Kitabı oxu: «Генрих VIII. Жизнь королевского двора»

Name: Генрих VIII. Жизнь королевского двора
Author: Элисон Уэйр
ISBN: 978-5-389-25773-3

Элисон Уэйр

Şrift:

Alison Weir

HENRY VIII: KING AND COURT

* * *

Посвящается Дэвиду и Кэтрин в честь их свадьбы

Благодарности

Из сотен книг, которые я использовала в качестве источников, наиболее полезными оказались следующие: «Королевские дворцы Англии» Саймона Терли (Simon Thurley, «The Royal Palaces of Tudor England»); «Двор Тюдоров» Дэвида Лоудса (David Loades, «The Tudor Court»); «Генрих VIII и его двор» Невилла Уильямса (Neville Williams, «Henry VIII and His Court»); труды Дэвида Старки – «Правление Генриха VIII», «Генрих VIII: европейский двор в Англии» и «Соперники у власти» (David Starkey, «The Reign of Henry VIII»; «Henry VIII: A European Court in England»; «Rivals in Power»); «Великий Гарри» Кэролли Эриксон (Carolly Erickson, «Great Harry»); «Генрих VIII: королевская маска» Лэйси Болдуина Смита (Lacey Baldwin Smith, «Henry VIII: The Mask of Royalty»); «Все королевские повара» Питера Брирса (Peter Brears, «All the King’s Cooks»).

Я очень признательна Саймону Терли и Дэвиду Старки, великолепные труды которых сделали доступными для историков все богатство неопубликованных материалов, созданных в ту эпоху. Однако я должна подчеркнуть, что выводы, сделанные в этой работе, целиком и полностью принадлежат мне.

Хочу сказать спасибо редакторам – Уиллу Салкину и Энтони Уиттому в Великобритании, Джоанне Викофф в США; а также моему агенту Джулиан Александер за ее неизменную поддержку и доброту. Кроме того, я должна поблагодарить свою мать, Дорин Каллен, которая самозабвенно, на протяжении многих часов, исполняла роль моего секретаря, стенографистки и советника, а также, как обычно, моего мужа Ранкина, детей – Дона и Кейт, отчима Джима Каллена и кузину Кристин Армор, которые были рядом и с готовностью помогали мне закончить книгу к сроку.

Я также в долгу перед множеством других отзывчивых и щедрых людей, которые поддерживали и ободряли меня во время подготовки этой книги. Среди них – Кэтрин Эгню, Мур и Джилл Армстронг, Беверли Артур, Анджела Бендер, Кэрол Бингем, Трейси Борман, Ричард и Ивонн Бернетт, Терренс Кэхилл, Люсинда Кук, Пол и Пола Данхолм, Сюзанна Дин, Джулиан Л. Декстер Уильямс, Дэвид Драйвер, Пол Иглен, Дебора Эмберсон, Кейт Гордон, Льюис Хейлз, Джули Хэндли, Эйлин Ханна, Йорг Хенсген, Брюс Хейдт, Элизабет Хайнс, Макс Халл, Стефани Хант, Фрейзер Дженсен, Роджер Кац, Маргарет Керк, Луиза Лоутон, Т. Анна Лиз, Арнольд и Эдна Манн, Джон и Полин Марстон, Лин Мэтью, Дженет Макл. Маккей, Мэри Мур, Сид Мур, Брэд Мортенсен, Питер Рэззелл, Лили Ричардс, Маргарет Сэмборн, Кэрин Шерер, Патрик Смит, Сью Стивенс, Джерри Салливан, Инга Уолтон, Кеннет и Элизабет Вейр, Маргарет Вейр, Рональд и Элисон Вейр, Марта Уиттом и Джон Вулкотт.

Всем вам я еще раз от всего сердца говорю спасибо.

Вступление

В 1517 году папский нунций Франческо Кьерегато прибыл ко двору Генриха VIII и был потрясен царившим там великолепием. «Здесь присутствуют все богатство и вся цивилизованность мира, – восторгался он, – и те, кто называет англичан варварами, по-моему, должны сами считать себя таковыми. Здесь я замечаю очень элегантные манеры, исключительную воспитанность и величайшую учтивость в обхождении, и среди всего этого – непобедимый король, успехи и личные достоинства которого столь многочисленны и прекрасны, что, по моему мнению, этот монарх превосходит всех когда-либо носивших корону».

В устах венецианца, впитавшего в себя культуру итальянского Ренессанса, это звучало настоящей похвалой и напоминало о том, чего достиг Генрих VIII за первые десять лет своего правления. Сегодня такое напоминание необходимо нам: великолепие его двора давно исчезло, и для реконструкции тогдашней действительности по тому немногому, что сохранилось до наших дней, нужно обладать богатым воображением.

Восшествие Генриха VIII на престол в 1509 году встретили с воодушевлением, так как он был наделен всеми добродетелями, которых ожидали от правителя в эпоху Ренессанса. Но ко времени своей кончины в 1547 году короля считали тираном, обагрившим свои руки кровью казненных людей, включая двух из шести его жен. Из-за своих многочисленных браков Генрих вошел в историю как женоубийца, Синяя Борода не из сказки. За несколько столетий правда об этом короле затуманилась легендами о нем, кульминацией этого процесса можно считать его карикатурное изображение в фильме Чарльза Лоутона «Личная жизнь Генриха VIII», который вышел на экраны в 1930 году. «Благодаря» этой картине в представлении обычных людей Генрих – мужчина, который всю жизнь гонялся за женщинами и ни о чем другом не думал, да еще бросал через плечо куриные кости, сидя во главе стола на придворных пирах в главном холле¹.

Реальность, разумеется, была совершенно иной. Как правило, Генрих не трапезничал в главном холле своих дворцов, и его застольные манеры были весьма утонченными, как и правила этикета, соблюдавшиеся при его дворе. Человек весьма брезгливый, он по меркам своего времени был необычайно озабочен вопросами гигиены. А что касается преследования женщин – существует множество свидетельств, в основном фрагментарных, что Генрих отличался гораздо большей сдержанностью и щепетильностью в делах любовных, чем нам внушали. Это лишь пара поверхностных примеров того, как искажается правда об исторических личностях.

К счастью, в последние два десятилетия исследователи тщательно изучили жизнь самого Генриха VIII и устройство его двора, благодаря чему стало ясно, что нам придется пересмотреть многие прежние представления. Генрих был человеком сложным, обладал разнообразными талантами, к тому же сохранилась масса исторических документов, из которых мы узнаем о самых интимных подробностях его личной жизни. Более того, этот обладатель изысканного вкуса, остро ощущавший свое величие, завел самый роскошный двор, какого Англия не видела больше никогда. Ни у одного английского суверена не было такого количества домов, как у Генриха VIII, ни один из них не тратил таких сумм на поддержание образа жизни, рассчитанного на укрепление собственного престижа. Лишь немногих монархов окружало так много талантливых и харизматичных личностей. И мало кто из них был настолько противоречив.

Я поставила своей целью создать, опираясь на множество различных исследований, портрет реального Генриха VIII, описать личную жизнь короля на всем протяжении его правления, его двор и людей, которые влияли на него и служили ему. Вплоть до настоящего времени исследователи сосредоточивали внимание на том, как был организован двор Генриха VIII, рассматривали искусство и культуру или придворные группировки. Я же хотела создать более широкое полотно, затронув все эти темы и многие другие, а кроме того, впервые представить жизнь и правление короля на фоне реалистичного изображения его двора.

В эпоху персональной монархии двор являлся центром королевской власти, но здесь речь пойдет не о перипетиях политической истории правления Генриха VIII: моя задача – поведать о событиях, которые дают представление о жизни и этосе короля и его двора. Жены Генриха VIII, естественно, играли важную роль при дворе, но я уже написала книгу о них, а потому старалась избегать повторений: если обстоятельства, о которых идет речь, подробно разобраны в моем предыдущем труде, я касаюсь их лишь вкратце и только по необходимости. Я также воспользовалась возможностью переосмыслить некоторые выводы, сделанные в работе «Шесть жен Генриха VIII», с учетом новейших исследований.

События по большей части излагаются в хронологическом порядке, однако первая треть книги в основном посвящена месту действия – я описываю двор и королевские резиденции. Этот пролог необходим, иначе контекст происходящего окажется непонятным. Тем не менее книга эта – не просто рассказ о дворе, правлении Генриха VIII и методах его правления: в ней приводится множество анекдотов, почерпнутых из документов того времени, которые оживляют описание этого самого красочного периода английской истории и его потрясающего главного героя.

Помимо прочего, я попыталась проанализировать культурное и социальное развитие английского двора, для чего уделила внимание всем аспектам придворной жизни: церемониалу, театрализованным представлениям, официальным мероприятиям, развлечениям, спорту, поэзии, театру, искусству, музыке, религиозным празднествам, любовным и политическим интригам, банкетам и пирам, одежде, транспорту, структуре двора, системе управления, финансам, гигиене и даже домашним питомцам.

Тюдоровский двор прежде всего был местом, где множество людей, разных по своему положению, собирались вокруг короля. Поэтому одной из моих основных задач было вплести в роскошный ковер придворной жизни, пронизанной интригами и ожесточенной борьбой фракций, нити жизни королев, принцесс, принцев, лордов, леди, тайных советников, рыцарей, джентльменов, художников, мастеровых и слуг.

В примечаниях и ссылках, приведенных в конце книги, даны подробные описания сохранившихся до наших дней зданий и других артефактов, связанных с Генрихом VIII и его двором. Там, где упоминаются цены, в круглых скобках указаны их современные эквиваленты (как правило, оказывается, что суммы выросли в триста раз). Некоторые сопоставления поразительны: к примеру, громаден контраст между тратами на одежду и королевский стол и ничтожным жалованьем, которое платили художникам, таким как Ганс Гольбейн.

И наконец, о заглавных буквах, которые я использовала в названиях подразделений двора, но не помещений в королевских дворцах. Иными словами, служба, удовлетворявшая персональные нужды короля, именуется «Личными покоями», тогда как помещения, занимаемые королем, названы «личными покоями». Сходным образом «Королевская капелла» – это религиозное подразделение двора, тогда как «королевская капелла» – церковь, место богопочитания.

Надеюсь, эта книга доставит читателям такое же удовольствие и ощущение глубокого погружения в тему, какое я получила при сборе материалов и в процессе работы над текстом, а сами они совершат в воображении огромный прыжок сквозь столетия и обретут ясное и рельефное представление об описанной мною эпохе, в результате чего Генрих VIII и его двор станут близки и понятны им.

Элисон Уэйр

Каршалтон, Суррей

13 марта – 17 сентября 2000 г.

1
«Совершеннейший принц»

Двадцать первого апреля 1509 года тело истерзанного туберкулезом короля Генриха VII было торжественно выставлено в часовне дворца Ричмонд, откуда его вскоре перенесли для захоронения в Вестминстерское аббатство. Немногие оплакивали кончину этого монарха: хотя он принес Англии мир, правил крепкой рукой и утвердил на троне династию узурпаторов Тюдоров, его считали скрягой и вымогателем.

Разница между покойным монархом и его сыном и наследником была разительной. Семнадцатилетнего Генриха VIII провозгласили королем 22 апреля¹, что весьма подходило для принца, воплощавшего в себе все добродетели рыцарства, так как это был День святого Георгия. Его восшествие на престол сопровождалось исступленным, невиданным до того весельем – все ожидали наступления «золотой поры»².

Уильям Блаунт, лорд Маунтжой, один из придворных, выразил общее для всего народа настроение в письме к своему приятелю, известному гуманисту Дезидерию Эразму:

Я не испытываю сомнений: стоит вам услышать, что наш принц, ныне Генрих Восьмой, которого мы смело можем называть нашим Октавием, унаследовал трон своего отца, как меланхолия мигом покинет вас. Есть ли надежды, коих нельзя возлагать на принца, чей незаурядный и почти божественный характер вам известен? Лишь только вы узнаете, каким героем он являет себя ныне, как мудро поступает, как велика его любовь к справедливости и добродетели, какую привязанность он имеет к ученым людям, – и, могу поклясться, вам не потребуются крылья, дабы взлететь и лицезреть эту новую звезду, предвещающую благо!

Если бы вы видели, как все здесь воодушевлены обретением столь великого принца и как его долголетие стало главным желанием каждого, вы не удержались бы от слез чистой радости. Небеса смеются, земля ликует… Скупость исторгнута из страны, с вымогательством покончено, щедрость рассыпает богатства обильно дающей рукой. При этом сам наш король не желает золота, самоцветов и драгоценных металлов, ему нужны добродетель, слава и бессмертие!³

Для современников Генрих VIII был воплощением королевского величия. В похвальной речи по случаю его коронации Томас Мор утверждал, что «из тысячи благородных спутников король выделяется самым высоким ростом и его сила соответствует величине тела. В его глазах горит огонь, лицо сияет красотой, а на щеках алеют две розы»⁴. Другие свидетельства подтверждают, что это была не просто лесть. Обнаруженный в 1813 году скелет Генриха имеет в длину 6 футов и 2 дюйма (почти 190 см). Король определенно обладал крепким и мускулистым телом: в 1507 году испанский посол докладывал, что «руки и ноги у него гигантского размера»⁵. Юный Генрих был строен и широкоплеч: на 1512 год обхват его доспехов в талии составлял 32 дюйма, а в 1514-м – 35 дюймов (и 42 в груди).

В некоторых источниках говорится, что Генрих имел светлую кожу: так, поэт Джон Скелтон называл короля «Адонисом, который свеж ликом». Его волосы, сохранившиеся на обнаруженном в 1813 году черепе, были рыжими, он носил их коротко остриженными и прямыми на французский манер, многие годы брил бороду. Широким лицом, маленькими, близко посаженными, пронзительными глазами и небольшим чувственным ртом молодой король напоминал своего отличавшегося красотой деда, Эдуарда IV⁶. Однако у Генриха была высокая переносица. В 1516 году венецианский посол описывал его как «прекраснейшего принца, когда-либо виденного»⁷, с этим мнением соглашалось большинство современников.

В юности Генрих отличался крепким здоровьем, был весьма энергичен и напорист. Все быстро наскучивало ему, он «никогда не бывал спокойным или тихим»⁸. Врач короля Джон Чеймбер характеризовал его как человека «неунывающего и игривого»⁹, поскольку тот был смешлив и любил пошутить. Один венецианец отзывался о Генрихе так: «Рассудительный, мудрый и лишенный всяких пороков»¹⁰, и действительно, в 1509 году юный монарх слыл идеалистом, человеком щедрым, свободомыслящим и сердечным. Тогда казалось, что худшие его пороки – это самодовольство, потакание своим желаниям и тщеславие: Генрих не стесняясь позерствовал и бесстыдно домогался лести. Кроме того, он отличался эмоциональностью, легко приходил в возбуждение и поддавался внушению. Только с возрастом в его характере стали проявляться такие черты, как подозрительность и коварство; а вот своенравие, высокомерие, безжалостность, эгоизм и жестокость в молодые годы не были заметны под маской неотразимого очарования и обходительности.

В те времена от королей ожидали властности, гордости, уверенности в себе и отваги. Генрих обладал этими качествами в избытке, а еще отличался непомерным самомнением и страстной жаждой жизни. Он воплощал в себе ренессансный идеал человека, обладающего многими дарованиями вкупе с характерными чертами, присущими средневековым героям-рыцарям, которые приводили его в восхищение. «Простой и прямой по натуре»¹¹, он не употреблял более крепких ругательств, чем «By St. Geоrge!» (букв. «Клянусь святым Георгием!»)². Человек импульсивный и увлекающийся, он мог проявлять наивность.

Принятие решений давалось ему нелегко, у него вошло в привычку «переспать с делом и дать ответ наутро»¹², но как только он останавливался на чем-то, то уже не отступался и, будучи помазанником Божьим, считал себя правым. И тогда «даже если бы ангел спустился с небес, и тот не смог бы убедить его в обратном»¹³. Кардинал Уолси позже предостерегал: «Хорошо подумайте, что вы вкладываете ему в голову, ведь вытянуть это оттуда уже не удастся»¹⁴.

