Kitabı oxu: «Анатомия зла»

научно-фантастический роман

(который уже завтра может стать реальностью)

ГЛАВА 1

Клиника Гроссе возвышалась на холме, хорошо просматриваясь со всех сторон. Сверкающая белизна камня придавала ей нарядный, обманчиво-праздничный вид. Однако, используй архитектор в облицовке не белый мрамор, а, скажем, серый базальт или кирпичную кладку, и здание тотчас обрело бы облик мрачной средневековой крепости. Подобные ассоциации навевали узкие длинные, как прорези бойниц, окна, закругленные полубашнями углы и глухая каменная ограда по периметру холма с внушительными чугунными воротами.

В ясные предзакатные часы взгляды горожан невольно обращались в сторону холма – лучи заходящего солнца, отражаясь от стен и окон клиники, создавали иллюзию, будто здание объято багряным пламенем – зрелище впечатляющее и зловещее одновременно.

Сравнительно недавно объявившись в здешних местах, Гроссе выкупил пустынный, мирно зеленевший холм, обнес его забором и без промедлений приступил к строительству. Экскаваторы с натужным ревом и лязгом вгрызались в недра холма, зарываясь все глубже и глубже. Иногда окна ближайших домов звенели от взрывов. Многотонные самосвалы, груженые землей и дробленой скальной породой, нескончаемой вереницей тянулись вниз по заново проложенной дороге.

«Метро они там прокладывают что ли», – дивились местные жители.

Следующие несколько месяцев с холма продолжал доноситься шум не прекращаемых ни днем, ни ночью работ, но снаружи по-прежнему ничего не было видно. Ни одному любопытному не удавалось проникнуть за строго охраняемую глухую ограду строительной площадки. Горожанам оставалось только гадать, что вызревает там, у них над головами, и добрым ли будет это соседство.

Наконец на фоне неба начали одна за другой появляться сваи каркаса, затем перекрытия этажей. Трескучие вспышки сварщиков, бесшумно сколь-зящие стрелы подъемных кранов, поток тяжело груженых стройматериалами грузовиков. Такое фундаментальное, а главное загадочное строительство в здешних местах было в диковину. Если не считать даунтауна, подпиравшего небеса дюжиной добротных небоскребов, то остальные дома – жилые и офисные, представляли собой бесхитростные постройки в один, два, в лучшем случае три этажа. Бесчисленные же магазинчики, облеплявшие центральные улицы, вообще не имели никакой архитектуры – этакие безликие коробочки с лжекрышей со стороны фасада, которые можно было различить или запомнить разве что по вывескам.

Правда скудность архитектуры с лихвой восполняли деревья самых причудливых форм и очертаний, демонстрирующие не только замысловатое сплетение ветвей, но и змеиную пластику корневищ, выползавших из-под земли.

Благодаря идеальной чистоте и обилию зелени этот провинциальный калифорнийский городок в целом выглядел вполне уютным и даже милым. Стройные ряды пальм, гордо раскинувших на монументальных прямых постаментах роскошные, как страусиное оперенье, кроны. Магнолии, сжимавшие в лакированных ладошках большие белые, словно отлитые из воска цветы. Изысканно-высокомерные кипарисы, романтически растрепан-ные лиственницы, грациозно, будто для поцелуя, протягивающие свои длинные, ажурные ветви, в которых по ночам иногда тревожно и гулко ухали филины. Грязнухи платаны – постоянная головная боль садовников, круглый год ронявшие свои жесткие, будто судорогой сведенные пятерни. Сочная, ухоженная зелень газонов, регулярно обновляемые клумбы и цветочные бордюры вдоль домов.

И вот в это идиллически-скучноватое царство нежданно негаданно вклинился Эрих Гроссе, никому здесь дотоле неизвестный, и развернул кипучую деятельность. Когда здание было наконец готово, он оснастил его самой современной медицинской аппаратурой и тщательно подобрал штат высококвалифицированных специалистов, приглашенных из разных городов и штатов.

Так возникла «Клиническая больница ортопедии и травмотологии», мгновенно ставшая местной достопримечательностью, восторженные отзывы о которой распространились по всему графству. О ее главе и владельце заговорили как о хирурге-чудотворце, которому любые трудности по плечу. Несмотря на то, что оплата за лечение и уход значительно превышала общепринятые стандарты, люди, оказавшись в беде, стремились попасть именно к Гроссе. Они верили, что он и только он может помочь им.

У себя в клинике Эрих Гроссе был царь и бог. Его воля выполнялась беспрекословно. Его слово, даже один только взгляд или жест были законом. Стерильная чистота, идеальный порядок, педантичная точность во всем – таковы неукоснительные правила для всех без исключения, от санитаров до врачей.

Гроссе был высок ростом, подтянут, возможно, излишне худощав. Жесткие волосы цвета темной охры, поседевшие на висках, успели основательно отступить по краям лба, отмеченного парой глубоких, несимметричных морщин. Асимметрия вообще была особенностью его лица – будто Творец, не слишком тщательно пригнавший друг к другу правую и левую половины, слегка сдвинул их вдоль оси. Но именно эта оплошность или уловка господняя придавала ему особый шарм и притягательность.

Легкая сутулость и привычка неожиданно резко поворачивать голову делали его похожим на орла или ястреба. Сходство усиливалось холодным блеском желто-серых прозрачных глаз, круглых и хищно-злобных в минуты гнева, которые вонзались в провинившегося острыми сверлами зрачков, буравя его, казалось, по самый гипофис. Он был энергичен и необычайно подвижен. Его устремленная вперед фигура с хлопающими позади, словно крылья летучей мыши, полами халата казалось могла возникать одновремен-но сразу повсюду.

В известной мере полагаясь на свой отлаженный до автоматизма персонал, Гроссе обычно ограничивался консультацией и распоряжениями или брал на себя только самую ответственную, самую сложную часть операции. Так маститый художник, поручая написание задуманной им картины талантливым и доверенным ученикам, прежде чем поставить под ней свою подпись, наносит на полотно последние, самые эффектные и самые значительные мазки.

Однако сегодняшний случай не вписался в привычный сценарий, и Гроссе, практически собственноручно, от начала до конца провел две тяжелейшие операции – на двух параллельных столах. Провожаемый восхищенными взглядами сотрудников, он, усталый и опустошенный, но довольный собой, покинул, наконец, операционную и укрылся в своем кабинете. Здесь, вместе с забрызганным кровью халатом, он скинул с себя не только напряжение трудного дня, но и все, что предшествовало этому моменту.

Солнце за окном, утомленное как и он дневной работой, тяжело клонилось к закату. Но Солнцу, как и ему, не приходилось рассчитывать на отдых. По ту сторону горизонта их обоих ждали не менее важные дела.

Прикрыв глаза, Гроссе прислонился к прямой жесткой спинке кресла, сохранявшей вертикальное положение его позвоночника. Несколько минут полной физической, умственной и эмоциональной релаксации заменят ему ночной отдых. То был даже не сон, а кратковременное погружение в транс с помощью медитации, практикуемой им уже многие годы.

…Оживленные голоса и шаги в коридоре возвестили об окончании рабочего дня. Хозяин клиники открыл глаза. Солнце, будто гигантский комар, налившийся человеческой кровью, лишь ненамного успело приблизиться к горизонту, но он уже снова был бодр и полон энергии. Пробудили его от короткого забытья не столько шумы за дверью, сколько тревожные мысли. Пальцы нервно забегали вдоль края стола, будто ощупывая его. Замерли на миг. Хищно метнулись к селектору, вонзившись в одну из черных клавиш.

– Ну? – нетерпеливо оборвал он ответивший ему голос. – Что скажете на этот раз? Опять ничего!?! Вы спятили!.. Что?… Но клиент не может ждать. Не имеет такой возможности. И я тоже. Вам это отлично известно… Меня не интересует, где и как вы его достанете. Я плачу вам за работу, а не за отговорки. – Выругавшись, Гросс прервал разговор.

Стремительно покидая кабинет, он едва не налетел на высокую тощую брюнетку – старшую медсестру клиники, которая попыталась его удержать.

– Оставь меня, Клара. Не до тебя, – раздраженно отмахнулся он и, пройдя мимо, направился к выходу.

Холл первого этажа, облицованный армянским вулканическим туфом пастельно-лиловых тонов и декорированный редкостными растениями и скульптурой, мало походил на больничное помещение. У дверей толпился дневной персонал клиники. Спускаясь по широким мраморным ступеням, Гроссе бросил хмурый взгляд на пеструю группу людей – без медицинских халатов и колпаков они представлялись ему частью уличной толпы. Завидев шефа, сотрудники с почтительной поспешностью расступались. Казалось, не успей они сделать это, он пройдет сквозь них, как нож сквозь масло.

Провожаемый досадливым взглядом старшей медсестры сквозь окно второго этажа, Гроссе проследовал через парк к своей машине, сел за руль и с такой силой вдавил педаль газа, что открывавший ему ворота охранник едва успел отскочить в сторону. Нет, он никуда не спешил. Никто нигде не ждал его. Ему просто нужно было как-то избавиться от раздражения.

Выруливая на трассу, по касательной огибавшую принадлежавший ему холм, Гроссе невольно зажмурился. В глаза ударило кровавое зарево заката, отраженное его клиникой.

Возвращаться на какую-нибудь пару часов домой не хотелось, и он решил поужинать в кегельбане, излюбленном клубе местной аристократии.

Седовласый швейцар улыбнулся приветливо и раболепно. Снизу доносился привычный стук тяжело катящихся шаров. Не страдая спортивным рвением, Гроссе, прошел сразу в ресторан, заранее раздражаясь от навязчивой угодливости метрдотеля Тома, который тотчас к нему и подскочил.

– Добрый вечер, мистер Гроссе! Ваши посещения – великая честь для нашего клуба.

Стараясь подавить в себе брезгливость, Гроссе буркнул в ответ что-то нечленораздельное.

– Боюсь, сэр, сегодня у нас слишком людно и слишком шумно, – с сокрушенным видом сообщил Том. – Но для вас у меня всегда найдется укромное местечко.

Сизо-черный, до неприличия грузный метрдотель повел его вглубь зала, пыхтя и булькая при каждом шаге, как закипающий котел. Окинув присутствующих мрачным взглядом, Гроссе отвесил общий поклон. Все лица, как по команде повернувшиеся в его сторону, были ему хорошо знакомы.

– Вот это сюрприз! Поглядите-ка, кто пожаловал! Наш бесподобный чудо-доктор собственной персоной! – сочным баритоном прогудел один из них, поднимаясь ему навстречу.

Это был Майкл Уилфорд, местный король недвижимости, которому принадлежала добрая половина всех жилых многоэтажек города, сдаваемых в наем. Гроссе ответил ему вялой улыбкой, подумав с досадой, что ему придется теперь весь вечер, насилуя себя, делать хорошую мину при плохой игре.

А Майкл тем временем уже крепко сжимал его руку, дыша в лицо винными парами.

– У нас тут небольшое семейное торжество, – объяснил он, пытаясь скрыть неловкость от того, что Гроссе не был заранее предусмотрен в числе приглашенных. – Отмечаем день рождения Николь. Жены, знаете ли, ну никак не желают обходиться без нашего внимания. – Короткий смешок повидимому означал, что мужская половина компании не поощряет подобные притязания.

Обычно добродушное и привлекательное лицо Майкла выглядело сейчас глуповатым из-за кукольно округлившихся синих глаз и яркого румянца, выдававшего количество выпитого виски. Его мощная, некогда атлетическая фигура с годами основательно оплыла жирком, что делало его похожим на откормленного циркового медведя, которого насильно заставляют ходить на задних лапах.

– Я всего лишь заскочил перекусить, – пробормотал Гроссе. – Так что лучшее, что вы можете сделать, это не обращать на меня внимания.

Он избегал шумные семейные торжества, раздражаясь или скучая от их фальшиво-показной напыщенности. И меньше всего был настроен на такое сегодня, поскольку был измотан и зол. Ему хотелось одного – чтобы его оставили в покое.

– Хорошо-хорошо, дружище, – тотчас согласиться Майкл. – Здесь, в уголке, под пальмой, вас никто не потревожит. Но, имейте ввиду, вы – мой гость. И позвольте мне навязать вам наше праздничное меню. Том! – поспешил он окликнуть топтавшегося за его спиной метрдотеля: – Повторяю специально для тебя: мистер Гроссе сегодня мой гость.

Когда Уилфорд вернулся на свое место к общему столу, Гроссе подозвал Тома и, отстраняясь как можно дальше от угодливо нависшей над ним лоснящейся черной глыбы, сказал, доставая бумажник:

– Окажи мне любезность, приятель. Пошли кого-нибудь за цветами для миссис Уилфорд. Я бы не возражал против лиловых орхидей. – В подкрепление своей просьбы он небрежно бросил на стол стодолларовую купюру. – Думаю, этого будет достаточно.

– Я сбегаю сам с превеликим удовольствием, – тотчас откликнулся Том и с неожиданным для его габаритов проворством устремился к выходу. Ему предоставлялась редкая возможность услужить такой знаменитой и всеми почитаемой персоне, как доктор Гроссе, и он ее не упустил.

Прерванная появлением нового лица беседа за общим столом возобновилась. Мужчины снова принялись обсуждать достоинства и недостатки последних марок дорогих автомобилей. Гроссе рассеянно цеплял вилкой и отправлял в рот листья крест-салата, упругие побеги спаржи, белесые нити проросших зерен, щедро сдобренные его любимым дрессингом blue cheese.

– Прежде спорили о породистых скакунах, – насмешливо заметила Николь, виновница торжества. – А теперь вот самозабвенно копаются во внутренностях железных погремушек. Брали бы пример с нашего милейшего доктора. Уж он наверняка не стал бы растрачивать себя на пустые споры.

– Конечно не стал бы, – недобрым тоном отозвался Хауард, бывший начальник полиции. – Милейшему доктору это ни к чему. В его стойле и так дремлет с полдюжины самых породистых погремушек.

– Ненавижу машины, – сказала одна из дам. – Они лишили нас живого общения с природой, которую мы теперь созерцаем не иначе как сквозь тонированные стекла своих автомобилей.

– Душечка, я приглашаю вас на уикенд к себе на виллу, – послышался голос другой дамы с противоположного конца стола. – Мы совершим с вами верховой экскурс в природу.

Склонившись над тарелкой ниже, чем положено по этикету, Гроссе сосредоточенно расправлялся со стейком, из которого сочилась кровь при каждом вторжении ножа.

Долли Браун, приятная брюнетка средних лет, облокотясь о спинку своего стула, некоторое время в пол-оборота наблюдала за ним. И наконец прокомментировала:

– Ваш вид, Эрих, навел меня на блестящую мысль. – Она выдержала паузу в расчете на то, что доктор проявит интерес к ее «блестящей мысли», но поскольку никакой реакции не последовало, продолжила: – Вы с таким завидным аппетитом поглощаете свой стейк, что мне захотелось видеть вас как можно чаще на наших семейных трапезах – в качестве стимулирующего средства для детей. Крошки так привередливы в еде.

– Благодарю. Не имел бы ничего против. Тем более что пресная стряпня моей экономки мне порядком надоела, – пробурчал Гроссе с полным ртом, не переставая жевать. Он даже не счел нужным парировать явную издевку.

Раздосадованная Долли, весьма болезненно реагировавшая на любые проявления невнимания к собственной персоне – даже от такого дикаря как Гроссе – отвернулась, передернув холеным мраморным плечиком.

Дамы заговорили о детях, об извечных проблемах воспитания. Гроссе, который скучал все более, устремил отсутствующий взгляд в черное окно. Посланному за цветами Тому давно уже следовало бы вернуться, но Гроссе успел забыть и про черного метрдотеля, и про цветы, и про виновницу торжества, которой они предназначались. Не замечал он и лукаво-досадливых взглядов, украдкой посылаемых ему Николь из-под искусно подкрашенных ресниц. Он вообще не замечал женщин, если не считать Клары. Но Клара – статья особая. Женщины, равно как и мужчины, интересовали его лишь в одном качестве – горизонтально лежащими на операционном столе с напрочь отключенным сознанием, когда власть его над их распростертыми телами была безграничной.

Несмотря на то, что в нем было больше загадочности и мрачной замкнутости, чем обаяния, именно это его полное безразличие раззадоривало и притягивало представительниц противоположного пола, провоцируя их на безрассудства в стремлении, хотя бы из спортивного интереса, завоевать эту неприступную крепость, проникнуть в ее потаенные глубины.

– Почему не в духе, дружище? – подсел к Гроссе Эдмонд Браун, крупный биржевой маклер. – Неудачная операция?

– Неудачная? – фыркнул Гроссе. – Напротив. Сегодня я доволен собой, как никогда. Пришлось заниматься не то мозаикой, не то ювелиркой. Можно сказать, перекроил заново двух незадачливых влюбленных, в пылу страсти чуть не предавших себя самосожжению.

На одутловатом лице Брауна отразилось сострадание.

– Что, сильно обгорели? Бедняги. Совсем, небось, молодые.

– Обоим нет еще и двадцати.

Браун зацокал языком.

– Что же теперь с ними будет? Обезображенные тела и лица на всю оставшуюся жизнь?

– Обижать изволите, сэр. Если уж я за что-то берусь, то полумер не терплю. Или вы забыли, что человеческую кожу я давно уже выращиваю рулонами. Почти полностью поменял им шкурки, заново вылепил лица. Еще несколько косметических операций, и все будет в ажуре.

– Потрясающе, Эрих! Я всегда говорил, что ты гений.

– Кто бы отказался. Более того, я не просто гений, а гений всех времен и народов, – без намека на юмор заявил Гроссе: – Только Тсс! – он приложил палец к губам, – об этом пока никто не знает… Пока!

– Вот тут я не могу с тобой согласиться. Мы все об этом знаем, – возразил Браун.

– Нет, не знаете, – сокрушенно помотал головой Гроссе. – Да и что вы вообще обо мне знаете. Чтобы вспарывать четвероногим и двуногим кишки, особой гениальности не требуется. Гений обитает не в кончиках пальцев, а вот тут, – он постучал себя по голове.

– Полностью с тобой согласен. Одного понять не могу, что ты с таким талантищем делаешь в нашей дыре. – И, заметив, что жена прислушивается к их разговору, Браун сказал ей: – Попомни мои слова, Долли, об Эрихе Гроссе еще заговорит весь мир.

– Не исключаю такую возможность, дорогой. Но при условии, что он научится вести себя с дамами. – Долли не упустила случая уколоть Гроссе.

– Ради того, чтобы столь заманчивые предсказания сбылись, обязуюсь принять к сведению ваши замечания, мэм. Кстати, вам очень идет палевый цвет.

– О-о! Какой прогресс! – вскричала обезоруженная дама. – Браво, Эрих! Вы прямо на глазах делаете успехи.

– Я хочу выпить за тебя, дружище! – Эдмонд потянулся за бокалом.

Но Гроссе перехватил его руку.

– А вот пить тебе не надо.

– Я и сам знаю, что не надо, да тормоза иногда подводят.

– Мой тебе совет, не шути с этим.

– Ерунда, – отмахнулся тот, но пить не стал.

Добряк Браун, обладавший качествами, которых у самого Гроссе не было и в помине, вызывал в нем почти симпатию и даже уважение. Хотя и то, и другое Гроссе считал бесполезной шелухой надуманных человеческих отношений.

На балюстраде появились музыканты, и несколько минут спустя по залу разлились звуки танго. Гости оживились. Небольшая площадка в центре зала начала заполняться танцующими парами. Воспользовавшись тем, что его оставили в покое, Гроссе взялся за зубочистку.

Браун с явной неохотой уступил настойчивости супруги и, тяжело поднявшись, присоединился к остальным. Профессиональным взглядом присматриваясь к его медлительным движениям, к пергаментно-желтому цвету лица, Гроссе бесстрастно размышлял о том, что Эдмонда не мешало бы подлатать, что он мог бы кое-что ему предложить, пока еще не слишком поздно, если бы не одно существенное «но». А именно – то обстоятельство, что они… знакомы. Потому как со знакомыми он ни в какие сделки не вступает. Таково его железное правило.

Музыка смолкла. Пары возвратились на свои места. С улицы донеслись истошные крики, визг тормозов, свист, топот бегущих ног. Все, разом притихнув, напряженно прислушивались к происходящему снаружи. Два официанта, менявшие сервировку к десерту, забыв о своей работе, застыли на месте. Глаза Гроссе, разом окаменев, не мигая, смотрели в одну точку. А шум на улице все нарастал. Похоже, там собиралась целая толпа, и все кричали одновременно.

– Мы так и будем сидеть, как истуканы, в полном неведении? – первой не выдержала Долли. – Может послать кого-нибудь, чтобы узнали, в чем там дело?

– Не волнуйтесь. Сейчас все организуем! – С видом большого начальника поднялся из-за стола Хауарт. – Том!.. Где Том? Куда, черт подери, он запропастился? Эй, парни! Где ваш метрдотель? – накинулся он на официантов.

– Здесь я, сэр, здесь.

Заполнив собою весь проем, в дверях стоял Том. Его лицо, обычно жирно лоснящееся, как зрелая маслина в масле, сейчас больше походило на китайский, бледно-фиолетовый баклажан. Его дрожащие, такие же бледные и такие же фиолетовые пальцы сжимали букет лиловых орхидей, придававших еще большую нелепость всему его облику.

– То-ом!? – взревел Хауард. – Что все это значит?

Ничего не выражающий взгляд Гроссе переместился на метрдотеля и снова окаменел.

– Похитили сына тетушки Бетси, – объявил фиолетовый Том таким тоном, будто вся эта элита должна была знать, кто такая «тетушка Бетси». – Она рвет на себе волосы и голосит на всю улицу. – Он умолк, но его огромные, рыхлые, похожие на оладьи, губы продолжали шевелиться.

– Почему ты решил, что кого-то похитили? – спросил Хауард строго.

– Жена аптекаря, сэр, видела через окно, как перед перебегавшим дорогу Джо резко затормозил серый «Мерседес» с погашенными фарами, как из него выскочили двое верзил и, схватив мальчишку, насильно запихнули его в машину. На крики жены аптекаря сбежалась вся улица. Она говорит, что этот дьявольский «Мерседес» возник из ниоткуда и в никуда провалился. Никто даже не успел заметить, в каком направлении он скрылся. Это ужасно. – Грузный Том, постепенно снова превращавшийся в зрелую маслину, раскачивался из стороны в сторону, как маятник старинных часов, и все повторял: – Ужасно… ужасно…

– А мальчонка был маленький что ли? – уточнил Хауард.

– Нет, сэр. Почти уже взрослый. Неделю назад мы справили его семнадцатилетие, – закатывая голубые белки, отозвался Том. – Он ведь вроде как племянник мне.

– «Вроде как» или племянник?

– Ну-у, понимаете, тетушка Бетси, как ее все зовут, моя двоюродная сестра. А вот отца Джо никто никогда и в глаза не видел. Вот и выходит, что «вроде как».

– Да кому же мог понадобиться какой-то безродный бедняк, почти ребенок? – возмутился Эдмонд Браун.

Белки Тома гневно сверкнули из оливковой черноты:

– Так ведь с бедняка-то спросу меньше. Он шума не поднимет. Он все стерпит. До него никому нет дела.

– Чертовщина какая-то! – Майкл Уилфорд, казалось, разом протрезвел. Ему невольно подумалось о сыне-подростке, который, к счастью, хоть и далеко не бедняк, но тоже не застрахован от подобной напасти. – Человека хватают, как бродячую собаку, на глазах у всех, и хоть бы что! Куда смотрит наша полиция? – вопрос был недвусмысленно адресован Хауарду.

– Вот именно, Сэм, куда? – поддержала мужа Николь, чей взгляд время от времени возвращался к орхидеям, застрявшим в дверях.

Том бессознательно прижимал их к своему необъятному животу. О нем уже, казалось, все забыли. Кроме Гроссе. Он поманил метрдотеля пальцем, и когда тот подошел, пальцем же указал ему на цветы. Пробормотав невнятные извинения за задержку, Том положил букет на свободный стул рядом с Гроссе и полез было в карман за сдачей.

– Не делай глупостей, приятель. Мы в расчете, – остановил его Гроссе.

– Милая миссис Уилфорд, – оправдывался между тем Хауард, – как вам должно быть известно, я уже скоро тому два года как отошел, по состоянию здоровья, от дел. И подобные происшествия касаются меня столько же, сколько и всех вас.

С улицы донесся всплеск женских рыданий.

– Это Бетси! – шумно вздохнул Том. – Бедняжка. Джо был ее единственной надеждой и опорой. Очень славный и тихий был мальчик. Я знал его с детства.

– Что ты заладил «был» да «был»! – возмутился Браун. – Может его дружки куда увезли. Может он вернется домой на рассвете – пьяный вдрызг или обкуренный, но живой и невредимый.

– Нет, сэр, не вернется, – убежденно возразил Том.

– К сожалению, он прав, – поддержал метрдотеля Хауард. – Это уже не первый случай, когда в нашем городе крадут людей. И никто из них, увы, не возвращался.

– Право же, друзья, – неожиданно вмешался Гроссе, вставая. – Какое все это имеет отношение к сегодняшнему торжеству и к нам с вами? Пусть полиция позаботится о порядке в городе. Мы ведь все равно ничем не можем помочь. Так зачем же портить леди праздник, который случается лишь раз в году. – Подхватив со стула букет цветов, он подошел к миссис Уилфорд и церемонно вручил его: – Примите мои поздравления, милая Николь.

Зардевшись от смущения и удовольствия, она поймала Гроссе за руку.

– А я все гадала, когда Том объявился с орхидеями, от кого они могут быть. Признаюсь честно, Эрих, от вас такого подвига я уж точно не ожидала. А посему вы заслуживаете награды… Майкл, душечка, дай знак музыкантам, пусть играют. Наш доктор, как всегда, прав. Какое нам, в сущности, дело до уличных происшествий.

Еще полчаса назад Гроссе ни за что не поверил бы, что кто-то может заставить его танцевать. Он и припомнить-то не смог бы, когда подобной бессмыслицей занимался последний раз. Но Николь, не выпуская его руки, уже направилась к танцевальной площадке. Вынужденно следуя за ней, он обозревал золотистую гладкую кожу и пуговки позвонков в глубоком вырезе искристого изумрудного платья, изящную, увитую розовым жемчугом шею, пирамиду кокетливых локонов и маленькую аппетитную родинку чуть пониже крохотного уха.

Николь была миловидной шатенкой, добравшейся до той возрастной грани, на которой женщина предпочитает задерживаться как можно дольше. Ей нравилось казаться шаловливой и беспечной, ребячливо-капризной и непременно неотразимой. Своим откровенным заигрыванием она не раз озадачивала нелюдимого и замкнутого Гроссе.

– Не могу поверить в свою удачу, – щебетала Николь. – Я танцую с Эрихом Гроссе! С самым непробиваемым мужчиной из всех, кого я когда-либо встречала.

– Уж не хотите ли вы сказать, любезная Николь, что вам доставляет удовольствие общество такого несносного старого брюзги, как я? – в тон ей поинтересовался Гроссе, механически переставляя ноги и почти не слушая музыку. На его, обычно плотно сжатых губах появилось подобие улыбки.

– Не кокетничайте, Эрих, – томно шепнула она ему в самое ухо – так, чтобы он ощутил ее горячее дыхание. – Вы обаятельнейший мужчина, полный волнующей загадочности. А мы, женщины, обожаем, когда нас интригуют. От предвкушения чего-то вкусненького у меня прямо-таки начинают чесаться коготки. – Чтобы не быть голословной, она мягко вонзила длинные ногти в его плечи.

Семнадцать… семнадцать, – размышлял Гроссе, улыбаясь своей партнерше. – Кажется можно позволить себе одну спокойную ночь.

ГЛАВА 2

Клара нажала на кнопку седьмого этажа и только тогда заметила, что она в кабине не одна. Это был сосед по дому, которого она видела от силы один-два раза, но который, как и все в доме, прекрасно знал, что она не последнее лицо в престижной и знаменитой Клинике на Холме.

– Добрый вечер, мэм, – поздаровался сосед и, помявшись, добавил: – У меня к вам огромная просьба. Умоляю, не откажите. Поверьте, я не позволил бы себе беспокоить вас по пустякам.

Она подняла на него вопросительный и далеко не дружелюбный взгляд.

– У сына второй день высокая температура и сильные боли в животе. Просто не знаем, что делать. Если бы вы согласились осмотреть его, я был бы вам безмерно благодарен.

– Раз уж вы знаете меня, то знаете наверное и то, что я не врач, а всего лишь медсестра, – холодно отозвалась Клара.

– При вашем-то стаже и опыте какое это имеет значение, – поспешил заверить ее сосед. – Мне кажется, медицинские работники, постоянно имеющие дело с больными, могут поставить диагноз лучше и точнее любого врача.

Мужчина умоляюще сложил руки лодочкой. Клара возвращалась с работы злая и усталая. Ей не терпелось добраться до своей берлоги, чтобы побыть одной. Лифт остановился на седьмом этаже. Двери разъехались. Во взгляде соседа застыли тревога и разочарование.

Не сказав ни слова, она осталась в лифте.

– О, благодарю вас, мисс! Вы так добры.

Она сосредоточенно смотрела себе под ноги. За долгие годы общения с Эрихом Гроссе, Клара, вольно или невольно, переняла многие его манеры, особенно – в обращении с пациентами и их родственниками.

Мальчик лежал в испарине, ослабевший от перепадов температуры, и время от времени икал, что явно причиняло ему сильную боль. Взгляд затуманенный, отсутствующий. Клара присела на край постели, сжала двумя пальцами его влажное запястье – нитевидный лябильный пульс едва прощупывался. Подняла веко, осмотрев глазное яблоко, затем попросила открыть пошире рот и заглянула в горло. И наконец, откинув одеяло, обследовала живот. Он был тугой и вздутый, как барабан. Даже от легких прикосновений ее пальцев мальчик корчился и стонал. Клара поднялась.

– Его нужно срочно госпитализировать, – жестко сказала она.

– Вы уверены? – встревожилась мать ребенка.

– Абсолютно.

– Но…

– Если мои слова вызывают у вас сомнения, зачем было меня звать.

– Не обижайтесь на нее, мэм, – поспешил вмешаться отец. – Конечно же мы верим вам. Но, видите ли… больница… Это так неожиданно.

– Советую поторопиться, если не хотите потерять сына. – Клара направилась к двери.

Муж с женой переглянулись. В глазах обоих застыл панический страх.

– Куда же вы? – прошептала женщина севшим голосом. – Останьтесь с нами хоть немного.

– У вас нет времени заниматься гостями. Звоните в «скорую». Ребенку необходима срочная операция. И не вздумайте заставлять его есть или пить. Единственное, что вы можете сделать до приезда бригады, это положить ему на живот лед. Всё.

Мужчина вышел за ней на площадку, по дороге роясь в бумажнике. У самого лифта она обернулась, бросив брезгливо-презрительный взгляд на деньги, зажатые в его руке, и зло процедила:

– Немедленно уберите это.

С виноватой поспешностью он засунул обе руки в карманы, сбивчиво бормоча слова извинений и благодарности. И под конец снова спросил:

– Это действительно так серьезно?

– Я ведь ясно сказала: ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНО.

– Но все-таки, что с ним?

– Перитонит. Поторопитесь.

Едва шагнув в лифт, она поспешила нажать на кнопку своего этажа. Захлопнувшаяся дверь надежно отгородила ее от дебильно застывшего лица.

И почему слабые духом люди так легко теряют голову, – подумалось ей. – Причем именно тогда, когда от них требуется особая собранность и быстрота реакции.

История с мальчиком, благополучный исход болезни которого был более чем сомнителен, ее не занимала. С проблемами жизни и смерти она сталкивалась ежечасно на протяжении многих лет. Клара работала старшей медсестрой со дня основания Клиники. Но этим отнюдь не ограничивались ее обязанности и полномочия. Она была доверенным лицом самого Гроссе, причем единственным и бессменным.

Оказавшись наконец в своей квартире, она тщательно протерла руки медицинским спиртом и только после этого подошла к холодильнику. Пока в тостере-овене запекался обед – замороженный полуфабрикат из Trader Joe’s, Клара сбросила одежду, засунув ее в стиральную машину, быстро приняла душ и, завернувшись в махровый халат, пристроилась на высоком неудобном табурете у стойки бара, заменявшей ей кухонный стол.

Медленно, без аппетита пережевывая кусочки мяса, тушеного с шампиньонами, брокколи и спагетти, она так же лениво и без настроения перебирала в памяти события минувшего дня. Сегодня ей пришлось заменять Гроссе во второй операционной, выполняя в основном роль надзирателя, а потом ассистировать ему во время долгой и нудной «реконструкции» двух обгоревших влюбленных. Теперь они, спеленутые бинтами, словно коконы, долго еще будут беспробудно спать, не зная, что лежат в одной палате, на соседних кроватях, что оба остались живы. Много дней пройдет прежде чем снимут первые повязки. А потом вторая операция, третья, пока не вернется окончательно человеческий облик. Только вот знакомиться им предстоит заново.

Снизу донесся вой сирен, оборвавшийся где-то совсем рядом.

Должно быть прибыла «Скорая помощь» со свитой из пожарной и полицейской машин. Надеюсь, парню удастся выкарабкаться, – подумала Клара и тотчас забыла о нем.

На душе не проходила горечь от мимолетной встречи с Гроссе в коридоре, после операций. Он отмахнулся от нее с оскорбительным раздражением, как от надоедливой нищенки, и пролетел мимо. Она знала причину, знала, что усталость тут не причем. И все же… Ему следовало быть с нею помягче.

Подобрав с дивана полусевшую трубку радиотелефона, Клара набрала его домашний номер.

– Мистера Гроссе нет дома, – ответил ей неприветливый, почти враждебный голос, мгновенно выродившийся в короткие гудки.

Мерзкая старуха! – Клара в сердцах швырнула трубку обратно на диван. – Отлично знает мой голос, и никогда даже не поздоровается.

Звонить ему на мобильный было бесполезно, он никогда его не брал, да Клара и не собиралась с ним говорить. Ей только нужно было знать, где он. Ее мучило странное беспокойство, очень похожее на ревность, хотя она отлично понимала, что ревновать его нелепо и абсурдно.

В комнату с тягучей медлительностью вползали сумерки, растворяя в себе очертания предметов и ее самою, но включать свет Клара не стала. К чему? Так редко выпадала возможность побыть наедине с собой, со своими мыслями и чувствами, с самым дорогим ее сокровищем – воспоминаниями.

Тесная, погруженная в полумрак комната вдруг заиграла, заискрилась мирриадами солнечных зайчиков, скачущих по неспокойной воде. Океан, могучий и вечный, разлегся у ее ног, играя кружевом прибоя, облизывая утопающие в тропической зелени берега. Непроходимые заросли гигантских кактусов, усеянных съедобными плодами. Слоновые пальмы, чьи толстые, короткие стволы и впрямь походили на ноги слонов. Идиллически живописные улицы Лас-Пальмаса, оранжевые от мандарин, свисающих над самой головой. Материализованный библейский рай на погрязшей в грехах Земле! И посреди этого рая черноволосая девочка-подросток, смотрящая на мир широко распахнутыми глазами в радостном предвкушении грядущих чудес.

О, эти дни, проведенные с родителями на Канарах, Клара запомнила на всю жизнь. Пестрые попугаи, обезьянки, полосатые бурундучки, свободно разгуливающие под ногами. Приветливый, сказочно-добрый мирок, где даже хищные звери не водятся. Мирок, символ которого преданнейший друг человека – собака. Ее скульптурные изображения во всем многообразии собачьих пород попадались повсюду.

И, как полная неожиданность, среди всей этой лубочной доброты фантастически-мистический «злодей» – дерево Дракона! Причудливое, нелепое корненогое существо. Густо разветвляющийся ствол был похож на пучки гигантских сарделек или обрубков узловатых пальцев, покрытых не корой, а гладкой, мертвенно-серой кожей. Обрубки увенчаны метелками жестких, узких и длинных листьев. Корни этого растительного вампира, начинавшиеся где-то высоко над землей, вертикально устремлялись вниз. Впечатлительная девочка живо представила себе, как они со зловещей жадностью впиваются в почву, вытягивая из нее все соки, превращая их в обрубки ветвей, в остроконечные листья-ножи.

Какой-то местный житель, желая удивить заинтересовавшуюся деревом чужестранку, достал складной перочинный ножик и у нее на глазах сделал надрез в коже-коре. Из раны засочилась смола, но не золотистая, как она ожидала, а темно-красная. Смола или кровь? Клару передернуло от суеверного страха. Она осторожно потрогала порез – ее руки окрасились. Переполнившись через край, «кровь» тонкой струйкой стекала вниз по стволу. Что это?! Шутки природы или дерево-хищник?

Местный житель рассказал любознательной девочке о старинном предании, согласно которому дерево Дракона впервые выросло на том месте, где в единоборстве со слоном пролилась кровь дракона. Жители Канар считают, что его красная смола целебна. Но Клара упрямо видела в нем только дерево-монстра. Долго еще оно будоражило потом ее воображение, являясь даже в ночных кошмарах.

По иронии… а может по предостерегающему знаку судьбы, именно у этого дерева она впервые повстречала юношу, которому предначертано было стать ее идолом и проклятьем, ее роковой неизбежностью и проводником в ад.

Юноша был высок и строен, с надменным мужественным лицом и отсутствующим взглядом холодных желто-серых глаз. Казалось, он излучал таинственную, загадочную и оттого притягательную силу.

Разглядывая дерево Дракона, юноша разумеется даже не заметил черноволосой загорелой девочки, не сводившей с него зачарованного взгляда. Она и сама не могла бы предположить тогда, что, повзрослев, разыщет его, более того – изучит ради него медицину…

Клара открыла глаза. В комнате было абсолютно темно, она так и не зажгла света. Он не позвонил. А это означало, что ей предоставляется редкая возможность выспаться. Не снимая халата, она свернулась калачиком на диване, натянув до самых бровей шерстяной плед, и мгновенно уснула.

Разбудил ее звонок в дверь. Буквально скатившись на пол, Клара вскочила, едва не потеряв со сна равновесие, и бросилась в переднюю. К ней никто никогда не звонил и не стучался. Это мог быть только один человек – Гроссе. Но и он никогда не появлялся в ее квартире спозаранку. Может что-то стряслось в клинике?

Растрепанная, заспанная и босая, она распахнула дверь.

На лестничной площадке стоял вчерашний сосед с огромным букетом темно-красных роз и смущенно улыбался.

– Ради Бога, извините за мое самовольное вторжение. Я знаю, что вы рано убегаете на работу, и боялся не застать вас.

– Что теперь вам от меня нужно? – Клара недовольно хмурилась, прикрывая рукой зевок и не обращая внимания на цветы.

– Я… мы с женой только хотели выразить вам свою огромную признательность. Сыну сделали ночью операцию. Хирург сказал, что если бы мы опоздали хотя бы на два часа, было бы уже поздно.

– Ну вот и хорошо. Как он сейчас?

– Еще толком не отошел от наркоза. Но операция прошла удачно.

– Рада слышать. Извините, я спешу. – Она собралась захлопнуть дверь.

– Мэм! Пожалуйста, примите от нас хотя бы эти цветы. – Сосед смотрел на нее умоляюще.

– Ладно. Давайте. Будьте здоровы.

Забрав из его рук букет, который ей пришлось удерживать двумя руками, Клара ногой захлопнула дверь. Вернувшись в комнату, она бросила цветы на журнальный столик и, опустившись перед ними на корточки, пыталась сообразить, что с ними делать.

Розы были свежайшие. Они источали нежный аромат, уносивший ее куда-то в прошлое. Почувствовав в ногах онемение, Клара села в кресло, продолжая недоуменно-задумчивым взглядом изучать букет, как давно забытого нежданного гостя. Только сейчас она сообразила, что у нее нет в доме ни одной вазы. Потому что никому никогда не приходило в голову дарить ей цветы.

ГЛАВА 3

День начался как обычно. В обязанности Клары входило следить за младшим медицинским персоналом клиники, за содержанием больных, за тем чтобы предписания врачей выполнялись неукоснительно, своевременно и точно. При этом под контролем у нее оказывались и сами врачи, которым она без стеснения могла сделать замечание, а то и отчитать. Для всех она была тенью Гроссе, орудием Гроссе, соглядатаем Гроссе. Ее боялись не меньше, чем самого хозяина. Но если его, боясь, боготворили, то ее скорее ненавидели. Саму же Клару меньше всего волновали эмоции и отношение к ней коллег по работе. Для нее важны были не сами люди, а то, чем и как они занимаются, как справляются со своими обязанностями.

Ее сухая высокая фигура, полностью лишенная каких-либо женских признаков, возникала перед испуганно замиравшими сестрами и санитарами казалось из ниоткуда, причем всегда в неподходящий момент. Тяжелый взгляд ее въедливо прищуренных черных глаз мало кто мог выдержать. Из-за этой ее привычки постоянно щуриться никто даже не догадывался, что у их старшей медсестры потрясающей красоты глаза. Клара для всех была личностью без пола и возраста. При ее без малого сорока, одинаково справедливым было бы сказать, что ей «где-то под тридцать» и что ей «давно уже пора в тираж». Когда же у нее бывало, как сегодня например, плохое настроение, по всей клинике из уст в уста объявлялось «штормовое предупреждение».

Большую часть дня Клара, как обычно, провела подле Гроссе – совещания, обход стационарных больных, прием новых… Но ни разу их взгляды не пересеклись. Даже отдавая ей поручения или выслушивая ее отчеты, он смотрел либо в сторону, либо сквозь нее. И то, как реагировала на это Клара, персонал клиники ощущал на собственной шкуре.

Он вызвал ее к себе в кабинет по селектору только к концу рабочего дня. С недобро поджатыми губами она молча остановилась на пороге.

– Пообедаем вместе, – не предложил он, а отдал распоряжение, точно таким тоном, каким во время операций деловито ронял: «Скальпель» или «Тампон».

– Где? – Ее глаза вспыхнули.

– Я не очень тебя разочарую, если скажу: здесь?

– …Не очень.

– Тогда сообрази что-нибудь по-быстрому. У нас впереди трудная ночь.

– Ты хочешь сказать, что нашел донора? – бесстрастным тоном поинтересовалась Клара, но лицо ее разом посерело, как небо перед дождем.

– Угу, – нарочито небрежно буркнул он. – Так что не будем терять время. Я жду, возвращайся скорее.

Оставшись один, Гроссе снял халат, швырнув его в корзину, и сел в кресло, машинально теребя ворот тонкого шерстяного свитера. Свитера и пуловеры он неизменно предпочитал сорочкам, независимо от времени года.

Нынешний день мало чем отличался от вчерашнего и от всех предыдущих. И это было нормально. Он всю жизнь работал на износ, но вовсе не потому, что не думал о себе. Напротив, именно потому, что думал о себе и только о себе. Он походил на бегуна на длинной дистанции, перед которым маячила одна-единственная цель: любой ценой добежать до финиша, до заветной черты. Только целью этой он ни с кем, даже с Кларой, не делился.

– А теперь спать! – приказал себе Гроссе, прикрывая глаза.

Внешне он походил на человека, пребывающего в глубокой задумчивости или слушающего в наушники классическую музыку, но никак не на спящего. И тем не менее его отдых был куда полнее и продуктивнее любого сна. Он погасил мысли, как гасят зажженную сигарету о край пепельницы, и погрузился в блаженную пустоту. Полный покой, полная прострация.

Четверть часа спустя Гроссе пробудил свой мозг, мысленно представил себя бодрым и отдохнувшим, прошелся по кабинету. Кабинет был светлый, просторный и неуютный. Ни одного лишнего предмета, только самое необходимое: громоздкий стол, кресло с высокой спинкой и жесткими подлокотниками, обычный стул для посетителя, стеллажи с медицинской литературой – длинная внушительная вереница томов, солидно поблескива-ющих позолотой.

Кларе пора бы уже вернуться. Бросив нетерпеливый взгляд на часы, он достал из сейфа две папки в пластиковых переплетах. На одной значилось: «Реципиент Р.О.», на другой – «Донор (Р.О.)». Разложив перед собой содержимое обеих папок, Гроссе еще раз тщательно сверил показатели кардиограмм, электроэнцефалограмм, результаты радиоизотопных и изо-иммунологических исследований, антигенных свойств совместимости крови, резус-фактор и прочее. Данные донора, как он и ожидал, были великолепны, а главное по всем параметрам подходили реципиенту.

За дверью послышался слабый шорох. Поспешно захлопнув папки, Гроссе прикрыл их газетой. В дверь постучали: три быстрых удара и один после паузы. Сразу успокоившись, он впустил Клару и, запирая за ней дверь, не приминул упрекнуть:

– Чего ты там возилась?

– Руки были заняты. – Она положила на стол две пенопластовые коробки.

Он тут же открыл свою:

– Со вчерашнего дня ничего не ел.

На лице Клары промелькнула материнская озабоченность.

– Приступай же. – Он подтолкнул к ней вторую коробку. – Не будем терять время.

– Я совсем не вижу тебя последнее время, – пожаловалась она.

– Разве? А мне казалось, мы видимся круглосуточно.

– Ты понимаешь, что я имею ввиду.

– За столько лет могла бы привыкнуть, – пробурчал он с набитым ртом.

Клара еще некоторое время молча стояла у стены, наблюдая за тем как он ест, и не спешила разделить с ним эту трапезу на ходу. Потом опустилась на стул для посетителей, откинула пластиковую крышку и поморщилась от ударившего в нос сладковатого запаха китайских пряностей.

В кабинете Гроссе было установлено два селектора. Один – белый, с серыми клавишами, легально соседствовал с городскими телефонами, факсом, принтером и компьютером на приставном столике. Другой – красный, с черными клавишами, был скрыт от посторонних глаз в нише стенного шкафа, и в отсутствие хозяина всегда находился на запоре. Сейчас он стоял открытым, и когда на нем вспыхнул крохотный зеленый огонек, Гроссе тотчас нажал на клавишу.

– Сэр, у нас все готово. Ждем дальнейших указаний, – доложил голос из динамика.

– Состояние донора? – продолжая жевать, деловито осведомился Гроссе.

– Как обычно в таких случаях. Напуган. Неспокоен. Я бы сказал, истеричен.

– Куда же, черт возьми, смотрит Гретта?!

– Гретта неотлучно при нем.

– Тогда почему донор нестабилен?

– Может, инъекцию транквилизатора, сэр?

– Не говорите глупостей! Вы же знаете, я не признаю искусственных торможений перед трансплантацией. Расскажите-ка лучше, как вы его откопали.

– Три года назад ему удаляли аппендикс, сэр. Его данные среди прочих нам удалось обнаружить в картотеке Благотворительной Городской Больницы. Они вполне соответствовали искомым. Остальное, как говорится, дело техники. – Голос в динамике заговорщически хмыкнул.

– Кстати о «технике». Ваши парни вели себя, как последние идиоты, и едва все не провалили. А поскольку такую роскошь, как риск, я позволить себе не могу, то в их услугах я больше не нуждаюсь. Так что можете подыскать им работу более соответствующую их умственным данным.

Отключившись от собеседника, Гроссе нажал на соседнюю клавишу и потребовал:

– Меня интересует реципиент Р.О. Доложите.

– Состояние больного, сэр, мягко говоря, неудовлетворительно, – последовал ответ.

– Это мне и без вас известно, – оборвал говорившего Гроссе. – Его психический настрой?

– …Он требует вас, сэр. Бранится. Угрожает.

– Бранится, говорите, – недобро хмыкнул Гроссе. – Ничего. Успокоим. Я к нему зайду.

Задвинув красный селектор в нишу и защелкнув полированную панель над ним, Гроссе обернулся к Кларе, сверля ее испытующим взглядом.

– Ты, кажется, нервничаешь?

– С чего бы? – огрызнулась она.

– Эмоции нужно держать на коротком поводке, – мрачно бросил он, вставая. – Ты поела?

– Да, Эрих. – Она тоже поднялась. Содержимое ее коробки осталось нетронутым.

Он уже направился было к двери, но, передумав, вернулся, подошел вплотную к Кларе и, положив руки ей на плечи, медленно, внушительно произнес:

– Посмотри мне в глаза, девочка. Расслабься, успокойся и соберись. Мне нужна помощница без эмоций и нервов, без излишних размышлений. Или ты нуждаешься в искусственном отключении всего этого балласта?

Клара ответила ему колючим, отчужденным взглядом, тем взглядом, которого так боялся весь обслуживающий персонал. Гроссе тотчас пошел на попятную.

– Ну-ну, – сказал он примирительно и потрепал ее, как непослушного ребенка, по щеке. – С чего ты вдруг раскисла? Не впервой ведь.

Клара выпрямилась, внутренне подобралась, обратив свою душу в плотный, бесчувственный комок, а взгляду придав холодную гроссовскую непроницаемость. За годы, проведенные подле него, она с успехом переняла многие его привычки, манеры и повадки.

– Я готова, Эрих.

– Вот и умница. Тогда вперед! – Он бросил взгляд на часы. – Проверь дверь стационара.

– Я сама заперла ее, когда шла сюда.

– Ты уверена?

Абсолютно.

– И все же проверь еще раз.

Пожав плечом, но ничего не возразив, Клара исполнила его наказ. Его осторожность казалась ей чрезмерной и даже излишней, поскольку здесь он был в своих владениях, здесь все подчинялось ему одному.

В это время суток клиника полностью пустела. Оставался только ночной персонал стационара, которому строго-настрого запрещалось покидать свои рабочие места до окончания дежурства, то-есть до утра.

Передав Кларе две пластиковые папки, Гроссе запер сейф и красный селектор, а затем и дверь кабинета. И хотя в коридоре административного отделения, как он знал, никого быть не могло, он внимательно прислушался и только после этого сделал Кларе знак головой, приглашая следовать за ним.

Они направились в противоположный от выхода конец коридора, который заканчивался глухой стеной. По крайней мере, так считали работники клиники. Сунув руку в карман, Гроссе наощупь нажал на кнопку миниатюрного дистанционного управления, и кусок стены беззвучно исчез, обнажив темный проем.

Несмотря на то, что Клара казалось бы пользовалась неограниченным доверием своего любовника и шефа, личного кода от потайного хода у нее не было, а следовательно воспользоваться им самостоятельно она не могла.

Как только они шагнули в проем, стена со зловещим шорохом задвинулась, заняв прежнее место. Слепой мрак поглотил их на каких-нибудь несколько секунд, показавшихся ей, как всегда, вечностью. Неподвижно застыв в этом тесном глухом тамбуре, она чувствовала себя беззащитной, пойманой в ловушку, заживо замурованной в собственный страх.

Прямоугольник света от услужливо распахнувшихся дверей лифта ударил в глаза, как избавление. Клара поспешно шагнула в кабину, зная наперед, что ее спутник, ничего ей не объясняя, нажмет на кнопку «6». Подъемник медленно падал, унося свою ношу в подземную часть здания.

Всякий раз оказываясь в этом лифте, Клара подавляла в себе шальное желание опередить руку Гроссе и нажать на какую-нибудь иную кнопку в длинной веренице номеров, чтобы узнать, что находится на тех, других этажах. Однажды она даже отважилась спросить его об этом. Неопределенно пожав плечом, он буркнул в ответ: «Считай, что ничего». Конечно же она ему не поверила, но знала, что настаивать бесполезно.

– Меня всегда мутит в этой проклятой шахте, – пожаловлась Клара, сглотнув набежавшую слюну.

– Надо было поесть со мной, а не изображать из себя египетскую мумию, тогда бы не мутило, – равнодушно прокомментировал он.

Лифт остановился, оборвав падение. Они вышли в квадратный серый холл. Враждебная, многопудовая тишина опечатала уши, сдавила грудь. Клара понимала, это всего лишь нервы, плод ее воображения, но ничего не могла с собой поделать.

ГЛАВА 4

Родители Клары были состоятельными, праздными людьми. Они жили всегда в свое удовольствие – много путешествовали, увлекались спортивными играми и шумными развлечениями. Клара явилась их единственной данью обществу и, своего рода, бесплатным приложением в поездках и увеселениях.

Отцовского состояния, полученного им по наследству, вполне хватило бы на то, чтобы обеспечить дочери столь же безоблачное существование. Но Клара распорядилась своей судьбой иначе. Мать была шокирована ее внезапным увлечением медициной. Шприцы, клистиры, больничное судно! Это так не эстетично, – ужасалась она, брезгливо морща изящный носик. Отец, предпочитавший любому ремеслу аристократическую отрешенность, был до глубины души оскорблен: Подумать только! Наша дочь проведет жизнь в белом халате. И не врачом даже, а плебейкой-медсестрой! Что будут думать о нас наши друзья!

К тому же Клара не желала и слышать о замужестве. Мать, никогда не пользовавшаяся ее доверием, терялась в догадках. Когда же стало известно о ее связи с Эрихом Гроссе, в семье разыгралась настоящая трагедия, окончившаяся для Клары полным разрывом с родителями.

Стыдясь своих острых лопаток и локтей, длинных суховатых ног и низкого голоса, она с детства считала себя этакой ошибкой природы, начисто лишенной женской привлекательности. Она приучила себя к мысли, что внимание мужчин ей не грозит. Но это ее ничуть не расстраивало, поскольку завоевать ей предстояло лишь одного-единственного мужчину, независимо от его собственного желания. Клара была упряма и умела добиваться своего любой ценой. Если уж она ставила перед собой цель, то все остальное просто переставало существовать. Как перестали существовать отец с матерью, попытавшиеся встать на ее пути.

Вооружившись необходимыми знаниями и медицинским дипломом, она переехала в город, где обосновался Гроссе, узнала о нем все, что можно было узнать, изучила его распорядок дня, маршрут передвижения по городу. Ей было известно не только где он работает, но и где живет, с кем общается, в какие лаборатории и библиотеки ходит, какие книги заказывает.

И в один прекрасный день перешла к решительным действиям. Подкараулив его в коридоре Университета, Клара дерзко преградила ему дорогу. Конечно, она могла бы попытаться тронуть его сердце откровенным признанием в своей самоотверженной… точнее будет сказать – целеустремленной любви. Но она лишь заявила, что желает работать с ним.

Он взглянул на нее удивленно и свысока:

– Почему именно со мной, молодая леди?

– Потому что в этом я вижу смысл всей своей жизни, – без обиняков ответствовала девушка.

Он удивился еще больше.

– Вот как? Вы меня почти забавляете.

– Не вижу ничего забавного, – жестко отрезала Клара. – Я согласна на любые условия. Согласна исполнять любые поручения. Любую, даже самую неблагодарную работу. Вы найдете в моем лице свою верную тень и свое орудие.

Гроссе разглядывал странную особу с любопытством и недоверием, а мысли его вторым планом прокручивались, как пленка в ускоренном темпе, просчитывая варианты и возможные ситуации. Таких предложений и в такой необычной форме ему еще никто не делал. Что ж, пожалуй, преданный фанатик мог бы и впрямь ему пригодиться. Сощурившись, он не без издевки спросил:

– А если потребую невозможного?

– Для меня не существует невозможного, – опрометчиво заявила Клара.

По тонким губам Гроссе скользнула усмешка.

– Не зарекайтесь. Когда-нибудь вы можете об этом сильно пожалеть. Невозможное существует.

– Повторюсь: не для меня. Я знаю о вас всё, Эрих.

В устремленном на нее взгляде еле уловимой тенью промелькнуло сомнение… или тревога. У молодого Гроссе в ту пору уже были свои тайны.

– Допустим, всего вы знать не можете, – нащупывая почву, осторожно проговорил он.

– Это и не обязательно. Мне известно главное.

Он медленно пошел вдоль коридора, миновав лабораторию, в которую направлялся. Понимая, что он обдумывает сейчас нежданно свалившееся на него предложение, взвешивая все за и против, она молча последовала за ним.

Впервые судьба предоставляла ей возможность разговаривать с ее кумиром, видеть его так близко, что можно было разглядеть крохотный шрам на его щеке. Вот он, сказочный юноша со сказочных островов! Память, бережно хранившая дорогой сердцу образ, как боль, как рану, как вечный стимул, помогла сопоставить тот образ с новым, повзрослевшим Гроссе. Гроссе – ученым. Гроссе – загадкой. За десять лет, прошедших с их первой встречи, если это можно было назвать встречей, он успел утратить юношескую свежесть и чистоту. Рядом с ней шел зрелый, самодостаточный мужчина со следами хронического недосыпания на усталом лице и упрямой складкой, преждевременно отметившей его высокий лоб. Все это делало его в ее глазах еще более притягательным и желанным. Что видел перед собой он, глядя на нее, ее мало волновало.

Клянусь, я разгадаю тебя! – пообещала себе Клара. – Твой мир станет моим миром. Твоя жизнь – моей жизнью.

Он остановился. Его пристальный взгляд пронизывал ее насквозь. Казалось, он только сейчас пытается ее по-настоящему увидеть. Сразу всю. Целиком. Снаружи и изнутри. Такой взгляд выдержать нелегко. Но она выдержала. Какой же предстала перед ним двадцатипятилетняя Клара в тот памятный для нее день? Длинноногим существом с неразвитыми формами, с прямыми, черными, как вороново крыло, волосами и с прекрасными темно-карими глазами, влюбленно и требовательно устремленными на него? Назойливо-настойчивой и хрупкой одновременно? Безоглядно летящим на пламя его свечи мотыльком, не ведающим, что творит?

– Что ж, возможно вы мне и пригодитесь, – наконец пробормотал Гроссе, устало отводя взгляд.

Он даже не спросил, а что, собственно, она умеет делать. В тот период его меньше всего интересовали ее способности в медицине. Если что и нужно было Гроссе, так это надежный человек, на которого в определенной степени можно положиться. Кто знает, может само провидение посылало ему это странное создание, утверждавшее, будто ради него готово на все. Врожденное чутье, редко его подводившее, подсказывало – в искренность этой девушки можно верить.

И все же, взяв Клару под свою опеку, он долго, придирчиво присматривался к ней, изучал, наводил справки – о ее прошлом, о ее родителях, о пристрастиях и образе жизни. Слишком велик был риск, чтобы поверить случайному человеку на слово.

В те годы Гроссе с головой был погружен в исследовательскую работу. Ставил опыт за опытом, терпел неудачи и снова экспериментировал, но о результатах и своих победах не спешил известить ученый мир, не рассказывал о них на университетских семинарах, не публиковал статей в научных журналах. Даже ближайшие коллеги толком не знали, чем конкретно он занимается и к чему стремится. Но это не мешало Гроссе поддерживать тесные контакты с видными учеными-медиками, нужными ему по работе. Он имел свободный доступ в самые секретные лаборатории, занимался хирургической практикой под руководством светил хирургии. Часто выезжал в Европу. Одного у него никогда не было – друзей. И объяснял он это тем, что не может позволить себе такую роскошь, поскольку ему не хватает времени на себя самого и даже на сон.

Клара все безропотно и терпеливо сносила. Она всегда была под рукой и постепенно сумела-таки стать необходимой ему. Он проникся к ней определенным доверием. Ведь она без слов угадывала его желания и нужды, всегда готова была выполнить любое поручение, оказать любую услугу. Он сам не заметил, как привык к ней, вернее – к ее присутствию в его жизни и работе. И все же круг ее обязанностей и полномочий был строго ограничен. Она знала ровно столько, сколько он разрешал ей знать. Так прошел год.

Однажды… было уже далеко за полночь, Гроссе диктовал Кларе результаты своих научных изысканий в области пересадки искусственно выращенной кожи при ожогах и прочих травмах. Она никогда не роптала, не жаловалась на усталость и перегрузки, но тут вдруг решительно отодвинулась от компьютера и развернулась на вертящемся кресле лицом с Гроссе.

– Послушайте, Эрих, вы когда-нибудь вспоминаете о том, что вы – не только ученая биомашина, но и мужчина?

От неожиданности он растерялся, не сразу найдясь, что ответить.

– Вы, кажется, переутомились, Клара.

– Я задала вопрос и хочу услышать ответ, – своим низким грудным голосом потребовала она.

– А почему, черт возьми, я должен отвечать?! – вспылил он.

– Неужели за год бескорыстной верной службы я не заслужила права даже на вашу искренность?

– Как отличный, преданный работник, безусловно. Но…

– Не как преданный работник, а как преданная женщина, – поправила она его. – Я женщина, Гроссе! Вы никогда этого не замечали?

Наверное впервые в жизни он смутился.

– Признаться честно, не замечал.

– Я настолько непривлекательна?

– Напротив. Мне нравится ваша энергичность, напористость, целеустремленность, умение понимать меня с полуслова… Мне нравятся ваши глаза, – подумав, добавил он.

– И только?

– Ах, милая Клара, не будем терять время на глупости. Давайте продолжим работу.

С юных лет, с тех пор, как Гроссе впервые познакомился с научными записями отца, он был одержим тайной идеей, заслонившей и заместившей все прочие радости жизни. Из года в год он набирался знаний и опыта, неуклонно продвигаясь к намеченной цели. Ни на что другое у него просто не оставалось времени. Не было и женщинам места в его жизни. По его глубокому убеждению, единственное, к чему они стремятся, это завладеть мужчиной, его мыслями и чувствами, его временем и свободой, и конечно его деньгами.

Клара не в счет. Надежный, способный работник, можно даже сказать, незаменимый. Этакое бесполое существо с определенными странностями и своенравным жестким характером, что вполне его устраивало. И вдруг это существо ни с того, ни с сего заявляет, что оно – женщина!

– Вы работаете день и ночь, не щадя ни себя, ни меня, – продолжала наступать Клара. – Работаете как одержимый. Неужели для вас не существует в жизни ничего, кроме работы?

– Нет, Клара, не существует. Жизнь слишком коротка, чтобы размениваться. А успеть нужно так много.

– Но это же противоестественно! Если вы, конечно, нормальный мужчина, а не машина, скрывающаяся за человеческим обликом. Вы нормальный мужчина, Эрих?

– Боже, о чем мы говорим! – возмутился шокированный Гроссе.

– О чем? По-моему самый подходящий разговор между мужчиной и женщиной глубокой ночью. Однако вы не ответили.

– Неужели это так интересно?

Обжигающим долгим взглядом она заглянула в его покрытые ледяной коростой глаза и вкрадчиво прошептала:

– Да, Эрих. Безумно интересно.

Ее чувственный, исполненный желанием голос, ее огромные, влажно мерцавшие глаза странным образом взволновали Гроссе. Мощная, жаркая волна обволокла тело, затуманила мысли. Он растерянно пробормотал:

– Что вы делаете со мной, Клара. Мне нужна ясная голова…

– Ясная голова нужна днем, Эрих.

От ее шелестящего шепота стало горячо и неспокойно внутри. Он не понял, как и по чьей инициативе Клара очутилась в его объятиях. Шквал налетел, подмял под себя обоих, перевернул все вверх дном, сдавил дыхание, смешал мысли, расплавил сердце…

Потом в комнате было темно и тихо. Гроссе лежал обнаженный, боясь пошевелиться – сковывало странное ощущение теплого женского тела, прильнувшего к нему.

Как могло с ним такое произойти? Он, привыкший все вымерять и просчитывать, тщательно взвешивать и продумывать каждый шаг, вдруг потерял контроль над собой. Нежданно негаданно перед ним распахнулось блаженство, о котором он, как выяснилось, даже не подозревал. И это в его-то годы! Он был ошеломлен. Обескуражен, подавлен.

Клара молчала, довольная и счастливая. За год, проведенный подле Гроссе, она уже хорошо его изучила и, отлично понимая его состояние, предпочитала не мешать его поискам компромисса с самим собой. Теперь она знала наверняка, что была его первой женщиной.

Но Клара рано торжествовала победу. Слова роман, любовь меньше всего могли охарактеризовать отношения, возникшие между ними. Да, он допустил ее до своего тела, возможно даже по-своему привязался к ней. Но и только. С восходом солнца Гроссе снова превращался в ученого-маньяка, а Клара – в его подручную. Она чувствовала, как мало места отведено ей в его мыслях, в его сердце, в его жизни. Но вынуждена была довольствоваться и этими крохами, потому что понимала, иначе он не может. Ее ничуть не унижала роль вечной любовницы, она знала, что еще до встречи с ней Гроссе был раз и навсегда повенчан с одной лишь Медициной. Главное свершилось – она заставила его увидеть в себе женщину и разбудила в нем мужчину. Она сумела доказать, что необходима ему, что нет на свете человека более преданного и верного, чем она.

Пожалуй, самым счастливым периодом ее жизни было время строительства Клиники. Она радовалась уже тому, что он взял ее с собой, не спрашивая зачем, ни минуты не колеблясь, потому что ей было безразлично, где они обитают – в центре мира или на самом его краю, лишь бы всегда видеть его рядом, знать, что он нуждается в ней.

Гроссе купил добротный особняк на окраине города, в котором тотчас и поселился, ничего в нем не ремонтируя и не меняя. Дом был в хорошем состоянии: высокие потолки, украшенные лепниной, просторные комнаты, громоздкая, старомодная мебель. В экономки он взял прежнюю хозяйку особняка – стареющую, разорившуюся аристократку, ворчливую, подозрительную зануду и скупердяйку, по привычке продолжавшую считать этот дом, со всем его содержимым, своим. Такая покупка оказалась для Гроссе весьма кстати – не пришлось тратить драгоценное время на благоустройство и поиски прислуги.

Клара же сняла себе первую попавшуюся квартирку в многоэтажном доме, куда заезжала на несколько часов в сутки, чтобы поспать, да и то не каждый день. Бывало Гроссе оставался у нее на ночь, не замечая, как и она, аскетической убогости обстановки. Бывало, Клара, заработавшись с ним допоздна, засыпала в его постели, к великому неудовольствию экономки, с демонстративно поджатыми губами подававшей им наутро завтрак.

Женщины с первого взгляда возненавидели друг друга и даже не пытались этого скрывать.

Впрочем, поводов для раздражения Кларе и так хватало. Она не могла понять, почему Гроссе, с его незаурядным умом и талантом, решил вдруг обосноваться в третьесортном провинциальном городишке, где не было ни университетов, ни научных лабораторий, на заре их альянса постоянно отнимавших его у нее. Правда, и здесь он умудрялся вести вторую, не имевшую к Кларе отношения, жизнь, довольно часто отлучаясь из города и даже не предупреждая ее об отъезде. Иногда он отсутствовал сутки, иногда неделю. В бессильной ярости Клара готова была грызть стены своей на редкость неуютной квартиры (ей даже в голову не приходило сделать ее более обжитой). Но Гроссе встречала неизменной улыбкой, не желая досаждать ему своей любовью.

Позднее Клара благословляла те дни, когда Клиника не начала еще функционировать, когда они с Гроссе с утра и до позднего вечера торчали на строительной площадке. Благословляла за то, что пребывала в наивном неведении, не подозревая, что ее ждет, что уготовила ей жестокая Судьба в лице ее обожаемого кумира.

Это началось вскоре после торжественного открытия Клиники на Холме, когда однажды вечером перед ней впервые разверзлась черная пасть потайного хода. Посвящение в новую жизнь для Клары оказалось равносильным стихийному бедствию, катастрофе, самоубийству.

Он отвел ее в свой подземный кабинет, разительно отличавшийся от строгого кабинета наземного, усадил напротив в мягкое кресло и выложил все начистоту. К тому времени он уже прекрасно знал, что Клара изменит скорее себе, чем ему. Но, на всякий случай, все же напомнил о честном своем предупреждении в день их первого знакомства, когда она так безоглядно рвалась служить ему.

В лице Клары не было ни кровинки. Она долго надсадно молчала, силясь осознать, переварить услышанное, мгновенно просчитывая в уме все возможные варианты своего ответа и их последствия, и наконец в муках родила зловещее «Да». Гроссе не ошибся, она предпочла предать себя.

Клара не только не порвала с ним, но стала его первой помощницей, точнее будет сказать, сообщницей. За отвратительную сделку с собственной совестью Клара возненавидела… о, нет, не его – себя! Но об этом знала она одна. Отныне непробиваемая маска холодной отчужденности с сурово сомкнувшимися на переносице черными бровями стала ее вторым лицом.

ГЛАВА 5

Как-то, придя домой и бросив взгляд на радиотелефон, Клара очень удивилась, увидев, что ее, обычно бездействующий, автоответчик мигает. Она нажала кнопку, чтобы прослушать message, и вздрогнула от звука такого близкого и так настойчиво изгоняемого из сердца и памяти голоса. Звонила мать.

«Клара! Застать тебя дома не представляется возможным. Немедленно позвони мне. Это очень срочно. Не уверена, что ты еще помнишь наш номер, поэтому напоминаю…»

К тому времени прошло уже лет пять, как она работала и жила с Гроссе. И все эти годы родители полностью игнорировали ее.

Она взглянула в окно. На горизонте уже занималась заря. Значит, там – на Восточном побережье, раннее утро. И хоть Клара знала, что родители любили подолгу нежиться в постели, она не стала ждать и набрала их номер.

Мать ответила заспанным голосом. Но явно тотчас проснулась, как только поняла, с кем говорит.

– У вас все в порядке, мама?

– Ах, Боже мой, конечно нет!

– Что случилось? Как папа?

– Если хочешь застать его в живых, вылетай немедленно, – последовал безо всякой подготовки жесткий совет.

– Он болен?

– А зачем, по-твоему, я тебя ищу. Хотя… ты слишком ясно дала нам понять, что тебя совершенно не интересует, живы мы или нас давно уже нет.

– Ну, это у нас, кажется, взаимное. Ты можешь мне вразумительно объяснить, что с папой?

– Могу. Но не по телефону.

Клара долго еще машинально прижимала к уху трубку, не обращая внимания на короткие гудки. О чем она думала? Что чувствовала? Тревогу, беспокойство, душевную боль? Ни то, ни другое, ни третье. Ее заботило лишь одно – что она скажет Гроссе, как оставит на несколько дней клинику и его. Ведь это будет ее первая отлучка.

Несколькими часами позже, глядя на круто взбитую перину облаков, подстилавшую брюхо самолета, Клара вспоминала годы, проведенные в семье, свое детство и юность. Отец и мать не были плохими родителями. Они никогда ни в чем ей не отказывали. А главное она могла распоряжаться собой и своим временем, по той простой причине, что родителям было не до нее. Ведя светский образ жизни, они не очень интересовались внутренним миром своей единственной дочери.

Когда же она влюбилась в Гроссе и, вопреки требованиям родителей, последовала за ним, они вычеркнули ее из своей жизни, ответив полным забвением. Клара не простила им этого и знала, что не простит никогда. И все же не смогла себя заставить проигнорировать зов матери.

Клара попросила таксиста остановиться за полмили от дома, чтобы пройтись пешком по своим воспоминаниям. Огромный родительский дом, запечатлевшийся с детства как празднично-нарядный, наполненный смехом и голосами множества гостей, сейчас, сквозь сетку оголившихся ветвей, показался ей зябко съежившимся и даже унылым. Возможно причиной тому были деревья. За время ее отсутствия они выросли вдвое, став выше дома.

Что-то далекое и забытое шевельнулось в душе Клары. Здесь, на этой скамейке они часто сидели с бонной. На той аллее она упала с лошади, сломав ребро. А потом, повзрослев, с удовольствием предавалась верховой езде…

У этого фонтана, в котором сейчас плавали желто-рыжие кленовые листья, она любила сидеть с книжкой. А вот и их зеленые часовые – две голубые ели по обе стороны от парадного подъезда. Помнится, они были с нее ростом. А теперь, вон, надо задрать голову, чтобы увидеть их макушки.

Клара отыскала взглядом окно своей комнаты на втором этаже. Оно было плотно занавешено. Впрочем, занавешены были все окна в доме. На ее звонок вышла горничная – незнакомая, чужая женщина.

– Здравствуйте. Вам кого?

Вот так, милая, – усмехнулась про себя Клара. – В родительском доме тебя спрашивают: Вам кого?

– Я Клара, – сухо сказала она. – Где мои родители? В спальне?

– Да, мэм. Добро пожаловать. – Горничная была явно смущена, но это не помешало ей с любопытством уставиться на вновьприбывшую. – Могу я вас проводить?

– Не надо, – отрезала Клара, направляясь к широкой лестнице, ведущей на второй этаж.

Стук ее каблуков о белый мрамор ступеней гулко разносился по всему дому, оповещая отца и мать о прибытии дочери.

Клара остановилась на пороге родительской спальни, той самой спальни, в которую с раннего детства ей запрещалось заходить. Это была огромная светлая комната с тремя окнами и старомодной вычурной мебелью.

Среди горы подушек желтым пятном выделялось сморщенное старческое лицо. На одеяле покоились две такие же желтые высохшие руки. Мать сидела в глубоком кресле, обтянутом белой кожей – постаревшая и располневшая. Если бы Клара встретила родителей где-нибудь в другом месте, не исключено, что она бы их просто не узнала.

Не здороваясь и не улыбаясь, она молча смотрела на этих двух стариков, будто заново знакомилась с ними. Они, в свою очередь, изучали ее с той же смесью любопытства и отчуждения.

– Ну, что же ты застряла в дверях? Проходи, – первой не выдержала мать. – Не бойся, отец еще жив. Ты не опоздала.

Бросив на нее укоризненный взгляд, Клара подошла к кровати, склонилась над отцом. Но не поцеловала его, а лишь накрыла ладонью его холодную, сухую, как древний пергамент, руку.

– С чего это ты вздумал хандрить, Dad? – Она все-таки улыбнулась.

– Так ведь время уже. – Он тоже попытался улыбнуться. – Рад тебя видеть, дочь. Нам с матерью очень тебя не хватало.

Напряжение наконец разрядилось. Общение обещало быть мирным, даже семейным.

– Ну а теперь скажите, что с папой ничего страшного, что вы нарочно это придумали, чтобы заманить меня… домой, – потребовала Клара, сама не веря тому, что говорит, поскольку все поняла с первого взгляда.

– Рады бы, – мрачно отозвалась мать. – Но он действительно серьезно болен. Врачи дали ему неделю, от силы две на то, чтобы успеть привести в порядок свои дела.

Клара промолчала. Все, что она могла бы в этой ситуации сказать, прозвучало бы фальшиво.

Больной прикрыл веки. Глубоко запавшие, будто провалившиеся в глазницы глаза, почти лишенный растительности, обтянутый сморщенной кожей череп – этакая распеленутая египетская мумия.

– Пойдем в столовую, – предложила мать. – Ты наверняка голодна с дороги. А он пусть отдохнет… Honey, попытайся поспать немного.

– А разве еще не время сделать морфий? Без этого я не усну, – не открывая глаз, умоляюще пробормотал он.

– Нет, honey. Ты же знаешь, следующий укол на ночь.

– Ради такого случая можно бы сделать и исключение! – с неожиданным раздражением накинулся он на жену. – Или ты хочешь, чтобы я запомнился дочери корчащимся и скулящим от боли?

– Хорошо, хорошо, Стэнли. Я поговорю с сиделкой. Только, умоляю, не нервничай.

За обедом Клара упрекнула мать:

– Почему ты ничего не сказала мне, когда у него это только начиналось? Гроссе делает чудеса, вытаскивая людей с края могилы. Он мог бы…

– Не смей упоминать при мне этого имени! – гневно выкрикнула женщина, и все ее три подбородка заходили ходуном, как студень на подносе нерадивой служанки. – Даже ценой собственной жизни отец не принял бы помощь от этого выродка. И от тебя тоже, потому что ты путаешься с ним.

– Опять за старое! Ты для этого вызвала меня сюда, мама? – Клара отшвырнула с колен салфетку, намереваясь покинуть стол.

Женщина крепко ухватила ее за руку, силой удерживая на месте.

– Извини. Я не хотела. Вырвалось. Не время сейчас для ссор и обид.

Семейная трапеза закончилась в полном молчании. Поднимаясь из-за стола, мать сухо спросила:

– Наверное хочешь отдохнуть с дороги? Твоя комната ждет тебя. Надеюсь, не забыла, где она находится?

– К сожалению, у меня слишком мало времени. Завтра я должна буду вернуться. Так что отдохну в самолете.

– Как!? Уже завтра?.. Впрочем, другого от тебя я и не ждала. Что ж, наверное ты сама знаешь, что делаешь.

– Я могу побыть с отцом?.. Если, конечно, он захочет.

– Можешь. Только постарайся его не раздражать. Из-за этих ужасных, мучительных болей он легко выходит из себя. А я пока прилягу. Кажется, давление опять подскочило.

Они так и не спросили друг друга, как каждой из них жилось все эти годы. Клара поймала себя на мысли, что не только не соскучилась по матери, но и уже тяготится ею, мечтая поскорее уехать.

Отец лежал в той же позе, на спине. Его широко открытые глаза бездумно смотрели в потолок. Рядом – не на белом кожаном кресле хозяйки, а на обычном стуле, дремала сиделка. Клара тронула ее за плечо.

Сиделка вскочила, виновато моргая.

– Мне уйти, мэм?

Клара кивнула, и когда женщина закрыла за собой дверь, заняла ее место.

Теперь взгляд больного был устремлен на дочь. А она сидела, глядя в пол, не зная, о чем говорить.

– Ты хоть довольна своей жизнью? – неожиданно спросил отец. – Я хотел бы знать, оправдалась ли в твоих собственных глазах жертва, которую ты принесла на алтарь своей любви. Ты понимаешь, о чем я говорю.

Клара укрылась под ресницами от его пытливо-насмешливого взгляда. Что она могла ответить. Что ее жизнь сплошной кошмар? Что она изнывает, умирая каждый день, от конфликта с самой собой? Что она любит монстра в облике человеческом?

– Нет, папа, недовольна, – холодно призналась Клара. – Но обсуждать эту тему мы с тобой не будем, ладно.

– Помоги мне сесть, – попросил он. – Я хочу лучше видеть тебя.

Клара подложила еще пару подушек под голову больного и, приподняв его за плечи, помогла принять полусидячее положение. Она обратила внимание, что отец стал легким, как ребенок.

– Оказывается, подводить итог собственной жизни – занятие довольно интересное. – Тон был будничным, почти равнодушным, как если бы он говорил о чем-то несущественном. Но Клара понимала, это напускное. – Вот лежу на этом супружеском троне и год за годом листаю странички нашей семейной летописи.

– Что ж, тебе действительно есть, что вспомнить, – отозвалась Клара, как могла, дружелюбно. – Вы прожили с мамой интересную, веселую жизнь. Такое не каждому удается.

– Увы, всему приходит конец. Думаю, она тоже не долго протянет. Здоровье у нее никудышное, да и возраст… К великому нашему сожалению, у нас нет других детей. – О, он меньше всего был расположен ее щадить. – Так что, все наше состояние по закону должно перейти к тебе.

Клару коробили эти разговоры, хотя они были абсолютно естественны в положении отца. Ей хотелось сказать ему что-то теплое, поддержать его, ободрить, но слова почему-то застревали в горле.

– Мне ничего не нужно, папа! У меня все есть, – только и сказала она.

– Не притворяйся. Я знаю о тебе гораздо больше, чем ты думаешь. Но мною руководит вовсе не забота о твоем будущем, которое ты сама убила, а нежелание пустить по ветру то, чем мы владеем. А ты – наша единственная и прямая наследница. Мое завещание нотариус огласит после моих похорон. Разумеется, в нем заранее оговорено, что, пока твоя мать жива, все останется без изменений.

– Папа! Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Я буду говорить о том, Клара, что для меня сейчас важнее всего! – Он возвысил голос. – Итак, в своем завещании я предусмотрел один пункт. И хотел бы, чтобы ты услышала о нем от меня лично, а не постфактум, через нотариальный бланк. Ради этого твоя мать, по нашему обоюдному решению, и вызвала тебя сюда.

Сощурясь, Клара бросила на него быстрый, проницательный взгляд. Значит, ни мать, ни отец и не собирались искать с ней примирения, даже перед лицом смерти. Тогда чего же они от нее хотят?

– Но сначала я расскажу тебе одну страшную историю, – начал отец усталым, надтреснутым голосом, глядя мимо нее куда-то в стену. – Не выдуманную, не из фильма ужасов, а самую настоящую… Хотя, как человек грамотный, ты должна знать все это не хуже меня. Речь пойдет о мистической тайной организации, величавшей себя «Аненербе». Тебе знакома такая?

– Отец, ты собираешься прочесть мне лекцию о нацизме? Сейчас?! – поразилась Клара.

– Именно о нацизме и именно сейчас. А ты, как хорошо воспитанная девочка, будешь сидеть и слушать своего умирающего отца. И стараться не перебивать его. Потому как сил у меня осталось не так уж много.

Клара нахмурилась, закусив губу.

– Возомнив себя прямыми наследниками древней Атлантиды, – начал он, – нацисты собирали по всему свету доказательства избранности арийской расы и, соответственно – ущербности всех прочих рас, неарийских. Полсотни научно-исследовательских институтов Аненербе перелопатили ради этой идеи тонны рукописной макулатуры – рунические письмена, зороастрийские монускрипты, санскритские трактаты и прочее. Со Второй Мировой Войной их поиски доказательств… стали куда более конкретными, а главное – наглядными…

От волнения или от жестоких болей отец тяжело дышал. Приступы сухого лающего кашля мешали ему говорить, но он упрямо продолжал, задавшись целью высказаться до конца.

– По распоряжению Гиммлера аненербовцы приступили к, так называемым, антропологическим исследованиям. Звучит безобидно, не правда ли. И вполне научно. На практике же это были зверские массовые убийства и бесчеловечные опыты над людьми… – Он опять закашлялся. – Будь добра, подай мне с тумбочки стакан воды…

Старик отпил пару глотков, перевел дух и снова заговорил:

– Бесперебойными поставщиками человеческого сырья для них были концлагеря. С их помощью нацисты создали огромную антропологическую коллекцию черепов и скелетов всех существующих рас… в том числе и арийской. Для столь возвышенной цели они не жалели даже представителей собственной элиты. Да и как иначе можно доказать преимущества арийского черепа над неарийским! – саркастически добавил он. – Ведь истина познается в сравнении… Наиболее характерные и типичные экспонаты для будущей коллекции отбирались в лагерях заранее. Их фотографировали, записывали с немецкой педантичностью все необходимые данные, и только после этого умершвляли особым путем, дабы не повредить коллекционное сырье. Затем головы отделяли от туловища и в специальных жестяных жбанах с консервирующим раствором доставляли в институты Аненербе, где уважаемые ученые мужи их тщательно изучали и классифицировали…

– Папа! – взмолилась Клара. – Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Наберись терпения, я еще не кончил, – потребовал больной, сверкнув слезящимися глазами. – Исследовательская деятельность в Аненербе, как и всё в фашистской Германии, была поставлена на широкую ногу. Особенно старался Страсбургский университет анатомии, специально по такому случаю созданный. Война, порождавшая ощущение вседозволенности и безнаказанности, давала нацистам уникальную возможность эксперименти-ровать не на лабораторных крысах и кроликах, а непосредственно на человеке.

Они измывались над живыми людьми, кромсали и перекраивали их плоть, создавали чудовищных гибридов. Им, видите ли, было крайне необходимо проверить на подопытных военнопленных воздействие смертельных ядов, предельно низких температур или безвоздушного пространства, определить болевые пороги и пределы возможностей человеческого организма в экстремальных состояниях. Они хладнокровно наблюдали сквозь смотровые окна барокамер за предсмертными муками несчастных, длившимися иногда часами. И совершали эти зверства не маньяки-убийцы, не шизофреники-садисты, а высококвалифицированные ученые. Врачи, дававшие клятву Гиппократа! – Голос больного фальцетом взвился ввысь и оборвался.

Некоторое время он лежал, не двигаясь, с закрытыми глазами. Кларе показалось даже, что отец уснул или, хуже того, умер. Она сидела, боясь шелохнуться, боясь окликнуть его. Наконец, он резко открыл глаза и снова заговорил:

– Одним из таких врачей-оборотней был некто Макс Отто, хирург и многообещающий ученый Страсбургского университета анатомии – родной отец Эриха Гроссе! – Сделав выразительную паузу, он наблюдал за реакцией дочери, пытаясь угадать, явилось ли услышанное для нее откровением. – За сотни замученных и садистски умершвленных людей Макс Отто был приговорен к смертной казни и закончил жизнь на виселице.

– Папа, ты заблуждаешься! – воскликнула Клара. – Эрих никак не может быть сыном нациста. Тогда ему должно было бы быть сейчас уже под шестьдесят лет. Я правда не видела его паспорта, но знаю… в первую очередь по его внешнему виду, что ему не больше сорока. То есть, когда он родился, твоего Макса Отто уже не было в живых.

– Мои сведения абсолютно достоверные и переубедить меня невозможно. Так что ты лучше проверь свои.

Клара не стала возражать умирающему.

– Я не знаю и не желаю знать, чем конкретно, как врач, занимается Эрих Гроссе. Но верю в поговорку, что яблоко от яблони не далеко падает. На нашу беду и к нашему великому позору, наша единственная дочь стала любовницей и сподвижницей сына нацистского преступника.

Клара хранила молчание.

– Мы не смогли воспрепятствовать этому. И вот сейчас, находясь одной ногой в могиле, я предпринимаю последнюю попытку помешать тебе замарать нашу кровь, наше имя. В моем завещании оговорено, что ты сможешь вступить в права наследования лишь при одном неприложном условии: если не станешь матерью ребенка, рожденного от Эриха Гроссе.

Презрительная улыбка тронула губы Клары.

– Вам с мамой никогда не удавалось заставить меня смотреть на мир вашими глазами. Просчитались вы и на сей раз. Я ведь ясно сказала, что мне ничего от вас не нужно. А следовательно и условия твои, отец, теряют всякий смысл.

Теперь они молчали оба. Мучительно долго. И умирающий наконец сумел понять, что не с того конца искал пути воздействия на дочь. Он заговорил вдруг совсем другим тоном – мягким, любящим, почти молящим:

– А если я, безо всяких условий, попрошу тебя исполнить последнюю волю отца? Неужели ты откажешь мне, дочка?

– Мне нет нужды давать тебе обещания, – ответила она сухо. – У меня никогда не будет от него ребенка. Гроссе бесплоден. Он сам сказал мне об этом. Так что ты можешь быть абсолютно спокоен.

Больной удовлетворенно кивнул:

– Что ж, спасибо и на том. А теперь, извини. Я ужасно устал. Уходя, попроси поскорее придти сиделку.

Неделю спустя Кларе пришлось вторично посетить родительский дом, на сей раз в черном одеянии.

Дни складывались в месяцы, а Клара все не решалась задать Гроссе мучивший ее вопрос. Но как-то раз, когда они отдыхали за ланчем, в промежутке между двумя дневными операциями, она все-таки рискнула:

– Эрих, заранее извини меня, но мой отец перед смертью сказал мне странную вещь. И я хотела бы понять, откуда у него была такая уверенность.

– О чем ты? – с полным ртом спросил Гроссе, недовольный тем, что ему мешают есть.

– Он сказал… еще раз извини, что ты сын… нацистского преступника Макса Отто.

Вздрогнув, он перестал жевать, сверля ее недобрым изучающим взглядом, словно решая для себя, как правильнее поступить – ответить или выставить ее за дверь. И наконец с пафосом изрек:

– Мой отец был патриотом и выдающимся ученым Третьего Рейха. А кем его окрестило быдло, которому не дано было понять величия и тайного смысла осуществляемых нацизмом преобразований, меня не волнует.

Клара даже рот открыла от удивления.

– Эрих, но ведь этого не может быть!

– Не может быть чего?

– Элементарная арифметика. Когда его… когда его казнили, тебя еще не было на свете.

Гроссе передернуло от ее слов, но он не подал виду.

– А разве ты знаешь сколько мне лет? – с усмешкой спросил он. – Разве ты когда-нибудь меня об этом спрашивала?

– …М…можно спросить сейчас?

– Считай, что спросила. Так вот, мне уже пятьдесят пять, моя девочка.

– Не-ет, – Клара отвергающе замотала головой. – Ты шутишь.

– Это что-нибудь для тебя меняет? – прищурясь, поинтересовался он.

– Конечно нет. Просто я не могу поверить.

Перед ее мысленным взором всплыли Канарские острова. Получается, что там, у дерева Дракона, она впервые встретила не юношу, а зрелого мужчину, которому уже тогда было за сорок. Да как же такое возможно? Клара не могла даже решить для себя, что на нее подействовало сильнее – его гнилые корни или его возраст.

– Ладно, – сдержанно проговорила она, взяв себя в руки. – Есть много на свете людей, выглядящих намного моложе своих лет. Это только делает тебе честь… Со вторым смириться будет труднее.

– Это с чем же ты пытаешься смириться? – выкрикнул он, задиристо и агрессивно, заставив Клару испуганно съежиться. – Да ты сначала дотянись до этих людей. До моего отца.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что гордишься им, что нацизм был для человечества не бедствием, а благом? – тотчас ощетинилась Клара.

– Смотря для какой его части. Конечно не для той, ущербной и убогой, что подлежала чистке, что дрожала от животного страха на операционных столах, в концлагерях и в камерах крематориев. Как дрожат ежедневно на бойнях сотни тысяч коров, овец и свиней, обреченных на заклание. Но разве думает всемогущий хомо сапиенс об их страхах и предсмертных муках, когда любуется в мясной лавке аппетитной вырезкой, ребрышками, окороками, когда, подоткнув под жирный подбородок салфетку, вооружается ножом и вилкой в предвкушении сочного бифштекса? Для апологетов Третьего Рейха истребляемые ими дворняжки рода человеческого были даже не домашней скотиной, а мусором, засоряющим Землю, оскверняющим высокое звание Человек. Они не сомневались, что совершают благое дело, поскольку действовали по космической подсказке.

– По какой подсказке!?

– Самые продвинутые и способные парапсихологи, экстрасенсы, медиумы, контактеры, телепаты и ясновидящие осуществляли для Рейха спиритические выходы на внеземных Неизвестных, или, как они их еще называли – на «Умы Внешние» – из созвездия Плеяд.

– И что же, эти «внешние» приказывали им истреблять миллионы ни в чем не повинных землян!? – возмутилась Клара. – Да твои нацисты были элементарными садистами. Или перепрограммированными зомби. Не может ведь человек, находящийся в здравом уме, творить такое. Если они и вступили с кем-то в сговор, то уж наверняка не с Высшим Космическим Разумом, который есть Любовь и Добро, а с самим Сатаной.

– Дорогая, есть в мире закономерности, недоступные для понимания обычного смертного. Войны, эпидемии, моры, стихийные бедствия – все это, регулируемое свыше, самоочищение планеты от излишков и мусора. Так ураганный ветер валит в лесу сухостой, расчищая дорогу молодой здоровой поросли. Одной из подобных чисток явилась Вторая Мировая Война. Нацизм был лишь орудием Космических Сил. Но орудием не слепым, не пассивным, а самоуправляемым! И в этом его уникальность.

Отодвинув тарелку с недоеденным ланчем, Гроссе поудобнее устроился в кресле. Его холеные аристократические руки, как львиные лапы Сфинкса, гордо покоились на подлокотниках, голова откинулась назад, нацелившись на Клару острым подбородком, а взгляд как бы обратился внутрь себя.

– Ты даже представить себе не можешь, какая грандиозная работа проводилась в недрах тайных обществ нацизма. Концлагеря, крематории, нагнавшие страха на весь мир, это лишь та незначительная, черная часть работы, без которой нельзя было обойтись. «Акт творения не завершен, – гласила Доктрина Третьего Рейха. – Космический дух еще не отдыхает. Будем же внимательны к его призывам, передаваемым богами нам, жестоким магам, пекарям, месящим кровоточащее и слепое человеческое тесто! Печи Аушвица – это ритуал.»

Да, концлагеря с их крематориями были ритуальными жертвенниками зарождающейся религии боголюдей, – с пафосом вещал Гроссе. – Более того – учебным полигоном будущего устройства мира, которое они со всей тщательностью разрабатывали и готовили. Такие лагеря планировалось иметь повсюду для избавления от некачественного, второсортного человеческого сырья, превращения его в удобрение, в питательную среду для взращивания истинных представителей нордической расы.

Клара смотрела на него с ужасом, не веря своим ушам. Собственно, он не говорил ничего для нее нового. Но ее поражало то, как он об этом говорил.

– Увы, мир не заметил главного – глубинной эзотерической сущности нацизма, его вселенской миссии. Третий Рейх просуществовал всего дюжину лет, но ни до, ни после него история не знала такого грандиозного, так тщательно продуманного и спланированного процесса преобразования человечества. Причем осуществляемого не мессией-одиночкой, а целым государственным аппаратом, действовавшим в содружестве с политиками, военными, учеными и мистиками, как единый, слаженный организм! Все идеи, все действия нацизма зарождались в недрах их тайных обществ: «Господа Черного камня», «Черные Рыцари», «Черное Солнце», «Туле», «Вриль». И конечно «Черный орден СС».

– Я тоже кое-что знаю об этом. Что нацисты, например, позаимствовали свою бредовую идею о преемственной связи арийцев с мифической Атлантидой у Блаватской, из ее «Тайной Доктрины», – ввернула Клара. – Ну и какие же идеи посещали те бесчисленные черные братства?

– Они призваны были обеспечить господство арийской расы на всех уровнях – от физического до метафизического, внеземного. А руководил этим рейхсфюрер Гиммлер! Главный маг-практик нацизма. Ах, как он руководил!

Гроссе воздел глаза к потолку.

– Я мечтал бы оказаться одним из двенадцати рыцарей Внутреннего Малого Круга Черного ордена СС! Восседать в построенном Гиммлером Замке Вебельсбург за 35-метровым столом, на персональном дубовом троне с серебряной именной табличкой. Посвящение в рыцари сопровождалось торжественным обрядом вступления на «сверхчеловеческий» путь. Звучит? А знаками отличия членов тайного капитула «СС» были ритуальный кинжал и серебряное кольцо с черепом и рунической символикой.

– Тебе не кажется, что все это смахивает на детские игры? Ритуалы, обряды, символика, таинственность, псевдостаринные замки, – мрачно усмехнулась Клара. И сама же себе возразила. – О, нет, если это и были игры, то далеко не детские. Сектантский промысел сатанистов – вот что это было!

Гроссе лишь обдал ее сочувственно-презрительным взглядом. Он явно получал удовольствие от этой темы и от самого звучания милых его сердцу названий и символов.

Но Клара еще не услышала желаемого ответа на итересовавший ее вопрос. Гроссе ничего не сказал об экспериментах Аненербе. Ей хотелось посмотреть, какую мистическую базу подведет он под них.

– Я не о ритуалах и замках спрашивала тебя, а о том, чем занимались научно-исследовательские институты Аненербе.

– Им дано было задание найти источники особых, запредельных знаний – оккультных, мистических, космических, называй как хочешь, с помощью которых можно было бы создать богочеловека, обладающего сверхсилой, сверхсознанием. А заодно разрабатывали всевозможные виды оружия – от атомного до психотропного. Последнее – для манипулирования действиями людей через их психику. Чтобы добиться желаемых результатов, нужны были эксперименты, и не только с грубым физическим телом, но и на более тонком – ментальном, психическом, клеточном, генетическом – уровне, меняющем саму сущность человека и его структуру. Как ты не можешь понять! Они лепили, творили, выковывали – да, порой в муках – два принципиально новых типа человека: человека-хозяина, полубога и человека-робота. Зомби, если желаешь. И я горжусь… Слышишь, горжусь тем, что мой отец был в авангарде этих беспрецедентных космически-политических преобразований человечества. И сожалею, что они оказались временно преостановленными.

– Временно?!

– Разумеется временно. Не думаешь же ты, что все эти колоссальные наработки канули в лету, растворились в воздухе, ушли в песок. Что целая армия беззаветно преданных своему делу фанатиков с окончанием войны перестала существовать…

После этой беседы Клара осталась озадаченной и еще более сбитой с толку, чем до нее. Гроссе, вопреки ее ожиданиям, не только не опроверг выдвинутые против его отца обвинения в прямой причастности к деяниям нацистов, не только не стыдился своей преступной наследственности, но напротив – бравировал ею, преподнося идеи нацизма чуть ли не как свои собственные. Что это, терялась она в догадках – самозащита или убеждения?

ГЛАВА 6

От стены отделилась безмолвная фигура дежурного. Они прошли мимо, не взглянув на него.

Узкие, такие же серые, как холл, коридоры с редкими, наглухо закрытыми дверями петляли и разветвлялись справа и слева от них.

Здесь, в недрах невинно зеленеющего холма, гордо выставлявшего на всеобщее обозрение белокаменное детище Гроссе, притаилась другая клиника – подземная, о существовании которой никто даже не подозревал. У подземной клиники меж тем был свой, тщательно засекреченный персонал, своя клиентура, свои ученые и уникальные специалисты. И над всем этим так же безраздельно царил Гроссе.

Обе клиники причудливым образом дополняли и поддерживали друг друга. Нижняя сотнями невидимых нитей сплеталась с Верхней, пользуясь ее лабораториями, ее богатым практическим и экспериментальным опытом, результатами научно-исследовательских работ. «Клиническая больница ортопедии и травмотологии» трудилась в поте лица, являясь своеобразным полигоном, опытной базой для своей конспиративной сестры, составляя с ней единое, неразделимое целое, о чем никто из ее действующих лиц даже не подозревал.

Под видом благотворительности в нее попадал незначительный процент бедняков, безработных, людей, потерпевших жизненное крушение. Поистине манной небесной бывали для Гроссе несостоявшиеся самоубийцы, одинокие бродяги, одним словом – «отбросы общества», которыми никто уже не интересовался. Те из них, кто не успел еще окончательно разрушить свой организм, а следовательно представлял определенную «сырьевую» ценность, исчезали бесследно в стенах клиники. Фальшивые медицинские свидетельства, констатирующие смерть, вполне устраивали местные власти.

Но, к великому неудобству Гроссе, на бесперебойность, а главное – на качественность подобного «сырья» рассчитывать не приходилось. А потому в исключительных случаях он вынужден был идти на риск, прибегая к гангстерским методам, которые в принципе были противны его природе. Грубая работа вступала в противоречие с его представлениями о себе и своей роли в мировой науке. Но на помощь приходил неизменный девиз: Великие цели требуют великих жертв.

Разумеется, потайной ход, которым пользовался исключительно Гроссе со своей помощницей, не был единственным каналом связи между двумя клиниками. Основное сообщение осуществлялось через подвальные этажи Верхней клиники, где находились подсобные помещения и паркинги. Отсюда, в наглухо закрытых машинах «Скорой помощи», можно было ввести и вывести все, что угодно и кого угодно.

Стальные, пуленепробиваемые ворота с кодированными запорами вряд ли могли возбудить чье-либо любопытство или подозрение, поскольку с наружной стороны они ничем не отличались от множества других ворот и дверей, ведущих на склады, в мастерские, в раздевалки и офисы для работников гаража и так далее. Заведующий паркингом – доверенный сотрудник Нижней клиники, бдительно охранял подступы к ней.

– Зайдем на минутку к донору, хочу на него взглянуть, – сказал Гроссе, толкнув одну из глухих, никак не обозначенных дверей.

Клара нехотя шагнула за ним следом и остановилась в тени бетонной ниши, заранее зная, как будет развиваться гроссовский фарс и не желая принимать в этом участия.

В небольшой унылой комнате, где всю мебель составляли кровать, тумбочка да пара стульев, находились двое: пожилая женщина в белом халате и чернокожий подросток в полосатой пижаме. Он сидел на подушке больничной койки, обхватив руками острые коленки, и при виде вошедших затравленно уставился на них, часто моргая. Как дикий звереныш в клетке, которому безумно хочется убежать, да некуда. Женщина, вскочив со стула, замерла в подобострастно-выжидательной позе.

– Hi, Joe, – приветствовал пленника Гроссе, таким тоном, будто они были знакомы всю жизнь и лишь вчера расстались.

В ответ паренек только крепче сжал зубы, тщетно пытаясь унять их лихорадочную дробь.

– Тебе холодно? Никак простудился? – В голосе незнакомца озабоченность. Он протянул руку ко лбу пленника.

Тот отпрянул и, прижав подбородок к груди, еще чаще захлопал ресницами из-под черного облака буйно вьющихся волос.

– Ты боишься меня?! – искренне удивился Гроссе.

– Джо, доктор всего лишь хочет узнать, нет ли у тебя температуры, – вмешалась пожилая медсестра. – Врачей бояться не следует.

Ее подопечный лишь переводил взгляд с заботливого доктора на скрывавшуюся в тени неподвижную фигуру женщины, еще глубже забившись в угол постели.

– Не дури, Джо, – одернул его Гроссе тоном школьного наставника. – Я пришел, чтобы обследовать тебя: измерить давление, пульс, выслушать легкие и сердце. Это займет всего несколько минут и, как ты понимаешь, совсем не больно.

– А чего ради вы должны меня обследовать?! – взвизгнул юнец, и голос его сорвался. Влажные колечки волос налипли на высокий, округлый лоб, бледно-сиреневые, по-детски оттопыренные губы дрожали, а глаза, из-за фосфоресцировавшей голубизны белков, светились на черном фоне лица, как болотные огни среди ночи. – Зачем меня схватили? Зачем привезли сюда? Кто вы? Что вам надо? Вы хотите убить меня? Но за что? Что я вам сделал? – Подросток перешел на крик. Он был близок к истерике.

«Сиделка» приняла позу боевой готовности. Гроссе молча пережидал, когда иссякнет этот каскад выплеснувшихся эмоций и слов.

– Отпустите меня! На что я вам? У меня ж ничего нет. Я хочу жить… – На последней фразе пленник сорвался и как-то сразу обмяк. Его большущие глаза наполнились слезами. Всхлипывая и шмыгая приплюснутым ноздрястым носом, он, теперь уже жалобно, продолжал подвывать: – Ну пожалуйста, дяденька, не убивайте меня. Очень вас прошу…

Перед Гроссе сидел большой, долговязый ребенок, насмерть перепуганный, готовый в любую минуту разреветься и завопить во все горло: «Ма-ма!!!»

– С чего это ты взял, дуралей, что тебя хотят убить? – Голос Гроссе стал отечески-укоризненным. Он опустился на край постели, прикрыл ладонью холодную от пота, нервно вздрагивающую руку паренька, которую тот не успел отдернуть, и заговорил доверительно и участливо, глядя ему в глаза: – Понимаешь ли, весь фокус в том, что ты, дружок, болен. Мы не сказали тебе этого сразу, чтобы не напугать. А получилось кажется наоборот. Ты на горячую голову нафантазировал себе черт знает что.

Придуманный на ходу довод был мало убедителен, но запуганный, одуревший от страха юнец уцепился за него, как тонущий – за спасательный круг. От Гроссе не ускользнули искорки совсем уже другой тревоги, промелькнувшие в его глазах.

– Гретта! – обратился от к сиделке, – Дайте-ка сюда результаты анализов больного.

Мальчик настороженно наблюдал за обоими. В нем и впрямь затеплилась надежда. Выходит он попал в руки доброжелателей, а не злодеев, и все не так уж пугающе безнадежно.

Клара продолжала стоять на том же месте, прямая и неподвижная, будто проглотила кол или окаменела.

Гретта протянула Гроссе несколько отпечатанных лабораторных бланков. Он пробежал их взглядом и с озабоченным видом покачал головой.

– Вот видишь, Джо, я так и думал. Мои опасения подтвердились.

– Но у меня ничего не болит…

– Пока не болит! Тебе удалили аппендикс, не так ли? – Гроссе отметил изумление в глазах мальчика и удовлетворенно продолжил: – Больница была скверная. Они занесли тебе в рану инфекцию, в результате которой развился гнойный процесс. И теперь не только твое здоровье, но и твоя жизнь под угрозой.

Глаза парнишки совсем округлились, а шоколадного цвета радужка слилась с расширившимися зрачками, отчего на врача-спасителя смотрели сейчас две черные, бездонные дыры.

– И что теперь со мной будет? – еле слышно пролепетал он.

– Все будет Окэй, если доверишься мне. Одна очень маленькая, совсем легкая операция, и ты снова здоров. Снова на воле, со своими друзьями и с мамой, которая шлет тебе поклон и просит быть благоразумным и мужественным, как настоящий мужчина. Ведь ты ее единственная опора и надежда.

– Как!? Вы знаете мою маму?! – вскричал Джо. – Это правда? Вы видели ее? И она знает, где я?

– Глупыш. А разве могло быть иначе? Тетушка Бетси и твой дядя Том сами обратились ко мне за помощью. Кому ж, как не им, знать о твоем недуге. Тебя увезли силой, уж ты не обессудь. Они уверяли, что добровольно в больницу ты не пойдешь.

– И то верно. Не пошел бы. – Магические имена «Бетси» и «Том» сделали свое дело. Лицо пленника прсветлело, насколько позволял черный с сизым отливом цвет его кожи. Утихла дрожь. После пережитых волнений и самых страшных предчувствий он согласен был на любую операцию, лишь бы живым вернуться домой.

– Мама непременно придет навестить тебя. Возможно даже я разрешу ей остаться, чтобы ухаживать за тобой. Если, конечно, ты будешь умницей.

Он послушно кивнул, и на лице его появилось подобие улыбки.

– Так как, Джо, доверишься мне? Будешь делать все, как я скажу?

– Да, доктор, – пролепетал полностью укрощенный подросток.

– Вот и договорились. А теперь ты пойдешь за тетей Греттой. И помни, операция совсем легкая и не опасная. Пустяковая, можно сказать. Ты ничего даже не почувствуешь, обещаю тебе… Гретта, приступайте.

Ободряюще похлопав парня по мокрому от пота плечу, Гроссе вышел из палаты, брезгливо обтерев об себя руку. Маска доброго доктора мгновенно слетела с его лица, уступив место привычной холодности.

Клара последовала за ним. Не глядя на нее, он свернул в отсек для пациентов, разительно отличавшийся от безликих серых коридоров, через которые они только что прошли. Здесь зловещую мрачность глухих стен смягчали деревянные панели с цветными репродукциями, а в дубовые двери больничных палат были врезаны окошки, задернутые изнутри занавесками.

– Ты отправляйся в операционный отсек, – приказал Гроссе Кларе. – Лично проверь, все ли готово к трансплантации, и жди меня в донорской. А я наведаюсь к реципиенту. Этот тоже там по-своему с ума сходит. Прямо беда с ними. Превратили меня в сюсюкающую няньку, – ворчливо пожаловался он, но не получил от Клары сочувствия.

Ничего ему не ответив, она молча продолжила путь.

Задумчиво и мрачно посмотрев ей вслед, Гроссе постучался в одну из палат и, не дожидаясь ответа, по-хозяйски распахнул дверь. В большой просторной комнате было светло, как днем, от скрытых в панелях неоновых светильников. Мягкая, удобная мебель, настенный телевизор, письменный стол с компьютером, широкая полностью механизированная кровать – не кровать, а целый агрегат, при необходимости превращавшаяся в кресло, каталку, операционный стол.

– Хэлло, сэр! – Голос Гроссе снова бодр и дружелюбен. – Как спалось?

– И вы еще спрашиваете. – Худосочный человек с морщинистым, болезненным лицом с трудом сдерживал раздражение. – Присаживайтесь, доктор. Чего-нибудь прохладительного? – Он потянулся к бару-холодильнику.

– Не беспокойтесь, – остановил его Гроссе. – Лучше без проволочек перейдем к делу.

– Без проволочек, говорите? – Передразнил его желчный старик. – Вы тут вероятно забыли, что я человек занятой, что у меня каждая минута деньги, что я не имею ни права, ни возможности так расточительно обращаться со своим временем.

Гроссе холодно выслушал отповедь и попытался прояснить клиенту ситуацию:

– К сожалению, у нас пока нет инкубатора для выращивания доноров. Мы зависим от случая. А случай, увы, не всегда работает на нас. Для того, чтобы как можно скорее решить ваши проблемы, нам пришлось пойти на дополнительный риск, что в нашей работе крайне нежелательно. Кстати, это найдет отражение в вашем счете. Ну а что касается вашего драгоценного времени, так, смею заверить, что если бы сейчас вы не теряли его здесь – у меня, то в очень скором будущем его не осталось бы вовсе. – В стальных глазах Гроссе вспыхивали недобрые желтые искорки, никак не вязавшиеся с его нарочито любезным тоном.

– Вы жестоки, – пробормотал клиент, поморщившись.

– Как врач, я обязан говорить вам правду. Результаты сканирования подтвердили мои опасения: опухоль злокачественная. А это, мой друг, как понимаете, конец. – Он сделал выразительную паузу, поудобнее устроился в кресле и продолжил: – Однако, к счастью, лимфатические узлы пока не содержат включений, а тумор целиком локализован в печени. Это позволит нам удалить печень тотально, заменив ее донорской. Надеюсь, вам не надо объяснять, с чем на сегодняшний день сопряжено трансплантирование живого, жизненноважного человеческого органа?

– Потому-то я и обязался перевести на ваш счет астрономическую сумму, – колюче парировал больной, обозначенный в досье, как «реципиент Р.О.»

– Астрономическая сумма, как вы изволили выразиться, плата не только за мое мастерство и мой риск, но, в первую очередь, это плата за вашу жизнь, – напомнил Гроссе. – Или вы оцениваете ее дешевле?

– Не будем ссориться, – пошел на попятную «Р.О.» Из заносчивого желчного бизнесмена он разом превратился в трясущегося за свою жизнь больного.

Сколько раз доводилось Гроссе наблюдать подобные превращения: болезнь, поразившая тело, попутно разъедает самоуверенность, высокомерие, спесь. Люди, привыкшие властвовать и повелевать, привыкшие верить во всемогущество денег, вдруг с ужасом осознают, что пред ликом смерти они столь же наги и беспомощны, как и любой, самый ничтожный бедняг. Правда всей своей врачебной практикой Гроссе доказывал обратное. Если некто располагал необходимыми средствами, он брался возродить угасающую в его теле жизнь. О, он отлично знал, каким жалким и сговорчивым становится человек, едва учуяв запах смерти. Не там, не на поле брани и не в экстремальной ситуации, где разум и врожденный инстинкт самосохранения подменяет аффект, а здесь – в гнетущей тиши больничной палаты. Знал и, пользуясь этим, умело манипулировал своими пациентами.

– Мы приступаем к операции через полчаса, – буднично-небрежным тоном сообщил он и, как бы вскользь добавил: – Разумеется, если вы не задержите нас.

– Я?! Вас? Вы шутите, доктор? – Больной казался растерянным и обрадованным одновременно. – Чем же я могу вас задержать, когда…

– Небольшая формальность.

– Я к вашим услугам, доктор.

– Согласно нашему договору, вы обязуетесь сохранять полнейшую тайну относительно всего, что связано с намеченной трансплантацией, в чем дадите мне сейчас расписку.

– Сейчас? Прямо перед операцией? – удивился больной. – Неужели нельзя…

– Нельзя, – сухо отрезал Гроссе. – С этим вопросом мы должны покончить до операции. Таково мое неприложное правило.

– Но, насколько я помню, в разговоре с вашим доверенным лицом о расписке не было и речи, – запротестовал тот. – Расписка это документ. Улика.

– Совершенно верно. Наше стремление оградить себя от всякого рода неожиданностей вполне естественно. В случае, если у вас возникнет желание поделиться с кем-либо о том, как и где вам помогли исцелиться, мои люди, в первую очередь, постараются лишить вас того, что сегодня я намерен вам подарить…

– Вы хотели сказать продать, – не удержался от замечания Р.О.

Гроссе лишь презрительно скривил губы и продолжал тоном человека, чувствующего себя хозяином положения:

– Кроме того, документ, который вы сейчас напишете, немедленно будет предан огласке, и вас, естественно, обвинят в соучастии, поскольку в документе будет ясно обозначено, что мы действовали с вашего ведома и согласия. Однако, – тон Гроссе смягчился, став почти дружелюбным, – я ни на минуту не сомневаюсь, что до подобных мер дело не дойдет. Что у вас хватит благоразумия и элементарного чувства признательности к своим спасителям. А следовательно никто никогда не узнает о существовании этого документа.

Больной медлил с ответом. И как бы между прочим спросил:

– Ну а если бы я передумал и отказался от ваших услуг?

По непроницаемому лицу Гроссе скользнула зловещая улыбка.

– Позвольте ответить вопросом на вопрос: А как бы вы поступили на моем месте в подобном случае?

Почувствовав, как лоб его покрывается холодной испариной, Р.О. поспешно сказал:

– Давайте сюда ваш документ.

Гроссе вытащил из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок и развернул перед ним отпечатанный на компьютере текст.

– Перепишите это собственной рукой и поставьте подпись и дату. Что у вас там есть из прохладительных напитков? В горле пересохло.

– Кока-кола? Апельсиновый сок? Содовая? – с не ускользнувшим от Гроссе заискиванием тотчас перечислил Р.О.

– Я бы выпил тоник без ничего.

– Скажите, доктор, каков процент риска во всей этой затее? – подавая ему пузатую бутылочку, поинтересовался больной.

– Минимальный, – не задумываясь, ответил Гроссе. – Не больше, чем при обычной аппендэктомии.

– Пытаетесь успокоить? – Больной уже сидел перед чистым листом бумаги с ручкой наизготове.

– Видите ли, несовместимость тканей донора и реципиента, опасность отторжения имплантированного органа, как проблема, для меня давно перестала существовать. Приступайте, пожалуйста, и побыстрее. Мы попусту теряем время. А время – самая дорогая вещь на свете… после жизни, разумеется. Время и жизнь! Пожалуй, это одно и то же. Время это живая ткань Жизни.

Взяв с тумбочки книгу, Гроссе рассеянно просматривал ее, пока Р.О., сутуло склонившись над столом, переписывал печатный текст.

– Не забудьте поставить подпись и дату, – напомнил он.

Пододвинув к нему расписку, больной встал, нервно прошелся по комнате. Гроссе перечитал написанное им и, спрятав в карман оба листка, направился к двери.

– Сейчас за вами придет сестра, – бросил он уже через плечо. – И. верьте мне, у вас нет причин для беспокойства. Я работаю без брака.

Он вышел, не закрыв двери, так как сотрудница уже ждала в коридоре.

ГЛАВА 7

Хирургическое отделение, помимо операционной, имело три предоперационных помещения. Одно выполняло свое прямое назначение – подготовку хирургов и их ассистентов к предстоящей операции. Два других предназначались для реципиента и его донора.

Клара поджидала Гроссе в донорской. Он вошел, как всегда, стремительно, бросив на нее быстрый сканирующий взгляд.

– Можно начинать, сэр, – отрапортовала она. В такие минуты между ними не существовало близости.

– Контейнеры с консервантами?

– Доставлены, сэр. – Она заставила голос звучать деловито и ровно. Но, не удержавшись, спросила: – Разве они нам понадобятся? Почему бы не ограничиться одной печенью? А на ее место вшить что-нибудь из законсервированных отходов – печень прошлогоднего реципиента С.Т., например. Молодой крепкий организм парня сумел бы побороть цирроз. – Клара отчетливо читала нетерпение и недовольство на лице Гроссе, но, не желая отступать, продолжала: – Есть ведь и другой вариант: оставить парню кусочек его собственной печени, и тогда у обоих печень отросла бы до нормальных размеров.

Выстрелив в нее испепеляющим взглядом из-под насупленных бровей, Гроссе хрипло рявкнул:

– Ради чего? Ты полагаешь возможным отпустить его на волю?

– Н…не обязательно. Вы…Ты сам говорил, что живые органы надежнее и сохраннее консервированных. Он мог бы жить в клинике… пока.

– Тешишься самообманом? Думаешь, если, по-страусиному, сунуть голову в песок, можно спрятать и все остальное? Ты сделала свой выбор. Вот и придерживайся его. И не морочь мне голову сентиментальным нытьем перед самой операцией.

Он раздраженно прошелся по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Остановился перед нею, перекатывая вес тела с пятки на носок и обратно, и наконец сказал:

– Нужно быть круглой дурой, Клара, чтобы не понимать, что участь донора, попавшего сюда, заранее предрешена, что обратного пути для него нет и быть не может. И все же клянчишь невозможного. Ладно, пусть будет по-твоему. Я сохраню ему жизнь… в том виде, в каком сочту нужным. – Он как-то странно – зловеще и загадочно усмехнулся.

Сговорчивость не в характере Гроссе, и Клара не поверила ему. Но благоразумно предпочла промолчать. Впрочем одного ее вида оказалось достаточно, чтобы он вспылил.

– Я устал от увещеваний. Донора успокаивай, реципиента уговаривай. Вот только тебя мне и не хватало.

Обиженно поджав губы, она отвернулась.

Помещение для доноров преследовало тайную цель – скрыть свое назначение, обмануть бдительность жертвы. Обычная мебель, на стенах несколько отвлекающих гравюр фривольного содержания. Передвижной столик с медикаментами скрыт за китайскими расписными ширмами.

Джо привели именно сюда. Он остановился посреди комнаты, пугливо озираясь по сторонам и крепко, по-детски держась за руку Гретты, будто она могла защитить, уберечь от щемящей сердце неизвестности. Очевидная умственная недоразвитость этого чернокожего парнишки облегчала задачу его вольным и невольным палачам.

– Иди сюда, мой мальчик. – Голос Гроссе снова журчал, как ласковый ручей. – И помни, мама просила тебя быть мужественным.

Неохотно отпустив руку Гретты, пленник шагнул вперед.

Женщина отвернулась, но Клара успела заметить слезы, блеснувшие в ее глазах. Заметил и всевидящий Гроссе.

– Вы свободны, сестра. Сегодня вы мне больше не понадобитесь. Отдыхайте. – Он взглядом проводил ее до дверей и только после этого обратился к парню: – Джо, слушай меня и делай, что я тебе скажу.

Кларе неоднократно доводилось быть свидетелем, более того – испытывать на собственной шкуре способность Гроссе подчинять себе чужую волю. И все же каждый раз она с внутренним содрогаганием наблюдала этот зловещий ритуал.

– Сними одежду и ляг на тахту.

– Как, совсем раздеться? – Парнишка стыдливо покосился на Клару.

– Она врач, Джо. А врачей не стесняются. Ну же, не задерживай меня, поторапливайся. Чем скорее мы начнем, тем скорее все кончится.

Стараясь не смотреть на Клару, Джо стащил с себя несложную больничную одежду и лег на жесткий топчан, прикрытый красочным покрывалом с длинной бахромой.

– Умница. А теперь расслабься, дыши ровно и постарайся думать о чем-нибудь хорошем. Например о том, как ты скоро встретишься с мамой и с друзьями. Тебе сделают сейчас один маленький укольчик в руку, и ты уснешь.

– И ничего не буду чувствовать?

– Ровным счетом ничего. А когда проснешься в своей палате, все будет уже позади. И мы вместе посмеемся над твоими страхами.

Джо доверчиво улыбнулся и прошептал:

– Спасибо, доктор.

– Литический коктейль номер три, – скомандовал Гроссе, не отрывая взгляда от мальчишеского, словно вырезанного из черного дерева, лица.

Шприц еле заметно вздрагивал в руке Клары, когда она искала вену, стараясь не замечать устремленных на нее, тревожно застывших глаз.

Парнишка уснул мгновенно, как и обещал ему Гроссе, ничего не почувствовав. И уже никогда – Клара в этом не сомневалась – ничего не почувствует.

– Неужели нельзя обойтись хотя бы без этих ужасных спектаклей, – сдавленно прошипела она, глядя на распростертое полудетское тело, на ребра и тазовые кости, резко выступавшие из-под лоснящейся кожи цвета хорошо прожаренного кофейного зерна. На его впалый, упругий живот, который через несколько минут будет безжалостно вспорот…

– Меня удивляют твои дилетантские вопросы, – огрызнулся Гроссе. – Ты прекрасно знаешь, что когда человек нервничает, в кровь выбрасывается огромное количество гормонов. А мне нужны высококачественные органы и чистая, спокойная кровь. Вот для чего я устраиваю все эти спектакли.

Гроссе нажал на скрытую в панели кнопку и отдал распоряжение явившемуся на зов санитару перевезти усыпленного донора в операционную.

ГЛАВА 8

На краю отвесной скалы сидел юноша. Ровный загар покрывал его, хорошо развитое, мускулистое тело. Юношу вполне можно было бы принять за бронзовое изваяние, если бы не длинные, выгоревшие на солнце волосы, бьющиеся на ветру. Его пальцы машинально барабанили по переплету лежавшей на коленях книги, а тоскующий взгляд был устремлен к далекому горизонту.

Могучий океан, подобно фантастическому гигантскому спруту облапивший добрую половину планеты, мирно плескался где-то глубоко внизу. Там, под неприступной, вертикально уходящей вверх стеной, острые гребни скал угрожающе торчали из воды, полностью обнажаясь в часы отлива. А если океан штормило, волны, натыкаясь на них, разбивались в пыль, вихрясь и пенясь. Не то что корабли, даже лодки не рисковали приближаться к этим диким и опасным местам. Разве что усатый и самодовольный морской лев выберется на скалы со своим гаремом погреться на солнышке, да где-то вдалеке вскинет хвост до нелепости огромный хозяин глубин – голубой кит. В остальном же, насколько мог видеть глаз, океан казался неизменным, как может быть десятки, сотни тысяч лет назад, когда людей на Земле еще не было вовсе. Впрочем, иногда на горизонте белела движущаяся точка идущего своим курсом теплохода, а небо оглашалось ровным рокотом пролетавшего в вышине самолета. Но для юноши эти знаки так и оставались лишь точками и рокотом.

Долгие часы проводил он на своем излюбленном посту. Размышлял, читал, наблюдал за облаками, непрестанно менявшими формы и очертания, всматривался в океан. О, он до слез, до боли в глазах мог глядеть на искрящуюся рыбьей чешуей океанскую кожу. Но не потому, что так сильно любил природу и не потому, что больше нечем было заняться. Далеко не всегда юноша бывал так задумчив и тих. В минуты отчаяния он метался подобно штормовой волне, заблудившейся в лабиринте скал. Он готов был рвать на себе волосы, выть диким зверем, крушить все подряд или… или броситься вниз, на те самые острые скалы, чтобы раз и навсегда покончить с этим кошмаром. Возможно, он так бы и поступил, если бы не хрупкая надежда, что все еще может измениться, что его пожизненному заточению придет когда-нибудь конец.

Но сейчас, глядя вдаль, юноша думал о романе, который лежал у него на коленях, о героях, описанных в нем, об их образе жизни и судьбах. И больше всего – о героине – яркой стройной брюнетке с жарким взглядом и порывистыми движениями. Властная, темпераментная, загадочная, она живо представала в его воображении. Именно такую женщину мог бы он полюбить. Только такую! Все прочие, из других романов: белокурые, хрупкие, капризные и жеманные, мечтательные, изнеженные и романтичные, не трогали, не волновали его. А эта! Откладывая книгу, он мысленно дорисовывал ее образ, облекая его в плоть и кровь, наделяя конкретными чертами характера. Она являлась ему во сне. И была так реальна, что он протягивал руку, чтобы коснуться ее лица, ее тела. А она улыбалась ему, и в ее огромных черных глазах он читал ответную страсть. Но сон таял вместе с рассветом, и юноша в бессильной ярости неистово колотил кулаками подушку.

В детстве Джимми читал ему сказки – про эльфов, фей, огнедышащих драконов, про говорящих животных, про злых и добрых, но непременно всесильных волшебников, способных мановением руки творить чудеса – объясняя, что все это выдумки, что на самом деле они не существуют. Теперь юноша вырос и сам читает книги про таких же людей, как он и Джимми. И не только про таких. Например романы об инопланетянах, обладающих суперразумом и, непохожими на человеческие, телами. О кровожадных клыкастых вампирах, живущих столетиями и питающихся человеческой кровью. Об оборотнях, в полнолуние превращающихся в свирепых волков, пожирающих людей. О восставших из могил покойниках, зомби, духах и привидениях, о ведьмах и колдунах, обладающих сверхестественной силой, способных летать по воздуху и убивать на расстоянии. О биороботах, которых не сразу отличишь от обычного человека, и так далее и тому подобное. Нет, Гроэру было не под силу самостоятельно определить, чему можно верить, а чему нет, кто из них существует на самом деле, а кто – всего лишь плод чьего-то богатого воображения. Хотя… если даже кто-то все это и выдумал, значит существует, по крайней мере, тот самый кто-то!

В жизни юноши было только два человека – Джимми и Учитель. Учителя он видел редко и совсем ничего о нем не знал. А Джимми, как он сам объяснил, был его опекуном. Они безвыездно жили вдвоем на вилле, ведя натуральное хозяйство: скотина, птица, рыба в маленьком искусствен-ном пруду, огород, фруктовый сад. Всем заправлял неутомимый опекун, трудившийся с восхода солнца и до заката. Юноша лишь изредка и весьма неохотно помогал ему, отговариваясь тем, что такая работа его не увлекает. За неимением ничего более интересного, он отдавал предпочтение бассейну, спортивной площадке и библиотеке.

Библиотека! Источник страданий и единственная его отдушина. Ведь именно из книг узнавал он о жизни людей, об их взаимоотношениях, об их чувствах, мыслях, поступках. И конечно – о любви. Если даже обычному человеку, живущему среди себе подобных, книжная жизнь кажется увлека-тельнее и насыщеннее его собственной, то для личности, изолированной от этого общества, она приобретала поистине волшебное звучание.

Вся реальная жизнь юноши начиналась и кончалась высокой каменной стеной, опоясывающей виллу с трех сторон; четвертая обрывалась непреодолимой пропастью у подножья океана. У него было только две возможности заглянуть за пределы отведенного ему пространства: одна – океан, другая – небо. Небо являлось ему то бездонно голубым, то нежно-розовым на закате, то причудливо-облачным, дразнящим ускользающими зыбкими очертаниями неведомых существ, то хмурым и мрачным в дни непогоды.

Не часто оно бывало добрым и нежным, как сейчас, ласкающим тело, лицо и волосы. Обычно оно палило зноем, и тогда его излюбленный выступ скалы превращался в раскаленную сковороду, на которой Джимми поджаривал рыбу. Очень редко небо посылало чистые прохладные струи дождя, которые могли вдруг превратиться в сплошную водяную лавину, грозящую затопить их по самую крышу. Случалось, над головой плясали и ветвились слепящие глаза зигзаги, со зловещим треском вспарывающие черноту туч, и тогда ему казалось, что небесные опоры вот-вот рухнут, раздавят их вместе с домом и садом. В такие минуты ему хотелось упасть на колени и на четвереньках заползти в какую-нибудь щель, чтобы спрятать там голову и тело от гнева разбушевавшейся стихии.

Небо, как и океан, как и все, что по ту сторону стены, оставалось для него недосягаемым и непостижимым. Манящим и пугающим.

Внезапный порыв ветра ворвался в сад, запутался в заломленных ветвях, заставив их стонать и беспорядочно биться, хлопая в зеленые ладошки. Спина водяного гиганта, сразу озябнув, покрылась рябью. Мысли юноши были далеко, а продубленая ветром и солнцем кожа не ощущала холода. Он круглый год ходил босиком и избегал одежды. Если бы не Джимми, упрямо сохранявший приобретенные некогда привычки, он не носил бы и шорты.

Из-под куста розмарина вылез заспанный Тим – нелепое и жалкое существо, вечно пребывавшее не в духе. Еще весной его привез на виллу Учитель. Тщедушное тело, покрытое короткой черно-пегой шерстью, венчала большая, кудластая голова. Тим никогда не играл, не резвился. Старался держаться в сторонке, находя уединенные закутки. А если голод и заставлял его появиться, то жалобно поскуливал, вертя головой, будто в уши ему попала вода или заполз жук. Он много спал, мало и неохотно ел, иногда сутками не подходя к миске. И тогда Джимми забрасывал свои дела и возился с собакой, как с малым ребенком.

«Только попробуй сдохнуть, скотина ты этакая, – ворчал он. – Или не понимаешь, что я за тебя в ответе?»

Но сегодня плохое настроение было не у Тима, а у юноши. Он зло оттолкнул пытавшегося улечься у его ног пса, и тот, обиженный, убрался восвояси.

Юношу мучили навязчивые мысли. Жажда общения жила в нем, как язва, постоянно ноющая, кровоточащая, разъедавшая изнутри. Он должен был понять, почему его изолировали от людей, почему посадили за высокую глухую ограду. Его терзали сотни вопросов, так и остававшихся без ответа.

– Джимми! Где ты, Джимми?.. – В приступе отчаяния юноша вскочил. Забытая книга упала в траву, да так и осталась там лежать.

– Что случилось, мой мальчик? – тотчас отозвался встревоженный голос.

А минуту спустя по садовой дорожке, среди буйно разросшихся кустарников и фруктовых деревьев уже семенил плотный человек средних лет в переднике поверх закатанных до колен выцветших джинсов.

– Что случилось, Гро? – повторил он, запыхавшись.

– Не знаю, – растерянно пробормотал юноша, отворачиваясь.

– Но ты кричал. Ты звал меня, – настаивал опекун. Его лицо, заросшее дикой щетиной, выглядело взволнованным. – Тебя что-нибудь напугало?

Джимми разговаривал с юношей, как с ребенком, как делал это уже много лет, ухаживая за ним. И тот, не зная другого обращения, принимал его как должное.

– Я… я только хотел спросить, почему так давно нет Учителя. По-моему ему пора уже быть.

– Он приедет на днях, – мягко отозвался Джимми, вытирая передником загрубевшие руки. – Зачем он тебе? Разве нам вдвоем плохо?

– Зачем? – Юноша задумался на минуту, хмуря густые, отливавшие золотом брови. – Не знаю. Когда его нет, мне тревожно. Одиноко, неуютно. Я… я хожу, как потерянный… Когда он приезжает, мне не становится легче. Но я немного успокаиваюсь.

– Ты скучаешь по нему, мой мальчик.

– Скучаю?.. – Он снова задумался, вслушиваясь в себя, и убежденно ответил:. – Нет, не думаю. Вот ты, Джимми, добрый, простой… доступный. А с ним… Иногда я боюсь его. Иногда ненавижу. Но, знаю, что без него не могу. Странно, правда?

– Да-а, очень странно, – согласился Джимми, задумчиво качая головой.

– Понимаешь, я должен выяснить, откуда он приезжает и куда уезжает каждый раз.

– Куда? – Джимми почесал затылок, чтобы выиграть время. – Ясное дело, куда – к себе на виллу.

– А почему он не живет на нашей? Разве здесь мало для всех места?

– Видишь ли… у него там дела.

– Какие?

– Ты же знаешь, Гроэр, он работает.

– С кем? – И, не дав Джимми ответить, резко выкрикнул: – С людьми? Он работает с людьми! Верно?

– Ну откуда же мне знать, сынок, сидя безвылазно здесь.

– Ты должен сказать мне правду! Я требую! – Дрожащие пальцы юноши вцепились в ворот ковбойки опекуна с таким ожесточением, что пуговицы с треском разлетелись. Ковбойка распахнулась, обнажив грубый белый шрам, начинавшийся чуть ли не у подбородка и исчезавший за поясом джинсов. К счастью, вышедший из себя юноша ничего не заметил.

– Не дури, Гро! – В гневе сорвав с себя его руки, Джимми поспешно запахнул ковбойку. Но тут же успокоился и ласково поправил упавшие на глаза юноши волосы. – Что ты хочешь от меня, мой мальчик? – устало проговорил он. – Тебе нужно поменьше читать эти проклятые книжки. Побольше заниматься физическим трудом. Тогда у тебя не останется время на праздные размышления. Мне одному трудно управляться с хозяйством: следить за скотиной, возделывать землю, стряпать, стирать. А ты совсем не помогаешь мне, Гроэр.

Юноша не слушал его упреков. Он думал о своем, поджав губы, нахмурив брови.

– Я хо-чу к лю-дям, – упрямо заявил он.

– Дались же тебе эти люди! – вздохнул Джимми. – Думаешь, среди них нам жилось бы лучше? Да мы здесь с тобой, почитай, в раю. Сами себе хозяева. Делаем что хотим. Ни в чем не нуждаемся. Все, что нам нужно, у нас есть. Прекрасный дом с видом на океан, прекрасный сад. Свое хозяйство. Ни перед кем… кроме Учителя, не отчитываемся. Спим вволю. Едим вволю. Что же еще?

– По-твоему я всю жизнь должен есть, спать и плевать в небо, да? Я хочу жить так, как живут в книгах.

– На твое счастье, ты совсем ничего не знаешь про внешнюю жизнь, сынок. Иначе поумерил бы свой пыл.

– Так расскажи мне! – оживился Гроэр. – Я давно прошу тебя об этом.

– Там, куда ты так стремишься, нужно зубами выгрызать себе место под солнцем. За все платить – деньгами, нервами, здоровьем, честью… а то и собственной жизнью. Нужно с утра до ночи батрачить, неважно даже, на хозяина или на себя, главное – до седьмого пота. Иначе просто пропадешь.

– Ах, про все это я сотни раз читал, – отмахнулся юноша. – Но я читал и другое. О военных подвигах, например. О завоеваниях и победах.

– Это когда таких вот, как ты, молодых и здоровых, не понюхавших еще настоящей жизни, используют в качестве пушечного мяса, отправляя на верную смерть, – вставил Джимми.

– О спортивных состязаниях, – не слушая его, продолжал Гроэр.

– Ну да, когда из миллионов посвятивших себя спорту неудачников на поверхность выскакивает один. Хватает все лавры и бешеные бабки, а потом на одном из состязаний ломает себе хребет, или в расцвете лет тихо сходит на нет, и все о нем тотчас забывают.

– О клубах, игорных домах, ресторанах и дискотеках. О танцах с девушками под джаз и поцелуях в лунную ночь. О работе, наконец, которая становится смыслом твоей жизни, – мечтательно перечислял юноша. – Ведь все это существует, правда?

– Нет, Гро. Для нас не существует. – Джимми ссутулился, помрачнел, сразу став похожим на старика.

– Что значит для нас? Что ты хочешь этим сказать?

– А то, дружок, и значит, что это не они, а мы с тобой не существуем. Понимаешь, нас нет, и баста. – В голосе Джимми звучали гнев, раздражение и горечь.

– То-есть как? – Гроэр был озадачен, сбит с толку. – Но ведь мы же есть.

– Нет, Гро, для них нас нет. А следовательно, их нет для нас.

– Не понимаю. Ничего не могу понять. – Гроэр наморщил лоб, пытаясь разобраться в услышанном. – Ты совсем меня запутал.

– А тебе и не положено понимать! – с досадой выкрикнул Джимми. – Тебе нужно прилежно заниматься физическими упражнениями, хорошо питаться и всегда быть здоровым. Главное – всегда быть здоровым. Больше от тебя ничего не требуется.

– Ты говоришь обо мне так, будто я – тот бычок в загоне, которого ты собираешься заколоть.

От упрека, легкомысленно брошенного Гроэром, Джимми похолодел. Он обхватил юношу заскорузлыми руками и крепко прижал к себе.

– Не говори так, мальчик мой, умоляю тебя. Никогда так не говори. Ты ведь знаешь, кроме тебя у меня нет никого в целом мире. Я вынянчил тебя, Гро. Ты мне как сын. – Он затих на минуту и снова с жаром повторил: – Никогда не говори.

– Я человек, Джимми, понимаешь, хочешь ты этого или нет. – Юноша высвободился из его объятий. – Я не могу не думать.

Ветер меж тем все усиливался. Собиравшиеся отовсюду облака еще сияли круто вздыбленными белоснежными спинами, но их обращенные к земле подбрюшья уже наливались свинцовой тяжестью. Океан, похитив у неба клочья облаков, украсился ими. Растрепанные кроны деревьев смешались в одну колышущуюся, тревожно гудящую массу. Прямо на глазах земля окутывалась преждевременными сумерками.

– Сейчас польет, – заметил Джимми, бросив взгляд на почерневшее небо. – Хорошо бы не попугал, а по-настоящему. Земля давно дождя просит. Пойдем-ка в дом. Простудишься.

Гроэр позволил увести себя. Забытая им книга с девушкой его грез осталась лежать у обрыва.

– И хватит бегать голышом, – заботливой нянькой ворчал Джимми. – На-ка вот, надень свитер.

Гроэр машинально оделся.

– Не забудь вымыть руки. Мы садимся ужинать. Кажется, я вовремя успел все приготовить.

Джимми был искуссным кулинаром. Он любил покушать сам и от души потчевал своего подопечного. Их кухня располагалась за домом, в саду. Райский климат Калифорнии позволял находиться на воздухе круглый год. Пожалуй, только дождь и мог загнать их раньше времени под крышу. Но это не в счет, поскольку случался он крайне редко. И сегодня был именно тот, редкий день.

Они уже заканчивали вечернюю трапезу, когда разбухшие и отяжелевшие небеса разродились неистовым ливнем. На террасу вбежал промокший Тим.

– Где тебя носит, бездельник? – накинулся на него Джимми. – Изволь-ка поесть. Вторые сутки к миске не подходишь.

Пес сунул лохматую морду в миску, нехотя принюхался и, виновато покосившись на Джимми, попятился. Доплелся до подстилки, положил голову на мокрые грязные лапы и покорно стал ждать, когда его выбранят.

Пока Гроэр сидел, хмуро глядя перед собой, Джимми обтер мокрого пса тряпкой, собрал и перемыл посуду, вытер стол, расставил все по местам.

Дождь тщетно рвался внутрь сквозь крышу, превратив ее в грохочущий барабан. Ему ничего не оставалось, кроме как обтекать сплошным потоком стены и запотевшие стекла.

Джимми подумал о том, что работы ему теперь прибавится – выправлять размытые дорожки, расчищать грязь, собирать и сжигать поломанные ветки. Но вслух сказал только:

– Ну и льет. Природа на осенний лад настраивается. Да и то, пора уж.

Гроэр всегда удивлялся, как удается его опекуну определять времена года. Сам он в них абсолютно не разбирался. Может эти самые сезоны и существовали, но отличались они друг от друга весьма символически, если круглый год можно было купаться в бассейне и круглый год днем ходить босиком. Правда к «зиме» ночи становились не только длиннее, но и холоднее, и Джимми включал автономное отопление или зажигал камин. Последнее больше для уюта, объяснял он. Часть деревьев в саду – тех, что родом из средней полосы, исправно скидывала на пару месяцев листву, сохраняя приобретенные их предками привычки, но в конце февраля уже покрывалась цветами. Зато другая часть – та, что вечнозеленая, и не думала оголяться. В результате у Гроэра и создавалось обманчивое ощущение неизменности, застойности времени, состоящего из одного сплошного лета.

Другое дело Джимми. Как человек куда более искушенный, он не только определял времена года по солнцу, по деревьям – следя за их ростом, цветением и созреванием плодов, но и вел счет дням. На задней стене дома, над кухонной плитой, куда Учитель никогда не наведывался, он с первого года пребывания здесь делал ежедневные зарубки, и после каждых 30 или 31 оставлял паузу. Когда таких ежемесячных зарубок набиралось 12, он процарапывал крестик. Вот по этим самым крестикам и определял Джимми, сколько зим и весен прошло со дня его добровольного заточения, какой сейчас год и сколько им обоим лет.

– Лето-осень-зима-весна, потом снова лето и снова осень, – мрачно ворчал юноша, глядя в никуда. – И так всю жизнь, да, Джимми?

Джимми промолчал. Он не сомневался, что всю жизнь так не будет. На всю жизнь пусть не рассчитывает.

– Шел бы ты спать, сынок, – немного погодя посоветовал он. – Под шум дождя хорошо спится.

– Под такой-то грохот? Скажешь тоже.

– Скоро утихнет. Тропические ливни буйные, да быстро выдыхаются.

– Нет. Спать я не хочу. Лучше почитаю.

Гроэр не знал, что такое телевизор, радио, компьютер и даже телефон. Единственным источником информации для него были книги. Он с детства привык к такому образу жизни, потому что другого не видел… Но пришло время, когда, читая, он начал анализировать свое положение и понял, наконец, что с ним что-то не так.

Его опекун – дело другое. Тот явно знал многое, да предпочитал помалкивать. Гроэру никак не удавалось его разговорить, выведать, как он жил раньше, чем занимался, имел ли когда-нибудь жену, детей, и это его злило.

С шумом отодвинув тяжелый стул, он поднялся и побрел к винтовой лестнице, ведущей на второй этаж. Выщербленные деревянные ступени тоскливо поскрипывали под его босыми ногами.

Джимми молча смотрел ему вслед, дивясь про себя, когда успел его подопечный вырасти, когда превратился в хорошо сложенного взрослого мужчину. Сначала видна была вся фигура юноши, потом от плеч и ниже, потом только ноги. Ноги тоже исчезли, а Джимми все смотрел на обшарпанные ступени. Сколько лет они поднимаются и спускаются по ним? Без малого уже двадцать. Считай, целая жизнь! Крошке Гро не было и года, когда их поселили на этой вилле… Когда их здесь заточили.

Казалось, еще вчера он носился по саду, как дикий волчонок, все круша и ломая или, затихнув вдруг, куда-то надолго исчезал. Огрызался, зубоскалил, не слушался, капризничал, с большой неохотой позволяя обнять и приласкать себя. Но чаще ходил за Джимми по пятам, наблюдая за тем, как тот работает, ставил его в тупик своими внезапными расспросами, за которыми всегда скрывался подвох.

Как-то, ему тогда было лет девять, Гроэр нашел себе новое занятие – «охоту». К их искусственному пруду повадились слетаться дикие пеликаны. Повидимому выслеживать да вылавливать рыбу из морских глубин дело хлопотное и не всегда успешное. А тут, вот она – готовенькая, заманчиво серебрится в неглубоком пруду. Бывало рассядуться на берегу пернатые лентяи с умильными физиономиями, развесив свои клювы-мешки, и косят голодный глаз на откормленные спинки форели. Джимми возмущался, нервничал, пытался гонять их, размахивая руками. А Гроэр без лишнего шума смастерил втихомолку рогатку собственной конструкции, набрал целый пакет мелких камушков и, спрятавшись спозаранку в кустах, принялся обстреливать непрошенных гостей. Пеликаны погоготали, похлопали недовольно крыльями да и убрались восвояси. Правда на следующий день, как ни в чем не бывало, явились снова и снова получили отпор, поскольку Гроэр уже был на своем посту. А одного ему даже удалось забить насмерть. Такая игра – кто кого – продолжалась довольно долго и оставалась для мальчонки самым азартным занятием до тех пор, пока пеликаны не поняли, что тут им ничего не светит.

И вот наконец Гроэр вырос. Хорошо это или плохо? Ответ мог быть только один: хуже некуда.

Пальцы Джимми привычным движением скользнули под рубашку, нащупали ненавистный шрам – причину всех его бед и злоключений. Шрам жег. Клеймом горел на груди, предательски просвечивал сквозь рубашку. По крайней мере так ему казалось.

Порывы ветра швыряли упругие веревки дождя в окно, расплющивая их в причудливые студенистые узоры, будто по стеклу проползла гигантская скользкая улитка. Джимми завернулся в огромный плащ, накинул на голову капюшон и, подхватив фонарь, вышел в сад. Грозно провисшее небо обрушилось на него водяной лавиной, вдавило босые ноги в раскисшую холодную землю. Осторожно ступая, чтобы не поскользнуться, он двинулся вперед. Солнце, укутанное толстым одеялом туч, с трудом освещало землю призрачным предзакатным светом.

Обойдя дом по периметру, Джимми обследовал все водосточные трубы. Убедившись, что ни одну не забило палой листвой, он проверил стоки, выковыривая из них сучки, песок и мелкие камни. В огороде вихрящийся поток пробил брешь в грядке с помидорами, завалил несколько кустов и принялся размывать следующие. Джимми понимал, что бороться сейчас с этой напастью бесполезно и, махнув рукой, повернул обратно.

Проходя мимо глухих ворот, сделанных из листового крашеного железа, приваренного с двух сторон к металлической раме, он остановился. – Чем портить мне грядки, лучше бы размыло эти чертовы ворота да унесло их в океан, – проворчал он, осуждающе покосившись на небо.

Фокус заключался в том, что ни у него, ни тем более у его подопечного не было ключей от ворот. Для обоих ворота были продолжением глухой стены. Открыть их мог только один человек, вместе с воротами державший на запоре их судьбы.

Гроэр остановился посреди узкой длинной комнаты со скошенным потолком, в углы которой уже прокралась подгоняемая непогодой ночная тьма. Большие окна во всю длину стены выходили в сад. В обычные дни отсюда хорошо просматривался океан. Но сейчас по стеклам сплошной стеной сбегала вода. Шум ливня здесь, под самой крышей, был трудно переносим. Казалось, он отбивал дробь не по черепице, а по барабанным перепонкам. Однако, как и пророчил всезнайка Джимми, постепенно дождь начал утихать, и Гроэр тотчас забыл о нем, но продолжал стоять посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки и уперев взгляд в невидимого противника, который все отчетливее проступал из глубины темнеющего окна. Ночное окно служило единственной возможностью для обитателей виллы увидеть свое отражение, поскольку в доме не было зеркал. И Гроэр толком даже не знал, каков он, как выглядит, какого цвета у него глаза.

Библиотека. Его единственная отрада. Все здесь было знакомо до противного. Нестройные вереницы книг на длинных стеллажах, которые он знал едва ли не наизусть. Пятна чернил на рассохшихся досках длинного стола – свидетельство занятий малолетнего Гроэра с Джимми, когда тот усердно обучал его математике и грамоте. Капли воска. Случалось, они оставались без света, и тогда в ход шли свечи. Подпаленные углы стола, борозды от перочинного ножика – следы мальчишеских шалостей. Сколько Гроэр помнил себя, столько помнил эту библиотеку. Не счесть часов, проведенных под ее косой крышей.

Стоило ему подняться сюда, и в памяти всплывало всегда суровое, отчужденно-холодное лицо Учителя. Собственно он его и не забывал. И вовсе не потому, что любил или скучал по нему. Этот человек сидел где-то в глубинах его естества как заноза, как кость, от которой невозможно избавиться. Как невозможно избавиться от самого себя, даже если себя ненавидишь. Это мучило Гроэра, раздражало. От детства остались окрики, пристальный, изучающий взгляд и непреодолимая воля Учителя – тяжелая, как каменная глыба, обесцвечивающая и вдавливающая в землю зеленые побеги его порывов.

Мальчик-Гроэр безуспешно пытался понять: почему Учитель не умеет улыбаться, почему, если пристально на него смотреть, отводит взгляд. Но он уже давно привык, что ни один из его вопросов не находит ответа, что с ним считаются не больше, чем с Тимом и с предшественниками Тима, такими же нелепыми четвероногими тварями, не желавшими ни бегать, ни играть. Если бы он был Тимом, его, наверное, удовлетворило бы это сытое, ленивое существование, о котором толковал Джимми. Спасибо книгам, рассказавшим ему о нем самом!

Пройдясь взглядом по переплетам, решая, какую из них выбрать, он вдруг вспомнил, что та, которую он еще не дочитал, осталась мокнуть под проливным дождем. Первым побуждением его было бежать к обрыву. Ведь гибнет не книга, а черноволосый объект его тайных желаний. Гроэр иронически усмехнулся. Мечты и желания, сказал он себе, живут не на мертвых страницах книг, а в его голове. И погибнуть они могут лишь, когда он им это разрешит.

Он направился в дальний конец библиотеки и, как пять, как десять лет назад, на полпути в нерешительности замер, будучи не в силах преодолеть запрет. Там, за стеллажами стоял массивный красного дерева секретер с придвинутым к нему стулом. Это было единственное место в библиотеке, куда он не имел права подходить. Секретером мог пользоваться только один человек – Учитель, в отсутствие которого он всегда бывал на запоре. Давно известно, что ничто так не притягивает воображение, не разжигает любопытство, как запретный плод.

Гроэр сделал еще несколько неуверенных шагов и остановился перед секретером, круто выпятившим собранную из узких планок грудь. Протянув руку, юноша осторожно коснулся его отполированной поверхности. Затем уперся обеими ладонями в выгнутую створку и подтолкнул ее вверх. Она не поддалась. Как не поддавалась все предыдущие годы. Он знал, что ему ничего не стоит поддеть ножом примитивный замок и вскрыть тайник. Знал он так же и то, что в один прекрасный день непременно сделает это.

ГЛАВА 9

– Мы готовы, сэр, – доложил ассистент. – Аппаратура подключена. Можно начинать.

– Отлично-отлично, приступаем.

Сейчас Гроссе и Клара удивительным образом походили друг на друга. Оба собраны, деловиты, спокойны, как могут быть спокойны только очень уверенные в себе люди. Шапочки и маски почти целиком скрывали их лица. Одинаковым движением подняв затянутые в резиновые перчатки руки, они вошли в операционную.

Там, на расстоянии полутора метров друг от друга, на столах лежали два тела, густо оплетенные сетью датчиков, шлангов, проводов. Одно юное и стройное, другое обвислое, бледное.

Интересно, – подумалось Кларе, – знает ли этот чванливый «Р.О.», что будет носить в себе печень чернокожего парня.

В подземной операционной просторно и торжественно. Непривычно лишь отсутствие окон – ничего, кроме стен, выложенных белым кафелем. Искусственный свет, льющийся неизвестно откуда, равномерно освещает помещение. Тихо и монотонно жужжит система кондиционирования воздуха.

Над обоими операционными столами большие бестеневые лампы c вмонтированными в них кинокамерами и специальными микроскопами на шарнирах. Камеры транслируют ход операции на мониторы, а микроскопы используются при нейрохирургических операциях.

Вся вспомогательная аппаратура с многочисленными приборами, которой управляет единый электронный мозг – компьютер, и которую обслуживает один-единственный оператор, отделена стеклянной стеной.

Компьютер, подключенный к оперируемому, стоит на страже его жизнедеятельности, чутко реагируя на любые, даже самые незначительные изменения. Он не только своевременно сигнализирует об опасности, но и принимает необходимые меры, автоматически дозируя те или иные препараты, в том числе и анестезирующие смеси, подаваемые через специальные катеторы, введенные в кровеносные сосуды. Компьютер же обеспечивает искусственное дыхание и кровообращение при временно отключенных легких и сердце, следит за гемодинамикой, биохимическими показателями, кислотнощелочным равновесием и так далее.

Пока донор и реципиент спят глубоким наркотическим сном, разноцветные лампочки приборов горят ровным немигающим светом, тихонько вздрагивают стрелки, по зеленоватым экранам осциллографов бегут светящиеся зигзаги и кривые. Гулко разносятся усиленные тахометрами удары двух сердец – четкие, ритмичные.

– Уберите тахометр донора, – приказал Гроссе оператору. – Он меня сбивает.

Глаза Клары в обрамлении шапочки и маски сузились и застыли.

Гроссе занял исходную позицию у стола реципиента. Доктор Хилл, хирург-дублер – у стола донора.

– Приступаем одновременно, – бросил ему через плечо Гроссе.

Хирургические сестры подкатили к ногам партнеров стеклянные столики.

Гроссе всегда помогала одна и та же сестра по имени Милдред – относительно молодая, неприятного вида женщина с вытянутым, как у крысы, лицом, будто она постоянно к чему-то принюхивалась. Сходство дополняли маленькие, круглые, настороженно блестевшие глазки, которые, казалось, находились в непрерывном, автономном движении. Эти глазки успокаивались и благоговейно, не моргая, замирали лишь когда в поле их зрения попадал ее босс и владыка. У Милдред имелись свои основания для слепой преданности ему: с некоторых пор в ее интересах было держаться подальше от законопослушного общества и его карающих структур. Именно такую возможность предоставил ей Гроссе, предложив работу и убежище в своем строго засекреченном подземном мире.

– Скальпель! – Он деловито скользнул взглядом по обработанному сестрой операционному полю.

Милдред протянула ему лазерный «нож», который он – по привычке ли или из желания сохранить ритуал – продолжал величать скальпелем.

Отработанным до автоматизма движением Гроссе уверенно вел лазерный луч вдоль тела больного. Края рассекаемого кожного покрова расползались в стороны без единой капли крови. Следующим движением он вскрыл мышцы – от грудины до пупка. Клара подцепила их стальными крючками и растащила в стороны. Ее взору предстала синюшно-багровая печень. Она молча указала Гроссе на белесые точки и тяжи, проступавшие на поверхности. Он лишь самоуверенно хмыкнул, что должно было означать: а кто в этом сомневался.

– Остается только удивляться, как эта развалина до сих пор жива.

Под «развалиной» подразумевался реципиент Р.О.

Гроссе подсунул обе руки под пораженную печень, погрузив их во внутренности вспоротой брюшины чуть ли не по локоть.

Клара изо всех сил старалась подавить подкативший к горлу приступ тошноты. А чем, собственно, ремесло хирурга отличается от ремесла мясника, – не в первый раз уже подумалось ей, – и тот, и другой имеют дело с кровью и мясом.

Гроссе отсепаровывал печень, а Клара накладывала зажимы на сосуды и протоки, соединявшие ее с организмом больного. Наконец он извлек вышедший из строя орган – отечный, уплотненный, и с брезгливой гримасой швырнул его в лоток, прокомментировав:

– Отдашь собакам, и те есть не станут.

– Вакуум-отсос! – потребовала Клара, не глядя протянув к Милдред руку.

В нескольких шагах от них идентичная операция производилась над обездвиженным, безликим отныне донором, которого еще недавно звали Джо, сыном Бетси.

Пока Клара водила трубкой отсоса по зияющей пустотой брюшной полости реципиента, Гроссе, повернувшись к ней спиной, наблюдал за работой на соседнем столе.

– Ну? Чего вы там возитесь? – нетерпеливо подстегнул он хирурга-дублера.

– Трансплант готов, сэр, – отозвался доктор Хилл.

Его ассистент протянул Кларе тяжелый лоток. Нежно-фиолетовая упругая печень Джо блестела будто лакированная.

– Великолепный экземпляр! – удовлетворенно отметил Гроссе. – Жаль, клиент не видит. Впрочем, мы покажем ему ее на мониторе.

– Такой печени любой позавидует, – поддакнул дублер.

Очнувшись от невольного любования «подарком» несчастного Джо, Гроссе заторопился:

– Хилл, продолжайте извлечение остальных органов, но держите его на искусственном жизнеобеспечении, он мне еще понадобится… Роджер! – окликнул он оператора, внимательно следившего за показателями приборов за стеклянной перегородкой.

– Слушаю вас, сэр, – отозвался голос из динамика.

– Подготовьтесь к замене крови реципиента донорской.

– В каких дозах, сэр?

– Полностью. Непременно полностью. Его кровь ни к черту не годится.

– Уже приступаю, сэр.

Укладывая печень донора в брюшину реципиента, Гроссе молча протянул руку. Милдред тотчас подала специальный аппарат – изобретение самого Гроссе, используемый в клинике вместо скобок, шовного материала и иглы. С помощью этого аппарата стенки сосудов и протоков вплотную пригонялись друг к другу, и клейкая биосмола покрывала края срезов, становясь с ними одним целым.

– Убрать зажимы! – приказал Гроссе, устало распрямляя спину и наподдав указательным пальцем край шапочки, съехавшей на лоб.

Едва Клара сняла зажим с артерии, рука Гроссе, лежавшая поверх новой печени реципиента, ощутила легкий толчок от устремившегося в нее потока крови.

Роджер доложил, что показатели реципиента в пределах нормы.

Покончив с нейрохирургическими манипуляциями, Гроссе критически оглядел вскрытую брюшную полость, ощупал соседствующие с печенью органы, без лишних церемоний передвигая и разминая их удивительно гибкими и быстрыми, как у музыканта, пальцами.

– Всю эту рвань не мешало бы тоже отправить в лоток, – проворчал он. – Но мы с ним об этом не договаривались. Обойдется пока и такими. Клара, зафиксируешь печень, закроешь полость, – бросил он небрежно своей ассистентке, даже не взглянув на нее, и перешел к опустошенному телу Джо.

– Вы закончили? – деловито осведомился он у Хилла. – Хочу немного поколдовать с живым мозгом.

– Позвольте мне вам ассистировать, – попросил тот. – Наблюдать, как вы работаете, помогать вам истинное наслаждение. Мой помощник отлично справится с контейнерами и без меня.

Гроссе смерил его оценивающим взглядом и после недолгого колебания согласился.

– Надеюсь, ваш помощник не забудет, что сердце и легкие мы сепарируем единым блоком и помещаем в общий контейнер? – на всякий случай напомнил он.

– Обижаете, мистер Гроссе, – с легкой досадой отозвался доктор Хилл.

Это был невысокий плотный человек на шестом десятке лет, с кривым, должно быть еще в молодости сломанным носом. Стоило кому-нибудь взглянуть на него в упор, и его глаза цвета хаки начинали беспорядочно метаться, как дикие зверьки в норке под внезапным светом фонаря. Слушая собеседника или получая от босса задание, он делал вид, что внимательно разглядывает что-то, все равно где – на стене ли, на собственных башмаках. Поначалу эта его странность выводила Гроссе из себя. Но в конце концов он научился ее просто не замечать. Хилл был первоклассным хирургом, безропотно согласившимся за весьма умеренную плату замуровать себя в подземной клинике, и это было главным.

Хирургическая сестра Хилла подала Гроссе лазерный нож. Он рассек горло донора, обнажив гортань, дыхательные пути, артерии и вены.

Не дожидаясь указаний, Хилл с помощью микроскопа подсоединил к голове искусственные кровеносные сосуды.

Их деловитая профессиональная сосредоточенность внешне ничем не отличалась от сосредоточенности обычных ученых, экспериментирующих на живой плоти во благо человечества и науки. Бесчисленное количество беззащитных четвероногих мучеников, у которых никто не спрашивал разрешения и согласия, были распяты и препарированы на таких же столах. Им кромсали внутренности, чтобы узнать, как они функционируют, их заражали страшными смертельными болезнями, чтобы научиться с этими болезнями бороться. И никто из благородных, всеми почитаемых экспериментаторов не заглядывал или старался не заглядывать в глаза своих жертв, в бессловесной муке вопрошавших: За что? Что я вам сделал плохого, люди?

Точно такой же, только двуногий экспонат лежал сейчас выпотрошен-ным на операционном столе, и у него тоже забыли спросить, а хотел ли он поделиться с ними своими внутренностями. Своей жизнью.

– Подключаю аппарат экстракорпорального кровообращения, – доложил Роджер, следивший за их действиями через монитор. – Готово. Система работает.

– Переворачивайте, – распорядился Гроссе.

С помощью специальной установки тело плавно перевернули вниз лицом. Гроссе обнажил основание черепа… Ощутив на себе тяжелый взгляд Клары, он отложил лазерный нож и, шагнув к столу реципиента, бросил через плечо дублеру:

– Хилл! Вскрывайте пока турецкое седло. Я сейчас вернусь.

– Все в порядке, сэр, – сухо отрапортовала Клара. – Пациента можно забирать.

– Молодец. Идем.

Он вывел ее в предоперационную.

– На сегодня все, Клара. Джек проводит тебя наверх. Отправляйся домой и попробуй немного поспать.

– А ты? – колюче поинтересовалась она.

– Задержусь. Есть еще дела.

Клара не стала упрекать его в обмане, высказывать никому уже не нужные сожаления по поводу безжалостной расправы, в общем-то, с совершенно чужим ей парнем. Она знала, что только разозлила бы Гроссе. К тому же это был не первый и не последний донор в их секретной практике. Ей и вправду хотелось домой. Хотелось покоя. И полного забвения, хотя бы на несколько часов.

Где-то там, далеко наверху, должно быть уже брезжил рассвет над мирно дремлющими садами и улицами, над платанами, кипарисами и пальмами, на которые ей никогда не хватает времени даже взглянуть.

ГЛАВА 10

Джимми-таки удалось уговорить своего подопечного помочь ему ликвидировать последствия вчерашнего ливня. Они трудились с раннего утра. Правда, возиться с превратившейся в грязь землей Гроэр наотрез отказался, но зато с удовольствием собирал поломанные ветки и сжигал их, устроив в дальнем углу сада знатный костер.

Солнце, снова безраздельно царившее на небосводе, с медлительной торжественностью уже повернуло в сторону Запада, когда Гроэр и Джимми одновременно уловили шум мотора, нарушивший сонную тишину умиротворенной природы. Едва заслышав мучительно знакомый звук, оба бросились к воротам, спеша и толкая друг друга. Сколько помнил себя Гроэр, они поступали подобным образом всякий раз, когда приезжал Учитель, превратив эту, казалось бы бессмысленную суетливость почти в ритуал.

Затаив дыхание, Гроэр ждал, как волшебства, того краткого мига, когда ворота сами собой бесшумно разъедутся. От нетерпения и волнения у него пересыхало во рту. Еще минута… еще секунда… Вот оно! Нет, не Учителя, не его машину искал страждущий взгляд юноши. Он летел дальше – к дикому скалистому плато, раскинувшемуся по ту сторону ворот, по ту сторону плена. Но видение бывало столь мимолетным, что его никогда не удавалось рассмотреть в деталях. Ворота, едва пропустив внутрь машину, так же быстро и бесшумно смыкались, и взгляд юноши, полыхнувший отчаянием и восторгом, уткнувшись в железную преграду, снова тускнел.

Открылась и захлопнулась дверца. Гроэр отступил на несколько шагов назад, опасливо косясь на железного зверя, с детства вселявшего в него мистический страх. Как-то, лет десять назад, дождавшись когда Учитель поднимется в библиотеку, мальчик Гроэр приник расплющенным носом к окну его четырехколесной диковины, с любопытством разглядывая салон, приборы, руль, мягкие кожаные сиденья. Его внимание привлекли два непонятного назначения выступа, торчавшие по бокам машины, как ушки морского льва. Заглянув в один из них, Гроэр, холодея от ужаса, увидел живые глаза Учителя, в упор смотревшие на него. Но ведь он – Гроэр это точно знал – в тот момент находился в доме, на втором этаже! Весь дрожа, мальчик бросился наутек, спрятался в кустах и просидел там до тех пор, пока вездесущий Джимми не отыскал его и не выволок силой.

Опекуну пришлось изрядно потрудиться, чтобы выяснить причину столь странного поведения. Когда же он понял, что всему виной обыкновенное зеркало, в которое Гроэр заглянул впервые в жизни, он принял единственно разумное решение ничего ему не объяснять.

Гроэр вырос. Но детский страх по-прежнему сидел в нем. Ничто не могло заставить его приблизиться к машине, которую стережет сам дух Учителя.

Прибывший расправил затекшие плечи, хрустнул суставами, разминая пальцы, окинул скучающим взглядом кроны ухоженных фруктовых деревьев и только после этого соизволил заметить две неподвижно застывшие фигуры.

– С приездом, сэр! – подобострастно приветствовал его Джимми. – А мы вас заждались.

– Чем порадуете? – не прореагировав на приветствие, поинтересовался тот.

– Все в порядке, сэр. Все живы-здоровы.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно кивнул Учитель и, заметив собаку, жавшуюся к ногам Джимми, спросил: – А этот как? Что-то он мне не нравится.

– Честно говоря, мне тоже, сэр. Плохо ест, много спит. Вялый какой-то.

Тим, явно понимавший, что речь идет о нем, переводил напряженно-испуганный взгляд с одного на другого, отчего венчик из длинной шерсти, торчавшей во все стороны на его макушке и наполовину скрывавший бело-коричневые пуговки глаз, смешно шевелился.

Учитель наклонился и, не обращая внимания на мелкую дрожь, мгновенно охватившую тщедушное тельце собаки, по-хозяйски ощупал ее шею. Тим замер, будто прикосновение это его разом парализовало, устремив умоляющий взгляд на Джимми. Учитель между тем сунул руку под его переднюю лапу – сердечко, скрытое тонкими ребрами и тощей шкурой, несколько секунд билось об его ладонь частыми короткими толчками.

– Ничего страшного. Просто хандрит и трусит… Чем собираешься меня кормить?

– На ваш выбор, сэр, – тотчас оживился Джимми. – Могу зажарить на вертеле цыпленка, могу сварить отменную уху.

– Так ведь цыпленок твой наверняка еще бегает?

– Бегает, сэр.

– Не годится. Пока ты его отловишь, пока свернешь шею, ощипешь да выпотрошишь, я умру с голоду. Давай уж лучше уху. Только, будь добр, поторопись. Времени у меня в обрез. И не забудь опорожнить багажник. Там, как всегда, продукты и кой-какая новая одежда для вас. Надеюсь, я ничего не упустил.

– Вы очень добры к нам, сэр.

Покончив с собакой и с заказом, «сэр» обернулся наконец к юноше, неподвижно стоявшему рядом все это время.

– Привет, Гро. Ты плавал сегодня в бассейне?

Юноша отрицательно мотнул головой. Длинные, выгоревшие на солнце волосы упали ему на глаза, сверкавшие опасливой преданностью дикого зверя.

– Значит составишь мне компанию. Хочу искупаться с дороги, пока Джимми будет возиться с обедом.

Он не просил, не предлагал. Он отдавал команду, и это бесило Гроэра, судорогой сводя ему челюсть. И одновременно вселяло щенячью радость. Учитель-хозяин изъявил желание отдохнуть и развлечься в его обществе, что случалось с ним крайне редко.

Джимми, стоя с сачком в руке и забыв в эту минуту, что ему следует спешить, задумчиво наблюдал за ними: Господи, до чего ж похожи! Одно лицо, одна фигура, одни манеры. И даже мимика. Если бы не разница в возрасте, их вполне можно было бы принять за близнецов. Поразительно. Непостижимо.

Он не переставал удивляться их сверхестественному сходству с тех пор, как его подопечный вырос, догнав Гроссе комплекцией и ростом. А это был именно он, грозный Эрих Гроссе, их хозяин и властелин, поскольку всё здесь, включая юношу и его опекуна, принадлежало ему.

Рядом с домом – добротным, но ни разу не ремонтировавшимся с тех пор, как Гроссе его приобрел, он построил спортивную площадку и бассейн, чтобы Гроэр мог полноценно расти и развиваться. Продолговатое овальное зеркало бассейна в обрамлении сочной зелени лужайки занимало всю южную часть территории, перекликаясь голубизной с небом и океаном. Деревянный стол с парой стульев под полосатым, изрядно выцветшим тентом и душевая с полотенцами и махровыми халатами предназначались явно не для юноши и его опекуна, поскольку те никогда ими не пользовались.

Стянув с себя пуловер, Гроссе скинул туфли и носки, затем брюки, и под конец трусы, аккуратно все развесив на спинке стула. Гроэр, в миг избавившийся от шорт, которые остались валяться прямо на земле, стоял нагишом, терпеливо дожидаясь, когда Учитель покончит с раздеванием. Теперь их сходство стало еще разительнее. Только если тело одного покрывал красивый бронзовый загар, то другой был неприлично бел. Если одного, помимо молодости, отличала хорошо развитая мускулатура и прямая осанка, то другой выглядил рядом с ним хиловатым и чуточку сутулым.

С каким-то особым – жадным – удовольствием разглядывал Гроссе тело юноши, налитое молодостью и силой, отмеченное непринужденной раскованностью и грацией.

– Наперегонки? – с невинным видом предложил Гроэр.

– Шельмец, – снисходительно фыркнул Учитель. – Ты барахтаешься в этой луже целыми днями. Надо бы еще, чтоб ты не победил.

Он подошел к краю бассейна, слегка присев, отвел назад руки и, резко взмахнув ими, нырнул в воду вниз головой. Гроэр нырнул следом и, меря взбудораженную поверхность мощными сильными гребками, в считанные минуты оказался у противоположного борта. Гроссе плыл неторопливым, размеренным брасом, забирая воздух открытым ртом и выдыхая его под водой. Посреди бассейна он остановился, перевернулся на спину и так замер, раскинув руки, покачиваясь на воде и глядя в фиолетово-синее небо. Он отдыхал. И отдых этот доставлял ему удовольствие.

Наплававшись, они уселись рядышком на край бассейна, одинаково опираясь на ладони и болтая в воде ногами. Гроссе закрыл глаза, подставив лицо и тело солнцу. Гроэр искоса смотрел на него, испытывая необъяснимое, радостно-болезненное успокоение от столь близкого присутствия этого, отнюдь не располагавшего к добрым чувствам, человека.

Не поворачивая головы и не открывая глаз, Гроссе спросил:

– Как ты себя чувствуешь, Гро?

После слишком долгой заминки юноша отозвался, и тон его был задиристым:

– Учитель, почему вы всегда, сколько я себя помню, задаете мне один и тот же вопрос? Почему каждый раз, приезжая к нам, щупаете мой пульс, прослушиваете сердце и легкие, измеряете давление, заглядываете в уши и в рот? Со мной что-нибудь не так? Я болен?

– Нет, мой мальчик, к счастью, ты абсолютно здоров, – не меняя позы, отозвался Гроссе. – И я хочу, чтобы так было всегда. Поэтому я и слежу за твоим здоровьем.

– Но за здоровьем Джимми-то вы не следите. А он намного старше меня.

Гроссе открыл наконец глаза и внимательно посмотрел на него.

– Слушай, а ведь ты прав! – Он шлепнул себя по голому бедру и, пропустив мимо ушей реплику относительно Джимми, весело сказал: – Ты здоровый, полный бурлящих сил парень. Это же видно невооруженным глазом. Дурацкая врачебная привычка.

– Врачебная? – Гроэр сделал стойку, ловя его, что называется, за язык. – Вы – врач, Учитель?!

– Ну… допустим. И что? Для тебя это что-нибудь меняет?

– Многое.

– Например?

– Вы лечите больных?

– Угу.

– Это ваша работа?

– Угу.

– …Спасибо. Я узнал то, что хотел.

– Что именно? – не понял Гроссе.

Юноша не успел ответить. На дорожке, ведущей к бассейну, появился Джимми. Деликатно стараясь не смотреть на обнаженного хозяина, он издали сообщил, что обед подан.

– Ну наконец-то! – обрадовался Гроссе, далеко не с такой легкостью, как Гроэр, поднимаясь на ноги.

Подхватив со стула полотенце, он долго и тщательно растирался им, делая заодно массаж. Заметив, что обитатели виллы не спускают с него глаз, весело усмехнулся:

– Ну чего уставились на пару? Могу я, черт возьми, хоть раз в жизни расслабиться, отключиться от бесконечных забот. Почувствовать себя человеком!

Накинув на голое тело махровый халат и сунув ноги в пляжные шлепанцы, Гроссе направился к дому. Гроэр, как всегда не вытираясь, натянул на себя шорты и последовал за ним.

На патио их ждал с деревенским размахом накрытый стол. Рядом с привезенными Гроссе деликатесами Джимми выложил продукты собственного изготовления – овечий сыр, соленые помидоры и огурцы, фаршированный овощами перец, вареные яички, молодой лук и чеснок.

Они ели с жадностью, нагуляв в бассейне аппетит. А Джимми смотрел на них и улыбался, довольный что его стряпня пришлась им по вкусу. И все выглядело так мирно, так по-семейному, что на глазах у него навернулись слезы.

Украдкой бросал взгляды на Учителя и Гроэр, которому тоже не часто доводилось видеть его в таком хорошем настроении. Он даже подумал, что мог бы полюбить этого человека, если бы тот… позволил.

– Очень вкусно, Джимми. Ты молодец! – похвалил Гроссе.

– Спасибо, сэр, – расплылся в улыбке польщенный опекун. – Я старался. Выпьете парного козьего молочка на десерт?

– Парного? Козьего? Так ведь гадость, небось, несусветная?

– Ну что вы, сэр. Очень полезная штука.

– А! Была не была. Наливай. Попробуем. – Осушив стакан, он даже причмокнул от удовольствия и, обтерев губы полотняной салфеткой, попросил: – Гро, сбегай-ка за моей одеждой.

Тотчас поднявшись, Гроэр направился к бассейну. Глядя ему в спину, Гроссе задал опекуну свой неизменный вопрос:

– Как он?

Джимми знал, хозяина интересует только здоровье и душевное состояние мальчика. Да, собственно, это и есть самые важные вещи для человека – его здоровье и душевное состояние.

– Он в порядке, сэр. Здоровье, аппетит, психика – все на месте, – почти автоматически отозвался опекун, произносивший одну и ту же фразу уже много лет. Но, помедлив, добавил: – Вот только…

– Что только? – тотчас насторожился хозяин.

– Его настроения… Он слишком много думает и задает слишком много вопросов… Мне становится с ним все труднее. Я теряюсь и не знаю, что отвечать.

Гроссе прищурясь смотрел на опекуна, что-то прикидывая в уме или пытаясь глубже проникнуть в смысл услышанного. Наконец сказал:

– Потерпи еще немного. Уже скоро… – И голос его прозвучал резко и сухо.

– Нет-нет! – испугался Джимми. – Вы меня не так поняли, сэр. Трудно бывает только иногда. – Теперь он говорил извиняющимся, заискивающим тоном: – Он хороший послушный мальчик. Просто очень любознательный. Так ведь это естественно – в его-то возрасте. В его… положении… – Джимми запнулся и умолк под свинцовым взглядом хозяина.

Вернулся Гроэр с охапкой одежды в руках и, опустив ее на стул, выжидательно посмотрел на Учителя.

– Ну чего уставились? – рассердился тот. – Дадите вы мне спокойно одеться? И вообще. Займитесь своими делами. А я с часок поработаю в библиотеке и отчалю.

Джимми тотчас бросился убирать со стола, гремя посудой и размышляя над тем, почему так резко испортилось настроение хозяина. А Гроэр, раздосадованный грубостью Учителя, зашагал прочь по дорожке в сторону океана. Облокотившись о выступ скалы, на котором любил восседать, как на троне, он устремил задумчивый взгляд вдаль, туда, где смыкались небо с водой. Ветерок играл его влажными волосами, приятно обвевая лицо.

Но расслабиться не удавалось. Он знал почему. Пока Учитель здесь, на вилле, он не сможет ни о чем другом думать кроме него. Вот сейчас, натянув свой неизменный пуловер и брюки, он, скрипя ступенями, поднимается в библиотеку. Поудобнее усаживается за свой секретер. Отпирает его. Поднимает крышку. Достает с полок… что? Книги? Журналы? Блокноты? Гроэр много раз пытался подглядеть, что делает Учитель, сидя за секретером – читает, пишет, думает. Но сквозь щелочку в двери ему была видна только спинка стула, плечи и его склоненная голова. А подкрасться поближе он не рисковал.

– Это твое любимое местечко. Верно?

От неожиданности юноша вскинулся и отпрыгнул, как застигнутый врасплох зверь.

– Кажется, я напугал тебя. Уж извини, – усмехнулся Учитель.

Как удалось ему приблизиться так неслышно? Гроэр обладал острым слухом и улавливал обычно даже то, чего не мог слышать Джимми. А тут…

– Подумал, не стоит садиться за работу сразу после обеда и, вот, набрел на тебя, – явно слукавил Гроссе.

И снова тот же странный взгляд, устремленный на юношу – этакое ностальгическое самолюбование. Его хорошо развитое, лоснящееся от загара тело здесь – на фоне океана и неба, выглядело особенно эффектно. Широкие плечи, узкий таз, крепкие стройные ноги. А ястребиные глаза, в обрамлении бронзовых скул, сверкали как начищенное серебро. Отдельные пряди волос на солнце совсем выгорели, красиво контрастируя с теми, что сохранили свою охристую окраску.

– Вот уж никогда не подумал бы, что длинные волосы могут мне пойти, – произнес вдруг Учитель поразившую Гроэра фразу. – Во времена моей молодости носили короткие стрижки. – Он провел рукой по своим изрядно поредевшим волосам.

В его взгляде читалась целая гамма недоступных пониманию Гроэра чувств – здесь было любование молодостью, зависть к этой молодости и в то же время самодовольное спокойствие человека, стоящего перед зеркалом. Только зеркалом не простым, а волшебным.

Заметив в траве разбухшую от дождя книгу, он наклонился, поднял ее, прочитал название и укоризненно заметил:

– Разве с книгами так обращаются, Гро?

– Я не хотел. Я забыл ее здесь вчера. А потом пошел дождь. Но я ее высушу.

– Не трудись. Ничего уже не исправишь.

Размахнувшись, Гроссе с мальчишеским задором швырнул книгу вниз с обрыва.

У Гроэра перехватило дыхание. Он приник к краю скалы, заглянул вниз. Океан, приняв крохотный растерзанный дар, играя, перекидывал его с волны на волну. Его черноволосая мечта совершила прыжок, на который сам он так и не отважился. Она обрела свободу! Или нашла свою смерть?..

Гроссе с любопытством наблюдал за ним.

– Что так взволновало тебя, Гроэр?

– Теперь она наверняка погибнет, – отключенно проговорил он.

– Тебе так жаль эту книгу?

Поняв, что высказал свои мысли вслух, юноша смутился. Властная холодность Учителя – диктатора и надсмотрщика, была между ними единственной формой общения и отнюдь не располагала к откровению. Сегодня Учитель был непохож на себя. В его поведении затеплилось что-то более человечное. Но эта перемена скорее настораживала, чем радовала юношу. Он, так же как и Джимми, угадывал за ней подвох. Поэтому Гроэр лишь плотнее сжал упрямые тонкие губы.

Но Гроссе не отступал:

– Как часто ты здесь бываешь?

– Каждый день.

– Почему? Любишь смотреть на океан?

– Ага… – попытался солгать Гроэр. И тут его прорвало: – Нет! Не люблю. Ненавижу океан! Ненавижу эти скалы, эту дурацкую слепую стену, этот опостылевший дом! Ненавижу вас! И все, что лишает меня свободы. Прихожу сюда с единственной надеждой… – Задохнувшись от возбуждения, от собственной дерзости, юноша умолк.

Гроссе молча ждал. Его бледное, застывшее лицо походило сейчас на посмертную маску.

– …с надеждой, что когда-нибудь, – набрав, как перед прыжком в воду, полные легкие воздуха, продолжил Гроэр, – хоть один из проплывающих вдали кораблей забредет сюда по ошибке или услышав мой зов, заметит меня и спасет… Случается ведь такое в ваших книжках. – Он в упор смотрел на Учителя, изо всех сил стараясь не отвести, не опустить взгляда, не позволить ему в очередной раз одержать верх над собой.

– Все еще веришь в добрые сказки, малыш? – совсем не гневно, даже скорее грустно усмехнулся тот.

– Нет, – парировал Гроэр. – Я верю в сказки про злых волшебников, которые все могут, для которых не существует ни запретов, ни ограничений, которым подчиняются люди и стихии.