Kitabı oxu: «Средство от любви. Сборник рассказов»

Средство от любви

Кузовков Осип Валентиныч сидел на кровати, обхватив голову руками, раскачивался из стороны в сторону и тихонько ныл. Всё пошло не так, как он думал, а ведь он хотел лишь помочь, облегчить людям жизнь. И как всё хорошо начиналось, как гладко и быстро разворачивались события…

– Кузовков, Осип Валентиныч, изобретатель, – представился он заместителю заместителя министра здравоохранения на одном закрытом приёме, куда попал с огромным трудом.

Заместитель заместителя явно не хотела ни знакомиться, ни разговаривать ни с каким изобретателем, но Осип Валентиныч был так напорист, что ей пришлось выслушать его пылкую речь.

– Я изобрел средство от несчастной любви, лекарство от сердечных страданий– сказал Кузовков и зарделся от гордости.

– Средство от любви? Вы не шутите? – спросила зам зама и потянулась за очередным бокалом шампанского.

– Я очень серьезен, – продолжал уверенным тоном изобретатель, – я трудился над ним более трёх лет и я уверен, оно работает.

– И что, – спросила без интереса зам зама, – оно сертифицировано?

Осип Валентины покраснел ещё больше, теперь от досады.

– Нет, но понимаете, дело не в сертификате, оно работает и может приносить пользу людям. Исцелять разбитые сердца…

– Нет, ну если не сертифицировано, то чём может идти речь, – перебила его скучающая зам зама  и ушла, заговорив с кем-то другим.

Осип Валентиныч вспомнил, как стоял и смотрел ей вслед, растерянный и разбитый.

– Но, но Вы не дослушали, – хотел он крикнуть, чтобы она одумалась и он смог рассказать ей всё.

Но заместитель заместителя министра здравоохранения ушла, забыв о его существовании.

Остаток того вечера Кузовков провёл в попытках заинтересовать своим изобретением различных мелких и средних чиновников, но добился лишь того, что его стали избегать, а под конец охранник вывел его наружу с недвусмысленным напутствием.

Однако через три дня Осип Валентинычу позвонили и пригласили на дачу к заместителю министра. Не к заместителю заместителя, нет, вспоминал Кузовков, нет, бери выше, к самому заместителю. Тот каким-то образом узнал об этой краткой беседе на приёме и заинтересовался.

– Вы действительно что-то изобрели?

Осип Валентины с готовностью кивнул и приступил к рассказу, но заместитель министра остановил его жестом и продолжил.

– У меня есть небольшая проблема.

Вспоминая эти слова, Кузовков всегда вздрагивал и ёжился от холода.

– Если Вы и вправду изобрели лекарство от несчастной любви, то я бы хотел его получить, – продолжил любезный замминистра и предложил гостю рюмку виски, – моя дочь влюблена в одного типа, – зам поморщился, – и мы, я и моя жена, очень переживаем из-за этого.

Кузовков внимательно слушал и кивал, крепко сжав пальцами рюмку, но так и не притронувшись к спиртному.

– Понимаю, – начал он, но замминистра опять его перебил, не дав договорить

– Я поузнавал о Вас кое-что, похоже, Вы честный человек, ученый, автор нескольких публикаций.

Кузовков пристально глядел на него.

– Никаких административных нарушений, никакой уголовщины. Это хорошо.

Заместитель встал прямо перед Кузовковым и властно сказал:

– Мне оно нужно.

– Дозировка очень проста, – объяснял Кузовков заму и его бледной взволнованной жене. – Одну чайную ложку средства размешать в стакане воды или сока, можно в газировка или даже в молоке.

– И всё? – С тревогой спросила жена, а зам бросил на неё недовольный взгляд.

– Всё, – весело сказал Осип Валентиныч, – это в обычном случае. Если речь идёт о страстной влюблённости, то я бы рекомендовал столовую ложку на стакан.

– Столовую? – Опять переспросила жена и смутилась, а зам бросил на неё ещё один резкий взгляд, а затем сказал.

– Мы берем.

– А сколь… сколько дней принимать? – Спросила смущенная и бледная жена, когда Кузовков уже уходил.

Осип Валентиныч тогда повернулся к ней, снял шляпу, поклонился и сказал, что средство действует незамедлительно и одной только дозы будет предостаточно.

«Каким самонадеянным я был, дурак, дурак», ругал сам себя изобретатель, раскачиваясь в стороны, «отдал им целую бутылку, зачем, как, не удержался перед деньгами, как я мог».

Через две недели Кузовкову позвонила жена замминистра.

– Помогло? – Первым делом спросил изобретатель.

– Дочке? Помогло, – ответила жена, – но мне нужно ещё.

Кузовков опешил.

– Как ещё, – спросил он, – ведь Вы купили целых двести миллилитров, этого на десяток несчастных влюблённых хватило бы.

– Да, конечно, – суетилась жена зама, – с дочкой всё в порядке, она приняла столовую ложку средства и на следующий день уже и не вспоминала о своём этом… и я дала немного своей сестре, а она попросила для подруги, и теперь у меня ничего не осталось, а мне очень нужно.

Кузовков медлил с ответом. Средства у него было много, а денег наоборот, мало. Но что-то в голосе звонившей настораживало его.

«Вот, вот, ты никогда не слушаешь свой внутренний голос», ругал себя изобретатель, стуча кулаком по лбу.

Тогда Кузовков решил удвоить цену.

– Ничего, цена не главное, – не смутилась жена зама, – оно же действует!

Пришлось Кузовкову продать ей две бутылки, хотя она просила три. Он сомневался.

– Простите, – тактично спросил Осип Валентиныч клиентку, – зачем Вам столько?

– Мужу не скажете? Мстить. Опою всех его подружек, пускай пострадает, – хищно улыбнулась жена замминистра.

– Но я ведь создал средство, чтобы помогать людям, а не для страданий, – изумленно проговорил Кузовков.

Жена зама вдруг довольно цинично усмехнулась.

– Вы, Осип Валентиныч, конечно великий учёный, но вот жизни не знаете. – А потом, перед выходом, остановилась и постучала ладонью по сумке с бутылками. – Я ещё вернусь, варите средство, и побольше.

Через месяц к Кузовкову приехал зам. Он ввалился в дверь и сел на диван. Вид у него был неважный.

Осип Валентиныч оробел. Вслед за замом в его квартиру вошли двое охранников и застыли у двери с невозмутимым лицами.

– Мне нужно твоё средство, Осип, – хрипло приказал замминистра. – Оно у тебя есть?

Осип Валентины честно кивнул.

– Где? Там? – Указал зам на холодильник.

Кузовков опять кивнул.

– Налей мне… две столовые… сейчас.

Осип Валентины даже не посмел возразить, ноги сами понесли его к холодильнику, и через минуту зам уже выпил свою порцию и застыл с затуманенным взглядом. Через несколько минут он очнулся и радостно встал.

– Спасибо, спасибо, дорогой, – энергично тряс он руку изобретателч в порыве чувств, – отпустило. Все эти переживания, тоска, эмоции эти, это мешает. Много работы, понимаешь, некогда отвлекаться на шурымуры. Ну давай.

Зам ушел, а Кузовков в удивлении остался стоять там, где стоял. Он даже не вспомнил о том, что зам не заплатил. Похоже, его средство задило своей жизнью, но не той, которую запланировал ему Осип, а совсем другой, непонятной и чуждой ему.

Через время Осип Кузовков стал знаменит. К нему обращались все, политики, бизнесмены, артисты, да особенно много было артистов, и всё это шло чёрным ходом. А Осип Валентиныч продавал, богател и страдал, он-то мечтал о другом. Он-то мечтал лечить тяжеловлюблённых, потерявших надежду, мечтал помогать тем, кто пережил муки измены и расставания. А получилось, что его удивительное изобретение лилось направо и налево только лишь для того, чтобы убирать следы мелких интрижек. Кузовков потерял покой. Долгая процедура сертификации его средства как лекарственного препарата затормозила где-то наверху, Кузовков полагал, что замминистра здравоохранения приложил к этому руки. Но зачем? И он принял решение. Он запечатал остаток средства в огромной бутыли с надписью “яд” и спрятал её в технической комнате, а сам улетел на уединённый остров в Тихом океане, где и провёл четыре спокойных недели. По возвращении же его ждал сюрприз. Вся квартира была разгромлена, мебель сломана, одежда порвана, бутыль исчезла.

Вот тогда Осип Валентиныч и сел, обхватив свою голову и завыл как зверь. Он знал, что произойдёт позже. За ним придут, заставят произвести ещё средства, ещё и ещё, возможно, закроют в какой-нибудь тайной лаборатории на неопределённый срок. А ведь он сам виноват. Зачем пошёл искать протекции у замзамминистра? Потому что решил, что так проще. «Вот и напоролся, Осип, вот и напоролся», ругал себя Кузовков, «расхлёбывай теперь».

На кухне осталось немного макарон в пачке, он их сварил, съел и чуть-чуть повеселел. «Лекарство от любви, как бы не так», попевал Кузовков, «сейчас будет вам лекарство, дорогие мои, будет, не сомневайтесь». Он пошёл в ванную и снял зеркало. Ехидно улыбнувшись, он поддел ногтем и вытащил плитку, за которой оказалась ниша. Кузовков вынул из ниши пакет и развернул, в пакете оказалась толстая потертая тетрадь. Осип Валентиныч прижал тетрадь к груди и замер, прислушиваясь к звукам извне. Оставаться было нельзя, он быстро набрал номер лаборатории института и позвонил.

– Тёма? Васильич? Привет! Да, да, а я-то как рад! К тебе можно? Мне на пару часов. Ого, ага, отлично, еду сейчас же!

Вечером того же дня Кузовков при помощи своего друга втащил столитровую бутыль с надписью “яд” в свою квартиру. Ночевал он в гостинице. Утром друг проверил, цела ли бутыль.

– Осип, нет её, увезли всю, целиком, – сообщил Кузовкову верный Васильич, – надо ещё приготовить, парочку!

Кузовков облегченно вздохнул и открыл тетрадь. Там над вереницей коряво написанных химических формул виднелись три слова: “средство от ненависти”.

«Сегодня много работы», подумал изобретатель, «сегодня очень много работы».

2017

Лишняя батарейка

– Пап, ты действительно собираешься заехать за мной на своей развалюхе? Но это всего лишь выпускной. Часа в четыре-пять. Как что? Погуляем, лето ведь. Может и позже. И мама хочет? Ну вы даёте! Слушай, пап, давай без машины. Ну далеко, и что? Ну старая она. Ладно. Ну хоть на чистой?

– Стивеен! – Крик Тельмы прорвался сквозь тьму и вывел Стивена из обморока. Он открыл глаза, но почти секунду не мог ничего разобрать.

– Тормозии! – Кричала Тельма ему в ухо, и Стивен послушно вдавил педаль тормоза вниз до упора.

Машина резко остановилась и оба, Стивен и Тельма, по инерции двинулись вперёд, ударившись о панель и руль.

– Стивен, – испуганно прошептала Тельма охрипшим от крика голосом, – что с тобой? Мы едва не вылетели в пропасть.

Только теперь Стивен осознал, что его машина остановилась в полуметре от края обрыва . Его жена сидела, так и не отпустив рукав его куртки, и дрожала. Она смотрела прямо перед собой и повторяла:

–Стивен, Стивен, что с тобой.

– Тельма, – собрался ответить он жене, но не смог выговорить и слова, его грудь сжала сильная боль, и он опять потерял сознание.

– Дорогой, пожалуйста, приди в себя, не умирай, только не умирай, – шептала Тельма, – вот вода, сделай глоток, это поможет.

Стивен пошевелился и вздохнул.

– Ты очнулся! – Воскликнула жена.

– Тельма, сердце…

Лицо жены посерело от страха.

– Нет, только не это, дорогой, – возразила она, – ведь твой аппарат работает хорошо.

Стивен еле кивнул.

– Да, до этого момента.

Тельма молча посмотрела на него круглыми от страха глазами.

– Я позвоню медикам.

Стивен покачал головой.

– Пока они приедут, я умру… Не бойся… У… меня в бардачке… батарейка. Наверное, батарейка села…

Тельма сразу поняла и открыла крышку бардачка.

– Здесь пусто.

– Она там… я всегда её держу там, поищи.

Тельма посветила фонариком и покачала головой. Потом посветила и поискала на полу, в отделении для документов, в складках сидений.

– Её нет, Стивен. Её нет!

– Тельма, – еле слышно просипел он, – аппарат…  не работает… без батарейки… умру… Наверное, её вынули… когда мыли… машину.

Тельма отвернула от мужа заплаканное лицо и закусила губу до крови.

– Нет, – сказала она, – не умрешь. Я что-нибудь придумаю.

Тельма выскочила на пустую дорогу. Вдали виднелся одинокий моторборт. Возможно, полицейский?

– Эй, ээй! – Тельма бросилась ему наперерез, – остановитесь!

Моторборт чуть не наехал на неё. Это был совершенно новый, последней серии робот на автоматическом транспортёре.

– Ай, как хорошо, что ты оказался здесь, – затараторила Тельма, – нам срочно нужна помощь, идём.

Она уже повернулась в сторону машины мужа, но заметила, что робот не сделал ни единой попытки сдвинуться с места.

– Ты не понял? Нам нужна помощь, вон там, – крикнула Тельма, озадаченная поведением робота. – Почему ты не идёшь за мной?

Робот, всё так же не двигаясь с места, произнёс:

– Согласно инструкции 5м23 мне необходимо для начала выяснить ваши цели и намерения.

Тельма нервно скривилась.

– Мой муж умирает. У него искусственная система сердца и сосудов, похоже, нужна срочная замена батарейки.

– Согласно предписанию, ваш муж обязан иметь запасную батарейку. Не понимаю,  чем я могу помочь.

– Его батарейку вынули, когда мыли машину и не положили на место. Роботы, такие же как ты. Мы спешили и не проверили, на месте она или нет. Но она должна была быть на месте! Это просто несчастный случай.

Робот смотрел на Тельму и молчал.

– Послушай, мы теряем время! Он умирает, слышишь! У тебя должна быть батарейка, хотя бы на время, потом вернём. Это такая маленькая, пластинчатая, типа Н.

Робот кивнул.

– Да, стандартная батарейка, пожалуй, у меня такая есть.

Тельма чуть не упала от радости.

– Пожалуйста, пойдём к нему и заменим её. Робот по-прежнему не двигался с места.

– Эй, – позвала его Тельма снова и даже приблизилась к нему вплотную, словно желая ухватить его за руку и потащить за собой, – эй! Ты обязан. Роботам предписано оказывать любую посильную помощь людям в таких ситуациях! Ты должен помочь! Человек умирает, и чтобы его спасти, достаточно всего лишь заменить батарейку!

Робот явно испытывал дискомфорт от близкого присутствия человека. Он отдалился на два шага и чётко проговорил:

– Это устаревшее предписание. Для моделей прошлого и предыдущих выпусков. Я – новая модель линии 47а8-14, предназначен для контрольно-административной деятельности, свободен от выполнения бытовых и прочих задач, которые не имеют контрольно-административный характер. Сейчас я вернусь к своему транспортёру и уеду.

Тельма вдруг огрызнулась, словно раненая медведица.

– Не смеешь нас бросить вот так, – прошипела она. – Тебе всего лишь и надо, что дать мне батарейку, а дальше уж я сама справлюсь.

Робот, больше не слушая Тельму и не обращая на неё внимания, направился к своему транспортёру.

Тельма сжала кулаки. На земле возле неё лежала большая коряга, слишком большая, чтобы удержать в руках, не то, что размахнуться. Возможно, она бы и справилась, но это заняло слишком уж много времени. А действовать надо было прямо сейчас.

На транспортёре сбоку над колесом на магнитной пластине был навешен ящик с инструментами. Тельма схватила его. Робот протянул руку и ухватил ящик за другой конец. Оба потянули, каждый в свою сторону, однако Тельма не выдержала усилия и выпустила ящик из рук. Робот покачнулся и едва не опрокинул свой транспортёр.

– Аааа! – Закричала Тельма со всех сил и толкнула робота, а потом кое-как ухватила корягу и уже корягой сбила робота с ног и прижала к земле.

Робот упал, не выпуская ящика, но Тельме он уже не был нужен. Она приподняла корягу и с силой обрушила её на голову робота, потом ещё и ещё раз.

– Отдай! Мне! Эту! Чёртову! Батарейку! – Выкрикивала она с каждым новым ударом по роботу. – Отдай! Отдай! Отдай! Правил нет! Для него! Вот тебе правило! Вот, вот, вот!

Робот был измят и уже не реагировал на действия Тельмы. Она пыталась разжать синтетическую  руку и высвободить ящик, но безуспешно. Она в последний раз ударила робота и заплакала.

– Где он мог её хранить? Господи, Стивен уже, наверное, умер.

Тельма быстро осмотрела корпус робота, потом подбежала к транспортёру и начала осматривать его. Около сидения она увидела маленькую крышку и отодрала её. Две пластинчатые батарейки типа Н поблёскивали на дне отделения. Она схватила обе, потом положила одну обратно и побежала к Стивену.

Стивен был без сознания, но всё ещё жив. Пульс слегка прощупывался. Тельма позвала мужа:

– Стивен. Стивен, очнись. Я нашла её. Нет, я не переживу это ещё раз. Очнись!

Муж никак не реагировал, и Тельма рискнула заменить батарейку сама. С трудом вытащив мужа из машины, она уложила его на землю и расстегнула его  рубашку, не сдержав гримасы на лице. Она никогда не боялась шрамов, но это был не просто шрам, это была дыра в грудине, в которой размещался аппарат, вернее, та его часть, в которой и находилась батарейка. Тельма осторожно потянула за крошечное колечко на леске и открыла крышку аппарата. Сквозь прозрачный материал виднелись едва  пульсирующие сосуды, заменившие артерии и аорту, но Тельма не смотрела. Дрожащими пальцами правой руки она взяла новую батарейку, а левую руку приготовила для того, чтобы вынуть старую, разрядившуюся.

– Всё получится. Не дрожи. Не дрожи, Тельма, – приказала она сама себе. – Одно движение, слышишь, всего одно. Раз и всё. Поняла?

Она кивнула и быстро вынула батарейку. Раздался щелчок и звук сдуваемого мяча. Неловким движением Тельма закинула новую батарейку на место старой и установила её, вжав внутрь. Звук сразу пропал, а шланги, выполняющие роль сосудов, напряглись и заработали в полную силу.

Тельма заревела в голос. Нервное напряжение вдруг подкосило её. Она сидела возле мужа и плакала, хотя всё было уже позади.

Когда  Стивен очнулся, она уже успокоилась. Увидев, что муж открыл глаза, Тельма улыбнулась и поцеловала его в губы.

– Тельма, ты нашла её.

Улыбка исчезла с её лица, и она нахмурилась.

– Нет, я не нашла, я украла её.

– Что? – переспросил её муж, – ты что?

– Я разбила робота и украла батарейку. У меня не было выбора.

Она вскочила на ноги.

– Этот робот наверняка всё ещё валяется там. Идём, надо его убрать. Спрячем в кустах или отвезём куда-нибудь.

Стивен с возрастающим удивлением смотрел на неё.

– Ты разбила робота и оставила его на дороге?

Тельма кивнула с раздражением.

– Да, и ещё украла государственную собственность. А что мне оставалось? Ты умирал.

– Но Тельма, ведь теперь я всё равно умру. Нас арестуют и изымут украденное.

– Поэтому пойдём и спрячем этого робота и его тарантас.

Они вышли на дорогу. Не было ни транспорта, ни робота, ни даже коряги. Виднелись лишь следы от шин, обломки веток и всё. Стивен и Тельма переглянулись.

– Они уже всё знают? – Тихо спросила она мужа.

– Да, -ответил он, – все роботы имеют записывающий регистратор, ты разве забыла?

Тельма резко согнулась пополам. Ледянящая боль в животе не давала дышать, ни говорить.

– Нам надо уезжать, срочно, – сказал Стивен. – Сначала оставим машину где-нибудь на обочине, потом возьмём автобус и заберём Лину.

– Лина, – ахнула Тельма, – я совсем забыла про неё.

– Да, Лину тоже надо забрать, иначе её арестуют как члена семьи. Жаль, что мы когда-то не зарегистрировали её как подкидыша.

Тельма знала, что муж шутил. Но эта шутка ей не показалась смешной. Она села за руль.

– Я поведу. Пусть на руле останутся мои отпечатки. Я скажу, что всё соврала и не было тебя в машине, и что батарейка мне была нужна для другой цели. Скажу, что я просто не люблю роботов. Тебя никто не видел?

Стивен покачал головой.

– Никто. По крайней мере, пока я был в сознании. Возможно, у них есть съёмка со спутника.

– Неважно, – отмахнулась Тельма, – я буду убедительна. А вы с Линой уедете.

Она завела мотор и выехала на дорогу.

– Тельма, – тихо сказал Стивен, – спасибо.

Тельма упрямо мотнула головой.

– Ничего, ещё поборемся.

Тельма вела машину на максимально возможной скорости. Один однообразный пейзаж вдоль дороги сменялся другим однообразным пейзажем, и Тельме начало казаться, что она и не едет никуда вовсе, а стоит на месте. Стивен молча смотрел в окно, откинувшись в кресле. Тельма прекрасно знала, если Стивен долго молчит, значит он встревожен. На встречной полосе показалась машина, Тельма вздрогнула и чуть не выпустила руль, ей пришлось затормозить, чтобы прийти в себя.

– Пригнись, чтобы тебя не было видно, – шёпотом сказала она мужу.

Стивен не возражал. Он скрючился на сиденьи, а Тельма зачем-то включила на полную громкость энергичный танцевальный хит.

– Кто бы знал, как я хочу курить, – вполголоса сказала она.

Встречная машина промчалась мимо, оставив за собой лёгкое облачко пыли, и дорога опять опустела.

– Вылезай, – позвала мужа Тельма.

– Лина права, – сказал Стивен, пытаясь расправить плечи и спину, – надо было давно заменить эту машину на более просторную.

Начинало смеркаться. Тельма вдруг поняла, что её руки сильно затекли и затормозила.

– Давай бросим машину здесь, – устало сказала она, – я больше не могу.

Стивен посмотрел на спидометр.

– Нам хватит горючего ещё миль на десять, – сказал он, – я поведу.

– Нет!

– Я поведу, оставим машину недалеко от деревни, сядем в автобус и уедем в другом направлении.

– Давай бросим её здесь и дойдёмдо деревни пешком. Меня трясёт, Стивен, мне так страшно. Или возьмём попутку.

Стивен показал ей на пустую дорогу.

– Я знаю эти места и знаю место, где машину можно легко спрятать. А сейчас вот что сделаем.

Он нагнулся к жене и поцеловал её, а потом вышел и открыл дверь со стороны водителя.

– Выходи.

Тельма вышла, села на пассажирское сиденье и закрыла глаза.

– Наверное, ты прав.

Машину оставили на узкой заброшенной дороге у пролеска, минутах в пятнадцати от небольшой деревушки.

– Ты голодна? -Спросил Стивен жену.

– Пожалуй. Зайдём?

Они стояли у входа в кафе, но не решались зайти. Неоновая вывеска зазывала голодных посетителей светящимся хот-догом. Дверь открылась, и из кафе вышла группа весёлых подростков. Они окинули странную пару у входа взглядом и засмеялись. Скорее всего, их смех не был связан ни со Стивеном, ни с Тельмой, но у обоих по коже побежали мурашки.

– Давай потерпим, поедим, когда приедем, – сказал Стивен.

Тельма прижалась к боку мужа и кивнула.

Автобус был почти пуст, кроме Тельмы и Стивена, в нём находилось ещё трое человек и водитель-робот. Заходя в салон, Тельма наткнулась на его человекоподобное  лицо и застряла.

– Пожалуйста, проходите, – вежливо попросил её робот.

Она с тревогой посмотрела на мужа. Стивен тоже был напуган.

– Пожалуйста, – терпеливо повторил водитель, – ваши посадочные места это 12а и 12б, с левой стороны.

Тельма кое-как прошла внутрь и упала в кресло. Стивен сел рядом, он был ужасно бледен и держался за запястье левой руки, считая пульс.

– Стивен? – спросила Тельма.

Он взглянул на неё.

– Нет, нет, всё нормально, просто проверяю. Слегка учащён.

Она обхватила его руку своей.

– Мне так страшно, Стивен. Но я так рада, что ты жив.

Автобус без остановок доехал до соседней деревни, а там в салон зашёл продавец разной съедобной мелочи, и Стивен купил воды и чипсов. Пока он отсчитывал мелочь, продавец сверлил глазами Тельму.

– Красивая у Вас жена, – сказал он.

Стивен быстро всучил ему деньги и поблагодарил. Продавец задержался в заднем конце автобуса, продав что-то другим пассажирам, а потом вернулся и опять посмотрел на Тельму.

– Очень красивое лицо у неё, прямо заглядение.

Стивен сжал руку в кулак уже собрался ударить продавца, но водитель просигналил отправление.

– До встречи, – пробормотал продавец и вышел. Стоя на остановке, он продолжал бормотать что-то себе под нос и не уходил, провожая автобус взглядом.

– Не обращай внимания, – сказал Стивен Тельме, – это просто больной. Они всегда продают в автобусах всякую дребедень. Лина постоянно жалуется.

Посетители прибывали с каждой остановкой, и Тельма каждый раз сильнее прижималась к мужу. В каждом входящем она видела полицейского, в каждом роботе она видела угрозу.

–Стивен, выйдем на следующей остановке, – попросила она, – я не могу находиться среди всех них. Наверное, у меня паранойя.

Они вышли в незнакомом посёлке, довольно большом и просторном. Уже стемнело, и улицы были пусты.

– Переночуем в мотеле, закажем что-нибудь в номер из еды, – предложил Стивен, – а утром заберём Лину. Она будет рада, что мы без машины.

– Она будет рада, что ты жив, – ответила Тельма.

Стивен откликнулся:

– Думаешь, надо ей всё рассказать?

– Я не знаю, Стивен, не знаю. Главное, что ты жив, понимаешь. У меня голова раскалывается.

В номере мотеля они сразу почувствовали себя в безопасности и немного расслабились.

– Надо послушать, что в мире делается, – сказал Стивен и включил новостной канал. -Я в душ, позови, когда начнётся, – попросила Тельма мужа.

Через две минуты Стивен крикнул, что уже началось, и намыленная Тельма выскочила из душевой и прибавила громкость.

– Съёмка с регистратора, установленного внутри разбитого робота, показала, что конфликт между ним и человеком возник из-за неоказания помощи первым последнему. Давайте посмотрим кадры записи, – бодро диктовал ведущий в экран.

Далее последовали кадры спора и затем бойни, которую устроила Тельма роботу.

– Ого, как ты его отделала, – воскликнул Стивен.

– Подожди, – попросила Тельма, – это всё чересчур. Зачем они показывают это?

Кадры прервались и ведущий опять взял слово.

– Как мы знаем, роботы обязаны оказать помощь людям, особенно в безнадёжных ситуациях. Посильную, мне подсказывают. Да, посильную помощь. Давайте спросим приглашённого юриста, была ли в данном случае возможность у робота оказать эту посильную помощь человеку?

Показали юриста, похожего на робота-архиватора.

– Несомненно, – подтвердил тот и два раза для убедительности кивнул в камеру.

– Стивен, – прошептала Тельма.

Ведущий продолжал:

– И однако это ещё не всё. Неделю назад мы показывали кадры с фабрики, создающей роботов последнего поколения, давайте освежим в памяти.

На экране появились кадры беспорядков на фабрике, когда тысячи корпусов, ожидавших сборки, были раздавлены огромным магнитным прессом, а новые, ещё не запрограммированные роботы заполонили улицы около здания, препятствуя движению людей и транспорта,

Ведущий вернулся в кадр:

– Как выяснила полиция, саботаж был устроен всего лишь одним роботом, возомнившим себя контрольно-карательным органом власти. Вот его фотография.

– Стивен, – воскликнула Тельма, увидев изображение робота на экране, – это он!

– Чётко видно, что это один и тот робот, вот его номер и серия, вот код и сертификационная линия. Давайте обратимся опять к нашему уважаемому юристу.

– Тельма, это ведь всё меняет, – обратился к дрожащей жене Стивен.

– Подожди, хочу юриста послушать, – прервала она его, не отрываясь от экрана.

– Как юрист РобСоза уверяю, что обвинение в порче робота против Тельмы Роуз выдвигаться не будет. Однако, она, её муж Стивен Роуз и их дочь Лина Памела Роуз обязываются пройти курс для восстановления доверия…

Стивен крепко прижал Тельму к груди. Она радостно смотрела в экран, но слышала только шум работающего аппарата в груди мужа.

– Ты удивительная, -сказал Стивен.

Она наконец-то смогла улыбнуться.

– Ты тоже. Только знаешь, в следующий раз…

– Не будет следующего раза. Я их теперь десятками буду носить, во все карманы рассую. А Лине придётся-таки всё рассказать.

– Мам, пап, ура, на автобусе! А что с машиной?

2017

Музей антропологии

– Максим Максимыч, – представился директор и по очереди пожал всем руки, – очень рад вас видеть. Пройдемте пожалуйста, сюда, вверх по лестнице.

Группа неуклюжих студентов пошла за ним.

– Вы уже сдали сессию? Вы теперь второкурсники? – Спросил Максим Максимыч, доброжелательно разглядывая молодёжь.

– Ага, – деловито ответил один, – второкурсники. Отбываем практические занятия в Вашем музее. По антропологии.Вы ведь антрополог?

Максим Максимыч смутился.

– Да нет, какой антрополог, так, собиратель. У меня и ученой-то степени нет.

Студент хмыкнул и перемигнулся с остальными.

Директор остановился на лестничной площадке второго этажа и стал искать ключи.

– Вы не хотите представиться? – Спросил он студентов, – я очень люблю называть поцетителей по именам, это помогает создать дружелюбную атмосферу в музее.  А ещё для отчетности.

– Да без проблем, – откликнулся тот же активный парень и обернулся, чтобы по очереди назвать все имена.

– Женя, Тарас, Марина, Люда, Антон, Максим.

– Тезка, – еле слышно улыбнулся директор.

– А я Витал. Виталий.

Директор с минуту постоял неподвижно, переводя взгляд с одного на другого и запоминая имена. Потом открыл дверь и всё вошли.

– Аах, – послышался чей-то возглас.

Войдя, студенты оказались в сельве. С потолка свисали прочные длинные лианы, похожие на затаившихся змей, а снизу вверх тянулись листья всевозможных форм, размеров и цветов. Студенты Тарас и Женя застыли перед самым причудливым листом, рассматривая его продырявленную тут и там поверхность и обсуждая что-то вполголоса.

– Ступайте осторожно, не сходите с тропы – попросил их Максим Максимыч, – не растопчите моих маленьких друзей.

– Муравьев? – Важно спросил студент по имени Антон.

Директор улыбнулся.

– Их самых.

– Муравьи! Я хочу посмотреть на них, – воскликнула одна из студенток, но директор попросил пока не задерживаться в этом зале и идти вперёд.

– Обязательно, обязательно посмотрите, но чуть позже. Я даже подарю вам фильм об этих интересных созданиях. Но чуть попозже.

Максим Максимыч вел студентов довольно быстро, но всё же те успевали крутить головами по сторонам и восторженно переговариваться.

За залом с сельвой оказался просторный длинный коридор, по обе стороны которого находились многочисленные двери с табличками. Директор собрал студентов в круг и спросил:

– Что вы думаете?

– Очень влажно, – быстро ответила студентка Женя.

– Верно, – согласился Максим Максимыч, – из-за высокой влажности трудно долго находиться в этом зале. Поэтому мы оставим его на потом. Но как впечатляет, верно? Максимальное биоразнообразие флоры и фауны! Можете себе представить? Но пойдемте, пойдемте.

Директор повёл студентов по комнатам, таблички перед которыми гласили: Архей, Протерозой, Кембрийский взрыв, Мезозой. Комнаты были забиты полками с разнообразными экспонатами, которые можно было рассматривать, трогать и даже пробовать на вкус.

– Это, конечно, не оригиналы, – как бы извиняясь, говорил директор, – оригиналы находятся под охраной и не показываются публике никогда. Только ученые, самые именитые, имеют доступ к ним. Да и то ограниченный. Но копии неотличимы! Высоченного качества.

Студенты рассматривали некоторые предметы, Виталий фиксировал всё на камеру. Даже то, что Антон и Марина постоянно синхронно задерживались, отставая от группы шага на три.

– Цель вашей практики, дорогие второкурсники, – обратился Максим Максимыч к студентам, – понять ход эволюции человека. Мы уже посмотрели и запомнили самые древние, самые примитивные формы. А теперь перед нами самый большой и интересный отдел музея – зал под названием Кайнозой. Да, да, вы знаете, вы ведь уже сдали экзамены по этому предмету. Тем интереснее будет прикоснуться, эээ, прикоснуться…

Директор вдруг замолчал, не находя слова. Виталий задержал камеру на нём.

– К истории?

– Да, конечно к истории, – с облегчением улыбнулся директор и быстро пошел открывать нужную дверь.

Этот зал заинтересовал студентов всерьёз. Они переходили от одного макета к другому, детально рассматривали и обсуждали каждую фигуру, каждый скелет. Максим Максимыч с удовольствием наблюдал за ними, предвкушая новый взрыв эмоций. Он не заставил себя ждать. В самом конце зала находилась экспозиция в виде мужчины, беременной женщины и двух детей. Увидев её, студенты оторопели.

– Они настоящие?

– Живые?

– Оо.

– Нет, – восторженно ответил директор, довольный их реакцией, – конечно же, невозможно поместить живых людей в музей, да ещё с детьми, и чтобы они все стояли неподвижно. И технически сложно, и закон не позволит. Это копии в натуральную величину, сделаны из воска. Не отличить от оригиналов!

– Потрогать можно? – Спросила студентка Марина, забыв про Антона и подойдя вперёд.

Директор смущенно потер руки.

– К сожалению, это единственные экспонаты, которые нельзя трогать. Ээ… легко повреждаются. Но вы можете вплотную приблизиться и таким образом осмотреть даже мельчайшие детали.

Студенты задумчиво и почему-то молча рассматривали восковые фигуры.

– Такие маленькие, – сказала студентка Люда, – я думала, они больше.

– Ну, кто-то поменьше, кто-то побольше, – неловко сказал директор.

– А эти совсем крохи, – сказал Тарас, указывая на фигуры детей.

– Это дети, они ещё вырастут… то есть, не эти, эти ведь из воска, а настоящие дети обычно вырастали до размеров взрослого человека лет за двадцать…

– За двадцать, – присвистнул студент Максим, тезка директора, – а этим тогда сколько? – Он указал на фигуры взрослых людей.

– Судя по количеству и расположению морщин, мужчине около сорока лет, а женщине около тридцати. Обратите внимание на центральную часть этой фигуры, вот сюда. Внутри этой женщины находится крошечный будущий человек.

Студенты переглянулись.

– Они такие… странные. Они действительно наши создатели? – Спросила Марина, отпихивая Антона, который отвлекал её от экспозиции.

Директор качнул головой.

– В голове не укладывается, правда?

– Ага, не укладывается.

Директор улыбнулся.

– Теперь мы пройдем на этаж выше и посмотрим на то, как жили люди, и там у вас будет задание на оценку.

Студенты нехотя последовали за Максим Максимычем, оглядываясь и бросая взгляды на фигуры людей. Поднявшись на третий этаж, они оказались в лабиринте небольших пустых комнат и коридоров. Директор откашлялся и сказал.

– Это то место, где люди проводили большую часть своей жизни. Коробка.

– Разве не в сельве? – Спросил Витал.

– К сожалению, нет. То есть, сначала да, а потом нет. Им потребовалась защита от хищников, ветра и дождя. В чём-то мы  похожи на них, тоже плохо переносим влажность.

Директор открыл чулан под лестницей.

– Здесь собраны предметы, которыми создатели любили окружать себя. Мебель кое-какая, посуда, одежда. Даже вот чучело собаки имеется. Выбирайте. Вы ведь изучали уже, знаете. Это ваше задание на оценку. Разбейтесь по парам и оборудуйте каждый свою комнату, это будет что-то вроде экзамена.

– А муравьев мы когда посмотрим? – Спросила студентка, кажется, Женя, – ведь обещали. А то экзамены, экзамены, сколько можно.

Директор замялся.

– С муравьями так вышло… я вас разыграл. Ну откуда же муравьи возьмутся, нет их давно. Да и сельва не настоящая, Это я так, для души держу её, для себя. И для первого впечатления тоже, конечно. Для студентов.

На задание ушло два часа. Огромный срок для роботов. Но они не спешили. В музее время текло по-особенному, не так стремительно, как снаружи. Директор гордился своей работой. Это он, он сам создал замедлитель, чтобы посетители музея могли лучше понять создателей. А может быть, чтобы он сам, наконец, смог их лучше понять. Проводив студентов, Максим Максимыч опять прошел через сельву, поднялся наверх и сел в свое самое любимое кресло. Студенты потрудились на славу. Конечно, опять перепутали люстру с раковиной, но с первого раза кто справлялся? «Нам никогда не догнать создателей», думал директор, и никогда не понять до конца. Эх, но как бы мне хотелось этого».

2017

Подделка

Максим Максимыча пригласили на большую правительственную вечеринку в качестве советника.

– Максим Максимыч, – сказали ему, – Вы известный знаток человеческой культуры и традиций. У нас маленькое чаепитие намечается, не могли бы помочь?

Старый робот польщенно улыбнулся.

– Пожалуйста, о чём речь, в любое время.

Задача была и проста и нет. Надо было накрыть несколько длинных столов и украсить окна и мебель. Материала у директора музея антропологии было завались, сервизы, шторы, канделябры, скатерти, но приглашенных роботов было сто двадцать четыре. Найти столько подходящих сервизов было нелегко.

– Люди, люди, – сетовал директор музея, – вы были такими избыточными и в то же время не слишком.

Он прошел через зал сельвы, чтобы набраться энергии и посчитать неведомых муравьев. Самый большой сервиз, который у него был, розовый с разводами, насчитывал всего двадцать четыре чашки, не хватало ста. Максим Максимыч бегом бросился в чулан и поискав, вынул стопку журналов по домоводству.

– Так, посмотрим. Но это это нам даст? Напечатать можно, но это будут подделки, а просят настоящий фарфор. Как же быть?

Директора прервали, пришла очередная группа подготовишек на обзорную экскурсию. Никогда ещё за всё время работы в музее Максим Максимыч не выдворял посетителей из музея так быстро.

– До следующей встречи, до свидания, всего хорошего.

С облегчением закрыв за группой молодёжи дверь, директор вернулся в чулан и оторопел. Пара самых маленьких роботов динамично била аутентичные фарфоровые чашки и блюдца об пол, слушая вибрацию и пережужживаясь между собой. Директор одним махом оттолкнул обоих карапузов и бросился собирать осколки.

– Нет, вы посмотрите! Что наделали! Всё пропало!

Подготовишки смотрели на него, смешно шевеля антеннами и притворяясь, что они ни при чём.

Чашки были разбиты все. Опечаленный Максим Максимыч замер и затих. Посидев и подумав, он разложил все осколки длинными параллельными рядами и обратился к двум роботам, молча и неподвижно стоявшим около него.

– Ну, хулиганы, как вас зовут?

– Вилли, – быстро откликнулся самый маленький робот.

– Лобачевский, – хмуро ответил второй.

– А какая у вас специализация?

– Обслуживание орбитальных спутников, – быстро ответил Вилли, – механика, электроника. На все руки я.

– Это видно. А у тебя? – Обратился директор ко второму, который с самым серёзным видом стоял и рассматривал противоположную стену. Максим Максимыч подозревал, что именно он был идеологом фарфорового погрома.

– Статистика, матанализ, погрешности, – без особого энтузиазма ответил тот. И добавил, – скука.

Максим Максимыч выпрямился струной.

– Как же скука, – воскликнул он, – это же математика!

– Вот и скука, – упрямо повторил робот, – чашки бить интереснее. Они вибрируют и разлетаются на разноцветные осколки.

Максим Максимыч ухватил в этой фразе прозрачное, едва уловимое решение проблемы.

– Как ты сказал, разноцветные?

– Да, – нехотя продолжал математик, – я старался бить чашки так, чтобы количество образовавшихся осколков не превышало двухсот пяти, включая самые крошечные, и чтобы все они отличались друг от друга цветовыми пятнами. Но из-за него, – робот показал на друга, – постоянно сбивался со счета. Поэтому в конечном итоге количество осколков будет нечетным. Я так думаю. Я ещё не уточнял. Как раз хотел проверить, но тут Вы пришли.

Директор стоял с открытым ртом.

– Ты все осколки считал?

– Старался. Но говорю же, Вилли, – математик кивнул на своего друга, – мне мешал, и я скорее всего ошибся.

Спасительная мысль оформилась в микросхемах директора  и превратилась в план.

– А собрать все осколки обратно в чашки сможешь?

Лобачевский потер голову.

– Смогу. Только долго это и неинтересно.

Директор схватил его и тряхнул.

– А если я попрошу собрать из этих осколков сто двадцать четыре чашки – сможешь?

Маленький механик-электроник задрожал всем корпусом от смеха.

Математик развел руками.

– Без множителя не смогу. А множители под запретом.

– Я понимаю, понимаю, – быстро сказал директор, – но если собрать маленькие чашки… или вот пиалы, сейчас покажу.

Максим Максимыч быстро принес журнал и показал разворот с фотографией.

Лобачевский покрутил журнал вверх и вниз, влево и вправо, а потом согласился.

– Судя по моим расчетам, можно. Только очень маленькие получатся. В три раза меньше, примерно.

Максим Максимыч обрадовался.

– Нам хватит, хватит, главное что аутентичными останутся. В смысле, фарфоровыми. Синтетические материалы нельзя, просили только натуральные.

Математик продолжал что-то высчитывать, пристально разглядывая фарфор.

– У Вас не осталось ещё пары чашек? Желтые лучше всего подойдут. Я тут одну мозаику задумал, но нескольких осколков не хватает.

Директор, не думая, сбегал в чулан, достал из секретного сундука предпоследнюю пару, чашку с блюдцем и вручил их подготовишке.

– Это все, что есть, – чуть-чуть соврал старый робот, – подойдет?

Математик кивнул, приценился и резко бросил чашку на пол. Сосчитал осколки и бросил блюдце.

– Теперь хватит.

– Ох, – воскликнул несчастный директор, – а клеить на что будем? У меня в музее ничего клеящего нет. Не подумал.

Малыш-электромеханик опять задрожал и завертелся на месте.

– Да говорю же Вам, я на все руки. У меня всегда с собой набор инструментов имеется. Я Вам сделаю лазерную спайку, лучше любого клея будет. Никто даже не заметит.

Максим Максимыч сел. Много напряжения в последнее время, батарея не выдерживает, подумал он. Надо бы на профилактику. Несколько отстраненно смотрел он на то, как два робота-малыша с упоением занимались составлением и сборкой пиал.

Надо же, думал старый робот, расколотили такой сервиз, чтобы потом собрать непонятно что. Как же мне объясниться с председателем?

Работа продолжалась около двух часов. Результат превзошел любые ожидания. И Максим Максимыч, и оба робота из подготовительный группы стояли и с восторгом смотрели на сто двадцать четыре очаровательные пиалы с мозаичным узором, неотличимые от тех, что были на фотографии в древнем человеческом журнале по домоводству.

Оставалось лишь убедить председателя, что пиалы будут лучше смотреться на столах, чем чайные сервизы.

Максим Максимыч спустился в сельву. Бесшумный вентилятор слабо шевелил искусственную траву. Маленькие роботы последовали за директором, постояли под макетом древовидного папоротника и вышли.

– Слишком влажно, – озабоченно просигналил подготовишка-электроник.

– Знаю, иду, – отозвался Максим Максимыч.

Председатель встретил Максим Максимыча с распростертыми объятиями.

Директор на миг замялся, он чувствовал себя не в своей тарелке. Собравшись с духом, он хотел уже выдать, что чашек нет, но председатель опередил его.

– Уважаемый наш директор. Мы так виноваты перед Вами. Нам не предоставили вовремя все документы. Дело в том, что среди приглашенных более половины это неантропомофные роботы. К сожалению, они не смогут воспользоваться сложными чашками. Но как же нам быть? Мы все под ударом.

Максим Максимыч не верил слуховым сенсорам. От волнения и от радости напряжение подскочило до максимума и резисторы едва не перегорели. Всё-таки он был старым роботом.

– А пиалы простой конструкции подойдут? Фарфоровые.

В первые же выходные Максим Максимыч пригласил двух роботов-малышей в гости. Он открыл чулан с потертой надписью «всякий хлам» и разрешил брать всё, что угодно.

2017

Истина

Максим Максимыч пребывал в скверном расположении духа. Он недавно вернулся из оперы, где приезжие механические басисты показывали премьеру сезона, зрелище под названием «Происхождение богов». Опера, больше похожая на оперетку из дешёвого бара, хоть  довольно гармоничная в плане музыки, с точки зрения исторической правдивости побила все мыслимые антирекорды. В истории переврали всё, от начала до конца. Максим Максимыч злился и от этого все его старенькие предохранители болезненно скрипели и щёлкали искрами, перегреваясь.

– Как же так, как же так, – бормотал он, переезжая из угла в угол, – так бессовестно надругаться над истиной!

– Чем Вы так озаботились, Максим Максимыч? – Спросил маленький робот Вилли, который был на все руки. Он приваривал одну металлическую трубу к другой, большего диаметра, сооружая что-то непонятное и большое, и Максим Максимыч своим мельтешением немного его отвлекал.

– Не спрашивай, это невозможно даже сказать вслух, – отмахнулся от него директор, – я так жалею, что вообще пошёл на этот концерт.

– Технически это не концерт, – поправил его маленький сварщик, – это опера. Я на неё тоже ходил. Довольно гармоничное в плане музыки произведение.

– Да! – Перебил его Максим Максимыч, – но не в плане содержания!

– Ну конечно, об этом Вам лучше судить, Вы же по этой теме. А я по спутникам. Но про спутники почему-то оперы не пишут.

Малыш вернулся к сварке и озарил комнату снопом красивых синих искр.

Максим Максимыч отправился в зал сельвы, но вскоре выскочил оттуда со словами о том, что влажность сегодня просто невыносима. После этого он закрылся в своём кабинете и перестал отвечать на звонки.

На следущее утро в музей набилась целая толпа посетителей. Максим Максимыч много суетился, кричал, порой расталкивал зазевавшихся у какой-то из экспозиций и в конце концов собрал всех в последнем зале перед фигурами людей и начал речь.

– Уважаемые, соберитесь. Давайте, кружком, не толпитесь, чтобы всем было видно. Вон там сзади, подойдите. Встаньте здесь, напротив. Вы помните, где вы находитесь?

Роботы хором рассмеялись.

– Естественно, вы помните, но я уточню, – не смутился их реакцией директор, – вы находитесь в оплоте нашей благодарной памяти человеку, в музее антропологии. Вот здесь, – он указал на восковые скульптуры, – вы можете соприкоснуться с ними вплотную! Нет, трогать нельзя!

Он отодвинул парочку юных роботов, желающих соприкоснуться с фигуркой ребёнка.

– Вот они, крошечные, хрупкие и слабые, наши создатели. Невероятно, не правда ли? Да отойдите же от экспонентов… экспонатов! Не сбивайте меня.

Кто-то из экскурсантов прыснул от смеха. Максим Максимыч прокашлялся и продолжил:

– А что мы знаем о них? Много ли? Детали их жизни? Их особенности?

Он вопрошающе посмотрел на роботов и выбрал из толпы одного.

– Вы много знаете о людях?

Тот вздрогнул и вышел на шаг вперёд.

– Люди были маленькими, хрупкими и слабыми. Вот такими, как эти.

Все снова посмотрели на восковую скульптурную группу и кивнули. Максим Максимыч схватился за голову.

– И это всё? Ну хорошо. Слабыми, маленькими. А как они жили? Чем занимались, вы знаете?

– Строили… разное… нас сделали…

– Всё так, всё так, но слишком общо, –  Максим Максимыч почувствовал приближение критического перегрева в контактах, – а конкретнее кто знает? Никто? Таак. А вот откуда они сами брались, знаете?

Посетители согласованно покачали головами, а у кого головы не было, покачал другой частью.

– Мы ещё этого не проходили. Нас к Вам и послали, чтобы Вы нам рассказали про это, – пояснил самый маленький робот.

Максим Максимыч замер и обрадованно зажужжал.

– Это ведь всё меняет! Пройдёмте за мной.

Он повёл экскурсантов на второй этаж, где находился склад разной утвари.

– Детали, мои дорогие, – взволнованно сказал он, протягивая каждому тончайшие стеклянные предметы, – детали это самое главное для антрополога. В деталях заключена истина. А для нас, роботов, истина это самое главное.

Роботы рассматривали и передавали друг другу разнообразные колбы, пробирки, реторты и другие сосуды, а счастливый Максим Максимыч смотрел на них и потирал руки.

– Прекрасные, прекрасные изобретения! Двигатели технического прогресса и развития науки! Эти крохотные вещицы, благодаря которым уже многие тысячи лет назад люди научились создавать и выращивать первых искусственных существ! Гомункулов! Маленьких человечков. Потом, конечно, они вырастали и становились большими, учились, умнели и в конце концов создавали других гомункулов, а те – других, ну а потом и нас. Но началось всё здесь, внутри этих стеклянных колб!

Он достал древнюю школьную доску и кусок мягкой осадочной горной породы белого цвета и начал рисовать схемы.

Через полчаса он закончил лекцию и отпустил группу, а сам спустился в зал сельвы и провёл там всё допустимое время – пятнадцать минут.

– Эх, хорошо! – Радостно объявил он малышу, заканчивающему красить вчерашнее сооружение из труб, – как же это прекрасно, двигать истинные знания в массы! Завтра я приглашу на экскурсию группу из оперы и покажу им всё, все их ошибки.

Робот-мастер на все руки убрал распылитель краски в выдвижной ящичек в своём корпусе и посмотрел на директора.

– Так что всё-таки произошло вчера, Максим Максимыч? А?

– А то, мой друг. А то! Колбы, колбы для выращивания гомункулов, мой дорогой, никогда не бывали квадратной формы, никогда!

2018

У меня работа по контракту

У меня работа по контракту. С семи утра до четырёх вечера с перерывом. Работа хорошая, непыльная – утилизирую старых роботов. Разбираю на части их тела, отсортировываю стекло, пластик, резину, металл. Работа интересная. К тому же у меня есть помощник. Он вроде собачонки, маленький, на четырёх ногах с колёсами. Вертится вокруг, создаёт позитивную атмосферу. Знаете, ведь тяжело это, смотреть как роботы превращаются в ничто. Бывает, новых привозят, брак там какой у них или ещё что. Новых резать ещё тяжелее. Уныние накатывает.  А Таракан помогает. Таракан это кличка его, помощника.

Есть у Таракана хобби. Выпрашивает подходящие запчасти и в угол свой уносит. Там у него сборочный мини-цех. Стоят рядами роботы с разноцветными корпусами и ждут своего часа. Бывает, минутка освободится, и я сажусь, крашу которого-нибудь из них в цвет, который Таракан выберет, подкручиваю, шкуркой обрабатываю. А он смотрит на меня и ждёт. Думает, я их завести могу. И я тоже думаю, вот бы я мог их завести. Но нет, не могу.

А вчера привезли партию бракованных с фабрики. Из-за нового материала, который не прошёл полную проверку, а  использовали его для стыков, чтобы щели заделывать. Красить корпуса начали, он и потёк, словно желе. Как могло такое случиться? А ведь случилось.

И Таракан так начал под ногами путаться, что я его даже отгонял. Пригрозил запереть в лабораторке. А он звенеть стал. Вот я не люблю, когда он звенит. Как работать? После его звона потом дня два в ушах шумит. Я опять на комнату указал. Он затих, а я подумал, чего это он завёлся? Может, в роботах что-то есть, ему нужное? Решил я посмотреть, что у них в корпусах. Вскрыл одного, второго – ничего такого нет. А вскрыл третьего и вот вам радость, батарея, чистая, новая, неиспользованная. И проводка вся на месте, зелёный-красный-жёлтый-чёрный-коричневый. Таракан как увидел, подпрыгивать стал от радости. Принёс кукол своих, мне под ноги подсовывать стал. Я на него опять прикрикнул, но не сильно, и стал остальных бракованных вскрывать. Ну, я скажу, улов так улов. Восемь целых рабочих батарей.

Сели мы с Тараканом перекурить. Он мне ноги на колени закинул и смотрит в глаза. Удивительно, как на собаку похож. Только хвоста нет, а был бы – так и вертел бы им во все стороны. Я его мысли сразу прочёл. Он просил оживить игрушки его. И я задумался.

Знаете, в контракте моём ничего не написано про запчасти. Могу ли я их брать и использовать, ни слова об этом. Про этику есть подпункт, но не совсем про это. Про то, что я ни с кем не могу обсуждать работу мою. Но я ведь и не собираюсь. С Тараканом можно, он ведь тоже часть процесса. Хотя не совсем. Его я вроде как на улице подобрал. Увязался он за мной, а начальство оставить разрешило. Или не запретило. Не всё ли равно. Давно это было. Так он и остался.

И теперь смотрел мне в глаза и уговаривал завести ещё восемь помощников.

Бракованных роботов я утилизировал быстро, до четырёх, до конца смены, ещё время оставалось. И как-то само-собой так вышло, что начал я возиться с игрушками Таракановыми, начал я их собирать. Одного за другим, всех восьмерых, по числу батарей. Таракан словно взбесился, два раза я чуть не упал из-за него. Значит, собрал я кукол этих и смотрю. Надо бы включить, но день рабочий как раз к концу подошёл. По контракту я закрыть цех должен и уйти, что я и сделал. А Таракана там оставил, как обычно.

Утром, сегодня то есть, открыл дверь и оцепенел. Не узнал своё рабочее место. Всё разгромлено, сломано и разбито. Инструменты, Таракан и восемь его подопечных исчезли. Через вентиляцию ушли. Вот, я подумал, кого на груди своей пригрел. Сел и задумался. В контракте говорилось, за порчу имущества штраф и лишение отпуска. Отпуска у меня и так нет, а штраф платить неохота. Плюнул я и домой пошёл.

А дома меня ещё один сюрприз ждал. Нет, ну что за день! Таракан и восемь его сообщников набросились на меня и повалили на пол. Таракан прямо как сказать хотел, что не удержался и ночью включил все батареи и как ему не терпелось мне своих деток показать. Я думал, на этом всё и закончится, а не тут-то было. Роботы эти новоиспечённые хоть и мелкими были, а числом брали. Обездвижили меня, словом. Намекнули, что руки мои по плечи запачканы маслом и мне придётся отвечать за это. Ну и ну. И там отвечать, и тут. Нет, я подумал, на всех меня не хватит. И сказал им, особенно Таракану, что чинить роботов умею не хуже, чем ломать, а если отпуск дадут и штрафовать не будут, то дело можно считать улаженным.

И теперь я работаю по новому контракту. С семи до четырёх с перерывом и отпуском раз в год. Чиню старых, исправляю бракованных. Уже два часа как. Таракан рядом болтается, восемь остальных где-то шастают, запчасти приносят. Поживём – посмотрим. Если всё пойдёт хорошо, через неделю ещё и премию попрошу.

2017

Несбывшиеся ожидания

– Кустарная работа. Нет, здесь уже ничего нельзя поменять.

Мастер развёл руками и покачал головой. Его взгляд выражал сильнейшую степень расстройства и сожаления.

– У Вас стоит весьма архаичный имплант, очевидно, один из первых. Он не поддаётся замене.

Мастер постучал пальцем по экрану.

– Видите эти красные линии? Это контакты, которые проникли в нейронную сеть и срослись с отростками клеток. Выдернуть их означает повредить Ваш мозг.

Пациент, мужчина лет сорока по имени Теодор Руз,  тревожно смотрел на мастера. Ему хорошо, он робот. Ему такие проблемы неведомы. У него наверняка все детали можно вынуть, почистить, заменить.

Мастер как будто прочитал мысли Теодора и сделал взгляд ещё участливее.

– И даже если я попробую аккуратно разъединить и вырезать старые контакты, дендриты окажутся сильно повреждены. На восстановление уйдёт несколько месяцев, а за это время появятся новые технологии. Возможно, через год Вам вообще не понадобится никакое устройство.

Мастер собрал все свои эмпатические навыки вместе и изобразил на лице выражение наивысшей скорби и лёгкой надежды одновременно. Он был сделан специально для работы с такими отчаявшимися пациентами и был горд тем, как хорошо, нет, как отлично он выполняет свой долг.

Но пациент даже не смотрел на него. Этот мастер был его последней надеждой, но и он отказался проделать эту чепуховую, в общем-то, операцию.

– Я знал, что не надо было спешить. Всегда знал. Я ещё помню то время, когда появились первые мобильные телефоны. Я был ребёнком. Все думали, какой прогресс. Потом стали появляться новые игрушки. Сначала я просил родителей подарить их мне нп день рождения, потом копил, потом покупал, но технологии устаревали и я всегда плёлся в конце. Потом появились эти чипы и я наконец-то смог поставить себе один, я был в числе первых. Это было так прекрасно. Коснулся уха и ты уже в курсе всех новостей. Или звонишь другу. Или устраиваешь видеосвязь сразу с десятком коллег из разных городов мира.

Робот молча внимательно слушал Теодора.

– Я думал, – продолжал тот, – как прекрасно, что не надо беспокоиться о заряде. О силе сигнала. О покрытии. Что можно забраться на гору или спуститься на дно моря и оттуда вести трансляцию для всех желающих. Я думал, что я всесилен.

Мастер положил свою руку на плечо Теодора и слегка сжал пальцы. Этот жест он освоил сам и давно уже ждал, на ком бы его проверить. Руз слегка повернул голову в сторону робота и улыбнулся.

– Спасибо.

Мастер был польщён и даже хотел сказать что-то в ответ, но Теодор заговорил опять.

– Но всё-таки, доктор, ведь можно что-нибудь сделать? Поставить новый чип рядом со старым, пусть их будет два.

Робот тихо вздохнул.

– Пусть старый чип останется, раз уж его нельзя вынуть. Но я хочу новый. Я не хочу больше дёргать себя за уши каждый раз, когда приходит сообщение или прогноз погоды. Меня уже не принимают в обществе. Жена хочет уйти. Она говорит, что предупреждала меня, чтобы я не спешил. Но ведь это был прорыв! Новые технологии. Я влез в долги. И через полгода такой удар.

Мастер насупился и молчал. Ему нужно было собраться с мыслями. Его сделали для этой работы, и он успешно справлялся.

– Уважаемый Теодор. В Вашем мозге нет места для второго чипа. Конечно, образовать новые контакты нейронам ничего не стоит, но объём человеческого черепа слишком мал для удвоения коры. И потом, как решить проблему кровоснабжения? Наши технологии ещё не продвинулись так далеко. Мой Вам совет – подождите полгода.

– Послушайте, доктор! – Заорал пациент, – послушайте же наконец!

Мастер опять изобразил на лице сострадание и надежду и в тот же момент оказался на полу, задев при падении полку с крохотными жёсткими дисками. “Придётся собирать их пылесосом”, – промелькнуло в микросхемах робота и стихло.

Теодор потирал ушибленный кулак.

Ужасно чесалась мочка уха. Наверное, куча непрочитанных сообщений. Пальцы машинально потянулись к нужным точкам.

– Удобство! – гласила звонким голосом реклама, – скорость, никаких бесполезных движений! Просто закройте глаза, пришло время, когда ожидания сбываются!

2017

Предприимчивый

– Ты, маленькая кучка паразитических клемм! – Кричал техник Кирьянов на робота. – Куда ты полез? Кто тебя просил? Для чего тебя сделали? Для уборки! Ты робот-уборщик, понятно? Пылесос, швабра, веник! Тряпка для пыли! В тебе заложены такие алгоритмы, которые не позволяют бить оборудование! Что я теперь скажу Сидорову?

Кирьянов без сил сел на стул. Под ним что-то хрустнуло.

– Ээх! – сбросил он на пол разбитую пробирку с остатком красной жидкости. – Иди, мой. Нет, останься на месте. Беда. Это же не первый раз?

Робот покачал головой.

– Второй?

Робот покачал головой быстрее.

– Много раз?

Робот радостно закивал.

– Всё, успокойся. Ты действительно уборщик? Может, ты переработчик? Тогда я бы понял. Тогда тебе и надо бить, давить и перемалывать. Но Сидорову-то я что скажу?

На полу и на халате Кирьянова расползались хищные красные пятна, за которыми робот следил не отрывая камер. Почувствовав мокрое, Кирьянов оглядел халат, покряхтел и сбросил его на пол. Подумав, повозил ботинком бывшую белой спецодежду по пятну, потом бросил это дело и пошёл заваривать чай.

Пока техника не было, робот преобразился. Быстро вытащив руки-манипуляторы из карманов туловища, маленький уборщик подъехал к стеллажу с реактивами, выбрал несколько пробирок и вернулся к пятну на полу. Там он аккуратно вылил их содержимое на мокрый красный халат. Смешиваясь, жидкости обесцветили пятно. Робот посмотрел на последнюю пробирку, оставшуюся у него в руке. В ней был плотный желтоватый порошок, поблёскивавший на свету.  Аккуратно, песчинка за песчинкой, робот вытряс всё до крошки на несчастный белый халат и отъехал на метр, загораживая вход в комнату. Кирьянов весело посвистывал простенькую мелодию в курилке, а это был верный сигнал того, что он не вернётся ещё по крайней мере минут пять.

Казалось, что робот с облегчением вздохнул. Он перевёл взгляд камер опять на пятно и завибрировал от радости. Халат, впитавший в себя всю жидкость, дымил не хуже сигареты Кирьянова. Зафиксировав дым, на лбу робота засигналил жёлтый сенсор. Через две секунды должна была взвыть сирена, но робот, бросившись со всех колёс к кнопке отключения, успел раньше. Он задержался у стены, прижимая кнопку и прислушался к звукам из курилки. Там было тихо, а весёлый свист слабо доносился из туалета.

Халат уже почти не дымился. Робот подъехал к нему, поднял и расправил в руках белоснежную сухую ткань, аккуратно повесил на спинку стула, затем подъехал к двери и остался там. Потом всполошился, увидев под столом закатившуюся пробирку, подобрал её и выкинул в ведро. Потом вытащил её из ведра, положил в ёмкость в туловище, вытащил пылещётку со шлангом и стремительно пропылесосил всю комнату. И затем уже остановился у двери и начал ждать.

Кирьянов не шёл. Свиста уже не было слышно. Робот робко выехал и заглянул в курилку, она была пуста, и тогда он поехал на кухню. Кирьянов пил чай и читал сборник логарифмических уравнений. Успокоившись, робот вернулся к себе и встал на подзарядку. Внутри его туловища глухо позвякивали осколки пробирок и колб. Он был счастлив. Непросто, однако, быть роботом-уборщиком в стерильно чистой лаборатории.

2017

Крайняя мера

Лампочка на табло замигала красным, а это было серьёзно. Дим поморщился. Опять у Жени плохое настроение. Ну сейчас-то, сейчас чем она недовольна?

Он встал и прогулялся по комнате, два идеально ровных круга, вернулся и сел на место.

Если через десять минут лампочку не отключить, то взвоет сирена, а это уж совсем невыносимо.

Дим потянулся к табло. Разбить его? Нет. Конечно, нет. Нельзя. Но хочется.

Скорее всего, его обманули с самого начала. Как это говорится? Надули. Надули, да. Всунули истеричку. Искусную подделку, он читал про таких, но не верил.

Но лампочка мигает красным, а это серьёзно.

Дим встал опять, снова два круга по комнате, и снова вернулся на место.

Конечно, решение есть. Довольно радикальное и неприятное, но есть. Дим это знал. Он это узнал ещё месяц назад, когда лампочка замигала впервые. С той поры приступы у Жени участились с геометрической прогрессией, без перерывов.

Но применять контрмеры сверх нормы?

Дим покачнулся и немного срезал идеальную кривую круга. Это добавило ему несколько новых сожжённых резисторов.

Это выше моих сил. Дим гадал: оставить сирену, пусть орёт или нажать эту кнопку? В первом случае он может уменьшить свою восприимчивость к шуму, а во втором… а во втором случае ему не удастся избежать того, чего… чего…

Проблема была в соседях. Устаревшие модели, без регуляторов громкости входящих сигналов. Уши-антенны.

Дим сел и снова взглянул на табло.

Применить крайнюю меру?

Осталось три с половиной минуты до включения сирены. Или сейчас, или сейчас.

Три с половиной минуты ещё есть.

Дим устроился поудобнее и поставил будильник на двести восемь секунд.

Через двести девять секунд ровно Дим нажал кнопку.

Мигание лампочки прекратилось мгновенно. Комната осветилась тёплым дневным светом, а Женя, наконец-то выехала из-под стеллажа с инструментами и улыбнулась. На передней панели Дима вспыхнул экран многоканальной видеосвязи, с которого улыбаясь, глядели четыре ближайшие Женины подружки.

2017

Ящик с секретом

Мастер Галушкин стоял у стола, на котором пыхтел и гремел громоздкий металлический ящик. Галушкин методично и неторопливо вставлял в отверстие на боковой поверхности ящика одни детали и вынимал другие из отверстия с противоположной стороны. На крышке ящика была высечена стрела, указывающая направление подачи деталей, а под ней – слова НЕ ТРОГАТЬ, ОПАСНО.

Лёвин с раздражением смотрел и на мастера, и на ящик, и на детали, выходящие из него.

– Не понимаю, – периодически говорил он, – не понимаю.

Галушкин весело смотрел на него и ухмылялся. Да всё хорошо, брат, как будто говорил он Лёвину, смотри как работает!

Но Лёвин не мог угомониться. Он взял одну выпавшую из ящика деталь и взвесил на ладони. Потом внимательно рассмотрел со всех сторон и бросил на стол.

– Не понимаю, почему ты не хочешь заняться действительно серьёзными вещами, – сказал он мастеру. – Ты только и делаешь, что укорачиваешь детали. Но это глупо! Использовать его для такого… я даже не могу подобрать слова, знаешь… для такой жалкой, ничтожной цели! Да ты хоть можешь предпставить, сколько он может стоить?

Галушкин мотнул головой.

– Я его изобрёл именно для укорочения деталей. Ты знаешь, как долго и пыльно укорачивать их вручную на станке? Резать, потом шлифовать. А насколько высок процент брака, знаешь? Воот, то то и оно.

Лёвин возмущённо шмыгнул носом и прошёлся по комнате.

– Вася, пойми. Этот прибор достоин большего. Ты достоин большего. Тебе дадут деньги, премии, славу! Ты будешь самым знаменитым изобретателем со времён Да Винчи!

Галушкин ухмыльнулся и отправил очередную деталь в чрево металлического аппарата.

– Лёвин, успокойся. Посиди. Прибор мой и продавать его не буду. Он опасен. Пойми ты, не убивайся. Он хорош для деталей. Экономит мне кучу времени и денег. С настройкой, конечно, пришлось повозиться. Но зато теперь, смотри: вжик и готово.

Галушкин вынул укороченную деталь и приложил её к другой, ещё не проходившей сквозь ящик. Первая деталь была идентична другой, но на несколько миллиметров короче.

Лёвин махнул рукой.

Галушкин схватил его за рукав и подтащил к столу.

– Смотри, что сейчас будет.

Он взял деталь и засунул её в ящик, но не как остальные, а боком. Ящик загудел.

– Смотри.

Ждать пришлось чуть дольше, чем до этого. Галушкин взял полотенце и подставил его под выходное отверстие ящика. Крохотная раскалённая докрасна деталь выпала на ткань и распространила по комнате запах гари.

Лёвин присвистнул от изумления.

– Видал? Эффект Радимериса. О нём никто не знает. Но он есть и действует.

Лёвин медленно поднёс палец к уродливой, сжатой с боков детали и тотчас отдёрнул его.

– Она горячая!

Галушкин хохотнул.

– А то! А видишь, какая она? Деформированная. Как будто не прямо шла, а её кидали о стены с огромной силой. Или молотком. По сути, так и было. Эффект Радимериса. Ещё не известный широким массам. Понимаешь, Лёвин, настраивать трудно. До одной десятой  микрона надо всё правильно рассчитать и отрезать. Я пока собрал этот ящик, столько запчастей испортил. А мне они позарезу нужны.

Галушкин взял новую деталь и засунул её в ящик правильной стороной. На выходе он получил правильную укороченную копию.

– Так что, Лёвин, ты меня не уговаривай. Человечеству мой прибор вреден. А мне позарез.

Галушкин весело посмотрел на Лёвина и кивнул на дверь.

– Ты меня извини, но у меня работы до вечера много. Завтра заходи.

Лёвин ушёл, но не успокоился. Всю ночь он не спал, ворочался и думал, что делать с прибором. Доводы Галушкина об опасности прибора его не остановят. Ясно, что это было сказано для отвода глаз. Прибор безопасен, он, Лёвин сам видел. Ну и что, что одна деталь нагрелась докрасна. Ведь не взорвалась же!

Лёвин сел на кровати и открыл справочник физика, лежавший на тумбочке рядом.

– Если он не врёт, и у него там в ящике  действительно чёрная дыра, то чёрт побери, прибору цены нет! Ты понимаешь, что это значит? – Разговаривал Лёвин сам с собой. – Представь только, сколько он может стоить. Ну что – Галушкин. Галушкину слава не нужна. К чёрту Галушкина.

Лёвин отложил книгу и лёг. В незашторенное окно был виден кусок неба, стиснутый со всех сторон стенами и крышами соседних домов. Этот кусок был похож на бездонный колодец, на дне которого тускло сияли монеты. Лёвин, уже засыпая, улыбнулся и едва заметно пошевелил рукой. Он чувствовал, что счастливая звезда наконец-то направила на него свой свет.

В подвал, или как его называл Галушкин, лабораторию, Лёвин попал только через четыре дня. Изобретатель горячо поприветствовал друга и с порога предупредил:

– У меня аврал – антигравитационный щит забарахлил. Я тебе советую близко не подходить.

Лёвин сел на затёртый крохотный диван в углу и с интересом наблюдал за Галушкиным. Тот, в защитных очках и перчатках для сварки возился с ящиком, то поворачивая его, то пытаясь перевернуть.

– Пробоину не вижу, – почёсывая лоб тыльной стороной ладони, бормотал Галушкин, – трещин тоже нет.

Лёвин подошёл и уставился на ящик.

– А что случилось-то? – Спросил он, всем видом показывая, что ему вовсе нет дела до этого и вопрос задан лишь из вежливости.

–Да понимаешь, детали перестали выходить. Остаются внутри.

–Эффект Радимериса? – Быстро спросил Лёвин.

– Какой Радимерис? Щит полетел, говорю же.

Галушкин вдруг отошёл от ящика и сел на трёхногий табурет.

– Сил нет. Настроек много, а ты говоришь, пользу. С этим делом по-дилетантски нельзя. А то запороть легко. И знаешь, что может случиться?

Лёвин покачал головой.

– А то, что разнесёт нас в клочья со всей нашей галактикой в один момент к чёртовой бабушке, вот что.

Галушкин вскочил, плюнул на пол и снова занялся ящиком.

Лёвин с недоверием опять покачал головой. “Запугивает… для отвода глаз. Так я и поверил, как же.”

Дверь с грохотом отворилась и в подвал вошла невеста Галушкина Катя, вся увешанная пакетами и сумками.

– Привет, Лёвин, – недружелюбно поздоровалась она с гостем и начала выкладывать на стол и стул коробки, деревяшки, картонки и, под конец, пакет хлеба, пакет сушек и два пакета ряженки.

– Ты не против, мы перекусим? Хочешь с нами?

Лёвин вежливо отказался. Он не сводил глаз с ящика.

– Интересуешься? – Спросила Катя, внимательно следя за Лёвиным, одновременно запивая ряженкой кусок хлеба с толстым куском сыра.

– А… ну да.

– Тоже мастер?

Лёвин почесал кадык.

Галушкин с отсутствующим видом жевал бутерброд.

– В своём роде да, тоже, – нервно ответил Лёвин. Он засунул руки в карманы и подошёл к двери.

– Ну, я пойду, пора.

Катя махнула ему на прощание, а мастер ничего не сказал, он как раз нацепил на указательный палец четыре сушки, как кольца, и пристально рассматривал их со всех сторон.

Лёвин с тоской бросил последний взгляд на ящик и захлопнул за собой дверь.

Катя оживилась.

– Ты же в курсе, что этот тип охотится за твоим изобретением? Причём уже давно. Упёртый, как ишак. – Сказала она Галушкину, когда тот, насмотревшись на сушки, отправил их в рот.

– Угу.

– Лучше бы ты его не пускал сюда больше.

– Да нет. Что он может сделать с ящиком? Он даже не знает, как его включить.

– Всё равно, -Катя строго посмотрела на мастера, – не пускай. И так уже щит полетел, вдруг это Лёвин что-то…

– Щит! – Повторил Галушкин, – щит.

Он подбежал к ящику, засунул куда-то внутрь руку и сразу отдёрнул. Потом с недоумением посмотрел на свою ладонь и протёр её тряпкой.

– А знаешь, щит подождёт. Сначала мы сделаем кое-что ещё, неси паяльник.

До ночи в подвале воняло канифолью, жжёной резиной, спиртами, нагретым металлом и много чем ещё. И Галушкин, и Катя периодически выбегали в коридор отдышаться, переговорить, перекурить, а потом героически возвращались в задымленную комнату и плотно притворяли за собой дверь. Периодически из подвала раздавались крики, восклицания или ругань. В первом часу ночи, шатающиеся и похожие на тени, но довольные, мастер Галушкин и его невеста Катя  вышли из подвала, закрыв его на замок, и скрылись в темноте.

Лёвин опять не спал. Его мысли о ящике не давали ему ни минуты покоя. Не выдержав их наплыва, посреди ночи он встал, оделся и поехал в лабораторию Галушкина. Уже давно у него был изготовлен дубликат ключа, ещё со времён царя Гороха, а для замка Лёвин прихватил скрепку.

– В принципе, почему бы и нет, – уговаривал он сам себя, – мы с ним практически начинали вместе. И конспекты он у меня переписывал. А потом на практике сколько раз я его прикрывал, когда он в подвале возился со своими “гениальными” изобретениями. Так что он не имеет права…

Дальше мысли Лёвина переключались на Катю, которая ставила под угрозу исполнение сразу всех его амбициозных желаний.

– Нашёл себе… подкаблучник… нет бы со старым другом по-хорошему…

До подвала он доехал очень быстро. Город спал, и никто не препятствовал его замыслу. С навесным замком Лёвину пришлось потрудиться, скрепка то и дело норовила выпасть из ледяных пальцев, которые к тому же немного тряслись от волнения. Минут пятнадцать Лёвин то отчаивался, то вновь совал разогнутую скрепку в замок и двигал ею в разные стороны, пытаясь поддеть фиксатор.

– А, черти! – Лёвин покраснел и шумно дышал. – ещё разок, ещё!

Наконец, ему удалось открыть замок, произошло это как раз в тот момент, когда Лёвин уже собрался возвращаться домой за ломиком. Больше препятствий не было. Лёвин нагло вошёл внутрь подвала, привычным жестом нащупал на стене выключатель и нажал на него. Зажёгся свет, и Лёвин в недоумении увидел в самом центре комнаты огромный ящик, от пола почти до потолка, заваренный толстыми листами железа. Тяжёлый запах, оставшийся после сварки, ударил Лёвину в нос.

Через пару секунд он пришёл в себя. Провёл рукой по стенке ящика – она была слегка тёплая. Он прижался ухом к металлу, пытаясь услышать любой малейший шум, идущий изнутри. Но из ящика не раздавалось ни единого звука. Лёвин помедлил немного, потом подобрал на полу несколько целых электродов и начал резать металлический ящик сваркой. Выходило у него весьма неумело и плохо. Кончик электрода то и дело увязал в металле, протыкая его насквозь, вместо того, чтобы оставлять за собой линию разреза. Он кряхтел, сопел, чертыхался и начинал заново. Воздух гудел и искрился. Лёвин остановился, снял маску и вытер пот. Перед глазами у него продолжали вспыхивать яркие линии молний. Из проделанной дыры сквозило холодом. Он попытался заглянуть внутрь огромного ящика, но не сумел разглядеть ничего. Только темнота и холод. Лёвин включил сварочный аппарат и вновь начал резать.

Через пятнадцать минут в центре ящика зияло неровное, с острыми краями, прямоугольное отверстие, через которое протиснулся бы взрослый человек. Лёвин снял давно промокшее от пота пальто и полез внутрь. Там, внутри внешнего ящика, точно в центре, стоял галушкинский ящик для укорочения деталей, покрытый тонким налётом инея.

Около восьми утра Галушкин подошёл к лаборатории. Валявшийся на земле у двери замок его не удивил. Он быстро вошёл внутрь и сразу наткнулся на следы взлома. Спокойно отодвинув металлические обрезки в сторону, он протиснулся между стеной и ящиком вглубь комнаты и, как ни в чём ни бывало, начал работать.

К обеду подоспела Катя.

– Ну? – С порога бросила она.

– Обошлось, – невозмутимо ответил мастер, – правда, он не вытащил вилку из розетки. Чуть не убил сварочный аппарат. А так всё нормально.

– Ну и чудненько. Надеюсь, на этом он успокоится и оставит тебя в покое. У тебя и так работы невпроворот.

– Уже меньше, – довольно улыбнулся Галушкин, – щит заделал.

Лёвин проспал до вечера. Ни телефон, разрывавшийся от звонков, очевидно с работы, ни будильник, поставленный самим Левиным и включавшийся каждые полчаса, не смогли его разбудить, пока случайный кошмар во сне не подкинул его вверх на кровати. Ему приснилось, что Галушкин с монтировкой в руке и Катя, сжимающая в зубах полицейский свисток, схватили его и пытаются пропихнуть в узкое приёмное отверстие ящика.

– Нет! – Заорал Лёвин, – нет!

И свалился на пол. Через пару минут он пришёл в себя. Никого кроме него в доме не было, а ящик преспокойно стоял там, где он его оставил накануне.

После двух чашек кофе Лёвин почувствовал непреодолимое желание вскрыть ящик и разобраться в принципе его работы.

– Галушкин мне не указ, – ворчал он, тыкая отвёрткой в щель под крышкой ящика, – никто мне не указ. Думает, я ничтожество. Что не способен…

Лёвин не договорил, на что он не способен, поскольку кончик отвёртки наконец нашёл, за что зацепиться. Лёвин нажал, сначала осторожно и медленно, а потом со всей силой, и крышка поддалась. Остальное было уже совсем просто, и через минуту мокрый от пота Лёвин уже держал крышку в руках. С замиранием сердца он заглянул внутрь ящика, и чем дольше он в него смотрел, тем круглее становились его глаза. Ящик был разделён перегородкой на две равные части, одна из них была почти незаполненной, на дне её лежали несколько длинных деталей, таких, которые показал ему Галушкин, а другая была забита почти доверху деталями укороченными.

– Как это, – удивлённо прошептал Лёвин, -как же. Он меня… он меня… обдурил…

Лёвин выронил крышку из рук и и едва не свалился на пол сам.

– Он… они меня… они меня…

-Надо же, – задумчиво проговорила Катя, осматривая дыру, которую проделал Лёвин в толстых листах железа, – надо же какую энергию может развить человек в своих целях. А я ведь думала, что он его остановит, большой-то ящик. Думала, удивится Лёвин и махнёт рукой. Успокоится.

– А он и успокоился, – откликнулся мастер, – по крайней мере, на день. А мне и достаточно было.

2017-2018

Чувство вины

Грустный Висьмо ходил за Ярошиным второй день. На левом крыле у него уже отвалилось два длиннющих пера, но он даже не замечал этого. Он был похож одновременно на побитую собаку и на полуживую курицу. Его грызло чувство вины.

Накануне, при раздаче призов за прилежное поведение в жизни, ему не хватило одного. Как раз для Ярошина. Висьмо шарил рукой по мешку, но кроме рваной дыры ничего не находил.

– Как же так, как же я, – шмыгал носом Висьмо, – как стыдно, хоть провались…

Ярошин к нехватке приза отнёсся равнодушно. Ему было не до того. Ему надо было срочно обойти тринадцать инстанций, собрать тринадцать бумажек и устроиться, наконец, на новом месте. Он был человеком дела, призы ему были безразличны.

Висьмо шлялся за Ярошиным, не переставая бормотать под нос:

– Не знаю, как это вышло, виноват, поправлю, чем смогу. Вы только не сердитесь, прошу.

Ему нужно было во что бы то ни стало, загладить свою вину, выполнить любое желание.

Ярошин был хорошо воспитан. Он морщился, отворачивался и один раз даже попытался сбежать, но всё напрасно. Висьмо следовал за ним тенью. Постепенно Ярошин привык. Разок только проворчал:

– И имя-то у тебя какое дурацкое.

И на этом всё. Висьмо покорно кивнул, соглашаясь с этим фактом, но преследовать не перестал.

Так, тандемом, они дошли до главного архива, в котором Ярошин рассчитывал получить первую бумагу из тринадцати. Очередь была огромной, на несколько часов ожидания. Любой, любой пожелал бы избежать её как можно быстрее.

Висьмо ликовал. Это был для него  прекрасный шанс реабилитироваться. Он почти вплотную приблизился к Ярошину и дышал ему в ухо.

«Всё, что захотите, я так виноват, всё, что пожелаете, всё…».

Увы, еле слышное бормотание Висьмо потерялось в общем гуле, который окружал очередь.

Через час Ярошину стало плохо. Ещё через час ему стало всё равно. Ещё через пару часов на негнущихся ногах он вошёл в кабинет, успев захлопнуть дверь перед Висьмо. В кабинете Ярошин пробыл ровно шесть минут, Висьмо засёк по часам на стене. На четвёртой минуте у него выпало третье перо из крыла.

Ярошин рвал и метал. Ему не хватило какого-то ничтожного документа, чтобы получить заветную бумажку номер один. А всего,  не надо забывать, бумажек нужно было собрать тринадцать.

Висьмо приблизился к нему, но не слишком. Мешали гром и молнии, которые испускал в ярости Ярошин. Висьмо почувствовал, что он наэлектризован. Под перьями жутко чесалась кожа.

– Я сейчас, я на минуточку! – Шепнул он и бросился к питьевому фонтанчику, чтобы обрызгать себя водой.

Ярошин его не ждал. От заветных бумажек зависело его пребывание в хорошем районе. Не будет бумаг – ох, он даже не мог себе такого представить – не будет ни клумб, ни гамака перед лугом, ни рыбалки, ни даже друзей на шашлык.

Ярошин шагал. Он был занят. Он был рад, что отвязался от назойливого духа, страдающего чувством вины.

Раз-два, раз-два, шагал Ярошин, намурлыкивая под нос какую-то мелодию. И даже не заметил, как Висьмо приклеился опять.

– Я Вас нашёл! Ох, извините, кругом виноват. Какой-то чёрный круг, честно говоря. Но Вы не думайте, я всё, что угодно, всё, что пожелаете…

Ярошин сжал зубы.

– Табаком хоть тебя можно выкурить? – Спросил он со слабой надеждой, глядя на витрину ближайшей бакалеи.

Висьмо печально покачал головой.

– Смотри, у тебя уже перья висят, совсем себя не бережёшь, – с яркой издёвкой сказал Ярошин. Слова прозвучали крайне грубо. Это было так не похоже на него. Но очередь может испортить кого угодно.

В очередном кипящем котле бюрократии Висьмо вдруг почувствовал себя очень счастливым. Уже два дня он жил с важной целью. Загладить вину. Он понимал, что Ярошину было непросто решить, что же конкретно он хочет взамен потерянного приза. Висьмо благородно позволил ему не торопиться. Сделать свой выбор осмысленно. А уж он, Висьмо, постарается выполнить его на отлично.

Ярошин, напротив, счастлив не был. Он был исчерпан. За два дня он превратился в свою тень. Даже на фоне Висьмо он казался призраком. С ним творились странные вещи.

Несчастная первая бумага была, наконец-то, в кармане, вторую и третью удалось получить с подскока, а на четвёртой дело опять застопорилось.

– Получи два за три, – горько иронизировал Ярошин. Он был уже абсолютно другим человеком.

Гроза была совсем рядом.

Висьмо совершенно глупым образом попался Ярошину под руку.

– Может, это ты виноват? От тебя все эти проблемы? Я в жизни никогда так не страдал, пока ты не появился.

Висьмо было очень стыдно. А может, действительно, из-за него?

Ещё через пять дней Ярошин получил десятую бумажку, осталось две. Он похудел, нос и брови его заострились, плечи нависли над головой, как две скалы, а характер испортился окончательно.

Он только и делал, что ворчал и издевался над бедным Висьмо. Его едкие выбросы без труда достигали цели. Висьмо уже и не знал, как извиняться. Он тоже сморщился, побледнел, увял. Крылья тащились по земле, их нижняя часть давно стала серой от пыли, перья постоянно сыпались, тут и там на теле виднелись проплешины. Но он не мог уйти. Просто так, не исправив своей ошибки. О, если бы он тогда не потерял этот несчастный приз!

– Я, я, простите, я так виноват, так виноват, – сокрушался Висьмо, а Ярошин в ответ злобно сверкал глазами и выдавал новую порцию отборных оскорблений.

– Всё, что хотите, что пожелаете, только извините, пожалуйста, – бубнил Висьмо, – всё, что пожелаете.

– Ах так, пустой плащ, – восклицал Ярошин, – что ж ты мне сразу не помог, а? Заставил по очередям ходить. Ждать, вымаливать, унижаться.

– Да я же сразу… Вы только попросите, я всё сделаю, всё, – бормотал раздавленный Висьмо.

Ярошин крушил:

– Просить? Ни за что! Не дождёшься! Будешь ходить за мной, словно тень! Куда я – туда и ты. Куда угодно. Хоть к чертям, хоть к ангелам!

Висьмо чуть не заплакал, вспомнив, что он сам и есть, собственно, и то, и другое, и поняв, что вот же, сам из-за своей порядочности влип в такую историю.

Последние две бумаги получить было особенно тяжело. Безупречная вечная старость с гамаком и рыбалкой была не для всех. Но Ярошин не сдавался. Он таскал своё разбитое тело от одной инстанции до другой и так далее, иногда забывая поесть и поспать. В очередях теперь не стихал его голос, он давал советы вновь прибывшим, критиковал, подбадривал, ругал, осуждал всех без разбору.

– Вот получу последнюю печать, отправлюсь в свой уютный домик и даже буду немного скучать по вам, друзья, – уверенно врал Ярошин, – какой у вас номер на руке? Двести пятнадцатый?

И сразу же начиналась возня. Кто-то кричал:

– У кого это двести пятнадцатый? Это мой номер! – Покажи! – Я тебе покажу, давай, подойди поближе!

Далее шла энергичная перебранка, в которой заводил Ярошин. Через полчаса выяснялось, что кто-то перепутал двести пятнадцатый с двести пятидесятым, буча стихала, Ярошин погружался в счастливый полусон, а Висьмо страдал. Он уже даже ничего не говорил. Он только ждал, что вот Ярошин получит последний документ, успокоится, а затем и желание загадает. Висьмо выполнит это желание и растворится во тьме… Висьмо вздохнул. Очереди ему осточертели. А ведь всё могло быть так быстро и просто, если бы Ярошин его послушал.

– Дааа, я бы тоже сейчас от хорошей отбивной не отказался, – вдруг раздался знакомый до коликов голос.

Висьмо шевельнулся. Ему показалось? Ярошин действительно пожелал отбивную?

– И пивка холодного, – сказал кто-то из очереди.

Висьмо встрепенулся. Почти уже. Почти. В животе запорхали бабочки.

– А знаешь, чего я действительно хочу? Всей душой. – Загремел голос Ярошина, – хочу, чтобы здесь поставили, наконец-то скамейки. И чтоб на всех хватило. А то сами сидят, понимаешь, в своих кабинетах, а мы стоим, как лошади в стойлах.

Люди вокруг Ярошина одобрительно загудели, а Висьмо почувствовал, как тяжеленный мешок упал с его спины. Крылья его расправились и мгновенно обросли новыми перьями. Он засиял.

– Выполняю! – Взлетел Висьмо над удивлёнными душами и исчез.

А очередь с Ярошиным во главе изумлённо глазела на новенькие яркие скамейки с удобной спинкой, выстроенные в два ряда напротив друг друга вдоль всего коридора, ведущего к котлу бюрократии.

2017

Транспластические технологии

С появлением новых транспластических технологий моя жизнь пошла на лад. Жена сразу успокоилась. Сказала, что встанет во все очереди на инъекции. Пришлось влезть в долги, но зато прекратились постоянные жалобы на внешность. Случилось так, что одновременно подошли две очереди, на нос и на плечи. И еще вскоре должны были подойти самые нужные, но зато и самые дорогие, на грудь и на веки. А потом еще парочка, на колени, живот и еще что-то. Конечно, не все было так гладко, как хотелось. Когда подошли две очереди сразу, оказалось, что одновременно обе процедуры провести нельзя, только одну за другой, но если пропустить любую из процедур, право сделать ее теряется. Жена здорово подсуетилась, я даже погордился ей немного. Она нашла другую ожидающую и обменялась с ней инъекцией в нос. Плечи, сказала жена, к лету важнее. И она пошла на инъекцию. Целых три недели я жену не видел и не слышал. Сначала я удивился, потом обрадовался, потом не осталось чистых тарелок. Я позвонил жене в клинику. Показалось ее лицо на весь экран. Эй, отодвинься от камеры, хочу посмотреть на твои новые плечи. Она мне ответила, что не может отодвинуться, камера такая и будем говорить с лицом во весь экран. Ладно. Спросил ее про дела, про здоровье и как включить посудомоечную машину. Она позлилась, но в целом разговор прошел спокойно. Когда домой вернешься, сказал я ей напоследок, а она вдруг расплакалась и ответила, что не знает и что вот-вот подойдет очередь на веки и она не знает, что делать. А я ей тогда сказал, что за черт, почему так долго ее держат в клинике с такой ерундой, и она опять разозлилась и сказала, что так надо. После этого я зажил хорошо. Жену я не видел года два, она чудесным образом перескакивала с одной процедуры на другую, и обещала мне при разговоре, что я ее не узнаю и что все мартышки-завистницы упадут в обмарок при встрече. В последний раз я видел только ее затылок, так что не мог согласиться с этим или нет, но она сказала, потерпи, скоро ты увидишь меня как есть, в натуральную величину. Я спросил, отличается ли ее нынешняя натуральная величина от той, которую я помню, жена обиделась и оборвала звонок. Теперь я жду. Моя сложившаяся жизнь меня устраивает. Конечно, я люблю жену и даже скучаю, но я боюсь. Боюсь, что она вернется, вся в шрамах и дырах от уколов, больная, злая и начнет срывать свою злость на мне. Или наоборот, пережив все эти жуткие ампутации и отращивания конечностей и органов, бррр, потеряет интерес к жизни и застынет в депрессии. Или еще, представляю, что жена явится в личине доисторической богини, нет, кажется, древнегреческой, и поведет за собой толпы возбужденных мужчин, а я с растерзанным сердцем останусь один, потеряв покой и устроенный мир. Последняя мысль почему-то напугала меня не на шутку. Мой животик, двойной подбородок, кривые зубы… что будет, когда жена вернется и увидит меня таким? Как раньше? Я бросился к поисковику и задумал "транспластические инъекции для мужчин". Экран запестрел. Если ваша жена пошла на процедуры, почему бы вам не пойти за ней следом, гласила одна реклама. Женская красота против мужской, кричала другая. Мы живем в век красоты, не жалейте времени на нее и денег; вздохните новой полной грудью; четыре пальца по цене двух, вспыхивали фразы в мозгу. Скорее, запись на все только три дня! Три дня! И скидка девяносто восемь процентов! Торопитесь! С чего начнем, приветливо спросил меня великолепно сложенный медбрат.

2017

Больше пропущенных звонков

Ровно  в шесть двадцать восемь в дверь постучали. Элис Дженкинс с трудом открыла глаза и с недоумением уставилась на часы. Так рано они никогда не будили. Кто-то переставил завод? Раздался новый стук в дверь, и Элис осознала, что часы не при чём. Затем из-за двери раздался громкий властный голос, который окончательно её разбудил.

– Элис Дженкинс? Это ГосИнс. Открывайте, иначе придется ломать дверь.

Дверь невозможно было сломать, Элис это знала, да и все знали, Это была просто древняя идиома. Однако, подействовало. Элис вскочила, набросила футболку, штаны и бросилась к двери.

– Здра…

– Элис? Дженкинс?

– Да, а что…

В комнату ввалилась группа из шести или семи человек, некоторые были вооружены. У Элис округлились глаза. Она и представить себе не могла, зачем её персона могла понадобиться ГосИнсу, да ещё в такую рань. Впрочем, ей и не пришлось ничего представлять. Высокая полная женщина заслонила собой всех остальных и, глядя Элис прямо в глаза, громко промонотонила:

– Элис Дженкинс, согласно кодексу связи от восьмого февраля две тысячи семьдесят четвертого года, статье четыреста девять А подпункта тринадцать, Вы объявляетесь виновной в нарушении правил гражданского единения и арестовываетесь до вынесения приговора. Всё ясно?

Элис от неожиданности кивнула, хотя не поняла ровным счетом ничего.

– Можете собрать кое-что из одежды и еды, примерно на трое суток. Звонить никому нельзя, а также запрещается передавать фото и видеоинформацию кому бы то ни было с данного момента и до вынесения приговора. Это тоже ясно?

Элис постепенно приходила в себя. Собрать одежду, еду на три дня, не звонить, не снимать фото и видео. Она взглянула на женщину-ГосИнса.

– А…

– А – адвокат? Нет, защиты не будет, – перебила её та и улыбнулась самой жуткой улыбкой из тех, что вообще возможны.

Два следующих дня Элис провела в зоне без доступа. Её поместили в маленькую камеру с узкой кроватью и санузлом в углу. -Как такое возможно, – шептала сама себе Элис, сидя на краю кровати и глядя на разбитый рукомойник, – я не выдержу, не выдержу.

Её мысли ритмично перебивали звуки капающей воды. Из соседней камеры иногда доносились крики мужчины. Иногда – завывания, а иногда хохот.

– Бедняга, наверное, сидит здесь давно, – думала Элис, – с ума сошел. Неужели и я так же сойду с ума в какой-то момент? Что будет тогда со мной?

В камере было прохладно, особенно ночью, Элис уже надела на себя все вещи, которые она захватила из дома и всё равно мерзла.

– Когда это всё закончится, – говорила Элис вслух, – я даже не знаю, за что я здесь.

Когда отчаяние немного отпустило её, она взяла сережку и начала царапать ею дверь. “ВЫПУСТИТЕ! Я НЕ ВИНОВАТА!”, гласила еле читаемая надпись. Элис с радостью и гордостью смотрела на корявые черточки, портящие внешний вид двери. Потом она несколько раз пнула дверь, оставив пыльные отпечатки подошвы на стальном полотне.

– Эй! – Элис даже крикнула чтобы привлечь внимание надсмотрщика.

– Выпустите меня, я не виновата! Я есть хочу, мне холодно! Эй!

На двери моргнул крохотный глазок, но на этом всё и закончилось. Внимание-то Элис привлекла, а что дальше?

Она легла на неудобную жесткую кровать.

– Какой ужас, – опять вырвалось у неё.

На спине лежать было больно, а на боку просто невозможно. Элис ворочалась, потирая придавленные места и пытаясь отвлечься от голода. Сосед больше не кричал.

– Как он может спать на таком? Я две ночи не сплю, а он… привык, что ли. Я не смогу, никогда не смогу спать на такой кровати, никогда.

Из коридора раздавались старческие шаркающие шаги, а потом топот бегущих ног, грохот, лязг металлических предметов, потом опять всё стихало, а после шум и шаги раздавались снова.

– Привели, увели, – считала Элис, царапая засечки на стене. Хоть как-то, хоть такими царапинами, ей хотелось навредить этой ужасной камере.

– Спаать. Спи, Элис, спии, – уговаривала она сама себя, ворочаясь с боку на бок, – завтра тяжёлый день, приговор. Чего? За что? Это действительно происходит со мной? Я наверное уже схожу с ума.

От холода Элис скрючилась в позе эмбриона. Спать хотелось, но сон не шёл. Сухими глазами она всматривалась в стену напротив, пытаясь понять, что же такого натворила и что её дальше ждет.

Она и раньше слышала краем уха, что ГосИнс не давала спуску всяким нарушителям порядка, но она-то при чём? Жила себе, тихоня-тихоней, никого не трогала.

Глаза медленно закрылись и Элис почувствовала тяжесть, предваряющую сон, как вдруг сосед за стеной рявкнул во весь голос:

– Заткнись! Ауауу. Заткнись!

И сразу стих. Но сон у Элис уже ушел. Лишь под утро забылась она на краткий миг, прямо перед тем, как дверь её камеры открылась и надзиратель разбудил девушку резким свистом.

К тому моменту Элис уже лишилась эмоций. Усталость, недосып и голод притупили её ненависть к несправедливости и она покорно шла за надзирателями, некоторые из которых были вооружены, по длинному коридору и старалась не смотреть по сторонам.

В зале суда было много людей. Судья, старик в парике, мрачно поглядывал на них, взглядом пресекая малейший шум.

Элис подвели к стулу и она села. Сидеть было больно, из-за жесткой кровати болели все кости, и она ерзала по сиденью, отчего судья мрачнел ещё больше.

– Элис Дженкинс. Так, так, вердикт готов.

Элис встрепенулась и встала.

– Какой вердикт? Я даже не знаю, за что я здесь. Я ничего не сделала!

– Молчать! – Грозно просипел судья и поправил галстук, – при аресте Вам всё объяснили, здесь запротоколированно. Вам было сказано, цитирую: «Элис Дженкинс, согласно кодексу связи от восьмого февраля две тысячи семьдесят четвертого года, статье четыреста девять А подпункта тринадцать, Вы объявляетесь виновной в нарушении правил гражданского единения и арестовываетесь до вынесения приговора. Всё ясно?». Вы подтверждаете?

Элис согласно кивнула.

– Да, господин, судья, подтверждаю. Но ведь я ничего не нарушала.

Судья недовольно потряс головой.

– Незнание не освобождает. Кодекс связи существует уже более двадцати шести лет.

Судья поднял руку с кодексом вверх и помахал им в воздухе.

– Нарушение зафиксировано ночью семнадцатого октября две тысячи сотого года, в три часа пятьдесят минут и сорок семь секунд, так, координаты… пропустим, так, Это Ваша линия?

Судья показал Элис лист бумаги и та кивнула. Старик глумливо усмехнулся.

– Так вот оно, нарушение. Два пропущенных звонка.

Элис еле удержалась на ногах. Два звонка. А она даже не помнила об этом.

– Но господин судья, ведь, наверное, я спала… ведь я работаю допоздна, я просто не проснулась…

– Два звонка, мисс Дженкинс, два, не один, что могло бы хоть как-то оправдать Вас, их было два. Пропущенных. Звонка. А ведь кодекс связи гласит, что голова человека должна быть прозрачна для общества.

Элис опустила голову. Лицо её залили слезы.

Судья продолжал, упиваясь своей властью.

– Я обращаюсь не только к подсудимой, я обращаюсь ко всем в этом зале. Ваша жизнь – это сплошной комфорт и благодать. Не нужно тяжело работать, носить воду, представьте, рубить деревья инструментами, считать в уме, читать. Вы должны быть благодарны прогрессу, который подарил вам возможность обходиться без тяжелого ручного труда. Но нет. Вы, – судья протянул палец, указывая им на Элис, – вы, – теперь палец указывал на людей в зале, – все не знаете благодарности. Поэтому, – голос судьи набрал высоту и силу, – я оглашаю приговор.

– Но я спала после работы, – закричала раздавленная Элис, – я просто не смогла проснуться! Возможно, даже звонили не мне, что, если это была ошибка?

– Или проверка, – прошипел надзиратель, стоявший рядом с Элис.

Она обернулась к нему и вдруг сломалась. Его лицо и лица всех людей в зале выражали презрение и отвращение к ней. Она перевела взгляд на судью. Он громко выкрикивал слова, размахивая руками и возвышаясь над столом, отчего казался не простым человеком, а огромным духом из чрева планеты. Элис с трудом понимала, что он говорил, зал начал шуметь, разгоряченный речью судьи и в гуле все слова слились в одно только гулкое:

– Декодификация!

После этого шум резко стих. Элис тупо смотрела на пол перед собой. Надзиратель на полшага отпрянул от неё, будто опасаясь заразы, а люди в зале столпились теснее. Она представляла опасность для общества.

Элис с радостью смотрела, как ее маленький сын выбрался из первого сделанного им самим шалаша. Самые тяжелые пальмовые листья он прикрепил с помощью своего отца, но всё остальное – только его личная заслуга. Гордый малыш хватал каждого встречного за руки и вел к зеленому дому, заводил внутрь и рассказывал, сколько веток и листьев ушло у него на постройку.

Элис наслаждалась этим. Суд и кошмарный дни в камере забылись и больше не волновали её, забылось и общество, которое выдавило её из себя. Прошло уже много лет. Сколько – она не знала, ведь у декодифицированных не было даже часов. Зато у них было много времени.

2017

Компас

С моим давним и очень хорошим другом мы не виделись несколько лет и столкнулись недавно совершенно случайно в кафе. За окном шумела последняя апрельская метель, выходить не хотелось, и я сидел и цедил кофе, чашку за чашкой в тепле. На огромном экране на стене показывали моих любимых музыкантов, игравших бодрый старый рок. Вдруг, как в каком-нибудь кинофильме, дверь кафе резко распахнулась, и в помещение вошёл мой друг. Он шёл и мотал головой, стряхивая с неё снег. Я так удивился, увидев друга, что забыл поздороваться с ним. А он и не заметил меня, подошёл сразу к кассе и попросил стакан кофе побольше и погорячее.

– Эй!– крикнул я, а он не обернулся. Тогда я встал и, взяв его за плечи, повернул к себе.

– Здоров!– я радостно крикнул я ему в лицо. Друг узнал меня и попытался улыбнуться.

– Привет,– сказал он кисло,– где твой столик?

– Вон там, пошли, сядем, поговорим. У тебя есть время?

– Времени-то как раз навалом.

Мы сели за мой стол и стали пить кофе. Его кофе был обжигающим, он отпивал глоток и морщился, словно в глотке был ёж. Так он сделал несколько ежей, то есть глотков, и отставил чашку. Друг нагнулся над столом и с заговорщическим видом прошептал:

– Слушай, есть разговор. Ты мне тут кстати встретился.

– Ну да, здорово встретились!

– Слушай меня, это очень важно! – вид у друга был такой серьёзный при этих словах, что я чуть не рассмеялся. Но вовремя опомнился и заглотнул кофе.

А он продолжал:

– Кроме тебя никто не должен знать, понял. Такое дело… Ты про компасы что знаешь?

Я всё ещё пил и чуть не поперхнулся.

– Как что? Всё знаю. Компас– это прибор такой, север показывает. У него стрелка есть и циферблат.

– Какой циферблат! Слушай, это очень серьёзно, понял,– он помолчал немного, а потом как выдаст,– я его, компас этот, проглотил!

Я подскочил. У меня, наверное, глаза круглыми стали, так я на него смотрел.

– Шутишь, как проглотил?

– Я тебе сказал, я серьёзно! Ты мне друг? Веришь мне?

– Ну, не знаю. Он что, маленький был?

Мой друг сидел очень грустный. И глядел на меня с укоризной. Потом резко встал, и я подумал, что он уходит, но оказалось, он только за булочкой сходил и вернулся за стол.

– Нет,– он покачал головой и начал есть булку, и я ждал,  пока он эту булку доест.

– Нет, компас был большой, нормальный, наподобие военного. Здоровенный был. Как я его проглотил, я сказать не могу, но что он здесь,– он показал на свой худой живот,– это точно.

Он предложил мне приложить мою руку к его животу и самому проверить, но я не стал. Я и так поверил. Мой друг, конечно, со странностями всегда был, но он человек честный. Это уж мне поверьте. Я подумал, может, и вправду, проглотил, люди лампочки и ложки глотают, и даже вилки, а компас-то легче всего из этого списка проглотить. Компас-то круглый.

Друг видел, что я ему поверил, и повеселел. А я спросил:

– И что теперь, он тикает?

– Где?

– В животе?

– Кто?

– Компас твой?

– Нет, он же не часы.

– А, да, не подумал.

Мы выпили ещё по глотку кофе. Если кто любит кофе, ходите сюда, здесь хороший,  крепкий кофе готовят. Мой друг после кофе вообще бодрый стал, начал осмысленнее смотреть на мир, а то был слишком погружён в себя. Он опять наклонился ко мне и совсем тихо сказал:

– Он меня за собой ведёт.

– Как ведёт?

– У компаса стрелка есть, на север показывает, на магнитный полюс Земли, вот меня за ней ведёт. Утром на север ведёт, а к вечеру на запад.

– А на юг?

– Нет, на юг не ведёт. Обычно меня на юг после обеда вело, до компаса. А как проглотил, всё, на юг не ведёт. Ничего не могу с собой поделать. Сейчас выйду отсюда и на северо-запад пойду, а через пару часов – на запад прямым курсом.

– А ночью? Где спать будешь? У тебя же дом на востоке?

– Значит, не попаду. Зачем мне дом?

Я растерялся. Как зачем дом?

– Как без дома-то? Где жить будешь?

Друг был очень серьёзен. Я видел, что он не врал. И был здоров. В смысле психиатрии. И даже не пьян, от кофе-то.

– Хочешь честно?

– Да, да, давай!

– Если честно, я его давно проглотил, лет тринадцать назад.

– Погоди, я тебя всю жизнь знаю, и ты всегда был нормальным. То есть не нормальным, а …обычным.

– В том и дело. Я давно знал, что он у меня внутри сидит. Только я сопротивлялся. Тринадцать лет сопротивлялся! Ходил туда, куда привык, а не туда, куда он меня вёл. Он на север, я на восток, он на запад, я на юг. Всё время делал так, чтоб мы не пересекались. Всю душу себе испортил, всё оправдывался перед кем-то, не надо за ним ходить, нельзя, нехорошо, надо туда, куда все ходят. Находился!

Я смотрел на него и пытался понять. Я никогда не ходил по компасу, только в детстве в лесу. Как можно ходит по стрелке? А если дом на дороге? Или забор. Или товарняк.

А друг смотрел на меня и щурился, ему непонятно было, как я ещё не проглотил чего-нибудь, карту там, или миксер. Вот был бы смех! Кручусь вокруг себя и всё в пену взбиваю. Я представил себе эту картину. Получилось так, что и не смешно. Потому что я и так в жизни как миксер кручусь и всех вокруг себя закручиваю. Друг сидел и смотрел на меня так, как будто понимал, о чём я думаю.

– Я теперь всегда иду туда, куда мой компас меня ведёт. И знаешь, мне чертовски нравится.

– Э?

– Потому, что всегда туда попадаю, где мне хорошо. А туда, куда не хочу, он меня ещё ни разу не завёл. – он подмигнул мне и улыбнулся,– я и тебе советую.

– Что?

– Ну, не компас, так бинокль какой-нибудь.

И ушёл на северо-запад. Я понял вдруг, что другого пути у него нет и не было, и что он прав, то есть его компас прав. И ещё я подумал, действительно, что бы мне проглотить? Пока не решил, но уж точно не кофеварку. Кофе свой пейте сами. Пока!

2010