Немногие могли устоять перед харизмой Генриха. «Король умеет сделать так, чтобы каждый думал, будто пользуется его особым расположением», – писал Томас Мор¹⁵. Эразм Роттердамский называл Генриха «человеком, исполненным сердца»¹⁶. Король часто обнимал своего собеседника за плечи, чтобы тому стало легче в его присутствии, хотя «при разговоре не терпел взгляда, направленного ему в глаза»¹⁷. Есть много примеров того, как король проявлял доброту к людям, и мы не раз увидим это впоследствии. Но по натуре он был вспыльчив, характер имел непредсказуемый, а в гневе мог становиться по-настоящему грозным. Кроме того, Генрих слыл большим ревнителем своей чести – королевской и рыцарской, обладая при этом чувствительнейшей, хотя и весьма податливой, совестью. Современники считали его невероятно добродетельным человеком, поборником блага, правды и справедливости; он и сам всегда ощущал себя именно таким.

В момент вступления на престол юному королю еще не исполнилось восемнадцати лет, а потому в течение первых десяти недель от имени нового государя страной правила в качестве регента мать его отца, почтенная леди Маргарет Бофорт, графиня Ричмонд и Дерби. Бабушка заметно повлияла на воспитание внука, так как именно она, а не мать Генриха, Елизавета Йоркская, отвечала за регламентацию домашней жизни при дворе Генриха VII. Именно ей было поручено усовершенствовать установления Эдуарда IV, которые регулировали заведенные при королевском дворе порядки¹⁸. Те, что вошли в обиход по воле Маргарет, существовали и развивались как при Генрихе VIII, так и после него; они включали, помимо прочего, правила, которые соблюдались в королевских детских.

Шестидесятишестилетняя, давно овдовевшая леди Маргарет в то время уже была слаба здоровьем и вела полумонашескую жизнь. Она славилась благочестием и ученостью, занималась благотворительностью, при этом ее влияние оставалось весьма значительным. В период войн Роз эта женщина активно плела интриги. Маргарет пережила четверых мужей. От короля ей досталось больше земель, чем кому бы то ни было другому. Будущий Генрих VII, которого Маргарет родила в тринадцать лет, стал ее единственным ребенком, и она была бесконечно предана ему. Эта преданность распространилась и на внуков, за обучением которых она, вероятно, следила. Для этой роли Маргарет подходила как нельзя лучше – чрезвычайно просвещенная женщина, она всемерно поддерживала образование и основала в Кембридже колледжи Христа и Святого Иоанна. Покровительница Уильяма Кекстона, Маргарет любила книги и слыла настоящей интеллектуалкой. Кроме того, она вела аскетический образ жизни, носила вдовий плат «барб», закрывавший шею и подбородок, и власяницу под черным одеянием и соблюдала самые строгие правила средневекового благочестия. От нее принц унаследовал несомненные интеллектуальные способности и традиционный подход к религиозным обрядам.

Генрих родился 28 июня 1491 года; в возрасте трех лет его сделали герцогом Йоркским. Биограф короля лорд Герберт из Чербери, живший в XVII веке и имевший доступ к ныне утраченным документам, утверждал, что Генрих VII выбрал для своего второго сына церковное поприще и дал ему соответствующее образование. Конечно, Генрих был набожен и очень хорошо разбирался в вопросах теологии. Тем не менее по смерти старшего брата Артура в 1502 году он стал принцем Уэльским и наследником престола. Кончина матери, Елизаветы Йоркской, в 1503 году, похоже, оказала на него глубокое воздействие. В 1507-м, узнав о гибели герцога Филиппа Бургундского, Генрих поделился с Эразмом: «…никогда еще после смерти моей дражайшей матушки я не получал такого неприятного известия… Кажется, оно вновь разбередило рану, которую ранее исцелило время»¹⁹.

Генрих получил прекрасное классическое образование в духе гуманизма. Позже Томас Мор вопрошал: «Есть ли хоть что-то, чего мы не можем ожидать от короля, вскормленного философией и девятью музами?» Наставниками принца в разное время являлись поэт Джон Скелтон и Уильям Хоун, о котором мало что известно.

Скелтона, вероятно, выбрала Маргарет Бофорт, так как он окончил Кембридж, был знатоком латинской учености и имел священнический сан. Кембриджский, Оксфордский и Лувенский университеты объявили его поэтом-лауреатом, а Эразм называл «несравненным светочем и украшением британской словесности». Скелтон, видимо, стал первым учителем Генриха, поскольку утверждал:

Англии гордость я буквам учил,
С честью большой в том преуспел…

Сладчайших вод испить ему дал
Из Геликона чистого, как кристалл,
Девять муз к нему в гости созвал.

Вероятно, под руководством Скелтона Генрих научился читать и приобрел округлый, в итальянском стиле, почерк. Скелтон был человеком ярким и эксцентричным; посредственный поэт, он писал грубые, ядовитые сатиры, такие как «Кормежка при дворе», где высмеивал продажных придворных Генриха VII. В отличие от большинства рифмоплетов, обретавшихся рядом с королем, Скелтон сочинял стихи на английском, а не на обычных в то время французском или латыни. Кичливый и бранчливый сквернослов, он часто с жестоким удовольствием изображал придворных дам блудницами и выставлял себя поборником морали, но при этом сам испытывал тягу к юным девам. Неудивительно, что он нажил себе немало врагов.

Скорее всего, Скелтон уже обучал принца, когда тому было три года: в стихотворении, сочиненном по случаю наделения Генриха титулом герцога Йоркского, он отзывался о нем как о своем «блестящем ученике». Примерно в 1501 году Скелтон написал на латыни довольно пессимистичный трактат «Speculum Principis» – «Зерцало принца» – с наставлениями для своего подопечного, в котором побуждал его никогда не уступать власть подчиненным, а также «выбрать себе жену и всегда безоговорочно ценить ее». По освобождении его назначили приходским священником Дисса в графстве Норфолк, однако около 1511 года уволили за сожительство с любовницей, после чего он поселился в Вестминстере, где написал свои самые злоязычные и знаменитые стихотворения.

Наряду со Скелтоном образованием Генриха занимались и другие: латынь ему, вероятно, преподавал бывший учитель принца Артура поэт Бернар Андре, а Жиль Д’Эвес, предположительно, учил его французскому. С раннего детства принц проявлял способности к языкам и ко времени восшествия на престол бегло говорил на «французском, английском и латинском, неплохо понимал итальянский»²⁰. В 1515 году венецианские послы беседовали с Генрихом VIII «на хорошей латыни и французском, и король изъяснялся на этих языках действительно превосходно»²¹. С послами Генрих, как правило, общался на латинском. Позже он приобрел кое-какие познания в испанском – видимо, благодаря своей первой жене, Екатерине Арагонской. В 1519 году принц начал осваивать греческий под руководством гуманиста Ричарда Кроука, но вскоре бросил – возможно, из-за нехватки времени.

В Генрихе рано проявилась семейная склонность к музыке, и в 1498 году отец приобрел для него лютню, но никаких сведений о том, как проходило обучение, не сохранилось. Кроме того, принцу привили навыки, «которыми приличествовало владеть особе его состояния во всех спортивных занятиях»²², включая необходимые любому джентльмену умения: держаться в седле, участвовать в турнирных поединках, играть в теннис, стрелять из лука и охотиться.

В 1499 году, когда Генриху было восемь лет, Томас Мор привез в Элтемский дворец Эразма Роттердамского, чтобы познакомить его с детьми короля, после чего принц вступил в переписку с ученым на латыни. Нидерландский гуманист подозревал, что учителя помогают Генриху с составлением писем, и впоследствии был немало удивлен, узнав от лорда Маунтжоя, что мальчик сочинял их сам. Позже Эразм льстил себя мыслью, что в стиле своих посланий Генрих подражал ему, так как в юности читал его книги²³.

Эразм, которого ни в коем случае нельзя заподозрить в подхалимстве, называл Генриха VIII «универсальным гением» и писал: «Он никогда не пренебрегал учением». Уже став королем, Генрих продолжил свои занятия, прислушавшись к совету кардинала Уолси: прочесть труды Дунса Скота, Фомы Аквинского и Отцов Церкви. Самого себя он считал ученым и гуманистом, желая, чтобы образованные люди тоже признавали его таковым. Генрих искренне тянулся к знанию: это подтверждают многочисленные пометы, сделанные его рукой на полях сохранившихся книг. Учение доставляло ему огромное удовольствие, давало пищу жадному до новых знаний уму. Для человека светского он был чрезвычайно хорошо начитан, имел разносторонние интересы и обладал писательским талантом – его послания в Ватикан считались одними из самых изящных из всех, когда-либо там полученных, – и демонстрировал изрядное красноречие, «достойное скорее величайшего трибуна, чем короля»²⁴.

Генрих обладал энциклопедической памятью, а также способностью замечать мельчайшие детали. «Королю не обязательно знать то, что известно возчику, но он имел ясное представление и об этом»²⁵. Кроме того, он отличался быстротой мышления, превосходными организаторскими способностями и выдающимся интеллектом, и, по мнению Эразма, имел «живой ум, которым тянулся к звездам, и был способен сверх всякой меры доводить до совершенства любое дело, за какое ни брался»²⁶. «Его королевское величество знает больше, чем любой английский монарх до него»²⁷, – не без оснований утверждал Томас Мор. «Он – во всех отношениях совершеннейший принц»²⁸, – писал некий венецианец, другой же объявлял Генриха «столь одаренным и наделенным всевозможными способностями ума, что в мире найдется лишь несколько равных ему»²⁹. В то время принцев, по обычаю, прославляли послы, а также очевидцы и комментаторы событий, однако на Генриха VIII сыпались и анонимные хвалы; иногда их можно встретить в личных письмах, и, несомненно, во многом они были искренни.

Помимо склонности к научным занятиям, Генрих был человеком творческим и изобретательным, любил новинки, а также эксперименты с различными механизмами и технологиями, конструировал оружие, создавал проекты крепостных сооружений, принимал активное участие в составлении планов различных построек, имел «замечательную понятливость к математике»³⁰, был «искушен во всех науках»³¹, а шкафы в его личных покоях полнились всевозможными научными инструментами³².

Особую страсть Генрих питал к астрономии. Немецкий деятель эпохи Реформации Филипп Меланхтон назвал его «чрезвычайно знающим, особенно в науке о движении неба»³³. В Британском музее хранится астролябия Генриха с его гербом под короной, изготовленная нормандцем Себастьяном ле Сене. Став королем, Генрих назначил своим домашним священником оксфордского астронома и математика Джона Робинса, который посвятил государю трактат о кометах. Король и священник много и с удовольствием беседовали об астрономии. В 1540 году Петер Апиан, профессор математики из Ингольштадта, преподнес Генриху VIII свой труд по астрономии и навигации под названием «Astronicum Caesareum»³⁴.

Есть множество документальных свидетельств относительно интереса Генриха к географическим картам, который послужил основой для осуществления в конце XVI века картографирования всей территории Англии. У короля имелось множество различных карт, бóльшая их часть хранилась свернутыми в рулоны в шкафах и ящиках в его личных покоях и библиотеках, вместе с картографическими инструментами – «бумажным глобусом» и «картой в виде ширмы»³⁵. Наличие у короля этих предметов показывает, что Генрих и сам был в некотором роде картографом. Тщательно прорисованные карты помещали на стенах королевских дворцов, использовали для придворных развлечений или выстраивания стратегии в политике. В 1527 году венецианский картограф Джироламо Верраццано подарил королю карту мира, которая позже висела в галерее Уайтхолла вместе с тридцатью четырьмя другими, а в галерее Хэмптон-корта имелись карты Англии, Шотландии, Уэльса и Нормандии³⁶.

Позже одной из главных забот Генриха стала оборона королевства, и он поручил сэру Ричарду Ли, военному инженеру и инспектору землемерных работ в Кале³⁷, составить план Дувра, а также заказал карту английской береговой линии моряку из Дьеппа Жану Ротцу, которого в 1542 году назначил королевским гидрографом. Составленный во время исполнения этой должности атлас под названием «The Book of Idrography» Ротц посвятил королю. Генрих также нанял на службу французского космографа Жана Малларда, который подготовил книгу, где содержались первые круговые карты мира³⁸.

По завершении образования Генрих обладал «поразительной в столь раннем возрасте ученостью»³⁹. Однако в 1508 году по не вполне ясным причинам его деспотичный отец Генрих VII держал сына под таким строгим надзором, будто тот юная девица⁴⁰. В отличие от своего покойного брата, принц не исполнял королевских обязанностей и, судя по всему, не получил глубоких знаний в области управления государством, равно как и наставлений в том, что есть долг короля; ему довелось выслушать лишь несколько основательных уроков по истории от своего отца⁴¹. Генриху дозволялось покидать дворец лишь через особую дверь, ведущую в парк, и только в сопровождении специально назначенных людей. Никто не смел приближаться к нему или говорить с ним. Бóльшую часть времени принц находился в комнате, которая соединялась дверью с отцовской спальней, и выглядел «таким подавленным, что не произносил ни слова, разве что отвечал на вопросы, которые ему задавал король»⁴².

Возможно, потеряв троих сыновей, Генрих VII сверх меры беспокоился о здоровье и безопасности своего единственного оставшегося в живых наследника. Есть и другое объяснение: король, похоже, здраво оценивал способности своего сына и не доверял ему. Поговаривали, будто им «владел страх, что сын еще при его жизни может обрести слишком много власти»⁴³. Кузен принца Реджинальд Поул позже утверждал, что Генрих VII ненавидел своего сына, «не имея к нему ни любви, ни привязанности»⁴⁴. В 1508 году король так яростно обрушился на юного Генриха, что казалось, «будто он задумал его убить»⁴⁵.

Вероятно, Генрих VII прекрасно знал о слабостях своего отпрыска, так как распорядился, чтобы «при нем велись разговоры лишь о целомудрии, чести, умелости, мудрости и богопочитании, но ни о чем таком, что могло бы подвигнуть его к греху»⁴⁶. Принц также не имел возможности распутничать и, возможно, хранил девственность до вступления в брак.

Обучение Генриха закончилось примерно в это время. В 1509 году король, его отец, умер, и неопытный юноша стал хозяином своей судьбы.

2
«Триумфальная коронация»

Первым долгом короля была женитьба ради политических выгод, а также для обретения сына и наследника. Генрих решил взять в жены вдову своего брата Екатерину Арагонскую, с которой был помолвлен еще в 1503 году. Екатерина, шестью годами старше его, была дочерью Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской, суверенов объединенной Испании; тем не менее в период вдовства Генрих VII держал ее в черном теле и не позволял принцу Генриху жениться на ней. Для этого имелись две причины. Первая: смерть королевы Изабеллы в 1504 году превратила Екатерину из наследницы объединенной Испании в принцессу одного лишь Арагона, и Генрих понял, что можно подыскать сыну и другой, более выгодный брачный союз. Вторая, более важная: хотя папа дал разрешение на брак Екатерины с принцем Генрихом, каноническое право запрещало женитьбу на вдове брата. Екатерина поклялась, что ее брак с принцем Артуром не был доведен до консумации, то есть окончательного завершения. Тем не менее Генрих VII не удовлетворился этим и испытывал сомнения в законности такого союза. Однако принц Генрих решил проигнорировать отцовские сомнения.

Как и Генрих, Екатерина получила классическое образование, имея наставников-гуманистов, среди которых был Пётр Мартир. Кроме того, она ознакомилась с трудами древнеримских авторов, работами святого Августина и святого Иеронима. Эразм называл ее «редкостной и прекрасной защитницей» гуманистического учения, сообщая, что она «любила хорошую литературу, которую успешно изучала с детства». Впоследствии Генрих VIII часто читал вместе с нею и позволял ей невозбранно пользоваться своими библиотеками. Особенно хорошо Екатерина изучила Писание. Эразм говорил королю: «Ваша супруга проводит за чтением священной книги то время, которое другие принцессы тратят на карты и кости». Ее молитвенник, датированный 1527 годом, до сих пор можно видеть в часовне замка Лидс в Кенте.

