Kitabı oxu: «Путь луны. Круг первый. Лилунья. Мистическая повесть.»

Песнь о Лилунье

Лилунья в царстве света и теней,

в ладони — файербол искрится.

Рисует мир — из праха и костей,

и ей уже нельзя остановиться.

Волшебной палочкой взмахнув —

и треснул мрак по хрупкой грани.

Разрушив страх, развеяв сон —

сама придумав заклинанье.

Её имя шепчут ветры над землёй,

и поклоняются дожди.

Свет и тьма зовут своей душой —

но ты спасения не жди.

Судьба лежит в ладонях её рук,

а взгляд — порой сильней огня.

Но магия — как дар или недуг,

воздействие окажет на тебя.

Она не герой, не злодей, не судья,

а просто идёт сквозь время.

Стихии природы — её семья,

а звёзды — родное племя.

Её имя шепчут ветры над землёй,

и поклоняются дожди.

Свет и тьма зовут своей душой —

но ты спасения не жди.

Однажды сожжёт за собою мосты —

чтоб обрести свободу.

И вспыхнет заря багровой волной,

разлившись по небосводу.

Часть первая. Та, которую назвали ведьмой

— • —

Глава первая. Девушка без имени

В старом поселении у каждого человека было имя. Его вышивали на рубахе при рождении, кричали с крыльца приглашая на ужин, вырезали на деревянной ложке и шептали над могилой. Только девушку, жившую на северной окраине, давно никто не называл по имени.

После смерти матери соседние старухи звали её Сиротой, дети — Вороньей дочкой, а мужчины, приходившие тайком за настоем от ломоты, — травницей. Когда она проходила по центральной улице, кто-нибудь обязательно говорил достаточно громко:

— Ведьма идёт.

Она не оборачивалась. Слова, брошенные вслед, цеплялись за подол, как репей. Вечером девушка снимала платье и долго и тщательно чистила его.

Её дом стоял там, где заканчивались огороды и начиналась сырая низина. Весной под окнами цвела мать-и-мачеха, летом пахло мятой, а осенью туман подходил к самому крыльцу. В деревне считали, что она колдует и призывает его, но девушка знала: он никого не слушается. Просто тянется туда, где не гонят его прочь.

Её дар обнаружился рано. В семь лет она сказала, что старая ольха упадёт до рассвета. Небо было чистым, ветра не было, и взрослые только посмеялись. Ночью дерево раскололось от корня и легло поперёк дороги. В десять она услышала подо льдом крик и успела вытащить пастушонка из полыньи. Ей не поверили, что лёд позвал её. Решили, будто она заманила мальчика к реке, а потом испугалась и вытащила его.

К пятнадцати годам девушка научилась молчать о том, что слышала, но это не помогло. Коровы успокаивались, когда она касалась их лба. Засохшие травы пахли сильнее в её ладонях. Огонь в печи наклонялся к ней, как живой. Люди замечали всё и прощали ей только то, чем могли воспользоваться.

В ненастье к её двери приходили после заката.

— Дай травы от дурного сна.

— Посмотри, вернётся ли муж с реки.

— Пошепчи над зерном, чтобы мышь не тронула.

Утром те же люди отворачивались на площади. Благодарность живёт недолго, если за неё могут высмеять.

Однажды перед жатвой девушка проснулась от глухого гула. Звук поднимался из земли, проходил сквозь половицы и отдавался болью в зубах. Она вышла босиком во двор. Над деревней стояло бледное утро, но по воде в ведре пробежала рябь, словно рядом шли тяжёлые повозки.

Девушка поспешила к амбарам.

— Уберите зерно с нижнего настила, — сказала она старосте. — До вечера вода поднимется выше порога.

Староста посмотрел на сухую дорогу и усмехнулся:

— Река в трёх вёрстах.

— Вода придёт не с реки.

— А откуда?

Она повернула голову к колодцу посреди площади. Из его тёмного зева тянуло холодом.

— Снизу.

Люди засмеялись. Кто-то спросил, не собирается ли она доить камни. Мельник посоветовал ей проспаться. Староста велел не пугать работников перед жатвой.

Девушка подошла к колодцу и заглянула вниз. Вода виднелась в глубине чёрная и неподвижная. На её поверхности отражалось лицо, но губы в отражении шевельнулись раньше, чем она успела вдохнуть.

— Безымянная, — произнесло оно.

Девушка отшатнулась. За спиной снова раздался смех, и никто не заметил, как со стенки колодца сорвалась первая капля.

Глава вторая. Смех на площади

К полудню жара стала невыносимой. Куры спрятались под телегами, собаки лежали в пыли, высунув языки. Над домами не было ни облачка, однако из колодца один за другим поднимались влажные пузыри. Они лопались на каменном срубе и оставляли тёмные пятна.

Девушка снова пришла к старосте.

— Велите отойти от колодца.

— Опять начинаешь?

— Я чувствую неладное. Там проснулось что-то чужое.

— В колодце вода, — отрезал он. — А чужое у нас только ты.

Последние слова понравились толпе. Их подхватили сразу, словно ждали удобный момент. Чужая. Ведьма. Воронья дочь. Девушка чувствовала, как каждое слово тянется к колодцу тонкой чёрной нитью.

На край сруба забрался рыжий мальчишка и, кривляясь, вытянул руки.

— Смотри, я тоже колдун! Дождь, приди! Ведьму окати!

Взрослые засмеялись. Мальчик поклонился, поскользнулся и полетел вниз.

Девушка успела схватить его. Мальчик повис над чёрной водой, ударился коленом о стенку, но уцелел. Она потянула его вверх. Колодец сопротивлялся. Из глубины показалось длинное пятно без лица и обвило мальчишку за щиколотку.

— Отпусти, — сказала девушка.

Тень дёрнула сильнее.

Она нахмурилась, а в её ладони вспыхнул огонь — небольшой, белый в середине и багровый по краям. Девушка сама удивилась ему, но времени на страх не осталось. Она метнула огненный шар в колодец и Тень ослабила хватку. Мальчика резко вытолкнуло наверх и он рухнул в руки подбежавшего отца.

На площади стало тихо.

Из колодца донёсся шорох, похожий на множество голосов. Они повторяли всё, чем люди когда-либо называли друг друга в гневе. Лентяй. Побирушка. Проклятая. Безродный. Ненужная. Слова скреблись о камень и просились наружу.

Девушка накрыла колодец тяжёлой крышкой. Под деревом лежал ржавый обруч от бочки. Она подняла его, положила поверх досок и прижала ладонью. Железо зазвенело. Голоса стихли.

— Не снимайте обруч, — сказала она. — И не ругайтесь и не зовите друг друга дурными именами возле воды.

Отец спасённого мальчика всё ещё держал сына на руках. Девушка ждала хотя бы благодарного кивка, но мужчина прижал ребёнка к груди и попятился.

— Она сама его туда потянула, — прошептала торговка рыбой. — Чтобы потом показать силу.

— Видели огонь?

— Без кремня.

— Ведьма.

Слово прокатилось по площади, но уже без смеха. В нём был только страх, а он всегда торопится назначить виноватого.

Староста велел ударить в колокол. К вечеру у его крыльца собралась вся деревня. Девушке не дали слова. Припомнили ольху, полынью, спокойных коров, зимнюю полынью, даже то, что вокруг её дома не дохли пчёлы. Каждый странный случай превратился в улику.

— До заката уйдёшь за северный мост, — объявил староста, глядя на неё. — Вернёшься — свяжем и предадим огню.

— После того как я спасла вашего ребёнка?

Отец мальчика опустил глаза.

— После того как ты показала, кто ты, — ответил староста.

Девушка оглядела знакомые лица. Среди них были те, кому она носила отвары, кого предупреждала о паводке, чьих детей вытаскивала из жара прохладными компрессами. Никто не выступил вперёд.

Тогда она поняла: оправдываться перед ними всё равно что стучать в заколоченную дверь. Шум будет, толку нет.

Она развернулась и пошла к дому.

В вслед ей полетел первый смешок. Нервный, одинокий. Потом второй. К тому времени, когда девушка дошла до околицы, деревня снова хохотала — слишком громко для людей, уверенных в своей правоте.

Глава третья. Сожжённый мост

В доме, где прошла вся её жизнь вещей насобиралось немного: шерстяной плащ матери, мешочек соли, нож с костяной рукоятью, три книги без обложки, связка сушёной мяты и деревянная чашка. Девушка сложила вещи в холщовую суму. Потом сняла с гвоздя ключ и машинально сунула его в карман.

Ключ был бесполезен. Она знала, что после заката в дом войдут чужие, перероют сундук, заберут посуду, а то и разберут стены на дрова. И всё-таки оставить дверь незапертой она не смогла.

На пороге лежал круглый хлеб. Рядом — моток красной нити. Того, кто принёс их, уже не было. Девушка узнала нить: такие пряла Мира, единственная из подруг детства, которая сегодня не смеялась. Но и не поддержала.

Хлеб девушка взяла. Нить оставила.

До северного моста её провожала толпа. Люди держались на расстоянии, будто изгнание могло передаваться через прикосновение. Мальчишки кидали комья земли. Старуха, дважды приходившая к ней за травой от бессонницы, плюнула вслед.

— Смотрите, как гордо идёт!

— Подождите, ещё запросится обратно.

— Без деревни и недели не проживёт.

Мост был узким, деревянным, с почерневшими от дождей перилами. Под ним текла быстрая речка. За водой начинался лес, куда деревенские ходили только днём и непременно вдвоём.

Девушка ступила на первую доску. Колодец на площади находился далеко, но она снова услышала голос:

— Безымянная.

Слово ударило в спину. Толпа подхватила его, не понимая, кому помогает.

— Безымянная ведьма!

— Воронья дочь!

— Возвращайся в своё болото!

На середине моста девушка остановилась. В кармане нагрелся ключ от дома, которого у неё больше не было. Она вынула его и посмотрела сквозь железное ушко на деревню. Издали крыши казались мирными, а люди — маленькими. Над деревней поднималась чёрная нить. Она тянулась от колодца и цеплялась за каждого, кто смеялся.

Девушка поняла, что не хочет возвращаться даже ради мести.

Она дошла до другого берега, положила ладонь на перила и впервые позвала огонь сознательно. Пламя пришло сразу. Оно пробежало по доскам багровой волной, отрезая погоню и обратную дорогу. Никто не пострадал: люди бросились назад, а речная вода удержала огонь между берегами.

— Сумасшедшая! — кричал староста.

Девушка смотрела, как рушится середина моста.

— Возможно, — ответила она. — Но больше вам не помощник.

Она бросила ключ в пламя. Железо мелькнуло в воздухе и исчезло среди углей.

К вечеру от моста остались два обгоревших края, разделённые водой.

Девушка уже шла по лесу. Она не знала, куда ведёт тропа. За спиной остались дом, могила матери и люди, которые отняли у неё имя. Впереди ночь медленно опускалась между сосен.

С восходом Луны на дорогу опустился серебристый луч.

Девушка пошла за ним.