Kitabı oxu: «Творческие индустрии: теории и практики»

Şrift:

Второе издание, исправленное и дополненное

Творческие индустрии, креативный класс, креативный кластер, креативная экономика − понятия, которые во втором десятилетии XXI века уже вошли в широкий обиход как в мире, так и в России. Некоторую роль в этом сыграло первое издание этой книги (2010). В ней рассказывается о становлении ключевых идей и современных практиках творческой экономики. Второе издание дополнено анализом новых явлений и тенденций. На сегодня это единственная книга в России, которая дает возможность узнать всё о творческих индустриях: от генезиса до самых известных историй успеха.

При участии Сергея Капкова, Екатерины Сачковой, Ольги Кизиной, Ильи Кирия, Ольги Лопуховой, Елены Мельвиль, Анастасии Прокопчук, Марины Хрусталевой.

© Николай Гладких, Елена Зеленцова, текст, 2021

© Елена Зеленцова, составление, 2021

© Авторы кейсов, 2021

© Т8 Издательские технологии, 2021

Предисловие

Более десяти лет назад вышла книга «Творческие индустрии: теории и практики» (Зеленцова, Гладких, 2010). Она была издана небольшим тиражом и разошлась меньше чем за год. Сегодня в библиотеках вузов, где читаются курсы по творческим (креативным) индустриям, творческой экономике, культурологии и менеджменту в культуре, остались редкие зачитанные экземпляры.

Несмотря на то что другого систематизированного пособия по этой теме так и не появилось, авторскому коллективу довольно долго не удавалось подойти к подготовке второго издания. Остался в прошлом романтический настрой конца ХХ и первого десятилетия XXI века, когда казалось, что индустрия – это устаревший способ производства и, чтобы обновить города, среду, экономику, достаточно просто сосредоточиться на деятельности иного типа: на творческих индустриях.

Процесс развития творческих индустрий оказался более широким и многогранным:

– Трендом второго десятилетия XXI века стала реиндустриализация – воссоздание индустриального базиса экономики в постиндустриальных странах. Вошло в оборот понятие решоринг, которое означает возвращение в развитые страны традиционных производств на новой технологической основе (цифровизация, роботизация, более широкое вовлечение высококвалифицированной рабочей силы и т. д. – см., напр., (Кондратьев, 2017)).

– Как объем, так и содержание понятия1 творческие индустрии по-разному интерпретируются в разных странах и регионах. Из явления, охватывающего определенные виды деятельности, оно во многих случаях превратилось в инструмент для реализации проектов в самых разных смежных областях. Глобальная идея творческого и культурного обновления рассыпалась на «плюрализм стратегий» (Flew, 2012) – почти во всех странах мира сформировалось собственное видение творческих индустрий и их роли в экономике, искусстве, культурной политике.

– Тотальный процесс цифровизации всех технологий сделал интернет и онлайновые технологии ключевыми инструментами и практически главной отраслью креативных индустрий.

Поэтому для нас принципиальным было четко определить задачи нового издания. Сохраняя столь важный и для студентов, и для читателей-практиков системно-исторический подход, объясняющий феномен творческих индустрий с точки зрения социальных и экономических изменений, мы стремились зафиксировать самые важные сегодняшние тренды, расширив взгляд на предмет.

Задачи и структура книги

Первая задача – познакомить российского читателя с историческими и экономическими основаниями становления и развития творческих индустрий (главы 1 и, частично, 2). Сегодня уже можно признать, что теория творческой экономики представляет собой вполне целостную и стройную концепцию с собственным видением своей генеалогии.

Вторая задача – дать представление о существующих практиках и программах развития творческих индустрий за рубежом (глава 2) и в России (глава 3). Творческая экономика – не просто концепция, а в первую очередь новый тип деятельности, тесно вплетенный в программы городского развития. Естественно, творческие индустрии требуют описания и анализа конкретных примеров, конкретных практик.

Представляемое издание по сравнению с первым дополнено важными главами, посвященными общественным пространствам и развитию городов, экосистеме творческих индустрий, кроссдисциплинарным проектам, обновлению городских парков и фестивалей. Другими словами, тем заметным проектам, явлениям и событиям, без которых невозможно представить рассказ о российской творческой экономике в первое двадцатилетие XXI века.

Историческое и теоретическое изложение проиллюстрировано серией кейсов – примеров деятельности конкретных компаний и творческих площадок. Их подбор не претендует и не может претендовать на полноту картины. В книге нет кейсов, посвященных многим странам, которые могли бы быть читателю интересными: Индии, Сингапуру, Новой Зеландии, Бразилии или Литве. В интернете легко найти информацию по конкретным регионам. Что касается отечественных примеров, они тоже не могут охватить всю картину, так как ситуация в российских городах меняется стремительно, да и объем книги не позволяет упомянуть всё, достойное внимания.

Пандемия, которая в 2020 году охватила весь мир и ощутимо повлияла на экономические процессы, городские агломерации и само устройство общества, оказалась важным фактором, подтолкнувшим авторов к работе над вторым изданием. Причина здесь не только в самоизоляции, позволившей выкроить время для работы над текстом. Пришло отчетливое понимание, что мы – свидетели рождения новой эпохи. Эволюция, осмысление и практическое применение концепции творческих индустрий теперь видятся иначе. Становление творческих индустрий, появление первых творческих кластеров – уже часть истории, оказавшаяся чрезвычайно важной для нового мира. Теории и практики творческих индустрий со второй половины ХХ века и до десятых годов XXI века предопределили те изменения, которые происходят у нас на глазах. В то же время 2021 год как нельзя лучше подходит для того, чтобы прогнозировать будущую реальность. Вторая часть книги – это фиксация процессов, протекающих сейчас. Мы полагаем, что изменения еще глубже затронут и содержание, и объем понятия творческие индустрии. Вместе с тем понять новую реальность невозможно без обращения к ретроспективе, представленной в первом издании.

Жанр книги приблизился к альманаху или онлайн-ресурсу, где динамично представлены актуальные проекты и точки зрения. Отсюда увеличение числа разделов и соавторов, расширение темы городского развития, попытка осмысления образовательных практик и технопарков, цифровизации. И напротив, некоторые разделы мы сократили, исключив анализ субсекторов творческих индустрий в России (реклама, дизайн, архитектура и др.), поскольку исследование сегодняшнего их состояния требует отдельной экспертной оценки.

Главы 1–3 кратко знакомят с тем, как индустриальное начало проявлялось в культуре с древности и до начала третьего тысячелетия, как формировалась и реализовывалась идея творческих индустрий вплоть до 2010-х годов. Приведены описания проектов, ставших значимым этапом в истории творческих индустрий в России, например, рассказ о культурном центре «АРТСтрелка» как важной вехе развития «творческой Москвы». В главах 4–6 мы попытались найти точку отсчета новой эпохи, которая начала проявляться после 2010 года и, очевидно, стартует в 2021 году.

Но главное, возможно, не в этом

На наших глазах происходит креативная революция, в которой принимают участие миллионы людей. Доступность технических средств не только помогает любому человеку – от школьника до домохозяйки – творчески выражать себя, но и провоцирует на это. Создать свою страницу в социальных сетях очень просто, и с каждым годом возможностей становится всё больше. Серьезные писатели публикуют произведения в Facebook, делая из них серию постов. Практически каждый становится фотографом или видеооператором в Instagram, а новая молодежная сеть TikTok, принадлежащая китайской компании ByteDance, стала мировым лидером по публикации коротких роликов. К собственным съемкам легко добавить и музыку, и титры, и спецэффекты. В сетевом видео родился новый жанр – вайны: короткометражные ролики длительностью не более минуты, посвященные самым разным жизненным ситуациям. Вайн подарил возможность сформировать творческое высказывание на любую тему десяткам миллионов обычных людей, которые снимают в собственном доме, пользуясь минимальным набором технических средств (впрочем, пока готовилась к изданию эта книга, кажется, что и популярность вайна пошла на спад, – обновление технологий происходит стремительнее, чем за ним можно уследить).

Актуальные посты в соцсетях за считанные часы могут привлечь пристальное внимание ведущих мировых СМИ, набирая миллионы просмотров. Проекты, созданные в шутку группой студентов (например, знаменитый паблик «Страдающее средневековье»), становятся почти медийным холдингом, где есть разные форматы и даже книжки, сувениры и игрушки.

Ведущие каналы на YouTube сегодня смотрят гораздо больше зрителей, чем эфирное телевидение. Популярные блогеры превращаются в лидеров мнений, а их социальные сети – в главный инструмент продвижения товаров и услуг. У отдельных персон может быть 20, 30 и более миллионов фолловеров. У знаменитого футболиста Криштиану Роналду в Facebook, Instagram, Twitter более 300 млн подписчиков по всему миру. Это больше, чем совокупная аудитория российского телевидения. Исчезают привычные «закрытые» форматы, обращенные к пассивному читателю, слушателю или зрителю: бумажные газеты (кризис, вызванный пандемией, на несколько месяцев заставил отказаться от выпуска бумажных газет), заранее записанные передачи и т. п. Их вытесняют открытые, которые предполагают разные формы интерактивности: живые эфиры, обсуждения на форуме, краудсорсинговый контент и т. д.

При этом открытие форматов, может быть, и начинается в интернете, но совершенно точно там не заканчивается. Существенно меняется образ жизни. Фешн-индустрия отходит от четко сформированной на сезон моды и предлагает более гибкие направления, которые каждый может адаптировать под свой уникальный имидж. Тату, пирсинг и другие возможности использовать свое тело как креативное пространство перестали быть способами самовыражения маргиналов и стали обычными практиками, которые никого не удивляют.

Бурно растущая индустрия образа жизни, кажется, на глазах превращается в самостоятельную творческую индустрию, причем ее предписания – от гастрономии и дизайна интерьеров до способов проведения свободного времени – больше не руководство к исполнению, а своеобразный конструктор, позволяющий каждому найти свой «строительный материал». Возможно, сюда же стоит отнести многочисленные онлайновые и офлайновые школы, курсы и тренинги по личному развитию. Если школы и учебники типа «Как добиться успеха в бизнесе» существуют как минимум столетие, то массовое распространение частных курсов для мужчин и женщин по коммуникативной, креативной и приватной самореализации – тренд относительно новый, во всяком случае, никогда раньше не достигавший такого размаха.

Значение происходящей революции еще не осмыслено. Но позволим себе высказать небесспорный тезис: креативная революция – это конец эпохи потребления. Индустриализация наводнила мир готовой продукцией, и вся активность покупателя сводилась к тому, чтобы по возможности купить товар лучшего качества. В сегодняшнем мире самым востребованным товаром становятся средства для творчества. Даже апробированным культурным продуктам мы начинаем предпочитать user generated content – содержание, созданное пользователем. Впрочем, сам этот термин внутренне противоречив: появление и активное использование user generated content превращает юзера в творца. Творчество выступает одновременно и как средство (создание инструментов), и как цель (самореализация).

За последнее десятилетие утверждение, что меняется потребительская парадигма, еще более укрепилось – прежде всего благодаря заботе об экологии. Креативный подход заставляет многих отказаться от бесконечной гонки за новыми вещами в пользу переработанных. Или даже больше: следующим трендом становится стремление переделать старые вещи, чтобы можно было их носить не сезонами, а десятилетиями. Мода на винтаж становится модой на расширение в индивидуальном гардеробе места, которое займут собственные винтажные вещи – то, что досталось нам от бабушек и дедушек, мам и пап, а также то, что мы сами носили десять лет назад и продолжаем носить сегодня. На смену удовлетворению от покупки и обладания приходит удовлетворение от творческого переосмысления материальных предметов.