Екатерина превосходно знала латынь – ее письма к принцу Артуру считали достойными пера самого Цицерона, – бегло говорила на французском и без труда овладела английским, хотя у нее навсегда сохранился испанский акцент, судя по тому, как она записывала, видимо по слуху, имена собственные: Хэмптон-корт становился у нее «Антонкуртом», а Гринвич – «Гранушем».

Эразм считал Екатерину «необычайно образованной для женщины»¹. Она была очень умна и прекрасно подходила Генриху по уровню интеллекта. Более того, Эразм полагал, что Екатерина образованнее самого Генриха, а потому очень расстроился, когда в 1516 году она не одобрила его греческий Новый Завет, переведенный с латинской Вульгаты святого Иеронима³.

«Зачем Эразм исправляет Иеронима? Он что, мудрее его?» – вопрошала Екатерина². Гораздо большее впечатление на нее произвела книга Эразма «Институт брака» (1526), которую она заказала. «Ее величество королева справедливо придает этому сочинению огромную важность», – отмечал Томас Мор.

Екатерина, невысокая и полноватая, имела величественную осанку и держалась с достоинством. В отличие от большинства испанцев, она была обладательницей светлой кожи, «очень красивого цвета лица»³, серых глаз и рыжих волос «большой длины, весьма приятных для лицезрения»⁴. Согласно сохранившимся описаниям, в юности Екатерина слыла «прекраснейшим в мире созданием»⁵ с «прелестным и очень здоровым цветом лица»⁶. Скромная круглолицая девушка на портрете работы Михеля Зиттова, который датирован 1505 годом и ныне хранится в Художественно-историческом музее в Вене, – почти наверняка Екатерина: на ее шейном украшении видны многократно повторяющиеся инициалы «К» и гранат – эмблема Екатерины.

Невзгоды, пережитые в молодости, научили Екатерину терпению и сдержанности. Генрих VIII отзывался о ней как о «женщине замечательной кротости, смирения и благожелательности»⁷, а фламандский посол считал ее «дамой живого, доброго и мягкого нрава»⁸. Даже в нелегкие минуты у нее «всегда играла улыбка на лице»⁹. Более спокойная и серьезная, чем Генрих, Екатерина обладала твердыми моральными убеждениями, будучи «настолько религиозной и набожной, насколько можно выразить словами»¹⁰, и в то же время упрямой и бескомпромиссной. Под внешней покорностью и мягкостью скрывались решительная воля и непоколебимая стойкость. Благодаря своей честности, доброте и проницательности Екатерина завязала со многими людьми крепкую дружбу и могла рассчитывать на их верность. По словам Эразма, она была «блестящей представительницей своего пола».

Глубокое благочестие Екатерины было вполне традиционным, что, вероятно, значительно повлияло на религиозную жизнь двора в первой половине правления Генриха. Она часами молилась, стоя на коленях без подушки¹¹ в своей часовне перед испанским распятием и двумя статуями: святой Екатерины с колесом и святой Маргариты с короной и крестом¹². Королева ежедневно изучала Часослов Пресвятой Девы, а после обеда читала вслух своим дамам благочестивые произведения. Она вставала в полночь на утреню, с рассветом вновь поднималась на раннюю мессу, постилась каждую пятницу и субботу, накануне дней поминовения святых и во время Великого поста. Луис Карос, посол короля Фердинанда, находившийся в Англии в первые годы правления Генриха, утверждал, что это голодание привело к нерегулярности менструаций¹³ и в результате сказалось на акушерском анамнезе Екатерины.

Королева каждую неделю исповедовалась в грехах и причащалась по воскресеньям, несколько раз совершала паломничества к святилищам Богоматери Уолсингемской, Богоматери Кавершемской и другим¹⁴. Особое почтение Екатерина испытывала к францисканцам. В поздние годы она носила под королевскими одеяниями сшитую из грубой саржи рясу францисканских терциариев⁴¹⁵. Но во время восшествия Генриха на престол Екатерина была молодой женщиной, которая радовалась внезапной перемене своей судьбы и счастливо предвкушала будущее.

В июне 1509 года юный король привез Екатерину во дворец Гринвич, где они должны были пожениться. Гринвич играл немалую роль в жизни английских королей начиная с XI века, но дворец на берегу Темзы, в пяти милях вниз по реке от Лондона, был построен лишь после 1433 года. Его воздвиг Хамфри, герцог Глостер, брат Генриха V, давший ему имя Белла-корт; он же возвел башню в Гринвичском парке, на месте нынешней Королевской обсерватории. После 1447 года Белла-корт был перестроен и роскошно отделан для супруги Генриха VI, королевы Маргариты Анжуйской, которая переименовала его в Пласентию («Удовольствие») и заселила дворцовый парк оленями.

Между 1498 и 1504 годом¹⁶ по желанию Генриха VII – вероятно, вдохновленного рассказами о дворцах герцогов Бургундских в Принсенхофе и Генте – Пласентию перестроили, расположив части нового здания вокруг трех больших внутренних дворов¹⁷, а выходящий на реку фасад с эркерами облицевали красным кирпичом в бургундском стиле¹⁸; название дворца еще раз изменилось – на Гринвич. Впоследствии он стал одной из главных и наиболее роскошных резиденций династии Тюдоров, где произошло немало важных исторических событий. Раскопки показали, что дворец стоял там, где сейчас находится Королевский военно-морской колледж, а покои короля выходили на реку. Вокруг раскинулись прекрасные сады с фонтанами, лужайками, цветниками и фруктовыми деревьями¹⁹.

Гринвичский дворец был новаторским для своего времени: ров вокруг него отсутствовал, и, хотя помещения располагались одно над другим в пятиэтажном донжоне, как обычно делали в замках, никаких укреплений рядом не было. Как и бургундские дворцы, он предназначался прежде всего для проживания, впоследствии по его образцу возвели многие величественные здания раннетюдоровского периода²⁰.

Донжон стоял между часовней в восточном конце дворца и кухней в его западной части. Сохранились некоторые виды дворца снаружи, в частности зарисовки, выполненные Антоном ван ден Вингерде в 1550-х годах, но о том, как выглядели бы интерьеры, мы знаем очень мало. Комплекс включал в себя главный холл с кровлей, которая лежала на выкрашенных желтой охрой балках, большую палату и ряд служебных помещений²¹. В кабинете Генриха, выходившем окнами на Темзу, имелись фрески со сценами из жизни святого Иоанна²².

Генрих VIII любил Гринвич, где он родился, и в первой половине правления проводил больше времени, чем в любом другом дворце. Там он охотился, верхом или с соколами, в парке площадью в две сотни акров или наблюдал за строительством кораблей в доках, которые в 1513 году устроил по соседству, в Вулвиче и Дептфорде. До Лондона было легко добраться водным путем. Король не скупясь тратился на улучшение своих дворцов, и в 1530-х годах антиквар Джон Леланд писал:

Гляди, как блещет глянцем счастья уголок,
Звезде подобно, осиял бы он небес чертог.
Какие крашеные крыши! Окна – глаз отрада!
А башенки – звездам и ревность, и досада!²³

В 1478 году Эдуард IV основал в Гринвиче общину францисканцев-обсервантов, особенно строго соблюдавших правила ордена. Позже Генрих VII выстроил похожую обитель рядом со своим дворцом Ричмонд. Генрих VIII, как и Екатерина Арагонская, глубоко чтил обсервантов «за их строгую приверженность бедности, искренность, милосердие и ревностное служение»²⁴. В первую половину его правления орден получал немалые выгоды от королевского покровительства; несколько домашних священников короля и королевы были его членами, а церковь францисканцев в Гринвиче, построенная после 1482 года и соединявшаяся галереей с королевскими покоями²⁵, служила любимым местом молитвы для Екатерины, желавшей найти там место последнего упокоения.

Именно в Гринвиче, в кабинете королевы, Генрих и Екатерина поженились 11 июня 1509 года. Церемонию провел Уильям Уорхэм, архиепископ Кентерберийский. Публичных торжеств не последовало, и традиционный обряд укладывания жениха и невесты в постель, видимо, тоже не состоялся. В 1501 году, когда Екатерина выходила замуж за принца Артура, следовали церемониалу, разработанному Маргарет Бофорт: кровать застелили и окропили святой водой, затем дамы увели невесту со свадебного пира, раздели, накрыли вуалью и «почтительно» уложили в постель. Юного супруга «в сорочке и накинутой поверх нее мантии»²⁶, в сопровождении его джентльменов⁵ и веселых придворных, под звуки шомов⁶, виол и тамбуринов привели в спальню. Музыка стихла, епископы благословили ложе, помолились о том, чтобы брак был плодоносным, и только после этого молодых оставили наедине, снабдив вином и пряностями для подкрепления сил²⁷. Это единственный письменно зафиксированный случай, когда в XVI столетии английскую королевскую чету публично уложили в брачную постель.

Королева-консорт была обязана обеспечить трон наследниками, заниматься благотворительностью, во всем содействовать супругу и оказывать цивилизующее влияние на его двор. По идее, она не должна была играть никакой роли в политике, хотя большинство жен Генриха VIII делали это, – правда, зачастую их участие в политической жизни сводилось к обеспечению протекции своим родным и сторонникам.

До 1514 года Екатерина являлась неофициальным послом короля Фердинанда, и Генрих уважительно относился к ее суждениям о политике, но затем отец Екатерины обманул его, и король никогда уже не ценил мнение супруги так высоко, как прежде. Ее влияние сильнее всего сказывалось в домашней жизни: она надзирала за королевским хозяйством, распоряжалась своими владениями, возглавляла советы, которые состояли из главных чинов ее двора, и уделяла время благотворительности, чем завоевала любовь простых англичан. Верная своему девизу «Покорная и преданная», Екатерина не пренебрегала и шитьем рубашек для мужа.

Эмблемы Екатерины – гранат Гранады и пучок стрел Арагона – вскоре появились во всех королевских дворцах, в сочетании с розами, коронами и порт-кулисами⁷ Тюдоров. Королеве полагалось одеваться в соответствии со статусом, и Екатерина всегда появлялась на людях в роскошных нарядах, часто с распущенными волосами (что было позволено только незамужним девицам и королевам) или в венецианской шапочке⁸. Именно Екатерина ввела в Англии моду на испанские фартингейлы – нижние юбки из льняного полотна или холстины, натянутые на каркас в форме колокола из обручей, диаметр которых увеличивался от талии к подолу; материалом для них служили тростник, китовый ус или сталь. Фартингейлы носили под платьем или киртлом⁹, и они оставались в обиходе примерно до 1520 года.

Эмблемы Екатерины можно видеть на многих предметах из ее обширной коллекции драгоценностей, в которую входили официальные украшения, передаваемые от одной королевы-консорта к другой. Как большинство людей в то время, Екатерина верила, что некоторые из них обладают сверхъестественными свойствами: считалось, например, что одно из ее колец помогает от судорог. У нее имелись помандер – круглый золотой футлярчик для ароматических шариков с циферблатом на нем, вероятно один из ранних образцов часов, – а также очень дорогие распятия с самоцветами, висевшие на жемчужных нитях, подвески с изображением святого Георгия и изысканные броши для корсажа, на которые подвешивались жемчужины.

Екатерина разделяла страсть Генриха к охоте и разнообразным придворным забавам, а также его интеллектуальные интересы. Она любила музыку, танцы, содержательные беседы, с удовольствием наблюдала за турнирными поединками. Участвуя в них, король всегда привязывал к копью знак ее благосклонности. Соблюдая придворные традиции, он сочинял для нее стихи и песни, например:

Как остролист всегда зелен
И не меняет цвет,
Так и я буду истинно верен
Своей даме сто лет²⁸.

Генрих охотно говорил окружающим, что «по-настоящему любил ту, на которой женился»²⁹. Отцу Екатерины он писал: «Если бы я до сих пор был свободен, то выбрал бы ее в жены прежде всех остальных»³⁰. В молитвеннике своей матери, Елизаветы Йоркской, который король подарил супруге, есть надпись: «Я ваш, Генрих К., навеки». После каждой полуденной трапезы его можно было застать в покоях Екатерины, где он обсуждал политику, богословие или книги, принимал посетителей либо просто проводил время за «всегдашней приятной беседой с королевой»³¹. Генрих часто ужинал у супруги и всегда слушал вместе с нею вечерню. Его главным желанием было приносить радость королеве.

Екатерина обожала его и обращалась к нему по-разному: «ваша милость», «супруг мой» или «мой Генрих». Вскоре после свадьбы духовник Екатерины говорил, что она пребывает «в величайшей радости и удовлетворении, какие только возможны»³². Для полного счастья королевской чете не хватало лишь сына, наследника престола.

От своего бережливого отца Генрих VIII унаследовал огромное состояние, которое оценивалось в 1 250 000 (около 375 миллионов) фунтов стерлингов. «Плодородная и изобильная земля Англии в то время процветала, имея в избытке богатство и достаток, в ней царили мир и благодать»³³. При Тюдорах страна после тридцати лет династических войн наслаждалась покоем и даруемыми им преимуществами.

Вскоре появился план коронации нового монарха, которая должна была стать первой в череде многих последующих демонстраций пышного великолепия, коими характеризуется все правление Генриха. Запасы алой, белой и зеленой материи, необходимой для облачения придворных, закончились, и хранителю Главного гардероба пришлось делать во Фландрии новые заказы. Портные, вышивальщики и ювелиры едва справлялись с работой³⁴.

Двадцать первого июня король и двор переехали в Тауэр, где монархи по традиции проводили некоторое время перед коронацией. Главная, или центральная, башня замка, после побелки в 1234 году известная как Белая, была воздвигнута Вильгельмом Завоевателем в 1080 году для защиты Лондона. В то время королевские покои занимали ее верхние ярусы. Впоследствии другие правители возводили новые башни, создав кольцо внешних укреплений, а в XIII и XIV столетиях все монархи, от Генриха III до Ричарда II, приложили руку к созданию внутри них роскошного дворца.

Генрих III отстроил главный холл и покои к востоку от внутреннего двора, между тремя башнями – Белой, Уэйкфилд и Ланторн. Главный холл имел крутую деревянную кровлю, высокие окна и каменные колонны (к концу XVI столетия он уже лежал в руинах). При Эдуарде I был сооружен королевский проход к воде под башней Святого Фомы, c XVI века известный как Ворота предателей. К тому моменту члены двора пользовались воротами, построенными Эдуардом III у башни Крейдл (Колыбельной). Гардеробную башню со времен Средневековья использовали для хранения королевских одежд и занавесов.

Тауэр был любимой резиденцией Эдуарда IV, который разделил большую палату Генриха III на зал для аудиенций, личный покой и спальню. Генрих VII пристроил к башне Крейдл галерею, а башню Ланторн превратил в королевские апартаменты со спальней и уборной; при Генрихе VIII здесь появился ренессансный алтарь, «отделанный по краям под старину»³⁵. Позже в этих комнатах висели гобелены с изображением сирийского царя Антиоха, будто бы сотканные Екатериной Арагонской, Екатериной Парр и Марией I. Генрих VII тоже внес свой вклад в обустройство Тауэра – построил башню для библиотеки рядом с Королевской башней, где находилась спальня Генриха VIII и откуда начиналась галерея, пересекавшая сад³⁶.

В Тауэре веками помещались зверинец (в XVI веке львов держали в Львиной башне), арсеналы, монетный двор и сокровищница. До 1661 года драгоценности короны хранились в Вестминстерском аббатстве. Тауэр – крепость в центре Лондона – еще не приобрел зловещей репутации, но тем не менее связывался в сознании Генриха с несчастьями. Его мать умерла там при родах, а ее братья, известные как «принцы в Тауэре», по широко распространенному убеждению, были убиты Ричардом III в стенах крепости. Генрих редко посещал Тауэр, хотя по его приказу там осуществляли некоторые работы: Белая башня получила декоративные навершия, а вдоль Тауэрской пристани впервые поставили пушки. Для королевской резиденции Тауэр был слишком старомодным, промозглым, сырым и зловонным: окружавший его ров превратился в свалку. Тем не менее ко времени коронации Генриха королевские покои были обновлены и украшены яркими полотнищами – красными, зелеными и белыми (последние два цвета являлись фамильными для Тюдоров).

Двадцать второго июня король провел церемонию вроде той, что в 1399 году устроил по случаю своей коронации Генрих IV, и пополнил орден Бани двадцатью шестью новыми членами³⁷, многие из которых были его ближайшими друзьями и служили ему в личных покоях. Все они сперва совершили ритуальное омовение, затем подавали королю блюда за обедом и участвовали в ночном бдении в нормандской часовне Святого Иоанна внутри Белой башни, самой древней из сохранившихся королевских молелен. До Реформации ее украшали прекрасные стенные росписи, витражи и разноцветная алтарная преграда (все это исчезло к 1550 году).

На следующий день, 23 июня, весь Лондон с ликованием наблюдал за блестящей процессией: король и королева проследовали через Чипсайд, Темпл-Бар и Стрэнд к Вестминстерскому дворцу. Лондон все еще оставался средневековым городом, обнесенным стеной, хотя за ее пределами быстро разрастались предместья: вдоль Стрэнда стояли величественные дома знати со спускавшимися к реке садами. На фоне неба четко вырисовывались шпили готического собора Святого Павла и восьмидесяти других церквей. Процветающий и оживленный, Лондон был сильно перенаселен – узкие улицы и стоявшие вплотную друг к другу дома с выступающим вторым этажом создавали ощущение скученности; главной городской магистралью для большинства жителей служила Темза.

В честь коронации здания на пути следования процессии были увешаны гобеленами, из питьевых фонтанчиков, присоединенных к водопроводу, текло бесплатное вино. Генрих ехал верхом под пологом, который несли бароны Пяти портов, перед ним выступали герольды. Король был великолепен в своем златотканом камзоле, расшитом драгоценными камнями, и в отороченной горностаем мантии из малинового бархата; на плечо его была надета перевязь с рубинами. Екатерину, в вышитом платье из белого атласа и горностаевой мантии, везли за ним в носилках, с которых свисали полотнища белого шелка и золотые ленты. Дамы королевы в одеяниях из голубого бархата ехали сзади на одинаковых лошадях³⁸. Из окна дома на Чипсайде за происходящим наблюдала Маргарет Бофорт; преисполненная чувств, она плакала от радости.

Ближе к вечеру король и королева прибыли в Вестминстерский дворец, где с XI века заседало королевское правительство, – главную лондонскую резиденцию монарха. То был обширный комплекс каменных и деревянных построек, занимавший территорию площадью в шесть акров. Большая часть дворца в XIII веке, при Генрихе III, подверглась перестройке, не затронувшей, однако, великолепный Вестминстер-холл, возведенный в 1097–1099 годах по велению Вильгельма II Рыжего (Руфуса); впечатляющая крыша, державшаяся на открытых деревянных балках, была установлена на здании в 1394 году при Ричарде II. В Вестминстер-холле заседали суды – Королевской скамьи (уголовный), Канцлерский (или Суд справедливости) и Общих тяжб, – а в главном холле собственно дворца, который называли Белым, собиралась Палата лордов. То есть места для крупномасштабных придворных церемоний там не хватало.

Королевские покои, которые ремонтировали при Эдуарде IV и Генрихе VII, хранили следы поблекшего великолепия былой эпохи. Генрих VIII, как и его отец, использовал в качестве опочивальни огромную Расписную палату Генриха III, размером 86 на 26 футов. Над ложем короля находилась фреска XIII века, выполненная в красно-синих тонах с добавлением золотой и серебряной краски и изображавшая коронацию святого Эдуарда Исповедника, а на соседних стенах красовались росписи со сценами сражений ветхозаветных времен. Стоявший неподалеку от реки дворец плохо отапливался, внутри его царила сырость; для защиты от сквозняков двери завешивали коврами. На замусоренном переднем дворе с часовой башней и фонтаном толпились нищие. Тем не менее в первые годы правления Генрих проводил в Вестминстере много времени.

Всю ночь перед коронацией король и королева бодрствовали в часовне Святого Стефана, заложенной королем Стефаном в XII веке (Эдуард III, реконструировав ее в XIV веке, велел написать фрески, на которых были запечатлены он сам и его многочисленное семейство).

В Иванов день – воскресенье, 24 июня, – Генрих и Екатерина, облаченные в малиновые королевские мантии, прошествовали в Вестминстерское аббатство по усыпанной цветами и травами ковровой дорожке из полосатой ткани³⁹; перед ними шли представители знати в подбитых мехом мантиях алого цвета. Как только фигура короля скрылась в аббатстве, толпа разорвала ковер в клочья, которые люди взяли себе на память⁴⁰.

«Этот день озаряет лучом святости молодого человека, который составляет неувядающую славу нашего времени! – восклицал Томас Мор. – Этот день – конец нашего рабства, источник нашей свободы, начало радости. Отныне вольные люди с сияющими лицами выбегают навстречу своему властителю»⁴¹.

После приветствий от пэров Генрих произнес коронационную клятву и был помазан миром, затем архиепископ Уорхэм возложил ему на голову корону святого Эдуарда Исповедника⁴². Хор громогласно пел «Te Deum Laudamus», пока тридцать восемь епископов вели новопосвященного монарха к трону, где первейшие из его подданных принесли присягу на верность ему.

Главным среди певчих в тот день был доктор Роберт Фейрфакс, которому предстояло в будущем прославиться в качестве «главного музыканта страны»⁴³. Выпускник Кембриджа, Фейрфакс первым получил ученую степень по музыке в Оксфорде. Генрих прослышал о его славе органиста и хормейстера аббатства Сент-Олбанс и убедил стать джентльменом (взрослым певцом) Королевской капеллы. Фейрфаксу поручили написать большие полифонические мессы и мотеты для капеллы, а также светские баллады для двора. Ему платили всего 9 фунтов, 2 шиллинга и 6 пенсов (9,12 фунта стерлингов) в год, то есть меньше, чем королевскому садовнику, однако каждый Новый год музыкант дополнительно получал щедрое вознаграждение за сочинение гимнов и копирование нот.

Королева получила свою тяжелую золотую диадему, украшенную сапфирами, рубинами и жемчугом⁴⁴, во время гораздо более короткой церемонии. Когда королевская чета покинула аббатство, на голове у Генриха была облегченная «имперская», или арочная, корона, а на плечах – бархатная мантия на горностаевом подкладе. Толпа приветствовала своего повелителя, звучал орган, трубили трубы, гремели барабаны, звенели колокола, возвещая, что Генрих VIII «славно коронован на радость всей стране»⁴⁵.

Король и королева во главе большой процессии отправились обратно в Вестминстер-холл на коронационный пир, «такой великолепный, какого не знал сам Цезарь»⁴⁶. Когда все расселись, зазвучали фанфары, и герцог Бекингем с графом Шрусбери въехали в зал верхом, дабы объявить, что «роскошное, вкуснейшее и нежнейшее мясо [доставлено] в изобилии»⁴⁷. После второй перемены блюд Защитник короля, сэр Роберт Дайммок, проехался по залу взад-вперед на своем рысаке, а затем бросил наземь перчатку, вызывая на поединок любого, кто посмеет оспорить титул короля. Генрих наградил его золотым кубком. После банкета «состоялся турнир, продолжавшийся до полуночи»⁴⁸.

Празднества продолжались несколько дней:

Чтобы сделать коронацию еще более торжественной, в угодьях Вестминстерского дворца проводились рыцарские поединки и турниры. Для удобства царственных зрителей возвели павильон, покрытый гобеленами и увешанный дорогой аррасской тканью. Рядом установили необычный фонтан, над которым соорудили нечто вроде замка, увенчанного короной, с зубцами из роз и золоченых гранатов, стены покрасили в белый цвет [с] зелеными ромбами, внутри которых были роза, гранат, колчан со стрелами или буквы «Г» и «Е», все позолоченные.

На стенах [замка] также вешали для обозрения гербовые щиты участников турниров, а в определенные дни изо рта замковых горгулий лилось красное, белое и бордоское вино. Устроителями поединков были лорд Томас Говард, наследник графа Суррея, адмирал сэр Эдвард Говард, его брат лорд Ричард Грей, сэр Эдмунд Говард, сэр Томас Найвет и эсквайр Чарльз Брэндон. Затрубили трубы, и свежие молодые кавалеры и дворяне вышли на поле боя. Все участники были великолепно одеты⁴⁹.

Бросавшие вызов надевали золотые шлемы с перьями и называли себя «рыцарями Дианы». Среди них были Эдвард Невилл, Эдвард Гилдфорд и Джон Печи, а защитники, принимавшие вызов, именовали себя «рыцарями Паллады». Чарльз Брэндон отличился в поединке с могучим соперником из Германии – немцем: «он так ударил немца по голове», что у того пошла кровь из носа, и его, побежденного, увел⁵⁰.

На следующий день в честь Дианы, богини охоты, в миниатюрном парке и замке, которые устроили на турнирной площадке, загоняли и убивали оленей. Затем окровавленные туши, подвешенные на шестах, преподносили королеве и ее дамам⁵¹.

Конец празднествам положила смерть Маргарет Бофорт, которая ушла в мир иной 29 июня, на следующий день после того, как король достиг совершеннолетия. На смертном одре она убеждала Генриха взять себе в наставники строгого и набожного Джона Фишера, епископа Рочестера, ее духовника, сподвижника-гуманиста и помощника в образовательных проектах. Фишер, который сделал блестящую научную карьеру и прославился как «самый святой и ученый прелат в христианском мире»⁵², был человеком твердых принципов и глубокой искренности; он носил власяницу под церковной мантией, спал на жестком соломенном тюфяке, регулярно бичевал себя, а питался в основном хлебом и похлебкой. Маргарет, его покровительница, считала, что Фишер, который не был льстецом, в отличие от большинства епископов, станет подходящим человеком для руководства молодым и неопытным королем. Однако нет никаких свидетельств того, что Генрих всерьез прислушивался к мнению Фишера.

После кончины леди Маргарет король приказал, чтобы церковные колокола звонили шесть дней. Епископ Фишер воздал должное добродетелям покойной в речи, произнесенной на ее похоронах в Вестминстерском аббатстве, а Эразм, друг Фишера, написал эпитафию.

Итак, Генрих VIII достиг совершеннолетия и начал самостоятельно править своим королевством.

3
«Принц, славный великолепием и щедростью»

В 1509 году, обнаруживая замечательный дар предвидения, некий венецианец писал о Генрихе VIII: «В будущем весь мир заговорит о нем»1. В то время монархи и царствовали, и правили, поэтому личные качества короля могли сильнейшим образом отражаться на вверенной ему стране. Мало кто из суверенов оставил боле глубокий след на состоянии общественных институтов и в сознании народа, как Генрих. Он возбуждал в своих современниках «отрадное, исполненное благоговейного страха почтение»2.

Монархов в XVI столетии воспринимали как полубожественных существ; король был не только человеком, но и помазанником Божьим, наместником Всевышнего на земле, призванным «по божественному праву» властвовать над своими подданными. Со времен Средневековья в короле видели две ипостаси, смертную и «королевскую», в которой воплощалась его безграничная власть. Поэтому монархи именовали себя во множественном числе – «мы». Таким образом, государь был обособлен от своих подданных³, его наделяли способностью проникать мыслью в тончайшие нюансы жизни государства, недоступные разумению простых смертных. «Над королями Англии всегда стоял один лишь Бог», – заявлял Генрих членам своего суда⁴.

Институт монархии считался настолько священным и неприкосновенным, что, если кто-то из подданных подвергал сомнению или критиковал действия суверена, это расценивалось едва ли не как святотатство. «Принцев положено слушаться по велению Господа; именно так, и слушаться беспрекословно», – писал Стивен Гардинер, епископ Винчестера⁵. Король имел право ожидать от своих подданных такого же почитания и повиновения, какие сам проявлял в отношении Бога, так как существовало убеждение, что закон короля – это Закон Божий⁶. Монарх вершил Господню волю, когда объявлял свою, а значит, не мог ошибаться. Становится понятно, почему измена считалась самым серьезным преступлением и влекла за собой такую суровую кару.

Обычно за предательство приговаривали к повешению, потрошению и четвертованию, хотя для пэров король обычно заменял эту казнь на усекновение головы. Изменников, заявлял Генрих, следует карать жестоко «для примера и во устрашение другим»⁷. В 1541 году король гневно порицал своих советников за то, что те не отправили в Тауэр негодяев, которые ограбили Виндзорский замок; «Можно подумать, вы не видите разницы между намерением ограбить короля и попыткой сделать то же самое по отношению к простолюдину»⁸. Воров тотчас же отвезли в Тауэр.

Так как король правил «милостью Божьей», он нес серьезнейшую моральную ответственность перед своими подданными, и Генрих VIII ясно сознавал это, о чем свидетельствуют высказывания вроде следующего: «Находясь в таком положении, как я…»⁹ В Боге он видел своего союзника и в начале правления говорил венецианскому послу, что во всем мире никто, кроме него, не сохранил веры, «а потому Господь Всемогущий, знающий это, споспешествует моим делам»¹⁰. От королей, которым было отведено особое место на небесах, ожидали, что они будут показывать хороший пример остальным людям. Главными обязанностями короля, перечисленными в коронационной присяге, были защита королевства, поддержка Церкви и обеспечение справедливого правосудия. Монарх также являлся «источником чести», то есть мог присваивать дворянские титулы и возводить в рыцарское достоинство, а во время войны командовал своим войском.

Не будучи, строго говоря, абсолютными монархами, правители из династии Тюдоров несли всю полноту ответственности за то, как идут дела в королевстве. Парламент, Тайный совет, государственные чины, судьи, шерифы и мэры – все они осуществляли власть от имени короля. Таким образом, королевская власть являлась объединяющей силой для страны.

При Тюдорах английская монархия достигла небывалых высот. Упрочились позиции королевской власти. Престиж суверенов увеличивался благодаря все более изощренному церемониалу – он затрагивал все стороны их жизни, в высшей степени публичной, – а также пышности и символизму, призванными сделать образ короля более привлекательным. Строительство и украшение королевских дворцов вместе с поездками по стране представляли собой два аспекта этой политики: король нуждался в том, чтобы его видели, в том, чтобы сохранять контакт со своими подданными, и, наконец, в том, чтобы производить впечатление на них и иностранцев, демонстрируя свое величие. Генрих VIII стал первым английским королем, которого именовали «ваше величество», а не «ваша милость» или «ваше высочество»; иностранные послы начали обращаться к нему так еще до 1520 года. Как и другие европейские монархи, Генрих находился под влиянием учения гуманистов о государстве, в котором особое значение придавалось сильной централизованной власти, династической преемственности и упрочению владычества короля.

«Король есть жизнь, глава и вершитель всего, что делается в Англии», – писал сэр Томас Смит¹¹. Более чем за столетие до Людовика XIV в короле видели воплощение государства¹².

Идейную основу монархии Тюдоров составляло представление о королевском величии. С учетом повсеместной неграмотности и большой важности внешних атрибутов статуса для тогдашней культуры намеренная демонстрация королем и его придворными своей власти и своего высокого положения имела огромное значение: иностранцев впечатляло могущество королевства, талантливые люди стремились попасть на службу к столь ослепительному монарху. Великолепие (majestas по-латински) было рассчитано на то, чтобы поразить зрителей; оно могло создавать иллюзию богатства и власти, не соответствовавшую реальности, и, таким образом, являлось весьма эффективным инструментом пропаганды.

Средневековые монархи, конечно, понимали ценность внешнего блеска, но лишь начиная с Эдуарда IV (1461–1483) идея королевского величия стала насаждаться официально и заняла центральное место в этикете и обычаях двора. Эдуард IV имел «самый роскошный двор, какой только можно найти в христианском мире»¹³.

Эдуард и его преемники лишь подражали герцогам Валуа, правившим Бургундией в XV столетии, которые создали настоящий культ величия и задавали тон во вкусах, церемониале и культуре для всей Европы. Бургундские герцоги нанимали на службу архитекторов, художников, музыкантов, ученых и тем повышали свой престиж.

К началу правления Генриха VIII бургундский двор уже прекратил свое существование¹⁴, но его влияние ощущалось повсюду. Итальянский писатель Бальдассаре Кастильоне в своей книге «Придворный» утверждал, что совершенному правителю «подобает… быть весьма щедрым и великодушным, одаривая всех без скупости… задавать великолепные пиры, устраивать празднества, игры, публичные представления»¹⁰.

Генрих VIII олицетворял этот идеал, и его двор был самым великолепным за всю историю Англии. Генрих располагал достаточным состоянием, чтобы тратить невероятные суммы на дворцы, наряды, развлечения и в целом на поддержание королевского образа жизни, к тому же он мог проявлять щедрость, которой люди ожидали от великого правителя. Уже в начале правления он вознамерился превзойти блеском своих европейских соперников – короля Франции и императора Священной Римской империи, каждый из которых обладал средствами, по меньшей мере вчетверо превосходившими его собственные. Умело пуская пыль в глаза, Генрих достиг своей цели. Сам он являл собой воплощение величия: могучий, внушительный с виду, от природы властный и обладавший большим чувством собственного достоинства. Он вел себя и поступал как король.

Генрих использовал свои способности наилучшим образом. У него был особый дар: находить и брать к себе на службу талантливых людей, таких как кардинал Уолси и Томас Кромвель. Делегировав этим подручным значительную часть своей власти и предоставляя им воплощать в жизнь свою стратегию, он контролировал их и имел обо всем свое мнение. «Если бы моя шапка прознала, что у меня на уме, я бросил бы ее в огонь», – однажды сказал он¹⁵. Бесспорно, именно Генрих определял политический курс страны. Если кто-либо осмеливался перечить ему, он грозно заявлял: «В этом королевстве нет другой столь благородной головы, но я могу ее снести»¹⁶. Придворные группировки боролись за влияние на короля, так как он не гнушался интриг, однако Генрих не настолько легко поддавался внушению, чтобы какая-нибудь из них могла всерьез узурпировать его полномочия. Он никогда не забывал, что верховная власть принадлежит ему.

Многие историки утверждают, будто Генрих лишь с возрастом стал безжалостным и кровожадным. Тем не менее уже в 1510 году, руководствуясь политической целесообразностью, он хладнокровно казнил ненавистных министров своего отца Ричарда Эмпсона и Эдмунда Дадли, а в 1513-м таким же образом избавился от графа Саффолка. Джон Стоу¹¹ заявлял, что за время своего правления Генрих казнил семьдесят тысяч человек, – это, конечно, большое преувеличение. И все же наличие такого мнения говорит о том, что к концу жизни король приобрел репутацию жестокого человека. Действительно, он не останавливался перед тем, чтобы устранять – иногда варварскими методами – тех, кто противился ему.

Генрих был внимателен к мелочам. «Он желает вставить свою ступню в тысячу башмаков» – так отзывался о нем миланский посол¹⁷. Мало кому удавалось укрыться от всевидящего ока короля. Энциклопедические знания давали ему преимущество, когда дело доходило до инструктирования послов или участия в диспутах, и он всегда стремился быть в курсе последних событий. Когда французские послы сказали ему, что в битве при Мариньяно¹² в 1515 году погибли десять тысяч швейцарцев, король ответил: это весьма примечательно, так как в сражении участвовало всего десять тысяч солдат¹⁸.

Честолюбие Генриха распространялось за пределы Англии. Он намеревался играть заметную роль в Европе, будучи «богатым, свирепым и жадным до славы»¹⁹, и жаждал продемонстрировать свои рыцарские умения, встав во главе войска, и снискать честь и признание, возобновив Столетнюю войну и возвратив земли, потерянные его предшественниками во Франции, – Генрих считал, что они принадлежат ему по праву. «Новый король великолепен и великодушен, он также большой враг французов», – писал в 1509 году венецианский посол²⁰. В то время Фердинанд Арагонский являлся союзником Генриха, но впоследствии не оправдал его доверия.

Ненависть к французам разъедала душу Генриха. В 1510 году, узнав, что советники от его имени сочинили письмо Людовику XII с предложением дружбы и мира, он вскричал: «Кто написал это? Я прошу мира у короля Франции, который не смеет взглянуть мне в лицо, не то что пойти на меня войной?!» После этого Генрих вылетел из комнаты и задумал оскорбить французского посла, пригласив его на турнир и позаботившись о том, чтобы тому было негде сесть. Наконец бедняге принесли подушку, и послу пришлось смотреть, как король демонстрирует свою удаль²¹.

Генрих стал объединяющим началом для поднимавшегося английского национализма, и сам король разделял общее для многих своих подданных умонастроение. «Любовь к королю неизменно зарождается во всех, кто его видит, так как его высочество выглядит не человеком из этого мира, а созданием, спустившимся с небес», – замечал один венецианец²². В 1513 году другой итальянец писал: «Он очень популярен у своего народа – воистину у всех и каждого – благодаря своим качествам»²³. Сердечность и приветливость снискали Генриху добрую славу, хотя при жизни его не называли «симпатягой королем Хэлом»: прозвище появилось после его смерти. Эразм находил, что он «больше приятель, чем король».

Генрих упивался своей популярностью. Превосходный шоумен, он понимал, как важно показываться подданным, и в ранние годы тщательно следил за тем, чтобы часто бывать на людях. Жители Англии посещали его дворцы по случаю турниров, процессий и больших придворных забав; кроме того, король нередко ходил по Лондону переодетый, появляясь среди простых смертных. И разумеется, многие англичане видели его, когда он объезжал страну.

Люди приносили королю подарки, рассчитывая на ответное вознаграждение, – от монарха ожидали показной щедрости, вернее, подачек. Многие дары были весьма скромными – целебные травы, зеленый горошек, живые лисы; часто королю подносили продукты или домашнюю еду – пироги с апельсинами, фрукты, фазанов, лососину, запеченных миног, которых он очень любил, о чем было известно. Король дал шесть пенсов садовнику, который напоил его водой; один фунт стерлингов священнику, проповедовавшему перед ним; четыре фунта, семнадцать шиллингов и четыре пенса беднякам, которые приносили ему «каплунов, кур, восковые книги и прочие мелочи»; два фунта – человеку, который выиграл пари, съев целого зайца за один присест²⁴. Куда бы ни отправлялся Генрих, бедняки повсюду ждали его, рассчитывая на королевские милости, и он терпеливо выслушивал их горестные истории. Некий Уильям Кебет остался без работы, отчего «впал в бедность и разорение»; Генрих снабдил его пятью фунтами стерлингов один раз и четырьмя – в другой. Он пожертвовал пять фунтов «пропащему» мужчине, три фунта и шесть шиллингов – нуждающемуся отцу тринадцати детей и еще сколько-то денег – бедной женщине, чтобы та выкупила мужа из долговой тюрьмы. Он также выделил своему шуту деньги «на операцию, когда тот заболел в Лондоне», и конюху Томасу, «чтобы облегчить его болезнь»²⁵.

Популярность Генриха VIII не ослабла со временем, пережив и его реформы, и его казни: в целом его почитали как великого короля, который искренне заботился об интересах Англии.

4
«Великолепный, блистательный и триумфальный двор»

Слово «двор» обозначало не только резиденцию короля, но также окружавших его людей и дворцовое хозяйство. Двор был местом, где происходили важнейшие события; вся его жизнь вращалась вокруг человека, который был источником власти, почестей и милостей.

На протяжении XV века престиж королевского двора постепенно падал; слабый Генрих VI не сумел обзавестись «достойным преклонения и великолепным двором»¹, в результате королевская служба не давала такого же почета и таких же чинов, как прежде.

Эдуард IV, преемник Генриха VI, посещал столицу Бургундии – с этим герцогством Англию связывали прочные торговые и политические узы – и примерно с 1471 года начал преобразовывать свой двор по образцу бургундского, как делали и другие европейские правители. Невероятная роскошь пиров и турниров, дававшихся при английском дворе, отражала обычаи, принятые в Бургундии, где возродился культ рыцарства. По образцу рыцарского ордена Золотого руна, основанного герцогом Филиппом Добрым в 1430 году, Эдуард IV и его преемники воссоздали орден Подвязки, посвященный святому Георгию, покровителю Англии. В том, что касается увеселений, спорта и этикета, английские придворные стали следовать утонченным бургундцам. К тому же король щедро покровительствовал искусствам. Все было призвано подчеркнуть власть и великолепие монарха, и это привело к восстановлению престижа двора.

Новое представление о дворе и королевском статусе обозначило перемены в устройстве придворной жизни: отныне она была нацелена не только на демонстрацию великолепия, но и на удовлетворение нужд монархов, которые все больше стремились к уединению.

Хотя Генрих VII снискал репутацию скряги, он понимал важность внешних проявлений могущества: как и Эдуард IV, он строил прекрасные дворцы, тратил огромные суммы на ослепительные церемонии и развлечения и, не будучи ярым покровителем искусств вроде Эдуарда IV или Генриха VIII, все же сделал свой двор оживленным местом. «Он хорошо знал, как блюсти свое королевское величие и все, что связано с положением монарха», – писал Полидор Вергилий¹³.

Двор Генриха VIII был самым «великолепным, блистательным и пышным»² в английской истории. Будучи в первую очередь домом короля, он, помимо этого, стал политическим и культурным центром страны, где заседало правительство, процветали утонченные искусства, собирались ученые, и все это происходило среди беспрецедентной роскоши. Являясь средоточием общественной жизни в широком смысле слова, двор был законодателем мод и образцом для подражания во всем, что касалось жизни англичан. Кроме того, он являлся своего рода военной академией для представителей знати, которых в любой момент могли призвать на защиту королевства, и многие придворные развлечения имели соответствующую направленность.

При дворе Генриха VIII сначала преобладало бургундское влияние. У Генриха VII имелись итальянские картины и скульптуры, но итальянский Ренессанс в то время оказал влияние на Англию только в области науки: открытие и изучение древнегреческой и древнеримской литературы привело к появлению так называемого Нового учения. В первые десять лет правления Генриха VIII ренессансные веяния начали сказываться в архитектуре, прикладном искусстве, живописи и других сферах жизни. Именно Генрих первым осознал ценность сложной, утонченной культуры Италии для короля, который стремился быть в авангарде европейских дел, и сумел использовать ее для повышения своего престижа.

Тот, кто желал воспользоваться королевскими милостями или получить высокую должность, должен был находиться при дворе. Двор служил естественным местом обитания для знатных особ, чьей давней привилегией было служить королю; кроме того, он привлекал «новых людей», прокладывавших себе путь к вершинам при помощи богатства или способностей. По идее, любой, кто был прилично одет, имел какое-нибудь законное дело или выделял достаточно денег на подкуп, мог получить доступ ко двору. В результате туда стекалось множество любителей пожить за чужой счет и праздношатающихся, не имевших права находиться поблизости от короля.

Эти «чужаки» были постоянной проблемой. Многие придворные брали с собой больше слуг, родственников и друзей, чем дозволялось. То и дело издавались распоряжения, направленные против «шельмецов», которые толкались повсюду в надежде получить что-нибудь за исполнение мелких поручений и передачу записок или сообщений на словах: похоже, они создавали больше всего трудностей. Наконец, «проходимцы и подлые люди» порой вели себя задиристо, требуя работы, грабили и запугивали прислугу, пытались сбывать с рук краденые вещи³. Когда двор переезжал в другое место, эти «лишние люди» селились в опустевших дворцах и начинали творить там безобразия.

Изданные в 1526 году Элтемские постановления¹⁴ прямо запрещали кому бы то ни было «привозить с собой ко двору мальчиков или плутов»⁴; в 1533 году «всем проходимцам и прочим праздношатающимся людям, которые следуют за двором» дали день на то, чтобы убраться восвояси⁵, а в 1543 году было издано распоряжение о том, что никто не должен держать при себе пажа или мальчика наперекор королевским указаниям⁶. Чужаки не только угрожали безопасности других, но и претендовали на пищу и жилье, не предназначенные для них, что еще больше увеличивало и без того непомерные расходы на содержание двора. Однако справиться с ними не получалось, потому что в подчинении сержанта Портера, охранявшего дворцовые ворота, имелось всего пять йоменов и два грума⁷.

Большинство людей прибывали ко двору в поисках работы, чинов, земель, привилегий или покровительства со стороны какой-нибудь влиятельной особы. Статус и престиж придворных зависели преимущественно от их близости к королю, что давало им возможность оказывать содействие менее удачливым просителям, изливая на них таким образом «монаршую милость». Сами просители нередко становились покровителями тех, кто был еще дальше от престола: так сплеталась сложная сеть отношений клиентов с патронами. Покровительство могло быть очень прибыльным бизнесом, поскольку каждая услуга имела свою цену.

Иногда просителям везло – им выпадала возможность обратиться непосредственно к королю, когда тот совершал торжественный выход из своих апартаментов или отправлялся на охоту: в такие минуты, как считалось, он был особенно восприимчив к просьбам. Хотя Генрих знал, что приезжавшие ко двору по большей части «желали поживы и славы»⁸, он, случалось, проявлял достойную удивления щедрость, и сменявшие друг друга министры с трудом обуздывали его импульсивное великодушие.

Для Генриха VIII идеальным придворным был тот, кто независимо от ранга хорошо служил ему, был близок с ним по духу и приятен в общении. Эти качества часто обеспечивали повышение в должности и почести. Личное служение и полезность для монарха – вот то, что в основном требовалось от придворного в эпоху Возрождения и могло дать ему власть и влияние: близость к королю позволяла «владеть его ухом», то есть напрямую передавать государю просьбы, а также контролировать доступ к нему. Нередко личная служба сочеталась с политической ответственностью, поскольку для управления страной король обычно выбирал помощников из своего ближнего круга. Однако Генрих не имел склонности делегировать полномочия придворным, неспособным нести этот груз, какими бы хорошими друзьями они ни были.

Пристрастия короля, как и его политика, постоянно менялись, в результате двор часто оказывался разделенным на неустойчивые фракции, ставившие целью получение различных выгод и продвижение своих идей. Не имея возможности открыто противостоять королю, они использовали методы убеждения.

Шарль де Марийяк, французский посол, писал в 1540 году: «Подданные берут пример с короля, и министры озабочены только тем, чтобы побороть друг друга, дабы заслужить доверие; и, прикрываясь благом своего господина, каждый печется о своем. При всех прекрасных словах, которые произносятся в изобилии, они будут поступать лишь так, как велят им необходимость и корыстный интерес»⁹.

Каждый раз, когда Генрих вступал в очередной брак, на видное место выдвигались семейства, которые держались определенных политических или религиозных убеждений: Болейны, Сеймуры, Говарды, Парры. Как правило, придворные, находившиеся в фаворе, имели возможность собирать вокруг себя сторонников. Однако эти объединения редко оставались стабильными: они менялись по составу, их члены подстраивали под конъюнктуру момента свои взгляды; в целом же существование таких группировок зависело от текущей ситуации или от того, кто был главным министром. Тем не менее придворные фракции являлись неотъемлемой частью политической жизни страны во времена Тюдоров.

В 1528 году вышел труд итальянца Бальдассаре Кастильоне «Придворный», в котором автор перечислил достоинства и необходимые качества идеального служителя двора, ориентируясь на цицероновского оратора. Такой человек, писал Кастильоне, должен быть красноречивым, образованным и хорошо осведомленным, благодаря чему имеет возможность влиять на своего повелителя и управлять им. Кроме того, он должен являть собой образец рыцарства и вежливости, любить искусства, блистать в военных упражнениях и в спорте. Кастильоне вдохновлялся античными идеалами, и труд его пользовался огромной популярностью даже в далекой Англии, где взгляды итальянца почти сразу же начали оказывать влияние на двор.

Однако идеал и реалии жизни при дворе отстояли далеко друг от друга. Сэр Томас Мор считал, что у придворного нет выбора – ради выживания ему придется поступиться своими моральными принципами и честностью. Это мнение разделял сэр Томас Уайетт, поэт: понимая, чем привлекателен двор, он цинично отзывался о нем как о полном мужчин, жадных до золота, покупающих друзей и торгующих женщинами, предающих дружбу ради наживы и притворяющихся добродетельными¹⁰. При дворе, как писал сэр Фрэнсис Брайан, было «слишком много злобы и недовольства»¹¹, а Марийяк ненавидел «испорченный воздух двора»¹². «Каждый человек, – предостерегал Джон Хьюзи, деловой агент леди Лайл, – должен иметь в виду, что при дворе царит лесть». Королева Джейн Сеймур просила его, чтобы он уговорил свою госпожу не отправлять дочерей в место, «полное гордыни, зависти, негодования, насмешек, презрения и издевательств»¹³. Внешне отмеченная изысканной вежливостью, легкостью общения, роскошью и праздностью, жизнь при дворе порождала в людях глубоко укорененную досаду и недовольство, толкала их на коварные интриги, предательство и злословие. Большинство придворных были движимы завистью, что приводило к напряженному соперничеству и вражде между ними.

Порой жизнь при дворе бывала однообразной и скучной. Много часов проходило в ожидании и пустом времяпрепровождении, а потому каждое развлечение встречалось с радостью. Наличие множества молодых людей, имевших склонность к военному делу и тщетно искавших выхода для своей энергии и агрессивности, создавало проблемы, но Генрих позаботился о том, чтобы они могли заниматься спортом и проявлять боевую удаль, а кроме того, часто устраивал всевозможные забавы.

Жизнь при дворе Генриха подчинялась строгим правилам, но сам двор оставался хаотичным, а его содержание обходилось очень дорого. Непрерывные усилия по повышению эффективности ведения королевского хозяйства приносили лишь относительный успех, однако с учетом того, сколько людей одновременно находились при дворе, можно сказать, что управляющие справлялись со своими задачами достаточно хорошо. Зимой при дворе нередко проживало от тысячи до полутора тысяч человек, из которых лишь около сотни имели доступ к королю; до тысячи человек могли быть заняты в королевском хозяйстве. Цифры менялись в зависимости от сезона или конкретной ситуации. Летом, когда многие придворные уезжали в свои поместья, двор насчитывал около восьмисот человек.

Женщин при дворе было, вероятно, меньше сотни – главным образом это были жены и дочери придворных, которые служили королеве. Некоторые приезжали ко двору со своими мужьями, часто по торжественным случаям. Официально женщины не играли при дворе никакой политической роли, хотя, как мы увидим, некоторые все-таки вовлекались в политику и интриги.

После женитьбы Генрих создал для Екатерины двор, состоявший из 160 человек, в основном женщин, включая восемь придворных дам; две из них – леди Элизабет Фицуотер и леди Анна Гастингс – были сестрами первого пэра Англии герцога Бекингема. Они служили королеве вместе с графинями Саффолк, Оксфорд, Суррей, Шрусбери, Эссекс и Дерби. К 1517 году кое-кого из этих дам заменили графиня Солсбери, леди Гилдфорд, леди Мод Парр и леди Элизабет Говард, жена сэра Томаса Болейна¹⁴. В 1520-х годах ко двору королевы присоединились сэр Эдвард, брат сэра Томаса, и его жена Анна.

Кроме того, при Екатерине находились тридцать фрейлин, в том числе леди Дакр, Скроуп, Перси, Феррерс и Бергавенни (дочь Бекингема, Мэри Стаффорд). Все они были представительницами средневековых пэрских семейств. Мужья этих дам в большинстве своем служили при дворе короля, отчего между главными придворными образовалась запутанная сеть семейных связей.

Среди других фрейлин назовем Гертруду Блаунт, дочь лорда Маунтжоя, и Марию де Салинас, приехавшую с Екатериной из Испании. Дочь кастильского аристократа и бывшая фрейлина королевы Изабеллы, Мария самоотверженно разделила невзгоды отвергнутой супругом Екатерины, отказавшись от надежды на достойный брак. Она была ближайшей компаньонкой королевы, «которую та любит больше, чем любого другого смертного»¹⁵. Мария заслужила и уважение Генриха VIII – он назвал один из кораблей в ее честь. Сестра Марии Иньес, вышедшая замуж за испанца, который в то время проживал в Англии, тоже могла быть камеристкой Екатерины.

Еще одной фрейлиной королевы стала Джейн Попенкур, француженка, которая некогда служила Елизавете Йоркской, а с 1500 года находилась при сестре Генриха Марии. Из горничных Екатерины упомянем Анну Люк, бывшую кормилицу короля.

Луис Карос снисходительно называл придворных дам королевы «скорее простушками»¹⁶, но, с точки зрения других людей, девушки и дамы из ее свиты были «красивы и выглядели роскошно»¹⁷. Екатерина установила при своем дворе высокие стандарты морали, но слыла доброй госпожой, и слуги, все без исключения, верно служили ей.

Высшие должности при дворе королевы, естественно, доставались мужчинам. Во главе его стоял камергер, стареющий Томас Батлер, граф Ормонд, ветеран войн Роз. Фактически это была синекура – бóльшую часть обязанностей выполнял сэр Роберт Пойнтц, впоследствии назначенный канцлером королевы¹⁸. Вице-камергера сэра Томаса Брайана позже сменил сэр Эдвард Бейнтон, занимавший эту должность при всех остальных женах короля. У Екатерины имелись свой управляющий хозяйством и хранитель Личного кошелька; Гриффин Ричардс, клерк печати королевы, раньше служил Маргарет Бофорт¹⁹.

При дворе королевы остались всего восемь испанцев, в том числе ее секретарь Джон де Скутеа, аптекарь, личные врачи, а также ученые-гуманисты Фердинанд де Виттория и Мигель де ла Са. Большинство приехавших с ней испанских слуг вернулись на родину.

В числе домашних священников Екатерины были два благочестивых англичанина – отец Уильям Форрест и обсервант Джон Форест, – а обязанности духовника с 1508 года исполнял кастильский францисканец Диего Фернандес. Говорят, что благодаря занимаемому им положению и способности подчинять других своей воле он имел больше влияния на королеву, чем кто-либо другой. Поскольку брат Диего также отличался непомерной гордыней, был отъявленным манипулятором и интриганом, его поносили те, кто боялся власти духовника над королевой, особенно сменявшие друг друга испанские послы – последние даже выражали опасения, что до замужества Екатерины он был ее любовником. Их чрезвычайно возмутил совет монаха королеве: «Забыть Испанию и добиться любви англичан»²⁰. Никто не сомневался в том, что брат Диего печально известен распутством и ведет себя «в высшей степени скандально»²¹. Даже Генрих VII предостерегал Екатерину от чрезмерного доверия духовнику, используя «сильные слова»²², но она отказывалась верить дурным отзывам о брате Диего. Отсутствие любовной связи между ними подтверждает клятва, данная Екатериной в 1529 году: она заверяла, что явилась к королю «настоящей девой, которой не касался ни один мужчина»²³. Кроме того, Генрих VIII не позволил бы ей оставить при себе священника, имевшего настолько плохую репутацию, если бы верил в эти сплетни. И брат Диего создавал проблемы еще несколько лет.

Многочисленных придворных нужно было размещать и кормить. В обязанности лорда-камергера входило решать, кто имеет право на жилье, еду и «придворное содержание» – ежедневный рацион, состоявший из хлеба, вина, пива, свечей и дров. Его состав и нормы выдачи зависели от ранга того или иного человека и времени года. Эта привилегия обычно распространялась на приближенных короля, знатных дворян, высших придворных чинов и главнейших слуг. Те, кто не имел права на довольствие, получали только жалованье или гонорары.

Число людей, обитавших при дворе, увеличивалось за счет слуг, которых придворным разрешалось брать с собой с учетом их статуса. Все зависело от ранга: герцог или архиепископ мог иметь двенадцать слуг, лорд-камергер – десять, джентльмен Личных покоев – четырех, сержанты и клерки – только по одному. Сержанту-привратнику было приказано не допускать ко двору лишних слуг²⁴, хотя есть много свидетельств того, что это правило нарушалось.

Королевские дворцы строили с расчетом на размещение множества придворных и слуг, для которых отводились целые крылья зданий – например, Задний двор Хэмптон-корта, где имелись квартиры для сорока придворных²⁵, или Зеленый двор в Ноуле. Слуги обычно спали в комнатах над теми помещениями, где несли службу. Те, кому предоставлялось право на жилье, были перечислены в Постановлениях о придворном хозяйстве, а выделением помещений ведал лорд-стюард, но при расселении в небольших домах вопрос часто решался в порядке очереди – кто приехал первым, тот и получал комнаты. Правом на постоянное жилье при дворе пользовались лишь около сотни придворных, большинство их составляли советники, пэры и высшие чины – проще говоря, все, на кого король рассчитывал, когда нуждался в совете или быстром и эффективном исполнении поручений. Герцог Норфолк, например, имел квартиры в девяти королевских дворцах, и во время его отсутствия при дворе никто другой не мог вселяться в них.

Джентльмены, сопровождавшие короля, также имели право на жилье, хотя во время исполнения обязанностей они спали в личных покоях своего повелителя – на тот случай, если вдруг понадобятся ему²⁶. Некоторым высокопоставленным придворным и распорядителям предоставлялись дома в пределах дворцовых территорий или рядом с ними: так, кардиналу Уолси разрешалось останавливаться во дворце Элтем, а Томас Кромвель иногда пользовался Сент-Джеймсским дворцом²⁷. У других имелись жилища по соседству с королевскими резиденциями: в Гринвиче несколько придворных владели домами в черте города²⁸. В Лондоне многие представители знати имели особняки на Стрэнде, поблизости от Вестминстера и Уайтхолла.

Квартиры для придворных были двух видов: имевшие две комнаты – каждая с камином и гардеробом, или «каморкой с нужником», – и состоявшие всего из одной комнаты с очагом. Обитателям последних приходилось пользоваться общественными уборными. В помещениях, выделяемых придворному, жили также слуги, поэтому места едва хватало. Самыми желанными квартирами, пусть и маленькими, были те, что находились ближе всего к королевским покоям²⁹.

Ремонтом и обслуживанием жилья занималось Управление королевских работ, а за меблировку своего жилища и содержание его в чистоте каждый придворный отвечал сам. Иногда обставлять квартиры помогал король: так, Генрих велел доставить из Королевского хранилища кроватей лежак для маркиза Эксетера, своего двоюродного брата, и приказал Управлению работ изготовить для него два стула³⁰. Когда в 1534 году лорд Рочфорд пожелал иметь в своем жилище венецианские окна, король заплатил за их установку³¹.

Те, кто лишь надеялся стать придворным и не имел жилья, обращались к королю за разрешением явиться ко двору. Предоставление такового или отказ в нем служили четким показателем того, пользуется ли проситель королевской милостью. Если придворного лишали права на жилище, это обычно служило недобрым знаком; в случае, когда ему дозволяли остаться при короле, проживание рядом с двором могло стать для него разорительным. Удаление кого-либо от королевской особы считалось настоящей катастрофой и воспринималось как величайший позор: сэр Ральф Сэдлер однажды сказал Томасу Кромвелю, что изгнание человека от двора оставляет пятно на его карьере навсегда³².

Распорядитель придворного хозяйства выделял места для лошадей придворных, а также койки для слуг: герцогу и архиепископу дозволялось иметь двадцать четыре лошади и девять коек, домашнему священнику – трех лошадей и две койки³³.

Сначала придворным разрешали привозить с собой собак, однако животные доставляли столько неудобств, что в 1526 году, согласно Элтемским постановлениям, последовал запрет на содержание при дворе любых собак, кроме дамских комнатных; если же король давал согласие на то, чтобы человек приезжал со своими питомцами, их следовало держать в конурах, дабы дворец оставался «красивым, целым, чистым и хорошо обставленным, как приличествует королевскому дому и достоинству короля»³⁴. Дамы могли заводить певчих птиц. Встречались и другие животные: у кардинала Уолси была кошка, а королю в 1539 году подарили «двух мускусных котов¹⁵, двух обезьянок и мартышку»³⁵. У Екатерины Арагонской имелась домашняя обезьянка; королева изображена вместе с ней на миниатюре Лукаса Хоренбоута. Генрих VIII держал канареек и соловьев в декоративных клетках, которые висели на окнах в Хэмптон-корте, а также хорьков, хотя и запрещал заводить животных своим придворным³⁶.

Любимыми домашними питомцами Генриха были собаки, особенно бигли, спаниели и борзые; последних считали особенно благородной породой³⁷. На протяжении многих лет король отправлял сотни таких собак, «украшенных хорошим железным ошейником», в подарок императору Священной Римской империи и королю Франции³⁸. Собаки Генриха носили декоративные ошейники из бархата – что разрешалось только животным короля – и лайки, с шипами из серебра и золота или без них; некоторые были украшены жемчугом или гербом короля, а также его эмблемами – порт-кулисом и розой. Попоны для них шили из белого шелка³⁹, а шерсть животных регулярно чистили «ворсистой тканью»⁴⁰. После смерти Генриха в его кладовых обнаружили шестьдесят пять собачьих поводков⁴¹. Домашних собак кормили хлебом, а не мясом, чтобы подавить в них охотничий инстинкт. Две собаки короля, Кат и Бол, имели склонность убегать, и однажды Генрих заплатил огромную награду – почти 15 шиллингов (около 225 фунтов стерлингов) – за их возвращение⁴².

При дворе Генриха VIII никогда не наблюдалось такого распутства, как в окружении Франциска I. По сравнению со своим французским соперником Генрих выглядел образцом целомудрия, хотя попросту был гораздо более осмотрительным и, в отличие от Франциска, иногда женился на своих любовницах. Николас Уоттон, посол Генриха в Париже, был шокирован вольностью нравов при французском дворе – свидетельство того, что в Англии придерживались более высоких моральных стандартов.

Англичане не отличались особой щепетильностью в любовных делах; на самом деле они были достаточно свободны, откровенны и «имели некоторую склонность к распущенности»⁴³. Эразм отмечал, что женщины всегда целуют мужчину в губы при встрече, и находил этот обычай приятным. При дворе, где женщины были в заметном меньшинстве, а большинство мужчин находились вдали от дома, легкая игривость в отношениях между ними была неизбежна. Однако король не допускал открытых проявлений распущенности и приказал своему старшему квартирмейстеру не допускать ко двору гулящих женщин⁴⁴; иностранцы часто поражались осмотрительности и сдержанности английских придворных. При этом пьянство было довольно распространенным явлением.

Конечно, преобладали двойные стандарты. Блуд и супружеские измены никак не пятнали чести мужчин, личная жизнь многих родовитых дворян была весьма запутанной, при этом от женщин ожидали безукоризненного поведения. Некоторые считали дам, живших при английском дворе, довольно легкомысленными. В 1536 году испанский посол Эсташ Шапюи скептически высказался относительно хваленого целомудрия Джейн Сеймур: «Только подумайте, могла ли она, будучи англичанкой и долгое время проведя при дворе, не считать грехом то, что осталась девственницей»⁴⁵. В том же году, когда племянницу короля, леди Маргарет Дуглас, уличили в тайном романе с лордом Томасом Говардом, один наблюдатель заметил: было бы неудивительно, если бы она переспала с ним, «учитывая, сколько примеров эта женщина видела и видит ежедневно»⁴⁶.

Иностранцы невысоко ценили английских придворных дам: французский адмирал Бонниве, готовясь отправиться послом в Англию, говорил своим приближенным, что те должны «согреть этих холодных английских леди»⁴⁷. В 1520 году посол Мантуи пренебрежительно отзывался о внешнем виде и одежде женщин, живших при дворе Генриха, и утверждал, что они слишком много пьют.

Двойной культ рыцарства и куртуазной любви, составлявший «подпочвенный слой» придворной жизни в то время, часто приглушал страсти, которые могли бы расцвести буйным цветом в тепличной атмосфере двора. Книги о рыцарстве и любовные романы, широко распространившиеся с изобретением книгопечатания, являлись любимым чтением знати, и запечатленный в них кодекс чести пронизывал все стороны жизни при дворе, от пышных зрелищ до отделки дворцов. Развитие вооружений вело к упадку культа рыцарства, но в 1509 году это еще не казалось очевидным.

Сам Генрих VIII, хоть и являлся типичным ренессансным правителем, был страстным приверженцем кодекса чести средневековых рыцарей и ожидал того же от своих придворных. Он находился под очарованием легенд о короле Артуре и рыцарях Круглого стола, однако лишь с началом Реформации стал опираться на свое мнимое происхождение от Артура для оправдания претензий на то, что Англия – это империя.

Себя Генрих видел странствующим рыцарем, что глубоко повлияло на его отношение к женщинам и стиль общения с ними. Искусство куртуазной любви с XII века определяло взаимодействие между мужчинами и женщинами знатного происхождения; новый прилив интереса к нему произошел при бургундском дворе. Рыцарю дозволялось выражать свои чувства к даме, обычно превосходившей его рангом и нередко замужней, то есть в теории недостижимой. Затем следовал изысканный «танец-ухаживание», в котором она исполняла партию возлюбленной, обычно не в физическом смысле, а он – непоколебимо преданного слуги. На турнирах рыцарь-поклонник носил на одежде или оружии знаки благосклонности своей дамы сердца; он сочинял в ее честь стихи, осыпал ее подарками, полными символического смысла, или занимал беседой, пестревшей остроумными намеками. Словесные игры между любовниками были очень популярны при дворе Тюдоров, причем оба использовали шифры, состоявшие из начальных букв их имен. Когда Генрих VIII писал Анне Болейн, он часто ставил в конце послания ее инициалы, заключенные в сердце. Были распространены и украшения в виде вензелей.

Простые придворные игры – жмурки, ранние формы тенниса, пятнашки командами, волан и гадания – имели особый скрытый смысл в куртуазной любовной игре, сама же любовь неизменно становилась темой развлечений, стихов и песен. Накануне Дня святого Валентина каждая дама устраивала лотерею, выбирая партнера на следующий день, и победитель покупал ей подарок. Влюбленность была в моде, но все это отстояло далеко от реалий брачного рынка.

Куртуазная любовь не всегда подразумевала настоящую привязанность: случалось, что рыцарь стремился обрести благосклонность дамы в виде выгодного для него покровительства. Хотя получение физического удовольствия не было конечной целью таких отношений, куртуазная любовь часто приводила к адюльтеру. Генрих VIII ухаживал за женщинами в соответствии с общепринятыми правилами, но король был таким же мужчиной, как и любой другой, а потому находился под властью сексуальных побуждений.

Екатерина Арагонская оказывала цивилизующее влияние на жизнь двора. При ней не могло быть и речи о какой бы то ни было непристойности. Королева ожидала от дам такого же благонравного поведения, какого придерживалась сама, запрещала в своем кругу пустые развлечения и допускала к себе аристократов старшего поколения – в противовес бойким молодым людям из королевской свиты⁴⁸. Вместе с королем она много делала для того, чтобы при дворе восторжествовала добродетель – если не в реальности, то хотя бы во внешних проявлениях.

5
«Непревзойденный строитель прекрасных дворцов»

Королевское великолепие ярче всего проявлялось во дворцах. Их часто строили с большим размахом и задумывали изначально или перестраивали с целью подчеркнуть могущество и власть монарха, так как любое здание, где поселялся король, становилось на это время местопребыванием правительства. Кроме того, королевские дворцы служили достойным фоном для различных церемоний, а также служили для размещения множества людей1.

Ни один другой английский монарх не имел столько резиденций, сколько их было у Генриха VIII. В большинстве своем они располагались в Лондоне и соседних графствах, а важнейшие дворцы строились на берегах Темзы, чтобы можно было без труда добираться по воде в столицу или Вестминстер. Остальные в основном возводились рядом с парками и охотничьими угодьями.

К сожалению, то немногое, что сохранилось до наших дней от тюдоровских дворцов, не позволяет оценить их тогдашнюю роскошь. Лучше всего строения той эпохи сохранились в Хэмптон-корте, где со времен Генриха VIII уцелели несколько парадных залов и служебных помещений, но и они впоследствии подвергались переделкам. Однако в последние пять лет¹⁶ в некоторых дворцах произвели тщательные археологические изыскания, и, кроме того, были опубликованы исчерпывающие исследования трат короля на строительство, основанные на анализе его счетов. Теперь нам известно гораздо больше об этих исчезнувших резиденциях.

В XVI веке существовало два типа королевских жилищ: главные, самые великолепные, где «имелся холл», то есть в таком дворце мог разместиться весь двор, и в его главном холле кормили всех служителей, и менее значительные, которые вмещали не столь большое количество людей: как правило, их использовали во время туров по стране или охоты. Иногда двор оставался в одной из главных резиденций, а сам король, взяв с собой немногочисленных приближенных и слуг, удалялся в какой-нибудь небольшой дом, ища уединения.

От своих предшественников Генрих унаследовал семь главных резиденций: лондонский Тауэр, дворцы Гринвич, Ричмонд, Элтем и Вудсток, а также Виндзорский замок. Кроме того, ему достались семнадцать менее значительных зданий, из которых в Лондоне располагалось только одно – замок Байнардс. В Оксфордшире находились четыре королевских жилища: два охотничьих дома – главные здания поместий Бекли в Отмуре и Лэнгли в Шиптон-андер-Вичвуде (последним ранее владел Уорик Делатель Королей, затем его перестроил и часто посещал Генрих VII)²; Минстер-Ловелл-холл, конфискованный у семьи Ловелл в 1485 году, которым Генрих VIII никогда не пользовался³; Юэлм, являвшийся собственностью герцогов де ла Полей из Саффолка вплоть до того, как последнего представителя рода лишили прав и состояния. В Суррее располагались дворец Уокинг, а также поместья Уимблдон⁴ и Байфлит, последнее когда-то входило в состав герцогства Корнуолл. Коллиуэстон в Нортгемптоншире был любимой резиденцией Маргарет Бофорт, а в Диттоне (Бекингемшир) выросла Мария, дочь Генриха. В Главном парке Виндзора стоял особняк Виндзор⁵, а среди Виндзорского леса – Истхэмпстед-парк, дом, который любила Екатерина Арагонская и в котором Генрих VIII часто останавливался, когда ездил охотиться⁶. Хэнворт в Мидлсексе позднее был роскошно отделан и переходил от Анны Болейн к Екатерине Парр. В Уонстеде (Эссекс), на краю леса Эппинг, стоял охотничий домик, который Генрих обновил около 1515 года⁷; неподалеку от Хейверинга имелся дом, который получали в приданое королевы Англии, в то время отданный Екатерине. Королевским особняком в Линдхёрсте (Гемпшир) не пользовался ни один монарх из династии Тюдоров – в нем проживал смотритель Нью-Фореста – Нового леса. Наконец, в поместье Тикенхил (Бьюдли, Вустершир) принц Артур и Екатерина Арагонская жили на протяжении большей части своего недолгого брака.

Помимо этого, Генрих VIII получил по наследству четырнадцать замков. Замок Беркхэмстед в Бекингемшире пустовал после смерти в 1495 году прабабки Генриха Сесилии Невилл, герцогини Йоркской, и постепенно разрушался. Рочестерский замок в графстве Кент был построен при нормандцах, но когда король проезжал через Рочестер по пути в Дувр, он предпочел остановиться в близлежащем монастыре. Кроме перечисленных выше владений короля, в Кенте имелись еще два замка – Лидский, также входивший в состав приданого английских королев, и Дуврский, укрепленный и отремонтированный Эдуардом IV, с роскошными монаршими апартаментами, которые украшали росписи в виде королевских леопардов и геральдических лилий; Генрих VIII бывал там несколько раз. Замок Хайэм-Феррерс в Нортгемптоншире принадлежал герцогам Ланкастерским, но Генрих VIII снес его в 1533 году и употребил камни для украшения Кимболтона, куда позднее была сослана Екатерина Арагонская. В Нортгемптоншире находился также замок Фотерингей, бывший оплот дома Йорков, постепенно приходивший в упадок. Нормандский замок в Хертфорде Генрих VIII велел привести в порядок и устроил в нем резиденцию для своих детей, полагая, что эта местность отличается здоровым воздухом, – король всегда относился к таким вещам с большим вниманием⁹. Уорикский замок, построенный в XIII веке, был и остается могучей крепостью¹⁰. Генрих никогда в нем не останавливался, но по его приказу там возвели более мощные укрепления. В четырех милях к северу стоял замок Кенилворт, полностью перестроенный в XIV веке Джоном Гонтом, герцогом Ланкастерским; при Генрихе V в окруженном рвом саду появился «прелестный деревянный банкетный дом»¹¹; Генрих VIII разрушил его, заменив павильоном для «удовольствий» («pleasaunce») на заднем дворе¹², тоже деревянным, от которого не осталось и следа. Замок Ладжершолл в Уилтшире датируется XII веком, но король поддерживал там в жилом состоянии лишь небольшой охотничий домик. Крепость Ладлоу в Шропшире служила административным центром Уэльса; здесь в 1502 году скончался принц Артур. Замок Шериф-Хаттон в Йоркшире, появившийся в XIV веке, выполнял эту же роль для Северной Англии¹³. Там же, в Йоркшире, находился датируемый XII веком замок Понтефракт, где в 1400 году был убит Ричард II¹⁴. Бóльшая часть построек замка Садели в Глостершире относится к XV веку, когда его благоустройством занимался Ричард III¹⁵. Генрих VIII мало интересовался этими замками, старомодными, неудобными и ненужными. Он предпочитал свои новые резиденции, где главное внимание уделялось не крепости стен, а комфорту и стилю.

Помимо перечисленного выше, Генрих владел заброшенным старым дворцом Плантагенетов в Кларендоне (Уилтшир), который ни разу не посетил ни один из Тюдоров: ко времени правления Елизаветы он уже пребывал в руинах. Кроме того, в его распоряжении находился дворец Черного Принца в Кеннингтоне, в двух милях к югу от Лондонского моста. Екатерина Арагонская ненадолго останавливалась там в 1501 году, но в 1531-м дворец был снесен, а его камни использовали для строительства Уайтхолла. Наконец, Генриху принадлежали руины Савойского дворца на Стрэнде, некогда великолепной резиденции Джона Гонта, герцога Ланкастерского, сожженного бунтарями во время Крестьянского восстания 1381 года и не восстановленного. Генрих VII выделил средства для строительства на этом месте лечебницы, но его планы не были реализованы. Возведение Савойской часовни, находившейся в подчинении монарху, как и Вестминстерское аббатство, завершилось в 1517 году (впоследствии ее перестраивали).

Генрих VIII был «непревзойденным строителем прекрасных дворцов»¹⁶, «образцом совершенства для своего времени в тонком искусстве каменного зодчества»¹⁷. Дворцы, «которые он возвел (ибо в этом деле ничем не уступал императору Адриану и Юстиниану Законодателю), – писал в XVI веке топограф Уильям Харрисон, – превосходят все остальные, имевшиеся до него в этом королевстве; они – вечный пример для тех, кто придет после. Поистине, зодчество никогда не достигало в Англии такого расцвета, как при нем»¹⁸.

Всерьез интересуясь архитектурой, Генрих был открыт для новых идей. В те времена архитекторов как таковых не существовало, и собственники проектировали свои дома преимущественно с помощью землемеров, умелых каменщиков и «мастеров работ»¹⁹. Проектировщиком своих зданий Генрих назначил итальянца Иоанна Падуанского, определив ему ежедневное жалованье в два шиллинга, но ясно, что этот человек был лишь одним из многих специалистов, приложивших руку к созданию его дворцов. Король нанял еще нескольких опытных мастеров, которые имели чертежные кабинеты на всех основных строительных площадках, в частности в Гринвиче, Уайтхолле и Хэмптон-корте²⁰. Генрих и сам умело составлял планы построек. Свои эскизы он хранил в Гринвиче, в особом шкафу, вместе с чертежными инструментами – циркулями, линейками, ножницами и ручкой с железным пером²¹, а во время строительства часто просил, чтобы ему показывали планы или предоставляли отчеты²². Генрих посещал стройки и проверял, как идут работы, а также принимал активное участие в подборе мастеров. Любого плотника, каменщика, водопроводчика или чернорабочего могли привлечь к выполнению королевского заказа, даже если тот был занят другим подрядом.

Король был требовательным работодателем. Ему не терпелось увидеть свои дома законченными, и он нередко настаивал на том, чтобы люди трудились по ночам, при свете свечей, дабы уложиться в установленные им сжатые сроки. По его распоряжению над строительными лесами натягивали полотняные тенты, чтобы работы не прекращались и в плохую погоду²³. Однажды он велел выдать пиво, хлеб и сыр землекопам, которые в полночь стояли по колено в грязи, под дождем и рыли яму для фундамента²⁴.

Во второй половине правления Генрих прибегал к незаурядным способам приобретения собственности: некоторые дома попали в его руки после издания против их владельцев актов о лишении прав и состояния (человека объявляли изменником, а его имущество конфисковывали), а также по обмену и в результате роспуска монастырей; правда, бóльшую часть зданий он купил. На момент смерти король владел более чем семьюдесятью резиденциями, на которые потратил более 170 тысяч (5 миллионов) фунтов стерлингов²⁵. Значительная часть их ушла на починку и обслуживание зданий²⁶.

Королевские жилища строили главным образом в позднем английском перпендикулярном стиле, с украшениями, которые создавались под бургундским влиянием, в частности с применением кирпича и терракоты. Вскоре начали сказываться и веяния итальянского Ренессанса – в «античных» орнаментальных мотивах. Основными отличительными чертами тюдоровских дворцов были многоэтажные гейтхаусы, или воротные сооружения (здания со встроенными в них воротами, являвшиеся, как правило, частью крепостной стены) с зубчатыми турретами (башенками, пристроенными к верхней части стены), эркерные окна с каменными средниками и высокие дымники на печных трубах. Большинство дворцов имели один или несколько внутренних дворов, как в Бургундии. Стекло тогда можно было увидеть только в богатых домах и церквях: обилие окон с декорированными или витражными стеклами в жилищах короля свидетельствовало о его богатстве и высоком статусе.

Каждый дворец Генриха был обильно украшен королевскими гербами, геральдическими эмблемами, вензелями, девизами и другими символами, высеченными на камне, изготовленными из терракоты или стекла, нарисованными в свойственной тому времени манере; эти изображения виднелись над входными дверями, на стенах, флюгерах и окнах. То была великая эпоха декоративного стекла; едва ли уцелел хоть один его образец из дворцов Генриха, однако сохранились свидетельства того, что витражи с сюжетными сценами появлялись только в окнах церквей и часовен, а в других помещениях использовали стекла с геральдическими мотивами.

Те же изображения повторялись в декоре интерьеров, появлялись на украшениях, посуде, мебели, тканях и ливреях слуг. Геральдика служила международным кодом, который прекрасно понимали представители высшего сословия, и Генрих VIII прослыл большим ее знатоком. В эпоху, когда многие люди не умели читать, такая многозначная символика триумфально объявляла всему миру о том, кто является хозяином сооружения; в случае с королем она служила распространению при помощи архитектуры сведений о древности его рода, а также формировала в умах подданных образ монарха и укрепляла представления о его могуществе. В те времена аристократы охотно демонстрировали верность своему повелителю, украшая собственные жилища королевскими гербами и эмблемами, часто – в преддверии высочайшего визита или в память о нем. Однако из-за того, что Генрих VIII много раз вступал в брак, эти украшения приходилось часто менять.

Каменщики, строившие дворцы для Тюдоров, были англичанами, отделкой же занимались в основном фламандцы (или голландцы, как их называли), которые обычно выполняли работы по стеклу, а также итальянцы, отвечавшие в основном за скульптурные украшения. Иностранных ремесленников сильно ограничивали в правах: их не допускали в английские ремесленные гильдии, и за время правления Генриха было издано три акта, которые ограничивали сферу деятельности приезжих мастеров. Однако членам королевского дома разрешалось не соблюдать эти ограничения, а потому король мог нанимать на работу кого угодно.

Королевские дворцы возводились по определенному образцу, который в период правления Генриха VIII постепенно менялся, так как король все больше искал уединения и был убежден в том, что чрезмерная близость к людям порождает неуважение с их стороны. До XIV века короли жили, ели и спали в главном холле и большой палате, жизнь проходила на виду у всех, понятия уединения практически не существовало. На протяжении XV века порядки, установленные при дворе, стали претерпевать изменения, которые отражались и на устройстве королевских дворцов. Свои официальные обязанности король теперь исполнял в приемных залах, все более тщательно отделанных, но имел возможность удаляться в небольшие уютные комнаты, где ел, спал, проводил время со своей женой или наиболее близкими к нему джентльменами. Но и там король никогда не оставался один, приближенные помогали ему даже при отправлении самых интимных потребностей. Для других придворных, а тем более для домашних слуг уединение было редкой или недоступной роскошью.

У короля и королевы имелись отдельные апартаменты, часто являвшиеся зеркальными отражениями друг друга; их называли половинами или сторонами короля и королевы. Каждая включала в себя приемный зал, личный покой, опочивальню и, как правило, еще несколько личных комнат. В начале правления Генриха эти покои по бургундскому образцу, принятому при Эдуарде IV и Генрихе VII, располагались друг над другом в центральном донжоне. Апартаменты короля часто устраивали на южной, солнечной стороне. Они состояли из трех помещений: двух наружных покоев – Большой сторожевой палаты, или комнаты для стражи, и приемного зала – и одного внутреннего, личного. Наружные покои были открыты для публики, внутренние – частная территория. Попасть в королевские апартаменты можно было либо из главного холла, либо по парадной лестнице. Доступ внутрь зависел от близости к королю; вступать в личные покои монарха дозволялось лишь тем, кто в наибольшей мере пользовался его благосклонностью.

Главный холл, хотя его строили для того, чтобы поражать воображение, и иногда использовали для масштабных развлечений, в первую очередь служил столовой для слуг: они принимали пищу за столами на козлах, которые после трапезы убирали. Король устраивал в главном холле пиры по большим праздникам только в начальный период правления. При Тюдорах, из-за тяги к уединению, которую все больше испытывали монархи и знатные особы, значение главного холла быстро сходило на нет. Великолепный холл Генриха VIII в Хэмптон-корте стал последним помещением такого рода в Англии.

Большая сторожевая палата соединялась с главным холлом. В этом зале, увешанном гобеленами и обставленном буфетами с золотой посудой, несли дежурство йомены стражи. Здесь разрешалось находиться всем придворным и слугам. Сторожевая палата являлась местом проведения различных увеселений и церемоний, трапезной для знатных людей, советников, послов и главных служителей двора²⁷, а также антикамерой¹⁷ для тех, кто ожидал аудиенции у монарха. К сторожевой палате часто примыкала комната для пажей, где придворные надевали церемониальные мантии, после чего проходили в приемный зал, чтобы получить от короля титул. По ночам в комнате стражи на деревянных лежаках с соломенными тюфяками спали пажи и эсквайры (оруженосцы) покоев.

Дверь из Большой сторожевой палаты вела в приемный зал; сегодня мы назвали бы его тронным. Главным предметом обстановки в ней был трон под роскошным балдахином с гербами, стоявший на помосте напротив входа. Ни один человек, «каким бы ни было его звание», «не мог ни подходить близко к королевскому трону, ни стоять под балдахином»²⁸. В этом зале монарх собирал свой двор, давал аудиенции послам и церемониально принимал пищу. В отсутствие короля придворные могли посещать приемный зал, но должны были снимать головные уборы и кланяться трону, проходя мимо него. Часто это было помещение, где убранство и обстановка отличались наибольшей роскошью, и, конечно, именно здесь происходили важнейшие встречи и церемонии. При Генрихе доступ в зал постепенно расширялся, и его важность, соответственно, уменьшалась. Со временем его функции перешли к отделенному от приемного зала небольшим коридором личному покою – внутреннему святилищу короля, где проходила его частная жизнь. Тут он обычно трапезничал, занимался делами государства, отдыхал. Доступ в это помещение и те, что находились за ним, строго контролировался: сюда имели право входить только служители личных покоев и советники короля. Остальные должны были ждать приглашения.

Личный покой обычно представлял собой комнату среднего размера, убранную дорогими гобеленами и устланную коврами; в ней также стоял трон. В гринвичском личном покое имелись:

…стол для завтраков из орехового дерева, круглый стол, покрытый черным бархатом, квадратный стол, посудный шкаф из деревянных панелей, три длинные скамьи с тремя стульями, стол, два стола на козлах, часы, расписной стол²⁹, стоячее металлическое зеркало, ветка с цветами, нанизанными на проволоку, три костяных футляра для гребней, четыре ларчика для драгоценностей, резной дубовый стул, регаль³⁰ с футляром, пара столиков из кости и дерева³¹ в кожаном чехле, решетка для жарки, каминный совок и кочерга³².

Служба личных покоев составляла один из двух центров силы при дворе (другим являлся Тайный совет). Занятые в ней люди стояли ближе всего к королю, который сам выбрал их себе в компаньоны; они удовлетворяли все личные нужды своего повелителя, а потому находились в выгодном положении, имея возможность влиять на политику и выступать в роли главных советников Генриха.

За личным покоем обычно располагалось несколько предназначенных для короля внутренних помещений, которые в зависимости от размеров дворца отличались по площади и количеству. Часто они были отделаны филенчатыми деревянными панелями с резьбой, имитировавшей складчатую ткань, поэтому там стоял полумрак. В числе этих внутренних покоев имелись по крайней мере одна спальня, гардероб, или «камора со стулом»¹⁸, «комната для уединения с избранными гостями», зала для облачения, часовня или молельня, а также, вероятно, кабинет, библиотека и купальня. Позднее эти помещения стали называть «тайными покоями»³³, и они, как правило, соединялись с апартаментами королевы особой лестницей либо галереей. Заходить в тайные покои дозволялось только груму стула, который помогал королю справлять естественные нужды и возглавлял Службу личных покоев.

В парадной опочивальне Генриха VIII стояла массивная церемониальная кровать, однако ночевал он обычно во второй спальне, расположенной позади первой. В Гринвиче и Хэмптон-корте у короля имелась еще и третья спальня, на половине королевы. К каждой опочивальне примыкала гардеробная, по соседству с некоторыми из них располагались кабинеты. О спальнях Генриха известно относительно немного, так как он добился для себя предельного уровня обособленности в частной жизни.

Как правило, среди тайных покоев имелся хотя бы один кабинет, который король использовал как кладовую или для занятий делами, а иногда в качестве личной молельни, где поклонялся Богу наедине. В молельном кабинете Генриха в Хэмптон-корте находилась алтарная картина³⁴, тогда как в «личном» он работал, там стояли «буфеты, столы, ларцы, сундуки и часы»³⁵. В других кабинетах имелись шкафы с застекленными дверцами, где были выставлены разные диковинки и предметы искусства. Один из кабинетов в Гринвиче был заполнен шкафами и сундуками, ломившимися от таких вещей³⁶. В небольших по размеру королевских домах кабинеты, помимо прочего, служили библиотеками.

Генрих увлеченно руководил разбивкой садов вокруг своих дворцов и приказывал сажать в них редкие декоративные растения³⁷. Тогда в Англии не было такого разнообразия цветов, как в наши дни; естественно, особой любовью пользовались розы, причем дамасскую розу, как считается, первым стал разводить в стране личный врач Генриха Томас Линакр³⁸. Среди других цветов упомянем лилии, фиалки, примулы, левкои, водосбор, лаванду и нарциссы, а также разнообразные травы, которые использовались в кулинарии и для приготовления лекарств.

Ни один из тюдоровских садов не сохранился, но известно, что они были регулярными по планировке и вначале – средневековыми по стилю. В свои личные сады король обычно проходил из тайных покоев по личной лестнице. От остальной территории дворца их отделяла высокая стена, а гулять там могли только служители Личных покоев³⁹.

В одних садах были лужайки, в других – симметрично расположенные клумбы, обнесенные по краям низкими бордюрами или шпалерами и пересеченные сетью дорожек. На определенном расстоянии друг от друга были установлены полосатые столбы со скульптурами геральдических животных короля. Иногда имелись солнечные часы⁴⁰ или деревья с фигурно подстриженными кронами. Подобный сад можно видеть на заднем плане портрета Генриха VIII и членов его семьи, который сейчас находится в Хэмптон-корте; изображенное на нем место – это дворец Уайтхолл. Характерными для той эпохи были «узловые» сады с квадратными клумбами, окаймленными плиткой, кирпичом или деревянными брусьями. На клумбах росли кусты и цветы, составлявшие узоры из переплетенных геометрических фигур, или «узлов». Их ввел в моду Генрих VII, который велел разбить такой сад «с королевскими узлами, аллеями и травами»⁴¹ в Ричмонде.

По желанию Генриха VIII во многих его садах строили банкетные дома, сооружали фонтаны и беседки из кирпича, камня или деревянных решеток, установленных на низких стенках. При нем в облике королевских садов начало проявляться влияние французского Ренессанса, так как садовников король в основном приглашал из Франции. С их появлением в оформлении садов стали использовать статуи, колонны, сферы и вазоны⁴². Ренессансные сады создавались с целью дать усладу чувствам и потешить разум, поэтому многие декоративные элементы имели символическое значение. Прогулка по саду была одним из главных удовольствий Генриха, а летом он часто обсуждал в садах дела с министрами, которым особенно благоволил.

Многие дворцы Генриха в 1540–1550-е годы зарисовал Антон ван ден Вингерде; некоторые из них позже стали привлекать внимание различных художников. Теперь известно, что не все эти картины отличаются абсолютной точностью, но все же на них запечатлены многочисленные детали: это уникальные свидетельства того, как выглядели давно исчезнувшие здания.

6
«Дом короля»

В королевских дворцах Генриха VIII окружала ни с чем не сравнимая роскошь. Внешние проявления власти и могущества в эпоху Тюдоров имели огромное значение: если человек был богат, он с гордостью демонстрировал это. Декор интерьеров зданий отличался пышностью и блеском, доходившими до безвкусия. Стены, потолки, гобелены и мебель в королевских апартаментах блистали золотом и яркими красками: все, что можно было позолотить или вышить золотыми нитями, украшалось именно таким образом. Следующим по важности считалось серебро, за ним следовали другие металлы. Убранство комнаты определялось ее значением. Все предметы для внутренних и наружных покоев короля тщательно подбирали, дабы они радовали глаз и создавали ощущение великолепия.

Генрих VIII стремился быть на переднем крае моды. В ходе его правления постепенно усиливалось влияние Ренессанса, и интерьеры королевских дворцов становились все более европейскими по стилю. В январе 1516 года впервые было упомянуто слово «antique» – «античный»¹, после чего их начали отделывать в этом вкусе². Считалось, что «античная работа» продолжает традиции живописи и скульптуры Древней Греции и Рима, но при этом она имела свои особенности, соответствовавшие реалиям XVI века, а само слово «antique», или «antic», как его часто писали, можно было понять в смысле «гротеск, шутовство» – стиль был вычурным и иногда озорным по сути³.

Генрих VIII выбирал для украшения своих дворцов и банкетных домов античные орнаменты и мотивы. Такой декор, вероятно, выглядел неуместным в средневековых зданиях, где соседствовал с геральдическими эмблемами и девизами, но он придавал интерьерам того времени ренессансный оттенок и делал их уникальными.

Одной из наиболее популярных разновидностей «античной работы» были гротескные украшения. Толчком к их появлению стала находка в 1490-х годах росписей I века н. э. в гротах (ит. grotta) на территории Золотого дома Нерона и терм Тита в Риме. Гротескные украшения были крайне вычурными, экстравагантными и часто абсурдными: они появлялись на живописных или резных бордюрах, фризах, филенках и пилястрах. Человеческие фигуры, растения, животные, оружие, маски и декоративная посуда образовывали продуманную, но фантастическую композицию вокруг центральной оси в виде канделябра⁴. Часто в такой работе искусно применялось золочение. Во Франции гротескным декором стали увлекаться еще до 1510 года, но во дворцах Генриха VIII он стал обычным явлением только в 1520–1530-х годах.

Потолки во дворцах Генриха обычно были плоскими, с лепниной и подвесными украшениями; иногда их делали кессонными, обильно золотили и декорировали накладными рейками, помещали в кессоны красочные эмблемы и геральдические знаки. В некоторых случаях пространство внутри кессонов окрашивали или заполняли расписными панелями из кожи-маше – материала наподобие папье-маше, в котором вместо бумаги использовалась кожа; примером может служить так называемый кабинет Уолси в Хэмптон-корте. На упомянутом выше семейном портрете в интерьерах Уайтхолла изображен кессонный потолок в античном стиле. В больших помещениях, таких как залы и кухни, иногда оставляли открытые деревянные балки⁵.

Кирпичные стены дворцов по большей части штукатурили, в помещениях утилитарного назначения окрашивали, а в залах первостепенного значения часто отделывали характерными для той эпохи филенчатыми панелями с резным декором в виде складчатой ткани. В королевских апартаментах панели были более изысканными и сложными по орнаменту, часто с гротескными мотивами, что видно на упомянутом выше семейном портрете. Лишь в немногих залах имелись фрески или гротескные росписи, занимавшие центральное место в декоративном убранстве. Гротескные мотивы также появлялись на колоннах, обрамлявших тронное место в некоторых приемных залах⁶. Во многих помещениях имелись лепные фризы и карнизы. В Королевской длинной галерее Хэмптон-корта фриз украшали ангелочки-путти; его фрагменты сохранились до наших дней⁷.

В парадных залах висели шпалеры¹⁹ или дорогие ткани, самые роскошные помещали в апартаментах короля. Одним из главных сокровищ Генриха был комплект итальянских шелковых завес, а в Хэмптон-корте у него имелись драпировки из златотканой парчи и бархата, расшитые королевскими эмблемами⁸. Одни были оторочены бахромой, другие посажены на подкладку. Вешали их либо внатяжку, либо драпировали.

Генрих VIII владел более чем двумя тысячами шпалер⁹, из которых около четырехсот унаследовал от своего отца. Среди них были необычайно ценные экземпляры. Использование настенных ковров в убранстве интерьеров свидетельствовало об огромном богатстве короля, так как их ткали из дорогих шелковых и шерстяных нитей, окрашенных дорогостоящими пигментами; на изготовление каждого у группы опытных ткачей уходило три года. В 1528 году король заплатил 1500 (около 450 тысяч) фунтов стерлингов за набор из десяти шпалер со сценами из жизни царя Давида.

В Хэмптон-корте сохранились двадцать восемь шпалер Генриха. Из них десять образуют цикл «История Авраама»: Генрих заказал их в 1530-х или 1540-х годах для главного холла дворца, где они висят и поныне. Самые дорогие в его коллекции, сотканные целиком из шелка и позолоченных серебряных нитей, они были привезены из Брюсселя. Считается, что основой для них послужили картины или рисунки фламандского мастера Бернарда ван Орлея. Три гобелена из цикла «Семь смертных грехов», четыре из цикла «Триумф Петрарки» и некоторые другие изначально принадлежали кардиналу Уолси. У Генриха VIII имелись еще четыре набора гобеленов: сюжеты из жизни Есфири, «История Юности», «Семь возрастов» и, наконец, сцены охоты¹⁰. Немалой популярностью пользовались геральдические мотивы: в замке Хивер находится фламандский гобелен с гербом Генриха VIII.

Многие гобелены начала XVI века были изготовлены во Фландрии. