цель – победить. Конфликтуют, режут по живому, где-то идут по трясине, где-то – по трупам (тоже случается), но дают результат. Всерьез и очень жестоко по отношению к себе и другим играют в игру, в которой на кону стоит такая вроде бы маленькая и по-бытовому никчемная медалька. Но они играют. Потому что сделали эту игру жизнью.

Однако у каждого великого тренера неизбежно наступает момент, когда результат заканчивается. И достойно пережить этот период способны далеко не все. Почти всегда за внешней бравадой стоит непереносимая, нечеловеческая боль.

Пока мы пили чай, Жук периодически прерывал разговор, демонстрируя мне какие-то трофеи, добытые во всевозможных уголках мира на подводной охоте, а у меня в голове вертелся все тот же вопрос, который не давал покоя с момента нашего знакомства. В конце концов я решилась его озвучить:

– Не знаю, что думаете на этот счет вы сами, но в моем сознании не укладывается: Станислав Жук, великий тренер и… безработный тренер. Кстати, как вы относитесь к формулировке: «Станислав Жук – великий тренер»?

– Во-первых, не я об этом должен говорить, – индифферентно пожал плечами Жук. – Если вас интересует, что я сам о себе думаю, то я просто знаю, что к чему. И вполне объективно понимаю, что я сделал в своем виде спорта больше, чем кто-либо другой: только в парном катании ввел более двадцати новых элементов, мои ученики завоевали – было время, посчитал – 67 золотых, 34 серебряных и 35 бронзовых медалей на чемпионатах мира, Европы и Олимпийских играх: Жук – Гаврилов, Жук – Горелик, Роднина – Уланов, Роднина – Зайцев, Гордеева – Гриньков, Черкасова – Шахрай, Пестова – Леонович, Першина – Акбаров, Четверухин, Фадеев, Водорезова, Кондрашова. Конечно, вы можете сказать, что последние медали Родниной и Зайцева не мои… Но дело-то в другом. Победы никогда не были для меня самоцелью. Я всегда абсолютно точно знал, что, если спортсмену удается сказать новое слово в фигурном катании, он непременно рано или поздно станет первым.

– И поражения ваших учеников никогда не становились для вас трагедией?

– Это спортивная борьба, а не трагедия, – привычно пожал плечами Жук. – Вот когда Лена Водорезова – девчонка, какой в женском одиночном катании еще сто лет не будет, – вдруг подцепила инфекционный полиартрит, это была трагедия. К тому же, когда она была молодая и невероятно прогрессировала, руководство мне говорило: к чему торопиться, она свое возьмет. И Лену откровенно «продавали» на соревнованиях.

– Вы имеете в виду судейские сговоры?

– Да. Они были всегда, хотя доказать это невозможно. Разговоры-то между судьями ведутся один на один, и говорится порой напрямую: мы вам отдадим танцы, а вы нам помогите в одиночном катании. Нельзя же, в конце концов, выигрывать все виды. И Лена так никогда и не стала первой, хотя в 77-м на чемпионате мира в 13 лет прыгала те элементы, которые иные мужчины-фигуристы не делали еще много лет.

– А надо ли это было прыгать в 13?

– А почему нет? Гибкость, координация гораздо лучше воспитываются именно в этом возрасте. К тому же я не просто бесконечно нагружал Водорезову, а строил тренировку так, чтобы организм мог восстанавливаться. Мне всегда претил лозунг, особенно популярный именно в спорте: «Победа любой ценой». Если у тренера достаточно знаний, то он никогда не пойдет этим путем…

Уже прощаясь, я рискнула задать Жуку еще один вопрос: «А если бы вдруг вам снова позвонили и снова попросили помочь. Взялись бы?»

– Сложный вопрос, – помедлив, ответил он. – Во-первых, браться за работу и фанатично пахать на старости лет, не получая за это соответствующей оплаты, просто несолидно. За два месяца работы в Японии я заработал и привез в дом больше, чем за всю свою спортивную жизнь. Мы ведь пока не привыкли к мысли, что за работу тренера надо платить. И большие деньги. Когда-нибудь к этому придем. Хотя мне уже сейчас постоянно звонят родители, просят поработать с их детьми на любых условиях. Но в данный момент у меня нет льда. Есть кое-какие планы, но о них пока рано…

* * *

Последний раз мы разговаривали с Жуком по телефону в самом конце октября 1998 года. Он позвонил сам, как звонил обычно, когда в его тренерской жизни начинали вырисовываться какие-то новые перспективы. «Ты знаешь, я опять в команде. Должен тебе сказать, что скоро удивим кое-кого. Есть одна девочка…»

Но первого ноября тренера не стало. В тот день он договорился с журналистом одной из московских газет поехать на ВВЦ – встретиться с читателями. Выглядел, по обыкновению, великолепно. По случаю «выхода в люди» надел даже костюм с галстуком. Уже потом, задним числом, очевидцы вспоминали, что, выйдя из дому, Жук вдруг зашагал очень медленно. Дошел до ближайшей станции метро, начал было спускаться вниз по ступенькам и вдруг стал оседать на пол…

Скорая помощь приехала лишь минут через 40. Приехала, чтобы констатировать скоропостижную смерть: по неизвестной причине у тренера остановилось сердце. Как потом признался один из медиков: «Если бы знали, к кому едем, поспешили бы…»

Вот так в спортивном мире стало одним великим тренером меньше.

Наверное, такова судьба многих профессионалов от Бога – оставаться непонятыми, непризнанными при жизни и очень неудобными для окружающих. Ученики Жука, с которыми мне приходилось встречаться уже после завершения ими спортивной карьеры, редко вспоминали тренера с благодарностью. Чаще повторяли иное: слишком жесток, слишком уверен в собственной правоте и непогрешимости, слишком неудобен для того, чтобы постоянно находиться с ним рядом, слишком… слишком… слишком…

Даже Катя Гордеева – совсем юная девочка, ставшая для Жука, по сути, его лебединой песней в большом спорте, как-то сказала о нем: «Мне иногда казалось, что он делает все, чтобы мы с Сергеем расстались. Сереже не нравилось то, как тренер ведет себя, а я еще не имела собственного мнения».

Советская система подготовки, несмотря на все ее недостатки, была для Жука идеальной – он мог по своему усмотрению отбирать лучших в любой точке страны, привозить их в Москву, в ЦСКА. Жук-тренер был своего рода гарантией качества, а значит – медалей. Рецепт был прост: работать так, чтобы быть на голову выше остальных в сложности, выносливости, скорости, стабильности. Чего это стоило – другой вопрос. Кто выдерживал – становился чемпионом. При этом никому не приходило в голову задуматься, чего же больше в системе Жука – золотых медалей или поломанных судеб. Медали интересовали мир больше. Все остальное было не в счет.

Очень часто со стороны и вправду казалось, что Жук-тренер был слишком жесток. Что спортсмены для него – лишь расходный материал. Он одним из первых в фигурном катании выдвинул и поставил на конвейер идею объединить в паре большого сильного фигуриста и миниатюрную партнершу. Такими были пары Черкасова – Шахрай, Пестова – Леонович, Першина – Акбаров. Правда, Черкасова, в которой Жук был склонен видеть новую Роднину, обманула надежды тренера – выросла за год больше чем на 15 сантиметров. Но до этого Жук успел шокировать публику, выставив на показательном прокате сразу две свои пары. Под музыку популярного шлягера партнеры то и дело менялись, что отнюдь не мешало им делать предельно сложные парные элементы. Потом то же самое было проделано с тремя парами.

Тогда новшество не оценили. Признавали, что задумка интересная, но, с другой стороны, индивидуальность в фигурном катании всегда ценилась выше, чем механическая отлаженность исполнения. Думал ли сам Жук, что пройдет время, и в его виде спорта на мировом уровне появится новая дисциплина – precision (или synchronized) skating – групповое катание, основанное на геометрически правильных линиях и элементах? Скорее всего, им просто двигало желание в очередной раз придумать что-то совершенно новое.

Сказанная тренером в 1992-м фраза: «Эх, если бы у меня была практическая работа!» – недвусмысленно давала понять, насколько страдает Жук без настоящего дела. Убеждая себя в том, что фанатично пахать на старости лет, не получая за это соответствующей оплаты, просто несолидно, он мгновенно согласился на это, когда его все-таки пригласили в сборную консультантом. Правда, в команде он продержался недолго. Говорили, что виной тому была все та же неисправимая слабость – алкоголь. Хотя, скорее всего, тренеру было просто скучно.

* * *

Одним из самых обиженных на Жука людей долгое время казался мне первый партнер Ирины Родниной Алексей Уланов. После Олимпийских игр 1972 года в Саппоро, уйдя – во многом по собственной инициативе – от Родниной к Людмиле Смирновой, Уланов фактически поставил крест на своей столь блистательно начинавшейся карьере. Его место рядом с олимпийской чемпионкой занял Александр Зайцев, вновь созданная пара вскоре перешла к Татьяне Тарасовой, а все более редкие воспоминания болельщиков об Уланове сводились к одному: да, катался когда-то…

С фигуристом я встречалась еще при жизни тренера – в 1993-м. Застарелая обида как на тренера, так и на прежнюю партнершу прорывалась в разговоре чересчур заметно даже спустя два десятка лет.

– То, что меня вынуждали делать на льду, очень часто казалось просто диким, – рассказывал Алексей, имевший помимо всего прочего еще и музыкальное образование. – Я категорически не приемлю, когда балетмейстер, составляя программу, берет из симфонии Моцарта три такта начала, четыре такта главной темы, восемь побочной и 25 – из финала. Это варварство. Но это сплошь и рядом практикуется в фигурном катании. Что касается Ирины, то я прекрасно понимал, что, несмотря на все наши успехи, она никогда не сможет стать моим идеалом фигуристки. У нее был один очень серьезный недостаток. Она не слышала музыку – только ритм. И когда мы сделали «Калинку», это было в каком-то смысле ее творческим пределом. К тому же Ира совершенно открыто говорила, что после Игр в Саппоро кататься не будет. Когда я узнал об этом, то еще раз предложил Смирновой выступать вместе. Тем более что после возвращения из Японии мы поженились. Но когда Жук осознал, что произошло, нас с Людмилой, с его подачи, стремились любыми способами убрать из сборной вообще. Доходило до того, что на чемпионате мира—72, куда мы с Людмилой приехали уже будучи мужем и женой, но катались еще в своих парах, нам пытались запретить жить в одном номере. И на следующий год мы смогли поехать на чемпионаты Европы и мира только благодаря тому, что у нас были персональные приглашения от организаторов. Кстати, помните легендарный случай, который возвели в ранг подвига, когда Роднина и Зайцев катались без музыки и стали чемпионами мира?

– Да, конечно.

– Это была величайшая авантюра Станислава Алексеевича. Который просто-напросто попросил своих друзей воткнуть отвертку в магнитофон, чтобы остановить музыку!

Эта фраза выдающегося фигуриста произвела на меня, помнится, шокирующее впечатление, и я не выдержала: «Ну, знаете! Такие обвинения требуют доказательств!»

– Я слишком хорошо знаю Жука, – ничуть не смутившись, продолжал Уланов. – Он – большой профессионал, но всегда подстраховывался со всех сторон. Вспомните, как все происходило: когда музыка оборвалась, главный судья скомандовал фигуристам остановиться, а Жук кричал: «Продолжайте!» Уже потом ИСУ вынесло решение, согласно которому за неподчинение главному судье спортсмены должны быть дисквалифицированы. А тогда Родниной и Зайцеву просто предложили перекатать программу, после того как закончат выступать все остальные. А это значило, что если бы они что-то сорвали, то имели бы право прокататься еще раз.

– Но они же ничего не сорвали.

– А кто знал, что не сорвут? Перед этим-то Зайцев на чемпионате СССР простоял 30 секунд на двух ногах, когда надо было исполнять дорожку. Ну а когда уже после чемпионата мира Роднина сказала, что накануне старта видела все, что произошло, во сне, то я окончательно убедился, что их победа была спланирована заранее…

Тогда я, естественно, не знала, что после выхода улановского интервью мне позвонит Жук и скажет: «А я ведь видел, как Алексей уронил Иру с поддержки на их последнем совместном чемпионате мира – вниз головой, просто убрав руки. Видел, но так и не смог сказать Ире об этом. Какими бы глазами она стала смотреть потом на близких людей?»

Не знала, но вновь не удержалась от сарказма в адрес Уланова:

– Точно так же, видимо, в свое время были спланированы и ваши победы с Родниной?

– Мы действительно были лучшими, – последовал ответ…

* * *

Собственно, в этой заключительной фразе была изложена суть всей работы Жука-тренера. Его спортсмены были лучшими всегда. Другое дело, что в кругу коллег далеко не все готовы были признать этот факт вслух. Гораздо более популярной была иная точка зрения: что Жук, имея неограниченный приток в свою группу свежего «материала», просто бросает людей через высоченный барьер, откуда они штабелями падают вниз, на землю. Кто выживет – тому повезло…

Считалось, что больше других выдающегося тренера должна не любить Татьяна Тарасова. Когда Роднина с Зайцевым ушли в 1974-м к ней в группу, тренеру еще не было и тридцати лет. Отношения Тарасовой с Жуком после этого испортились сразу и надолго. Маститый мэтр еще много лет не здоровался с «самозванкой».

Одиннадцатью годами позже в своей автобиографической книге «Четыре времени года» Тарасова написала о Жуке:

«Станислав Алексеевич – тренер, который, кажется, из любого может сделать чемпиона, человек, который, как никто, предан фигурному катанию. Человек, которого нельзя не уважать за то, что он вот такой, какой есть: то со зверским выражением лица, то с чрезмерной радостью и без всякой попытки выглядеть лучше перед камерой телевидения.

Не понимать и не отмечать, что Жук талантливейший тренер, может только человек, далекий от фигурного катания. Великолепно знающий технику катания, умеющий находить для себя материал – и только для себя. Предугадывающий на год, чему надо учить и, главное, как, какие мышцы накачивать, сколько часов провести в зале, с какими предметами. Сколько нужно пробегать, сколько нужно проплакать, сколько нужно выкатать, сколько нужно выстрадать. Прежде он тонко чувствовал время, когда необходимо тренироваться вместе с ним, а когда нужно выходить на лед без него… Энциклопедические познания Жука в фигурном катании нельзя не признавать любому тренеру, даже и тому, который не любит Станислава Алексеевича.

<…> Я наблюдала за ним, еще когда была спортсменкой. Он постоянно что-то изобретал в фигурном катании, постоянно экспериментировал, не жалея спортсмена, но в первую очередь самого себя. Рассказывали, что, когда распался его союз с первым и единственным тренером Петром Петровичем Орловым, Жук себя и Нину (свою партнершу и жену) тренировал сам. Тренировал много и жестоко. Я плохо помню, как он катался, но зато прекрасно помню его первых учеников – Татьяну Жук (Таня его родная сестра) и Александра Гаврилова, которые уже в те годы катались точно как часы. А глядя на них, можно было понять, что молодой Станислав Алексеевич – незаурядный тренер. Его питомцы не срывали элементы, каждый шаг у них был отточен, движения строго параллельны. Они делали элементы, которые никто в парном катании не делал, а то, что уже было известно, они исполняли с абсолютной чистотой.

<…> Жук создал новую пару Роднина – Зайцев. И весь тренерский состав сборной сидел и смотрел их тренировки. Это было феноменально. Чувство нереальности происходившего тогда не покидает меня и по сей день. Невозможно себе представить, чтобы за такой короткий срок можно было сохранить чемпионский почерк дуэта, в котором осталась только партнерша. Мало того, сделать катание пары еще лучше – мощнее и интереснее. Первая победа Родниной и Зайцева – настоящая победа – пришла к ним не на международном турнире, а именно на том выступлении в Запорожье, когда лучшие специалисты страны увидели, что можно сделать в фигурном катании. Я помню, как Ира и Саша впервые поднялись на пьедестал – это было на европейском первенстве в Дортмунде в 1973 году, на табло горели оценки в шесть баллов, и Жук хохотал.

Я помню, как на следующий год в Братиславе, на чемпионате мира, во время произвольной программы, отключилась музыка, и композицию Ира и Саша докатывали в абсолютной тишине. Потом, когда на видеозапись наложили музыку, выяснилось, что спортсмены двигались точно в мелодию. Такое самообладание под силу только ученикам Жука. Он как скульптор лепит не только великих спортсменов, но и великие характеры.

<…> Говорят, что Жук жестокий. Конечно, он суров, но только по отношению к работе. Я не раз видела, как его ученики, правильнее сказать, его дети, по рассказам, будто бы замученные и угнетенные им, обнимали Стаса, ползали по нему, когда мы летали вместе в самолетах (самолет, по-моему, становится самым популярным местом общения тренеров сборной) на чемпионаты и турниры. Они всегда относились к Жуку как к отцу с тяжелым характером, но единственному и родному…

Не испытывая к Жуку теплых чувств и практически не встречаясь с ним, вижу, что ему нелегко, что он страдает и мучается, и тренерский хлеб достается ему не только с потом, но и со слезой, хотя он никогда не жалуется. Впрочем, мы почти с ним не разговариваем. С ним трудно общаться: он обособленный человек, не хочет никого к себе подпускать».

* * *

За свой тренерский успех Жук заплатил сполна. Внутренним одиночеством, несложившейся семейной жизнью, кучей болячек, накопленных за годы, проведенные на льду, бессонными ночами, а лишившись работы – постоянными мыслями о том, что он никому не нужен.

Уже после смерти тренера Ирина Роднина сказала в одном из интервью:

– Есть одно золотое правило, которому меня научил Жук. Оно заключается в том, что тратить силы на интриги – пустое дело. Силы надо тратить только на труд. Пока другие интригуют, ты трудишься и добиваешься результата. Зависть, интриги всегда ведь появляются там, где ты не можешь выиграть в честной борьбе. Лидер всегда раздражает.

А еще он часто повторял: «Даже стояние на высшей ступени пьедестала почета – это потеря темпа…»

Глава 5
Елена Буянова. Ученица, тренер, жена

Возможности сделать интервью с тренером Еленой Буяновой после триумфальных для нее Игр в Сочи, где в женском одиночном катании победила Аделина Сотникова, я ждала больше месяца. Никаких проблем в том, чтобы договориться о разговоре раньше, не существовало: с Леной мы были знакомы с тех самых пор, когда я прыгала в воду, вообще не помышляя о будущей карьере спортивного журналиста, а она занималась фигурным катанием на катке по соседству и выступала под фамилией Водорезова. То есть более тридцати лет. Просто интуитивно я понимала: не стоит садиться за разговор с тренером первой российской олимпийской чемпионки, пока все впечатления и эмоции не улеглись и не отстоялись.

Ждала, как выяснилось, не зря. Иначе, наверное, никогда не услышала бы фразы: «Я ведь только сейчас начинаю понимать, что действительно стала тренером. Им меня сделала Аделина…»

* * *

Тренерская карьера Буяновой складывалась во всех отношениях нестандартно. Это был точно не тот случай, когда экс-фигурист становится к борту, потому что больше ничего не умеет: о профессии тренера Лена начала задумываться почти сразу после того, как была вынуждена оставить спорт из-за прогрессирующей тяжелейшей болезни – ревматоидного полиартрита. Но сначала она вышла замуж, поменяла фамилию, родила сына. И лишь потом вернулась на каток, хотя супруг, очень состоятельный и горячо любящий Елену бизнесмен, искренне не понимал, зачем его жене нужна вся эта тренерская нервотрепка.

Спортивная карьера Водорезовой была одной яркой вспышкой. Лена первой из советских фигуристок пробилась на пьедестал европейских первенств, демонстрируя катание, которое никак не вязалось с понятием «женское». Завоевала первую медаль (бронзу) для страны на чемпионате мира в 1983-м. Выступала на двух Олимпиадах, причем на первую – в Инсбрук – поехала в 12-летнем возрасте.

Подобной вспышкой стало и появление на международной арене одной из первых учениц Буяновой – 16-летней грузинской девочки Элене Гедеванишвили. Дебютировав в 2006-м на взрослом уровне, спортсменка сразу стала пятой на чемпионате Европы. Тремя годами позднее аналогичный фурор на своем первом чемпионате мира среди юниоров произвел 15-летний казахстанский мальчик Денис Тен. Чтобы фигуристы совершенно не «фигурных» стран с ходу попадали в первую десятку на взрослых соревнованиях – такого до этого не случалось еще никогда.

Впрочем, слово «никогда» – вообще не из лексикона Буяновой. Не прижилось как-то…

«Наверное, нельзя сравнивать мою собственную карьеру с карьерой моих спортсменов, – как-то сказала мне Лена. – Когда в 12 лет я впервые поехала на Олимпийские игры, то была материалом, из которого можно лепить что угодно. А это сложно, если у спортсмена нет выдающихся данных. Еще Жук говорил, когда я только начинала тренерскую карьеру: „Не тренируй середнячков, это – пустая трата времени“. Но у Жука была возможность тренировать самых талантливых. Сейчас же такое время, что дети выбирают нас, а не мы – их. К тому же в первые годы моей тренерской работы у меня забирали всех лучших. Родители стремились к тому, чтобы с их детьми работали специалисты с более громкими именами.

Но даже при этом я довольно быстро поняла, что упорной работой можно добиться очень высокого результата. Талантливые спортсмены обычно бывают с ленцой. Им все дается легче, быстрее, и работать им становится попросту неинтересно. Это главная беда. А другие пашут. Поэтому всех своих спортсменов я всегда старалась нацеливать на максимальный результат. С той же Гедеванишвили мы приезжали на чемпионаты Европы и мира совсем не для того, чтобы попасть в финал и на этом успокоиться. Хотя грузинская Федерация фигурного катания не скрывала, что будет счастлива даже в том случае, если Лена на этих соревнованиях войдет в число 24 спортсменок.

Мы не планировали занимать первые места, понимая, что это попросту нереально, но в то же время я готовила Гедеванишвили к максимально высокому результату. Потому что прекрасно понимала: если на чемпионат Европы приедет девочка из Грузии и станет кататься как все, начинать она будет в лучшем случае на 15—20-х позициях. Для того чтобы обогнать остальных и обратить на себя внимание, должно быть что-то большее, нежели умение спортсменки выполнять предписанные элементы. Жук нас всегда приучал к тому, что нужно быть на голову сильнее соперников. А как иначе? Средний уровень – он и есть средний. В одной только Москве на детских соревнованиях выступают по 25 человек. И выделиться из этой массы не так просто. Если ты как все – тебя никто и не заметит. Должна быть яркость, вспышка».

* * *

Приезжать в ЦСКА к Буяновой я любила. Лена позволяла задавать любые вопросы, не пытаясь уходить от ответов. Могла сама позвонить вечером и спросить: «Слушай, тут ситуация у меня такая сложилась… Что ты по этому поводу думаешь?» И я прекрасно понимала: дело вовсе не в том, что конкретно мое мнение она как-то по-особенному ценит. А всего лишь в желании получить максимум возможной информации и, соответственно, быстрее понять, какой следующий шаг предпринять.

Все интервью с Леной начинались стандартно: она открывала дверь тренерской собственным ключом, тут же начинала метаться по комнате, включая чайник, доставая кофе и кофейные кружки, раскладывая какие-то бумаги, отвечая то на телефонные звонки, то на вопросы то и дело заглядывающих в комнату людей. Периодически она фыркала, глядя на мой диктофон:

– Да подожди включать. Сейчас присяду и поговорим спокойно.

– Как у тебя сил и энергии на все хватает?

– Когда себя преодолеваешь постоянно, подталкиваешь, то в жизни все воспринимается спокойно. Окружающие, бывает, начинают о своих проблемах рассказывать, я же понимаю, что для меня это – вообще не проблемы. Часто ловлю себя на мысли, что даже не задумываюсь о том, о чем задумываются женщины моего возраста.

– Может, это связано с тем, что у тебя была тяжелая спортивная жизнь?

– Ха! А у тебя – легкая? Она разве вообще легкой бывает?

– Наверное. Если человек не повернут на спорте.

– Ну а кто из нас не повернут? Тренер, будь он тысячу раз фанат своей работы, никогда не добьется результата, если ученик не горит таким же желанием. Это совсем маленьких детей ломать можно, заставлять их что-то делать. А с 15-летними такое уже не проходит. Я сама начала тренироваться у Станислава Жука, когда мне было немногим более десяти лет. Что может в этом возрасте понимать ребенок? Вот я ничего и не понимала. Мне просто нравилась та атмосфера. ЦСКА, компания фигуристов… Я мучилась, когда наступал выходной. Потому что совершенно не знала, что делать. Вся жизнь на катке проходила. Хотя, если честно, вообще сначала не хотела кататься у Жука. Меня ему порекомендовали, когда он тренировал только пары. Одиночников в группе не было вообще. Только после того, как родители объяснили, что Станислав Алексеевич не собирается ставить меня в пару, я согласилась. Но даже тогда шла не столько к Жуку, сколько в группу, где катаются Роднина и Зайцев. Вместе с ними тренировались Надежда Горшкова и Евгений Шеваловский, все они были намного старше меня. Совершенно другой мир, другое поколение. На самом деле я только сейчас понимаю, как сложно было Станиславу Алексеевичу подстраиваться под работу со мной. Он же до этого вообще с детьми не работал…

В один из ранних приездов я спросила Лену, задумывалась ли она хоть раз, почему на нее обратил внимание самый великий по тем временам тренер мира. И услышала:

– Прыгучесть, наверное. Папа в высоту в молодости прыгал, сын у меня очень прыгучий и легкий. И я была такой же. А главное – помимо прыжков, я была очень «плюсовая», когда доходило до соревнований. Был период, когда я по два месяца лежала в больницах, потом месяц каталась – и ехала на соревнования. Причем не на первенство Москвы, а на чемпионат Европы или мира. К тому же тогда Жуку нужна была именно одиночница. В стране их не было, а он взялся сделать. Ему стало интересно. Как тренер я его понимаю…

Личные спортивные обстоятельства в свое время сложились совсем не в пользу Водорезовой-фигуристки. В самый разгар карьеры ей поставили страшный диагноз – ревматоидный полиартрит. Сначала симптомы никому не казались серьезными, просто иногда бывало больно держать в руках чашку или учебник. Потом на одном из сборов у 16-летней Лены заболели все мелкие косточки кисти. Когда массажист услышал, что боль давняя и постоянная, он даже не закончил массаж – сгреб спортсменку в охапку и повез в местную больницу. Там сделали анализ крови и только тогда определили диагноз.

– …Ты когда-нибудь связывала свои проблемы со здоровьем с теми нагрузками, которые приходилось переносить?

– Нет. Те, кто тренировался вместе со мной, нагружались не меньше. А кто-то, может, и больше. Так что связи нет никакой. Да и в больницах я видела множество людей, которые вообще никогда в жизни не занимались спортом. К тому же я маленькая была, поэтому все воспринималось легче. Не задумывалась о том, какие могут быть последствия. Считала, что моя болезнь – как ангина. Полежал какое-то время, вылечился – и снова всё в порядке. Потом приучила себя постоянно что-то делать через боль. И даже закончив кататься, понимала, что двигаться необходимо. Врачи мне подобрали какие-то лекарства, объяснили, что нужно делать для того, чтобы разрабатывать суставы. Моя подруга, с которой мы познакомились как раз в больнице и дружим до сих пор, однажды сказала: «Если бы не ты, я давно бы сдалась».

– Почему тогда вообще было не уйти из спорта? Жить в свое удовольствие, ни в чем себе не отказывая, не думая о материальной стороне жизни, о необходимости зарабатывать. Рискну предположить, что тебе не раз говорили в семье: «Бросай ты эту работу к чертовой матери!»

– Да. Муж много раз поднимал эту тему. Особенно когда я начала выезжать со своими учениками на соревнования. Переживал. Для мужчины вообще, как мне кажется, очень тяжело, когда жена добивается успеха, когда ее имя постоянно на слуху. Я очень уважаю Сергея за то, что он дал мне возможность заниматься тренерской работой. Не каждый мужчина на это способен. Более того, я же вижу по реакции друзей мужа, что они его не понимают. Я и сама никогда не предположила бы, выходя замуж, что Сергей позволит мне работать. Тем более что сам он вырос в семье, где мама – совершенно замечательная и очень хозяйственная женщина – была образцом того, как все должно быть устроено в доме. Первое время она вообще не понимала, как ее сын со мной живет.