Креативность – не только панацея от всех социальных и экономических трудностей. У процесса есть обратная сторона, о которой необходимо упомянуть. Элвин Тоффлер в книге «Третья волна» (Тоффлер, 2004) вводит понятие просьюмер2. О производстве благ производителем-потребителем в дальнейшем писал Филипп Котлер, а еще позднее Генри Дженкинс (Дженкинс, 2019). Вместе с тем сегодня просьюмеры повсеместно используются в качестве «бесплатной рабочей силы». Коллективное придумывание новых дизайнов и брендов для крупных корпораций методом популярной технологии краудсорсинга3 не столько служит свободе самовыражения участников, сколько содействует увеличению корпоративной прибыли. И даже с участием граждан в развитии территорий, улучшении дворов и улиц, то есть соучаствующим проектированием, вовлечением горожан в развитие городской среды, не всё так просто. Технологии превращения потребителей в просьюмеров не только позволяют гражданам творить, но и канализируют их энергию в правильное, удобное и выгодное для компаний, корпораций и властей русло. Креативность становится программируемым способом улучшения отдельного периметра, но перестает быть инструментом переосмысления самих оснований существующего миропорядка. Об этом также пойдет речь ниже.

Авторы рассчитывают, что эта книга будет полезна как людям творческих профессий, студентам и преподавателям, так и тем, от кого зависят стратегические решения, – представителям власти, политикам, консультантам, которые размышляют о будущем России4. Впрочем, самая смелая наша надежда – на тех читателей, кто вдохновится новыми подходами и почувствует себя частью многомиллиардной креативной революции, охватившей весь мир. Если хотя бы один человек с помощью нашей книги придумает новую творческую идею или преобразит свой внешний облик, он станет более свободным. А значит, всё не зря.

Введение

Творчество меняет мир

Скорость изменений, пожалуй, самый растиражированный штамп, который используется для описания современного мира. Вместе с тем скорость – это то, что больше всего влияет на человека, общество, экономику, экологию, науку и технологии, пронизывает весь мир, но остается наименее отрефлексированным.

Как не потеряться в неустойчивой, быстро меняющейся реальности? Как ускорить движение большой страны? Как всему миру приспособиться к стремительным переменам, приобретающим глобальный характер, и как с ними работать?

На эти вопросы нет простых ответов. Динамика современного мира – это вызов, который заставляет и каждого человека, и большие сообщества искать, обосновывать и воплощать новые, нестандартные решения. Но откуда они берутся?

Выдающийся российский философ, профессор Лондонского университета Александр Пятигорский в свое время заметил: есть три неправильных реакции на внешние обстоятельства – приспосабливаться к ним, бороться с ними или игнорировать их. Какая же правильная? Философ ответил: «Времени, как и обстоятельствам, нельзя противопоставлять их противоположность… На самом деле, чтобы победить в самом себе что-то очень важное и мешающее, то, что ты хочешь разбить и в окружающем, ты должен применить неизвестное никому, и даже самому себе, оружие. Ты должен вводить в свое мышление и в свой язык какие-то вещи, которых просто во времени нет. Употреблять какие-то странные обходные методы, которые действуют, потому что тот, кто их использует, их сам до конца не может понять. Ибо если бы он смог их понять, то у него бы ничего не вышло» (Пятигорский, 1990).

Другими словами, эффективное решение всегда творческое. Чтобы изменить ситуацию и самого себя, нужно создать то, чего раньше не было, то, что не следует только из знания и расчета. Потом, задним числом, мы постараемся понять, что и как было сделано, но момент озарения, связанный с интуитивным пониманием ситуации в целом и дающий внезапную подсказку, что делать, неизбежен в этом процессе.

Творчество как высшая форма созидания всегда было окружено ореолом таинственности. Иногда мы можем понять, что сотворено, но почти никогда не можем понять как. Озарения снисходят свыше и не поддаются объяснениям. Пушкин сказал: «Не продается вдохновенье». Не продается, а следовательно, не покупается. Можно продать продукт – «рукопись», но процесс творчества неподвластен рынку.

Однако на рубеже тысячелетий человек придумал нечто более разумное: если творчество не подчиняется рынку, можно подчинить рынок творчеству, и это приносит результат. То, чем не удается управлять, можно стимулировать. Целые города становятся не только территориями жизни, производства и торговли, но и креативными площадками. Многочисленные компании, занятые творческими технологиями, например знакомый всем Google, создают офисы нового типа, похожие скорее на молодежный клуб или уютный дом, поскольку именно эти пространства рождают новые идеи. Появляются новые общественные пространства, такие как Gardens by the Bay («Сады у залива», Сингапур), где творческий замысел и технологические инновации формируют человеческие и финансовые потоки не менее успешно, нежели крупные корпорации. Как ни трудно повелевать стихиями воды, ветра и огня, их удалось хотя бы отчасти приручить. Не пора ли поставить на баланс еще одну стихию?

Мы привыкли связывать творчество с искусством. Действительно, искусство с древнейших времен было и остается заповедной сферой творческих людей. Забегая вперед, скажем, что в нашей книге будут не раз упомянуты и музыка, и литература, и кино, и другие художественные области, но в довольно неожиданном обличье – в виде культурных и креативных индустрий. Главной же темой нашей книги является творческая экономика и необходимо сопутствующая ей творческая политика, а в широком смысле – творчество как стихия жизни современного человека.

В середине прошлого века французский антрополог Клод Леви-Стросс разделил культуры на «холодные» и «горячие». В «холодных» культурах изменения происходят медленно и главная забота – поддержание существующего порядка, неукоснительное, «правильное» исполнение ритуалов и традиций; в «горячих» ценятся новизна и развитие (Charbonnier, 1961). Вряд ли можно оспаривать, что именно творчество во всех его видах и питает «горячие» культуры, а свершившаяся глобализация, как бы мы к ней ни относились, фактически не оставляет места культурам «холодным». Вместе с тем творчество осмысляется сегодня не только как культурный, но и как экономический фактор.

В 1970-х годах американский социолог Дэниел Белл выделил три уровня развития цивилизации: доиндустриальный (аграрный), индустриальный и постиндустриальный. Главной движущей силой первого периода выступал ручной труд по обработке земли, второго – применение технических средств производства; последний уровень Белл назвал информационным обществом, поскольку его основные движущие силы – информация и конкуренция специальных знаний (Белл, 2004).

Что же мы увидели на рубеже столетий? Мир стал постинформационным. Это значит, что монополия на информацию, даже самую сверхзасекреченную, в том числе военную и коммерческую, может удерживаться только предельно короткое время. Владение информацией остается конкурентным преимуществом, но уже не стратегическим, а тактическим. С одной стороны, технологический и организационный уровень таков, что между разработкой изобретения, его внедрением и рыночным освоением почти нет зазора. Скорость обновлений так высока, что на глазах одного поколения происходит несколько технологических революций. С другой стороны, всеобщая компьютеризация и развитие интернета сделали распространение информации мгновенным и общедоступным.

Что в этих условиях оказывается стратегическим конкурентным преимуществом? Ответ уже дан: способность постоянно порождать новое. То есть творческая способность, или креативность. В то же время важно понимать, что подход, выставляющий на первый план технологии, креативность или большую роль информации, лишь одно из представлений о том, что служит подлинной причиной социальной динамики. Критически настроенные исследователи не принимают этот подход, и, с их точки зрения, креативная экономика, цифровая экономика, как и понятие информационного общества, – популярные попытки по-другому обозначить современное постиндустриальное общество, которое по своей сути остается капиталистическим и воспроизводящим неравенства современного мира.

Практики и теоретики творческой экономики

Нужно сразу сказать, что ставка на творческие ресурсы была сделана в последние десятилетия прошлого века не от хорошей жизни. Европа и Северная Америка пережили драматические последствия перехода от индустриальной экономики к постиндустриальной. Предприятия традиционной промышленности переместились из индустриальных центров Запада в страны с более дешевой рабочей силой, более выгодными климатическими и экономическими условиями. Заводы остановились, здания опустели, регионы и города не могли обеспечить занятость населения.

«Спасательный круг» увидели в культуре. Первой страной, сделавшей заботу о культуре государственным приоритетом, стала Франция, где в 1959–1969 годах министром культуры был писатель Андрей Мальро. С конца 1960-х инициативу подхватили британцы, начав разрабатывать проекты, которые в 90-х годах прошлого века легли в основу технологий выявления, стимулирования и поддержки творческих и культурных ресурсов. Были созданы программы развития творческих индустрий, обеспечившие новый приток капитала, новую структуру занятости и сформировавшие новые источники доходов. На заброшенных территориях и в оставленных производственных помещениях стали формироваться креативные кластеры – содружества независимых творческих компаний, связанных общностью места и отношениями взаимного сотрудничества и конкуренции.

Началом века творческой экономики как теоретически осмысляемого явления можно считать ноябрь 1998 года, когда в Документе по картированию творческих индустрий Департамента культуры, медиа и спорта правительства Великобритании было сформулировано понятие творческих индустрий (creative industries):

«Творческие индустрии – это деятельность, в основе которой лежит индивидуальное творческое начало, навык или талант и которое несет в себе потенциал создания добавленной стоимости и рабочих мест путем производства и эксплуатации интеллектуальной собственности» (Creative Industries Mapping Document, 1988).

В этом документе, инициированном руководителем департамента Крисом Смитом, речь шла только о развитии определенного сектора экономики. Но уже скоро определение творческий вышло за рамки сектора. В 2000 году в Англии появилась книга специалиста по городскому развитию Чарлза Лэндри «Творческий город» (The Creative City; рус. пер. Лэндри, 2005), пропагандирующая объединение творческих ресурсов людей и сообществ для формирования экономически и социально благополучной городской среды.

В том же году в американском журнале Business Week впервые было введено в оборот понятие творческая экономика. А уже в 2001-м вышла книга британца Джона Хокинса «Творческая экономика» (The Creative Economy; рус. пер. Хокинс, 2011), в которой экономический успех связывался с предложением новых идей. Совпадение этих дат с началом миллениума можно считать случайностью, но очень соблазнительно увидеть в этом и символический смысл.

Бестселлером 2002 года стала книга американского социолога Ричарда Флориды «Подъем творческого класса» (The Rise of the Creative Class; рус. пер. Флорида, 2005; Флорида, 2016), где основной производительной силой современного общества был назван класс людей, создающих экономические ценности в процессе творческой деятельности.

На протяжении последних двадцати лет количество работ по творческой экономике росло как снежный ком. Не отставала и практика. По данным ООН (Creative economy outlook and Country profiles, 2018), креативные индустрии стали одним из наиболее динамично развивающихся секторов мировой торговли, обеспечивая в среднем 7 % годового прироста. Экспорт к 2015 году увеличился более чем вдвое – до 509 млрд долл. США (в 2002-м – 208 млрд). Помимо экономического эффекта, рост сектора креативной экономики по-прежнему тесно связан с повышением показателей качества жизни и устойчивостью развития, так как актуализирует культурные, духовные ценности и развивает продуктивный потенциал населения.

Вслед за пионером и лидером продвижения творческих индустрий – Великобританией – оригинальные программы и проекты стали создавать страны Европы, Юго-Восточной Азии, Северной и Латинской Америки.

Могут ли креативные индустрии стать драйвером расширения экспортного потенциала российской экономики? При том что экспортные показатели России в части творческой экономики остаются низкими. Россия экспортирует творческие продукты на сумму 1,572 млрд долл. Это больше, чем Португалия или Словакия (1,409 и 1,329 млрд долл. соответственно), но почти в два раза меньше, чем Швеция (2,920 млрд долл.). И конечно, колоссален разрыв со странами-лидерами, прежде всего с Китаем – 168,507 млрд. Велико отставание и практически от всех азиатских стран, которые за последние двадцать лет отчетливо вырвались вперед (экспорт творческих продуктов, например, из Таиланда составил в 2015 году 6,105 млрд долл., из Малайзии – 6,066 млрд). Вместе с тем США (экспорт творческих продуктов на сумму 40,504 млрд долл.) и Великобритания (на 25,926 млрд долл.) за последние десять лет впервые оказались в ситуации, когда импорт в этой сфере превышает экспорт. С этой точки зрения у России наблюдается положительная динамика: мы по-прежнему покупаем больше, чем продаем, но эта разница невелика (Creative economy outlook and Country profiles, 2018, данные за 2015 год). Тогда как еще за десять лет до этого импорт творческих продуктов в нашу страну отчетливо превышал экспорт. Надо отметить, что основная статья импорта в мире – дизайн: 57 % от всего мирового импорта творческих индустрий.

У процесса есть свои проблемы. Обратной стороной открытости современного рынка является незащищенность творческого продукта от пиратского использования и тиражирования. Естественно, творцам – разработчикам и производителям – приходится защищать свой продукт. Инструментом защиты служит авторское право.

Несмотря на все сложности, число творческих и интеллектуальных ноу-хау неуклонно растет и распространяется в других странах и регионах. По данным Всемирной организации интеллектуальной собственности (География инноваций: локальные центры, глобальные сети, 2019), 20 % всех патентов, в 2015–2017 годах зарегистрированных в мире, приходятся на Китай и Республику Корея, тогда как в 1990–1999 годах их доля составляла всего 3 %. И здесь отчетливо наметился «азиатский поворот». Автор книги «Творческая экономика» Джон Хокинс взял эпиграфом к одной из глав слова копирайтера Эда Маккейба: «Творческий подход – лучшее средство победить в недобросовестной конкурентной борьбе» (Hawkins, 2001). Эти слова, написанные уже двадцать лет назад, сегодня раскрываются в многочисленных успехах компаний, в основу продукта которых легло нестандартное видение: от Apple до WeChat, от Uber до TikTok.

Расширение понятия творческих индустрий, географическая экспансия политик и стратегий поддержки творческой экономики – всё это вовлекло в орбиту внимания целый ряд явлений и проектов.

Среди них:

– рост урбанизации и развитие городов;

– появление ключевой сущности в городском развитии – общественных пространств как неотъемлемой части экономической, социальной и культурной жизни общества;

– укрепление позиций творческого предпринимательства как важного фактора роста;

– развитие технологического предпринимательства – технологических инновационных стартапов.

Городская тема подменила творческие индустрии – общественные пространства стали самостоятельной (сугубо городской) креативной индустрией и одновременно пространством для реализации проектов в этой области. Общественные пространства – это способ производства среды и бизнесов благодаря не только созданию таких пространств, но и производству образа жизни определенного типа. Например, по самым общим подсчетам, сделанным одним из авторов этой книги во время работы в Департаменте культуры города Москвы, развитие парков в российской столице в 2011–2015 годах открыло возможности для более чем 500 творческих бизнесов. Эти данные были предоставлены дирекциями парков и культурных центров. Нью-йоркский парк Хай-Лайн стал знаковым явлением для всего мира, а московский Парк Горького – именем нарицательным для обозначения нового типа городской среды в России. Рост влияния городских агломераций прослеживается везде: в политике, экономике, изменении образа жизни и, конечно, в креативности и творческих индустриях.

Флагманами экономики, формирующими образ жизни будущего, стали энергичные интеллектуалы-стартаперы. Поддержка стартапов5 и инновационных бизнесов за последние годы превратилась фактически в самостоятельное и зачастую самодостаточное явление. Здесь есть специфическая экспертиза, очень прагматический подход к отбору и поддержке проектов, акцент на новых технологиях. И чем более популярными становятся креативные индустрии, тем больше новых бизнесов позиционируют себя не только как технологически инновационные, но и как творческие (например, технопарки, различные акселераторы6, международный конкурс Creative Business Cup).

Еще одна важная тенденция последних лет – расширение и частичное переосмысление круга ключевых субъектов творческой экономики. Когда Ричард Флорида, о котором ниже будем говорить подробнее, в своем исследовании-манифесте «Творческий класс» назвал представителей интеллектуального труда правящим классом, это прозвучало демократично: в творческом мире управляют не богачи, не военные и не бюрократы, а те, кто генерирует новые идеи. Однако за два десятилетия и этот тезис подвергся критике как проявление высокомерия новой касты креаклов (так в просторечии сократили выражение креативный класс) – хипстеров – очередной навязываемой обществу элиты, поднявшейся благодаря высокой оплате труда и высоким стандартам образа жизни.

Непременно надо упомянуть и противоположное поле критики, которое резонно утверждает, что концепция креативного класса чрезвычайно выгодна государству и корпорациям, она снижает или вовсе отменяет социальные обязательства перед интеллектуалами, творческими работниками. Это неоднократно отмечали британские исследователи (McRobbie, 2015), которые практически с самого начала активной поддержки британским правительством креативных индустрий стали заниматься проблемами «творческого труда». Действительно, очень часто люди, создающие культурные и творческие продукты, оказываются гораздо менее социально защищены. После творческого подъема и успеха, в том числе финансового, может следовать продолжительный спад. Во многих случаях успешные до этого авторы популярной песни или известного стихотворения оказываются вовсе не членами гордого креативного класса, а растворяются среди самой незащищенной, по мнению самого же Флориды, категории обслуживающего класса. Музыканты и актеры подрабатывают официантами и барменами, писатели пополняют ряды безработных и т. д. Кроме того, креативные индустрии относятся к зоне очень высоких финансовых рисков. Чтобы «выстрелил» феномен Джоан Роулинг (столь любимый пример всех апологетов новой экономики), тысячи и даже сотни тысяч никому неизвестных авторов должны оставить стабильную работу и перебиваться случайными заработками, создавая ту самую плотность среды, которая порождает высшие интеллектуальные достижения. Получается, что за возможность носить гордое название креативного класса огромное количество способных людей платят отсутствием стабильности и социальных гарантий. Разобщенность столь разнородной отрасли экономики, как креативные индустрии, лишает возможности креативный класс сформировать устойчивые политические и социальные структуры по защите своих прав. Достижения рабочего класса по созданию системы профсоюзов, регулированию продолжительности рабочего дня, условий труда, минимальной оплаты и т. д. оказались перечеркнуты одним махом новыми подходами, предложенными в том числе Флоридой.

Ему стали противопоставлять лозунг Йозефа Бойса «Каждый человек – художник», позволивший включить в круг субъектов творческой экономики людей, для которых творчество никогда не было частью их трудовой функции: рабочих фабрик и заводов, пенсионеров, домохозяек, депривированные по социальным или другим причинам категории людей – от бездомных до инвалидов. Именно такое «нефункциональное» творчество сегодня всё больше выходит на первый план. Феномен «нефункционального творчества» сообществ, о котором более подробно будет рассказано во второй части книги, важен и с появлением новой категории людей, чей труд в связи с автоматизацией и роботизацией больше не будет нужен. Возможности их социализации, адаптации и перепрофилирования деятельности также сильно завязаны на участии в творческих проектах, позволяющих найти новые смыслы и ориентиры в жизни.

«Каждый человек – художник»

Йозеф Бойс (Joseph Beuys; 1921–1986) – немецкий художник, известный главным образом своими перформансами; теоретик и один из ведущих представителей постмодернизма в искусстве; один из основателей германской Партии зеленых – первой экологической партии Европы.

В 1974 году Бойс совместно с писателем Генрихом Беллем открыл Свободный университет международного уровня, студентом которого мог стать любой желающий, без возрастных ограничений и вступительного конкурса.

Самая известная цитата из Бойса «Каждый человек – художник» восходит к немецкому поэту-романтику XIX века Новалису, который утверждал, что «каждый человек может быть художником». Однако у Бойса она имеет продолжение: «…и он благодаря своей свободе учится формировать другую позицию в совокупном произведении искусства – будущем общественном порядке». То есть под конечным объектом искусства имелся в виду весь социум.

Переосмысление ценностей предыдущего цивилизационного этапа продолжается, а человеку приходится адаптироваться к новым реалиям. Главный вызов современности не в новых технологиях или природных катаклизмах, а в ограниченности адаптационных возможностей человека. В последние годы набирает обороты стремление многих сообществ и групп «замедлить» темп жизни, в большей степени опираться на традиции, воспроизводить уже привычные формы деятельности. Стремление «оставить всё как есть», как и многочисленные консервативные движения по всему миру, – это осознанный или неосознанный протест значительной части людей против слишком быстрых и слишком кардинальных изменений.

Проблемы терминологии и трудности перевода

Исторически термин творческие индустрии – модификация термина культурные индустрии. Уже это сочетание звучит для русского уха как оксюморон, то есть сочетание противоположных по смыслу слов, примерно как белая чернота.

В российском общественном сознании творчество, с одной стороны, стихийно и неуправляемо, с другой стороны, связано с высшими, духовными ценностями, а индустрия – это поточное производство материальных благ, которое ассоциируется с управлением, конвейером и расчетом. Такое представление было характерно и для западных интеллектуалов индустриальной эпохи. Мы покажем, как антагонизм этих понятий постепенно исчезал. Для западного сознания столь острое противопоставление культуры и бизнеса, художника и рынка осталось в прошлом, самое позднее – в 60-х годах XX века. В России же до сих пор практически ни одна дискуссия на тему вхождения культуры в рынок не обходится без использования этих антитез, идущих еще от романтизма XIX столетия и подкрепленных советской идеологией, считавшей буржуазию по определению бездуховной, а всех сколько-нибудь выдающихся художников – жертвами эксплуатации и критиками капиталистического строя.

Определенную проблему представляет и перевод ключевого понятия нашей книги. Слово creative имеет точный перевод с английского – творческий, созидательный; в то же время в русском языке уже прижилось и вошло в моду слово креативный. Хотя творческий и креативный означают одно и то же, их смысловые нюансы заметно различаются.

Определение творческий тесно связано с культурой. Творческие профессии – это художник, актер, музыкант, возможно – ученый или изобретатель, но никак не бизнесмен и не управленец. Есть в слове и некоторый элемент иронии: наши «творческие личности» – это странноватые, необязательные, непредсказуемые персоны не от мира сего, которых тем не менее оправдывают наличие таланта и принадлежность к свободным профессиям.

Креативный человек – именно носитель творческой способности, тот, кто может генерировать новое, и пока никаких дополнительных оттенков у этого словосочетания нет. Креативные профессии – что-то современное: дизайнер, менеджер, политтехнолог, имиджмейкер, копирайтер…

Это более современное звучание, не отягощенное давлением отечественных ассоциаций, подталкивает российских издателей и переводчиков книг Лэндри, Флориды, Хокинса и их единомышленников к тому, чтобы сохранять иностранное слово: креативные индустрии, креативный город, креативный класс, креативная экономика. Между тем использование варваризма тормозит усвоение этой группы понятий в России. После долгих раздумий мы приняли решение в большинстве случаев использовать русское понятие, оставляя слово креативный как синоним для большего лексического и стилистического разнообразия.

Наконец, нужно сказать и о сложности понятия творчество.

Зарубежные исследователи (например (Pratt, 2005)) отмечают, что английское слово creativity широко и многозначно, оно не фиксирует важных различий между теорией и практикой, открытием и изобретением, наукой, культурой и социальной практикой и т. д., и его широта играет на руку идеологам творческой экономики. Это во многом так. Но никто не отрицает, что творчество творчеству рознь, и с этим связаны дискуссии, аналитические исследования, классификации и дополнительные дефиниции, которых вовсе не чуждаются эксперты-креативисты.

И в английском определении понятия creativity – «мыслительный и социальный процесс, состоящий в порождении новых идей или концепций или новых связей между существующими идеями или концепциями» (Creativity in Wikipedia, n. d.), и в определении, которое дает творчеству наш философский словарь: «Деятельность, порождающая нечто качественно новое, никогда прежде не бывшее» (Ярошевский, 1989), центральный момент – порождение нового.

В то же время в этих определениях есть указание на социальную важность и качественность этого нового.

Американский психолог венгерского происхождения Михай Чиксентмихайи (Чиксентмихайи, 1996; Чиксентмихайи, 2011) в течение 30 лет беседовал с людьми, оставившими заметный след в науке и культуре. Он описал креативность как явление, в котором можно выделить три уровня:

1. Домен – самостоятельная область культуры со своими правилами (литература, живопись, музыка, естественные науки и т. п.).

2. Экспертное поле – люди, которые выступают хранителями домена, носителями его символической системы и правил (историки, критики, педагоги, коллекционеры и т. п.).

3. Автор, который усвоил все, что было создано в домене до него, и на основе этого сгенерировал нечто новое, признанное экспертами и включенное в домен. В определенных случаях автор может создать новый домен – новую область знания или направление в практике.

Важная мысль Чиксентмихайи состоит в том, что новые идеи и открытия не бывают случайными (хотя иногда такими и кажутся), – они рождаются в потоке, особом состоянии полной включенности человека в то, что он делает. Поток характеризуется тем, что: – задачи соответствуют нашим способностям;

– мы точно знаем, что нужно делать в каждый момент, и сразу получаем обратную связь в ответ на свои действия;

– отсутствуют сомнения, помехи, страх неудачи, зависимость от оценок окружающих;

– время воспринимается иначе;

– действие сливается с сознанием, а процесс – с результатом (Колесник, 2008).

В статье «Творчество любит кризис» английский эксперт по развитию творческих индустрий Дэвид Пэрриш утверждает: «Есть художественное творчество: визуальные искусства, музыка, литература, дизайн, архитектура, фильмы и видео, ТВ и радио, ремесла, реклама. Этот подход к определению творчества лежит в основе концепции творческих индустрий. Примеров художественного творчества огромное множество: произведения Леонардо да Винчи и Микеланджело, Шекспира и Моцарта. Есть и современные классики в дизайне, архитектуре и кино. Но существует и более общий вид творчества, который мы могли бы назвать изобретательностью, инновацией, латеральным мышлением или, по-простому, нестандартным решением проблем. Мы можем найти этот вид творчества во всех сферах человеческой деятельности: в науке, образовании, политике, финансовой сфере, инженерном проектировании, агрикультуре, здравоохранении и военном деле» (Пэрриш, 2020).

Когда мы заговорили о том, что творчество становится стихией жизни современного человека, иной испуганный читатель мог бы представить себе картинку, как каждый в меру своих способностей принимается творить бог знает что и мир погружается в полный хаос стремлений поярче самовыразиться.

Пугаться не стоит. В мире творчества действует свой естественный отбор. Творение хорошо тогда, когда оно жизнеспособно. Творение жизнеспособно тогда, когда оно хорошо. Чтобы обрести жизнь в мире людей, оно должно иметь смысл и выражать те или иные ценности – этические (Добро), познавательные (Истина), эстетические (Красота или Сила производимого впечатления), практические (Польза). Сами эти ценности, как мы хорошо знаем, нередко находятся в конфликтных и конкурентных отношениях друг с другом, но выражаются в критериях, которые позволяют нам судить, почему одно творение более жизнеспособно, чем другое. Что касается бесчисленного множества неудачных продуктов творчества, ничего плохого и страшного в них нет – все они создают питательную среду для появления удачных и общезначимых.

Творчество – процесс сложный, многообразный и еще очень мало нами познанный. Но благодаря ему человек вновь и вновь находит и применяет «неизвестное никому, и даже самому себе, оружие» (Александр Пятигорский), которое не борется со временем, не покоряется ему и не игнорирует его. Оно его меняет.

Глава 1. Культура становится индустрией

Понятие и периодизация

Итак, термин творческие индустрии был введен в оборот в самом конце ХХ века в Великобритании. Он стал результатом переосмысления и расширения понятия культурных индустрий, дискуссии о которых продолжались несколько десятилетий. В современной практике и теории употребляются оба эти наименования. Об их соотношении мы будем говорить дальше.

В культурных и творческих индустриях тесно между собой связаны культура, экономика и социальная политика – три типа активности, во многом противоречащие друг другу:

– свободный поиск художников, ориентированный на такие ценности, как духовность, красота, самовыражение и т. д.;

– прагматическая инициатива бизнеса, ориентированная на ценности личной и корпоративной выгоды;

– государственное и региональное управление, ориентированное на ценности развития страны, территории, города и гармоничного взаимодействия социальных, этнических и культурных групп населения.

Их взаимодействие всегда было непростым и часто антагонистическим. Неудивительно, что и его осмысление имело остро полемический характер. Яркая особенность творческих индустрий в том, что очень трудно разделить историю реального объекта и историю понятий. Понятие и служит осмыслению определенной практики, и само конструирует объект. Затем практика и критика уточняют и изменяют понятие, имея целью не только лучше познать реальность, но и снова изменить ее. Таково современное мышление: понимание есть одновременно проект.

Ключевое понятие мы меняли трижды: культурная индустрия (в единственном числе как цельное явление) – культурные индустрии (во множественном числе как дифференцированное явление) – творческие (креативные) индустрии. Каждое фиксировало несколько иную реальность. Тем не менее для зарубежных исследователей очевидна определенная устойчивость объекта: и культурные, и творческие индустрии в самом общем виде можно определить как производство товаров и услуг, основанных на авторском творчестве и таланте. Это одновременно и сектор экономики, и инновационный тип социокультурных практик.

В исторической перспективе можно выделить следующие периоды развития культурных/творческих индустрий:

– до второй половины XIX века – доиндустриальное распространение продуктов культуры: копирование художественных образцов, переписывание рукописей, ремесленное воспроизведение предметов прикладного искусства и т. д.; в XV веке – появление первой культурной индустрии, основанной на работе машины (печатного станка), – книгопечатания;

– со второй половины XIX века до 1960-х годов – вторжение в культуру новых технических средств, возникновение новых искусств, индустриализация и массовизация культурного потребления, вызвавшие появление негативного понятия культурная индустрия (введенного Максом Хоркхаймером и Теодором Адорно); сближение культуры и коммерции, воспринимаемое интеллектуальной элитой как утрата статуса;

– с конца 1960-х до середины 1990-х годов – взаимопроникновение экономики и культуры на основе демократизации и «омоложения» культуры; перелом в позиции элиты (обозначенный появлением контркультурных молодежных движений, студенческой революцией в Европе 1968 года, Вудстокским фестивалем 1969 года и другими событиями); практическое и теоретическое оформление культурных индустрий;

– вторая половина 1990-х и 2000-е годы – осмысление культурных индустрий как ядра творческих индустрий, признание последних приоритетным сектором экономики в развитых странах. Можно сказать, что после 2000 года начался новый период, когда творческие индустрии стали восприниматься как ключевой сектор новой экономики – экономики творчества.

С 2010 года можно говорить о новом этапе, когда и само понятие, и состав практик творческих индустрий переосмысляются и расширяются. Есть основания думать, что пандемия и мировой кризис 2020 года подтолкнут и еще более ускорят существующий тренд.

Теперь расскажем обо всем по порядку.

Первые шаги индустриализации культуры

Дискуссию о взаимодействии промышленности и культуры открыл немецкий социолог Вальтер Беньямин. В эссе «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» (1936) он поставил вопрос: что происходит с произведением, которое благодаря технической репродукции становится предметом массового потребления?

В доиндустриальную эпоху, говорит Беньямин, все произведения искусства были уникальны. Но уже в античности техническое воспроизведение сделало первые шаги в художественной пластике: литье и штамповка позволяли копировать бронзовые статуи, терракотовые фигурки и монеты. Переход от Средневековья к Возрождению принес тиражирование печатных оттисков графических произведений и несколько позже – распространение текстов благодаря книгопечатанию.

Этот краткий перечень Беньямина можно немного расширить. За тысячелетия до книгопечатания возникла практика переписывания рукописей. Именно она в значительной мере обеспечивала единство грекоязычного культурного мира. Александрийская библиотека в период расцвета насчитывала около 700 тыс. папирусных свитков, а ее каталог занимал 120 свитков.

«Царь Птолемей отдал приказ: на всех кораблях, что заходят в александрийский порт, производить книжный обыск; если у кого из путешественников найдется при себе книга – отбирать, делать копию и отдавать хозяину эту копию, а книгу оставлять для библиотеки. Самые надежные рукописи трагедий Эсхила, Софокла и Еврипида хранились в Афинах, в архиве при театре Диониса. Птолемей попросил под большой залог эти рукописи, чтобы сверить с ними книги своей библиотеки. Афиняне дали, и, конечно, царь пожертвовал залогом, вернул копии, а рукописи оставил в Александрии» (Гаспаров, 1995).

Стремление иметь авторские оригиналы объяснялось не столько коллекционированием автографов, сколько прагматикой: они содержали самые достоверные тексты, не испорченные ошибками переписчиков. В Древнем Риме переписывание свитков было поставлено на поток с настоящим коммерческим размахом. По свидетельству Плиния Младшего, рукописный тираж одной книги мог составлять тысячу копий. Цицерон, обеспокоенный обилием искажений, вносимых переписчиками, вовлек в книгоиздание своего богатого друга Помпония Аттика, который выпустил великолепные собрания сочинений Цицерона и Платона, а также первую в древности иллюстрированную книгу – «Портреты» Марка Теренция Варрона, содержавшую около 700 биографий и изображений выдающихся римлян и греков.

«Способ изготовления портретов был совершенно необычным для того времени. На дощечках из твердой древесины вырезались портреты и имена в зеркальном отображении. Дощечку смазывали черной краской и прижимали к листу папируса, получая четкий отпечаток. Предполагают, что этот способ размножения иллюстраций придумал сам Варрон. В сущности, речь идет о первом шаге на пути к изобретению печати» (История книги, б. д.).

Римляне же тиражировали бронзовые оригиналы знаменитых греческих статуй в менее дорогих мраморных копиях. Благодаря этим копиям, к сожалению, далеким от совершенства, мы сегодня имеем представление о подлинниках, переплавленных на оружие в Средние века.

Технологической революцией, кардинально изменившей динамику культурного производства и потребления, стало книгопечатание. С изобретением печатного станка производство культурных продуктов было более активно и глубоко внедрено как в структуру рыночных отношений, так и во все сферы общественной и политической жизни.

Маршалл Маклюэн в книге «Галактика Гутенберга» (1962) описал ветвящиеся цепочки важнейших последствий, которые повлекло это изобретение. Отметим несколько узловых моментов (Маклюэн, 2005):

– «Появление технологий книгопечатания укрепило и расшатало новую визуальную ориентацию прикладного знания, создав первый однообразно воспроизводимый товар, первый конвейер и первое массовое (серийное) производство»;

– «Книгопечатание способствовало упорядочению и стабилизации языков»;

– «Превратив национальные языки в средства массовой коммуникации или закрытые системы, книгопечатание привело к развитию современного национализма с присущими ему функциями консолидации и централизации»;

– «Сделав нацию однородной, а государство централизованным, печать способствовала развитию индивидуализма и породила оппозицию правительству».

Наконец, говорит исследователь:

– «С Гутенбергом Европа вступает в такую технологическую фазу прогресса, когда сами изменения становятся исходной нормой социальной жизни».

Массовое производство книг на живых европейских языках способствовало становлению национальных литератур и культур и одновременно сложению самих наций. Безусловно, государственные и религиозные институты стремились контролировать сферу книгопроизводства, тем не менее европейская инфраструктура книгопечатания формировалась преимущественно вокруг рынка и сети общественных и частных институтов, которые выросли вместе с книгопечатанием. К такого рода институтам можно отнести газеты и их подписчиков; политические, религиозные, научные и другие группы и сообщества, выпускавшие свои собственные книги, бюллетени, периодические издания. В эту инфраструктуру также вписываются литературные и светские салоны, кофейни и клубы, где читались и обсуждались все печатные новинки. Таким образом, печатная продукция с XVII века становилась базой нарождавшейся публичной (общественной) сферы.

Понятие публичной сферы, сложившейся в пространстве между административной властью и личностью, важно для целого комплекса исследований в области истории массовых коммуникаций, культурной политики и творческих индустрий. Как отмечал Юрген Хабермас (Habermas, 1989; рус. пер. Хабермас, 2017), публичная сфера выработала целый ряд институтов, подконтрольных общественному мнению. Они были организованы вокруг публики, обращаясь и в целом к сообществу, и персонально к каждому индивиду. Публика как особая социальная группа – это совокупность частных лиц, способных самостоятельно пользоваться своим разумом и объединенных в едином дискуссионном пространстве. Разыгрывание представлений, музыка, пение, танец, создание изображений освободились, с одной стороны, от ритуально-обрядовой и религиозно-культовой привязки, с другой – перестали быть прерогативой придворной и аристократической жизни, где уже приобрели в целом светский характер. В публичной сфере появились общедоступный театр, частные галереи, выставки, концерты и другие элементы инфраструктуры рынка культурных продуктов.

Вместе с тем в литературе и публицистике с началом нового времени всё отчетливее выражается реакция на коммерциализацию искусства и культуры. Она достигает апогея в европейском романтизме начала XIX века. Сложившееся тогда противопоставление «чистого» искусства и «низменного» мира коммерции и индустрии не утратило влияния до сих пор.

Идею автономности искусства как сферы проявления человеческого гения, следующего своему вдохновению и дающего жизнь идеальным формам, в середине XVIII века обосновал основоположник эстетики как науки Александр Баумгартен. Художники и писатели-романтики первой половины XIX века возвели противостояние человека искусства и прагматичного обывателя, мещанина, «филистера» в универсальный стереотип. Индустриализация вызвала рост культурного потребления, обострение конкуренции между художниками. Это спровоцировало сопротивление, проявившееся в стиле жизни художников: рождение лозунга «искусство для искусства», уходы в «башню из слоновой кости», культ богемного образа жизни, разные формы эпатажа буржуазной публики и т. д. Возникновение новых технических средств еще сильнее обострило эту дискуссию.

Однако ряд современных исследователей (Williams, 1958; МакИлрой, 2005; O’Connor, 2007) признают противопоставление искусства и рынка односторонне тенденциозным и не подтвержденным историческими фактами. Как отмечал Раймонд Уильямс, арт-рынок начал формироваться в эпоху Возрождения и обеспечил писателям, художникам, музыкантам сравнительную независимость, «автономию», освободив их от одного «хозяина», покровителя, заказчика, установив прямую коммуникацию с широкой публикой и дав социальное и финансовое пространство для развития (Williams, 1958).

Основой автономии творцов послужил коммерческий успех арт-рынка в целом, его экспансия за пределы локальных территорий и отдельных государств, охват всей Европы, а затем и других континентов. Это то, против чего художники часто выступали, и одновременно то, благодаря чему они работали: превращение трудноопределимой художественной ценности в меновую стоимость произведения искусства. Чем бы непривлекательным для художника ни сопровождалось это превращение – конкуренцией, «равнодушием» к тем или иным творческим поискам, зависимостью от моды, – всё равно рынок оказался гораздо более чувствительным к индивидуальной творческой активности и эксперименту, чем традиционное общество, в котором эволюция художественных форм в рамках сложившихся канонов растягивалась на столетия.

Культурная индустрия как зло

XIX век и особенно его последняя треть были ознаменованы чередой изобретений, радикально повлиявших на культуру и цивилизацию: фотография (1839 – Луи-Жак Дагерр), звукозапись (1877 – фонограф Томаса А. Эдисона), кинематограф (1895 – Луи-Жан Люмьер), радио (1895 – Александр Попов, Гульельмо Маркони). Фотография, кино и радио не только начали развиваться как самостоятельные виды искусства, но вместе с фоторепродукцией и звукозаписью изменили характер существования традиционных видов. Наряду с ручным, ремесленным созданием произведений появилась возможность автоматизированного производства и распространения культурных продуктов.

Естественно, теоретическое осмысление трансформаций, которые претерпевала культура в индустриальную эпоху, происходило постоянно, но ключевую роль в аспекте нашей темы сыграли работы представителей Франкфуртской школы социальной философии 1930–1940-х годов, прежде всего таких авторов, как Вальтер Беньямин, Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно.

Франкфуртская школа социальной философии возникла на базе Института социальных исследований при университете Франкфурта-на-Майне в самом начале 1930-х годов. Основной тематикой работ ее представителей стала происходящая в современном обществе эрозия идеалов эпохи Просвещения под влиянием дегуманизирующей технологической и коммерческой рациональности.

В уже упоминавшемся эссе «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» (1936) Вальтер Беньямин описывает процесс репродуцирования как череду стадий деградации культуры. Самые ранние произведения искусства тесно связаны с религиозным ритуалом. Процесс творения сродни священнодействию, а произведение окружено аурой уникальности и неповторимости. Копирование скульптур и живописных картин вело к истончению ауры – каждая копия приближает произведение к отдельному потребителю, сокращение дистанции между произведением и человеком десакрализует произведение, лишает его священного ореола. Появление фоторепродукции, минимизировавшей (со)участие человека в процессе копирования оригинала, доводит процесс разрушения ауры до предела. «Фотография впервые освободила руку в процессе художественной репродукции от важнейших творческих обязанностей, которые отныне перешли к устремленному в объектив глазу» (Беньямин, 1996). Но затем появляются искусства, у которых вообще нет подлинника, реализующиеся только в копиях: собственно фотография и кино. «Можно сравнить полотно экрана, на котором демонстрируется фильм, с полотном живописного изображения. Живописное полотно приглашает зрителя к созерцанию; перед ним зритель может предаться сменяющим друг друга ассоциациям. Перед кинокадром это невозможно. Едва он охватил его взглядом, как тот уже изменился. Он не поддается фиксации». Это еще больше изменяет восприятие, делая его расслабленным и рассеянным. «Развлечение и концентрация составляют противоположность, позволяющую сформулировать следующее положение: тот, кто концентрируется на произведении искусства, погружается в него… В свою очередь развлекающиеся массы, напротив, погружают произведение искусства в себя». В отличие от актера в театре, актер, стоящий перед камерой, по мнению Беньямина, «знает, что в конечном счете он имеет дело с публикой: публикой потребителей, образующих рынок». Киноиндустрия пытается ответить на это «исчезновение ауры» культом «звезд», который поддерживается только кинопромышленным капиталом. При этом каждый зритель ощущает себя полупрофессионалом в оценке их достижений.

Небольшое эссе Беньямина вызвало значительный резонанс. Противопоставление «высокого» искусства и «низкой» техники выразило определенное смятение европейского интеллигента перед стремительным изменением форм производства и потребления искусства. Немецкий философ не оценивал этот процесс полностью отрицательно. В рассеянности восприятия он видел возможность средствами искусства, прежде всего кино, мобилизовывать массы (по сути дела, манипулировать ими). И если фашистское искусство мобилизует зрителя, эстетизируя войну и самоуничтожение, то коммунистическое превращает искусство в средство политического просвещения: «Развлекательное, расслабляющее искусство незаметно проверяет, какова способность решения новых задач восприятия. Поскольку единичный человек вообще-то испытывает искушение избегать подобных задач, искусство будет выхватывать сложнейшие и важнейшие из них там, где оно может мобилизовать массы. Сегодня оно делает это в кино. <…> Своим шоковым воздействием кино отвечает этой форме восприятия» (Беньямин, 1996).

Вместе с тем рассуждения Беньямина грешат определенным упрощением отношений искусства и техники. Художники всех времен активно участвовали в освоении новых средств творчества. Современные философы Бруно Латур и Антуан Энньон пишут: «Рассуждения Беньямина о фотографии ошибочны, поскольку она не является исключительно техническим искусством; то же – с кинематографом. Стереотипное представление о том, что киноактер показывает публике свою непосредственную “личность”, является очевидно ложным. Кинокамера не обрывает длинную цепь посредничества между актером и зрителем, а добавляет к ней еще одно звено; в павильоне актер не более, но и не менее реален, чем на сцене; технические моменты же присутствуют и там, и там. Каждый звукооператор знает, что его технический инструментарий производит звуки – но не воспроизводит. Техника всегда была средством для создания искусства, а вовсе не модерным искажением ныне утраченного творческого источника. Парадоксальным образом, Беньямин сам стал заложником идеи, которую он вознамерился критиковать, – романтической идеи о творце искусства» (Латур, Энньон, 2013).

Противопоставление двух типов мобилизации масс средствами искусства – фашистской эстетизации политики и коммунистической политизации искусства – сегодня тоже не кажется проницательным. Оба тоталитарных государства в первой половине 30-х годов объявили «искусство (как и область культуры в целом) орудием своей идеологии и средством борьбы за власть» (Голомшток, 1994), и оба эстетизировали политику, поскольку сама идея создания великого, грандиозного государства, захватившая их руководителей, – по своей сути идея совсем не этическая, а эстетическая, основанная на образе и силе производимого впечатления (Паперный, 2006).

В середине 30-х годов перспективы коммунистической политизации искусства еще могли привлекать европейскую левую интеллигенцию как позитивная альтернатива западной индустриализации культуры. Авторы книги «Диалектика Просвещения», вышедшей десятилетие спустя, в 1947 году, Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно смотрели на советскую культуру с куда большим скепсисом. Их критическая оценка западной ситуации тоже включила новый опыт: после прихода нацистов к власти группа франкфуртских социологов эмигрировала сначала в Женеву, Париж, а затем в Нью-Йорк, куда был перенесен и сам Институт социальных исследований. Там они близко познакомились с американской массовой культурой.

В «Диалектике Просвещения» впервые и появился термин культурная индустрия (die Kulturindustrie) – в главе «Культурная индустрия: Просвещение как обман масс». «Кино и радио уже не требуется выдавать себя за искусство. Та истина, что они являются не чем иным, как бизнесом, используется ими в качестве идеологии, долженствующей легитимировать тот хлам, который они умышленно производят. Они сами себя называют индустриями, и публикуемые цифры доходов их генеральных директоров устраняют всякое сомнение в общественной необходимости подобного рода продуктов» (Хоркхаймер, Адорно, 1997).

По мнению Хоркхаймера и Адорно, производство промышленных товаров и производство культурных продуктов подчинены «одной-единственной цели – скрепить все чувства человека с момента выхода его из здания фабрики и до момента прохождения контрольных часов там же на следующее утро печатью как раз того трудового процесса, непрерывный ход которого он сам обязан поддерживать в течение рабочего дня, – эта ситуация самым издевательским образом воплощает то понятие единой культуры, которое было выдвинуто философами-персоналистами в противовес ее омассовлению».

«Развлечение становится пролонгацией труда в условиях позднего капитализма. Его ищет тот, кто стремится отвлечься от ритма механизированного процесса труда с тем, чтобы он снова оказался ему по силам» (там же).

Культурная индустрия нашла свою наиболее полную цель, когда была интегрирована в новую систему монопольного капитализма, стремящегося к тотальному контролю над массами.

Хоркхаймер и Адорно фактически отказали культурной индустрии как в наличии элементов социальной критики, так и в поиске новых форм. Все ее техники направлены на то, чтобы контролировать аудиторию, манипулировать ее реакциями, бесконечно удерживать и вознаграждать жажду развлечения и удовольствия – через давление культа потребления. Вслед за Беньямином, констатировавшим использование массового искусства фашизмом в своих целях, авторы «Диалектики Просвещения» обнаружили уроки геббельсовской пропаганды в таком инструменте западной культурной стандартизации, как реклама: «Реклама становится просто искусством, с которым прозорливо отождествил ее Геббельс, искусством для искусства, рекламой для самой себя, чистой демонстрацией социальной власти» (там же).

«…Механические повторения одного и того же культурного продукта уже есть повторение одного и того же пропагандистского лозунга. под знаком эффективности происходит превращение техники в психотехнику, в средство манипуляции людьми» (там же).

Критицизм социологов Франкфуртской школы – Беньямина, Хоркхаймера, Адорно, Маркузе и других – по отношению к индустриализации области культуры, творчества, восприятия произведений искусства основан на их критике самого индустриального общества в первой половине и середине ХХ века. Их представления о культурной индустрии связаны, с одной стороны, с происходившими в этот период процессами стандартизации, упрощения и снижения (десакрализации) культурных ценностей, с другой – с опасностью возвращения фашизма в западный мир.

Альтернативой поточному производству культуры, по их мнению, было искусство, которое не сглаживало, а вскрывало противоречия капитализма – прежде всего искусство модернизма, способное выразить не конформистские ценности, а страдание, неприятие, отрицание, протест. Модернизм противостоял и коллективистскому пафосу социалистического реализма, который был столь же неприемлем для Адорно и его единомышленников.

«На что не хватило у Франкфуртской школы темперамента, так это на то, чтобы увидеть в популярной культуре пространство сопротивления культуре аффирмативной»7, – пишет историк Франкфуртской школы Стюарт Джеффрис. В то же время «модернистский канон стал эзотерическим прибежищем культурной элиты и в этом смысле оказался похож на буржуазное высокое искусство – в противовес тем надеждам, которые на него возлагал Адорно. “God Save the Queen” от Sex Pistols, “Fight the Power” от Public Enemy, “Fuck the Police” от N.W.A., “Jolly Fucker” от Sleaford Mods смогли куда убедительнее отрицать тех, кого рэпер Чак Ди назвал сильными мира сего» (Джеффрис, 2018).

В более поздних работах, посвященных прессе, кино, радио, телевидению, джазу и поп-музыке, Адорно вновь подчеркивал, что под давлением капитализма культура и искусство могут быть полностью поглощены экономикой. Значительное место в них занимают антиглобалистские и антиамериканские мотивы, благодаря чему эти работы до сих пор активно цитируются и о них ведутся дискуссии в Европе. «Дело не в том, чтобы показать, что немецкие интеллектуалы, писавшие в середине столетия, ошибались, – отмечает Дэвид Хезмондалш. – Адорно и Хоркхаймер важны, среди прочего, еще и потому, что они <…> дают самую полную и самую толковую версию крайнего, пессимистического взгляда на индустриализацию культуры» (Хезмондалш, 2014).

Как мы видим, социологи Франкфуртской школы впервые вводят термин «культурная индустрия» в однозначно отрицательном контексте. Однако наряду с критическими оценками они отмечают и анализируют объективные черты индустриализации культуры: взаимное влияние культуры и рынка, возникновение и развитие новых форм искусства, вовлечение широких масс в процесс культурного потребления. Как правило, сегодняшние историки культурных и творческих индустрий начинают свои обзоры с «Диалектики Просвещения» и отдельных работ Адорно.

Приоритеты культурной политики в послевоенные годы. Массовое просвещение как средство преодоления социальных проблем

Обеспокоенность социологов и философов процессами массовизации и примитивной стандартизации культуры находила отклик у практиков, занимавшихся государственной культурной политикой в послевоенные годы. Приходилось восстанавливать разрушенное, изживать травматический опыт фашизма, реагировать на глобальные политические последствия Второй мировой войны – образование двух идейно, экономически и политически противостоящих систем, освобождение колоний и распад империй.

Марк Пахтер и Чарльз Лэндри характеризуют этот период так: «Культурная политика этого времени в значительной мере опиралась на понятие гражданственности, которое, в числе прочих социальных прав граждан, включало право на доступ к культуре. При этом предполагалось, и никто даже не пытался подвергать это сомнению, что культура, к которой приобщались граждане, была сформирована и канонизирована задолго до этого, что она получена нами в наследство, обречена существовать в неизменном виде, и сегодняшние ее потребители не имеют никаких шансов оставить в ней след или как-то на нее повлиять. Основная концепция заключалась в том, что элиты передают “простым людям” некую целостную и однородную национальную культуру» (Пахтер, Лэндри, 2003).

В послевоенные годы наметилась отчетливая охранительная тенденция в культурной политике, когда основной целью государства стало стремление «защитить» национальную культуру от жестоких реалий глобального рынка, выразившихся в экспансии американской массовой культуры, с разной степенью интенсивности проявившейся практически во всех странах земного шара. Для этого вырабатывались механизмы поддержки собственных традиций, оценки и валидации явлений культуры, отделения «высокого» искусства, заслуживающего поддержки, от импортного или местного «низкого», которому было предоставлено право существовать самому по себе.

Но в результате такой селекции в поле зрения государственной политики попадал стандартный набор институций: архив, музей, театр, филармония, библиотека. Практики опирались на концепцию национального государства, уходящую корнями в XVII–XIX века, когда заботой каждого правительства были формирование и поддержка своей культуры. Закреплялись национальные традиции и собственный канон в области истории, литературы, живописи, музыки, архитектуры посредством создания национальных институций, таких как библиотека, музей, театр, и консервации археологических, исторических, архитектурных памятников определенного типа.

Одновременно эти идеи и приоритеты были связаны с идеями массовой демократии, утверждавшими право каждого гражданина «приобщиться» к национальным святыням, номенклатура, содержание и форма которых были утверждены, инвентаризированы и упакованы в систему культурных и образовательных институций. Основной своей миссией государство видело продвижение этих культурных ценностей так широко, как только возможно. Предшествующая культура нации и всего человечества оценивалась как ограниченная дефицитом образования и досуга, поскольку ранее частная собственность на продукты культуры и феодальная система патронажа делали культурное наследие доступным лишь для правящих классов. В этом смысле, как отмечает Джастин О’Коннор, «национализация культуры может рассматриваться как коллективизация культуры» (O’Connor, 2007).

Заметим, что в аналогичном русле протекала и культурная политика Советского Союза. Однако ее отличал более жесткий, «классовый» отбор канонизированных святынь, а арсенал культурных ценностей, санкционированный политической властью, служил задачам не только массового просвещения, но и массовой идеологической обработки.

Немалую роль в послевоенной культурной политике играла и сформировавшаяся задолго до этого вера в трансформирующую роль искусства, его способность «облагораживать» массы. От культуры ждали, что она может стать средством преодоления ужасов и лишений Второй мировой войны. Это соединилось с вполне прагматическим соображением, что развитие общедоступной культурной инфраструктуры будет смягчать социальные противоречия и удерживать большие массы людей от анархии и борьбы с государственными и общественными институтами. На эту почву легли и опасения интеллектуальной элиты, связанные с «размыванием» и утратой высокой культуры под натиском культуры массовой (напомним, «Диалектика Просвещения» вышла в 1947 году, однако широкое внимание книга М. Хоркхаймера и Т. Адорно привлекла уже в следующие десятилетия).

Культурная политика во Франции

В 1959 году президент Франции Шарль де Голль предложил занять пост министра культуры писателю, автору многих романов и книг об искусстве, герою войны в Испании и Сопротивления Андре Мальро (1901–1976). В течение десяти лет, до 1969 года, Мальро организует дома культуры в самых разных уголках Франции, открывает художественные выставки, выступает, пишет предисловия к каталогам, проявляя одинаковое внимание к классическому искусству и модернизму. По инициативе Мальро в 1964 году плафон Парижской оперы был заново расписан Марком Шагалом (на его открытии присутствовало более 2 тыс. человек). Выступал против запрещения постановки «абсурдистской» пьесы Жана Жене «Ширмы».

Хотя Мальро не скрывал своей антикоммунистической позиции в годы холодной войны, он стремился развивать сотрудничество с Советским Союзом, где бывал еще в 30-е годы, общался с С. Эйзенштейном, Д. Вертовым, В. Мейерхольдом, Б. Пастернаком, И. Бабелем. В 1967 году вместе с Екатериной Фурцевой открывал выставку «Русское искусство от скифов до наших дней» в Гран Пале в Париже.

Эссе Андре Мальро «Воображаемый музей» (1947, перераб. 1965), появившееся спустя десятилетие после «Произведения искусства в эпоху технической воспроизводимости», в какой-то мере можно считать ответом Вальтеру Беньямину. Именно фотография и репродукция позволяют современному человеку общаться с произведениями всех цивилизаций за всю историю. Воображаемый музей – идеальный «музей без стен», который каждое время, каждый человек собирает в своей памяти, наполняя значимыми для себя произведениями.

Традиции культурной политики, заложенные Мальро, получили воплощение в концепции «культурного исключения» (l’exception culturelle), введенной Францией в ходе переговоров по Генеральному соглашению о тарифах и торговле (ГАТТ) в 1993 году, чтобы рассматривать культуру иначе, чем другие коммерческие продукты. Согласно этой концепции, товары и услуги культурного назначения рассматриваются как исключения в международных договорах и соглашениях; государства суверенны в том, что касается ограничения свободной торговли культурой, чтобы защищать и продвигать своих художников и другие элементы своей культуры через протекционистские меры, ограничивающие распространение иностранных художественных произведений (квоты), или через субсидии, распределяемые в соответствии с культурной политикой страны.

Именно в послевоенный период в Европе происходит грандиозное строительство новых зданий музеев и галерей. Так, в Великобритании были построены новые здания в Лондоне, Манчестере, Лидсе и других городах. Они стали символами нового урбанизма, новой индустриальной эпохи, воплотившейся в масштабных объектах культуры нового типа.

Основным достижением середины века стало массовое образование наряду с увеличившимся свободным временем, всплеском технологических и деловых инноваций, которые стимулировали новую волну культурного производства и культурного потребления, наложившуюся на экономический рост, улучшение материального благосостояния населения Европы и Америки 1950–1960-х годов.

Адорно констатировал, что большинство форм этого нового культурного производства и потребления было взято из высокого искусства. Кино похоже на театральное искусство; фотография кажется «младшей сестрой» живописи; популярная музыка адаптирует жанры классической; развлекательное чтение и бульварная литература так или иначе отражают новации в «высоколобой» интеллектуальной литературе и т. д. Втягивание высокого искусства в динамику коммерческой культуры породило сложные пограничные явления. Например, индустрия звукозаписи глубоко повлияла на серьезную музыку, на эксперименты таких композиторов, как Игорь Стравинский, реструктуризировала оркестровое исполнение и стили пения, создала таких звезд, как Энрико Карузо, открыла возможности приватного прослушивания оперной и симфонической музыки дома, в дальнейшем позволила сложиться студийной, электронной, компьютерной музыке.

Взаимовлияние классической культуры и рынка проявилось во всех сферах и родах искусства, и этот процесс не был только отрицательным для «старой» культуры. Для нового поколения писателей, художников, музыкантов, фотографов, кинематографистов он требовал легитимации и перемены отношения всего общества к культуре. В 1962 году французский социолог Жоффр Дюмазедье издал книгу под характерным названием «К цивилизации досуга?» (Dumazedier, 1962). Дюмазедье впервые предельно четко сформулировал тезис, что досуг – не просто свободное время, это живущая по своим правилам социальная система.

Революция 1968 года и изменение вектора культурной политики

Изменения в культурной политике в Европе и США на рубеже 1960–1970-х годов принято связывать со студенческими выступлениями, достигшими пика в мае 1968 года во Франции и подхваченными молодежью многих стран Европы и Америки (Рамбо, 2004; Курлански, 2007).

В западной экономике 60-е были периодом благополучия и процветания. К этому времени подросло поколение послевоенного бэби-бума, не знавшее ужасов войны и тягот начальной индустриализации. Противостояние отцов и детей 60-х было в первую очередь конфликтом ценностей. Новое поколение не устраивала построенная государством иерархическая «пирамида Хеопса» из ценностей, заимствованных в предыдущих веках. В этой иерархии не было места для битников и хиппи, для сексуальной революции и борьбы за гендерное равенство, для ЛСД и психоделического открытия «врат восприятия», для музыки «Битлз», «Роллинг Стоунз», «Дорз», Дженис Джоплин, Джимми Хендрикса и многого другого, что получило название молодежной контркультуры. Студенческое движение противостояло американскому военному вторжению во Вьетнам в марте 1965 года, милитаризации холодной войны и угрозе ядерной катастрофы. Оно поддерживало освободительные движения третьего мира и требовало демократических перемен, в том числе более доступной и отвечающей современным запросам системы образования.

Самой резонансной манифестацией контркультуры стал «Красный май» 1968 года – студенческие выступления во Франции, пик которых пришелся на май и июнь, когда сотни тысяч студентов захватили Сорбонну и театр «Одеон», превратив последний в дискуссионный клуб. Участники имели довольно пестрые, в целом левые политические взгляды (анархизм, неоанархизм как синтез анархизма и марксизма, троцкизм, маоизм и т. д.) и критиковали пороки капитализма в самом широком спектре: социальное неравенство, нарушения гражданских прав, войны, расизм и другие формы дискриминации, преследование инакомыслия, бюрократический диктат и многое другое. Студентов поддержали рабочие – во Франции бастовали примерно 10 млн человек.

Революция 68-го и Франкфуртская школа

Институт социальной философии во Франкфурте, основатели которого оказали заметное влияние на протестующих, тоже стал одним из эпицентров событий. Известно, что Макс Хоркхаймер, покинувший пост директора института в 1964 году, поддержал войну во Вьетнаме, заявив, что считает ее «оправданной попыткой остановить китайцев в Азии» и воспрепятствовать распространению маоизма «от Китая до Рейна» (Джеффрис, 2018). С осуждением американской агрессии выступили Теодор Адорно и Герберт Маркузе, ставший одним из главных вдохновителей немецкой молодежи.

В 1967 году, когда начались студенческие выступления, представитель младшего поколения западногерманской социальной науки Юрген Хабермас, который занял профессорское место Хоркхаймера, поддержал программу студентов-радикалов, но раскритиковал стремление к революции любыми средствами, увидев в этом опасность «левого фашизма».

В начале событий солидарность со студентами выражал и Адорно, но дальше их взаимоотношения развивались драматично. В январе 1969 года группа студентов захватила учебную аудиторию, и 65-летний профессор был вынужден вызвать полицию. 22 апреля, когда Адорно начал свой курс «Введение в диалектику», два студента потребовали, чтобы он осуществил акт самокритики за вызов полиции. Адорно обратился с вопросом ко всем, хотят ли они продолжения лекции, и три девушки, оголив грудь, окружили его на кафедре и осыпали лепестками роз и тюльпанов. Профессор выбежал из зала и вскоре отменил курс. Для теоретика, выступавшего против любых форм подавления, в том числе подавления сексуальных табу, Busenaction («акция бюстов») была унижением и разочарованием в его собственной просветительской миссии. Маркузе, находившийся в это время в Америке, выразил разочарование тем, что его старый друг и коллега выбрал в борьбе не ту сторону: «Я всё еще верю, что наше дело (а оно не только наше) лучше всего подхватят восставшие студенты, а не полиция, и здесь в Калифорнии (и не только в Калифорнии) я вижу это почти каждый день» (Джеффрис, 2018).

Если говорить о культурной политике, основным требованием молодых людей было изменение образовательных приоритетов, признание того, что новое время требует отойти от устаревших моделей и перейти к открытым и свободным образовательным системам, основанным не на передаче готовых знаний, а на развитии собственной познавательной и творческой активности студентов. Об этом говорят знаменитые лозунги 1968 года, написанные на стенах Сорбонны: «Вся власть воображению!», «Будьте реалистами – требуйте невозможного!», «Счастье – это новая идея!», «Забудь всё, чему тебя учили, – начни мечтать!», «Нельзя влюбиться в прирост промышленного производства!», «Структуры для людей, а не люди для структур!».

Революция была подавлена, но власти были вынуждены пойти на уступки и пообещать студентам реформу высшего образования, а рабочим – увеличение заплат и улучшение условий труда. Хотя не произошло ни смены политического режима, ни изменения экономического строя, события 68-го оказали ощутимый эффект на все развитые страны западного мира. Острота социальных противоречий стала сглаживаться, а в культуре постепенно возобладали плюрализм и терпимость.

Знаковым событием для американского континента стал знаменитый Вудстокский фестиваль рок-музыки (август 1969 года). Не будучи непосредственно связанным с какими-либо оформленными культурно-политическими требованиями или заявлениями, он одним своим масштабом (полмиллиона человек за три дня) и колоссальным единением людей стал также своего рода точкой отсчета новой эпохи.

После событий конца 60-х «многие люди получили доступ к определенному типу подлинной жизни, который прежде был характерен для положения художника в той мере, в какой оно определялось неприятием любых форм дисциплинарного контроля…» (Болтански, Кьяпелло, 2011а). Хотя базовые противоречия капитализма не были преодолены, изменения оказались заметными. «Сексуальное освобождение, независимость в личной и профессиональной жизни, условия развития творческой личности, подлинность индивидуальной жизни в противовес лицемерию устаревших социальных условностей – все эти требования если и не были полностью выполнены, то, по меньшей мере, почти повсеместно были признаны в качестве первостепенных ценностей современности» (там же).

Привычная культурная иерархия была поколеблена и в сознании чиновников. Почему государственная культурная политика поддерживает то, что потребляет меньшинство? Почему в то же время в национальный художественный канон не попадает не только популярная культура, но и такие явления, как авангард, модернизм, «наивное» (непрофессиональное) искусство, этнические и маргинальные субкультуры?

Марк Пахтер и Чарльз Лэндри так характеризуют этот переломный момент: «Важнейшим фактором, обеспечившим возрастание роли культурной политики, было появление после 1968 года множества инициативных социальных движений, включавших феминизм, революционные молодежные группы разного толка, активистов сексуальных и этнических меньшинств, а также движения за самоорганизацию сообществ и охрану окружающей среды. Эти группы часто ассоциировались с “альтернативными” культурными продуктами, имевшими свои рынки и каналы распространения.

Возросшая доступность сравнительно недорогих технологий культурного производства, которые использовали представители этих новых городских социальных движений, размывала границы между коммерческой и некоммерческой, любительской и профессиональной сферами, а также между производителями и потребителями культуры» (Пахтер, Лэндри, 2003).

Ситуация стала предметом исследований и осмысления в начале 1970-х годов. Активную работу в этом направлении вел Центр современных культурных исследований при Бирмингемском университете, занимавшийся изучением субкультур, популярной культуры и медиа. Хотя его ведущие специалисты – Ричард Хоггарт (директор Центра), Реймонд Генри Уильямс, Стюарт Холл – испытывали сильное влияние марксизма и связывали в своих трудах политэкономию и культурологию. Они подчеркивали, что современные формы культурного производства тесно связаны не только с новыми технологиями, но и с культурными потребностями разных категорий публики. Теоретики Бирмингемской школы культурологии поставили под сомнение само разделение на «производителей» и «потребителей» в сфере культуры, казавшееся очевидным теоретикам Франкфуртской школы.

«Однако в городе-побратиме Франкфурта, Бирмингеме, другая группа левых интеллектуалов, куда входили Ричард Хоггарт и Стюарт Холл, поступят именно так. Конечно, Центр культурных исследований в Бирмингеме, основанный в 1964 году вслед за Франкфуртской школой, вполне отдавал себе отчет в том, что культура стала ключевым инструментом политического и социального контроля. Но при этом работавшие там ученые смогли показать, как культурная индустрия может быть неверно и даже бунтарски дешифрована ее массовыми потребителями, как популярные субкультуры могут оказывать на нее подрывное воздействие в форме имманентной критики. Адорно не смог услышать в джазе искренности страданий, также можно подозревать, что ему вряд ли бы понравились панк-рок или хип-хоп, но в этих формах музыки, как и в других видах популярной культуры, бирмингемские культурологи обнаружили критическое отрицание существующего социального порядка» (Джеффрис, 2018).

Во многом их усилиями утвердилась мысль, что культурная политика может стать инструментом, формирующим городскую среду, объединяющим самые разные группы людей, и средством достижения социального согласия в обществе.

С этого момента приоритетом культурной политики становятся не столько сохранение и содержание государством традиционных культурных институций, сколько поддержка распространения культурного продукта, стимуляция контакта культуры и публики. Организации культуры, согласно этой установке, должны обладать не только художественными навыками, но и навыками ведения бизнеса.

Постиндустриальное общество и постмодернизм

В 1970-е годы была сформулирована новая концепция общества, которая опиралась главным образом на динамику научного и технологического развития, изменившего экономику и социум. Но значение этой концепции было важным и для культуры. Уже в 1968 году американский социолог Питер Друкер в книге «Эпоха разрыва» (Drucker, 1968; рус. пер. Друкер, 2007) сформулировал тезис о возникновении экономики знаний: «Основным экономическим ресурсом – “средствами производства”, если воспользоваться термином экономистов – является не капитал, не естественные ресурсы, не труд. Им стало и останется знание».

Американский социолог Дэниел Белл в книге «Грядущее постиндустриальное общество» (Bell, 1973; рус. пер. Белл, 2004) выделил три уровня развития цивилизации:

– доиндустриальный, в основе которого лежало сельское хозяйство;

– индустриальный, в основе которого лежало машинное производство;

– постиндустриальный, основные ресурсы которого – информация и знания.

Несколько позже Белл назвал последний уровень информационным обществом.

Если в индустриальную эпоху наличие капитала позволяло организовать массовое производство какого-либо товара и занять свою нишу на рынке, то с развитием конкуренции само по себе производство не гарантирует экономического успеха и объем вложенного капитала не защищает от краха. Необходима инновация. В то же время наличие инновации – патента или ноу-хау – легко позволяет привлечь капитал.

Один из важнейших признаков информационного общества – ускорение внедрения инноваций. Если массовое освоение фотографии потребовало 110 лет, массовая телефонизация – 50, то внедрение телевидения – 12, транзистора – 5, а интегральной микросхемы – 3 года. Сегодня эти изменения происходят еще быстрее.

Идеи и научные разработки, таким образом, стали главной движущей силой экономики. Это определило особую роль высококвалифицированных сотрудников и интеллектуального капитала компаний, который составляют уровень образования, профессионализм, самоорганизация и творческие способности его персонала.

В структуре экономики постиндустриальных стран сфера производства занимает всё меньше места, с одной стороны, благодаря высокой степени разделения труда и, соответственно, высокой производительности, с другой – из-за вытеснения «нетворческого» производства в развивающиеся страны. Значительно более половины ВВП приходится на сферу услуг. При этом и в стоимость материальных благ, производимых в этих странах, наибольший вклад вносится информационной составляющей (в виде патентов, ноу-хау, научных исследований и разработок) и сферой услуг – торговлей, рекламой, маркетингом.

Важнейший мировой процесс второй половины ХХ века – глобализация, или всемирная политическая, экономическая и культурная интеграция, – в значительной мере основан на единстве мирового информационного пространства, обеспечивающего широким массам доступ к мировым информационным ресурсам и быстрое информационное взаимодействие.

Радикальные перемены, к которым должен приводить этот процесс, американский футуролог Элвин Тоффлер описал в книге «Третья волна» (1980): «Третья волна несет с собой присущий ей новый строй жизни, основанный на разнообразных возобновляемых источниках энергии; на методах производства, делающих ненужными большинство фабричных сборочных конвейеров; на новых не-нуклеарных семьях; на новой структуре, которую можно бы назвать “электронным коттеджем”; на радикально измененных школах и объединениях будущего. Возникающая цивилизация пишет для нас новые правила поведения и ведет нас за пределы стандартизации, синхронизации и централизации, за пределы стремлений к накоплению энергии, денег или власти. Эта новая цивилизация, поскольку она противостоит старой, будет опрокидывать бюрократию, уменьшать роль национального государства, способствовать росту полуавтономных экономик постимпериалистического мира». Кроме того, «цивилизация третьей волны будет стирать исторически сложившийся разрыв между производителем и потребителем» (Тоффлер, 2004).

Хотя начало «третьей волны» Тоффлер относил к середине 1950-х годов, зримой реальностью в США, Западной Европе и Японии она стала в 1970-х. Отдадим должное его проницательности: описывая черты наступающей информационной эпохи, он уже заглядывал в эпоху творческую, глубоко понимая логику процесса.

Практически параллельно с социологической концепцией постиндустриального общества развивалась концепция постмодернизма в философии, культурологии, литературоведении (частично и в социологии тоже). Постмодернизм, теоретиками которого выступали Ихаб Хассан, Мишель Фуко, Ролан Барт, Жак Деррида, Жан-Франсуа Лиотар, Жан Бодрийяр, Умберто Эко и другие, – значительное более противоречивое понятие, чем постиндустриальность8. Тем не менее можно обозначить ряд его черт, повлиявших на ситуацию в культуре во второй половине ХХ века.

Здесь можно говорить об экспансии самого понятия культуры, которое вобрало в себя все формы человеческой деятельности, объявив саму идею «объективной реальности» чисто культурной конструкцией. Человек не просто всецело погружен в мир своих представлений, как считали некоторые философы прошлого, но он погружен в мир культурных представлений – моделей, образов и понятий. Все сферы знания суть культурные феномены, а все практики – наследие разных культурных традиций.

Одновременно с расширением внешних границ культуры постмодернизм релятивизировал внутренние границы культуры, не отменив и не стерев их, а превратив в предмет универсальной культурной игры. Постсовременный художник, как и вообще постсовременный человек, в силу полной информационной открытости и владения всем опытом мировых культур, когда-либо существовавших и существующих поныне, вступает в игру с культурным наследием как с материалом для собственного творчества.

Становятся относительными не только межкультурные границы, но и иерархические границы между элитарным и массовым искусством, между культурой «высокой» и «низкой». Художник работает одновременно на разных уровнях индивидуального и массового сознания, предлагая каждому читателю или зрителю воспринимать и интерпретировать его в соответствии с собственным культурным уровнем и багажом. Происходит интенсивное взаимодействие между сферами творчества, жанрами, текстами. Мировая культура превращается в гипертекст, связанный бесконечным множеством взаимных отсылок. И здесь также размывается граница между автором и потребителем, поскольку, согласно Ролану Барту, потребитель получает не «произведение» со своим замкнутым смыслом, а «текст», который всегда открыт для иного прочтения: «Тексту присуща множественность. Это значит, что у него не просто несколько смыслов, но что в нем осуществляется сама множественность смысла как таковая – множественность неустранимая, а не просто допустимая. В Тексте нет мирного сосуществования смыслов – Текст пересекает их, движется сквозь них: поэтому он не поддается даже плюралистическому истолкованию, в нем происходит взрыв, рассеяние смысла. <…> Читателя Текста можно уподобить праздному человеку, который снял в себе всякие напряжения, порожденные воображаемым, и ничем внутренне не отягощен; он прогуливается по склону лощины, по которой течет пересыхающая река. Его восприятия множественны, не сводятся в какое-либо единство, разнородны по происхождению – отблески, цветовые пятна, растения, жара, свежий воздух, доносящиеся откуда-то хлопающие звуки, резкие крики птиц, детские голоса на другом склоне лощины, прохожие, их жесты, одеяния местных жителей вдалеке или совсем рядом» (Барт, 1989).

Барт, как и Беньямин, говорит о расслабленности восприятия читателя, зрителя или слушателя. Но с прямо противоположной оценкой. То, что для Беньямина было признаком регресса искусства и требовало заполнения политическим содержанием, для Барта самоцельно. Удовольствие от «текста» возникает именно потому, что в отличие от «произведения» «текст» отказывается управлять и манипулировать читателем.

Концепция постиндустриального, или информационного, общества и постмодернистские теории и художественные практики существенно повлияли на модели культурной политики в Европе и Америке, которые начали формироваться в 70-е годы. Их общий вектор состоял в переходе:

– от единого культурного стандарта – к мультикультурной и транскультурной моделям, которые дают право существовать как можно большему количеству культур и субкультур;

– от академической образованности – к гибкой специализации и творческому подходу, к концепции непрерывного образования в ситуации непрерывных ускоряющихся изменений;

– от жесткого противопоставления материальной и духовной культур – к заимствованию бизнес-моделей сферой традиционной культуры.

Культурные институции, в свою очередь, были вынуждены отодвигать на второй план функции сохранения наследия и просвещения и становиться центрами и лабораториями современных творческих инициатив. Музей, театр и библиотека из «храмов высокого искусства», владеющих «монополией на культуру», преображались в свободные дискуссионные клубы, открытые для восприятия всего нового. Таким центром стал, например, открытый в 1977 году Национальный центр искусства и культуры имени Жоржа Помпиду в Париже.

1
  Содержание понятия – совокупность существенных и отличительных признаков предмета (творческие индустрии – это деятельность, в основе которой лежит индивидуальное творческое начало, навык или талант…); объем понятия — совокупность объектов или явлений, охватываемых понятием (творческие индустрии – это архитектура, дизайн, мода, кино, реклама и т. д.).


[Закрыть]
2
  Просьюмер (англ. prosumer от producer «производитель» + consumer «потребитель») потребляет в процессе производства и производит в процессе потребления; человек, который активно участвует в производстве товаров и услуг, потребляемых им самим. Просьюмеризм – стирание границ между обладателями средств производства и конечными покупателями, между рабочим местом и жильем.


[Закрыть]
3
  Краудсорсинг (англ. crowdsourcing от crowd «толпа» и sourcing «использование ресурсов») – привлечение к решению социальных и иных задач широкого круга лиц на добровольных началах.


[Закрыть]
4
  Более глубоко и детально история культурных и креативных индустрий изложена в книге Дэвида Хезмондалша «Культурные индустрии», переведенной на русский язык (М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014, 2018).


[Закрыть]
5
  Стартап (англ. startup «стартующий») – начинающая компания или бизнес, создаваемые для реализации перспективной (как правило, инновационной) идеи. Термин появился в 1976 году и получил широкое распространение в 90-е. Стартапер – человек, который работает над развитием стартапа.


[Закрыть]
6
  Акселератор (англ. accelerator «ускоритель») в бизнесе – организация или программа поддержки стартапов, занимающаяся обучением, финансовой и экспертной поддержкой, в некоторых случаях в обмен на долю в капитале компании.


[Закрыть]
7
  Аффирмативная культура – понятие, введенное в 1930-е годы представителем Франкфуртской школы социальной философии Гербертом Маркузе. Сущность аффирмативной культуры и аффирмативного искусства Маркузе сводит к следующему: наслаждение произведением искусства не связано с реальностью, оно актуализируется в душе человека, вызывает ощущение счастья; эта иллюзия счастья и есть тот реальный эффект, который дает такое искусство.


[Закрыть]
8
  Современный разбор концепций постмодернизма можно найти, например, в первой главе книги философа и культуролога Александра Павлова «Постпостмодернизм: как социальная и культурная теории объясняют наше время» (М.: Дело, 2019).


[Закрыть]

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
12+
Litresdə buraxılış tarixi:
22 aprel 2024
Yazılma tarixi:
2021
Həcm:
260 səh. 1 illustrasiya
ISBN:
9789152165386
Müəllif hüququ sahibi:
Эвербук
Yükləmə formatı: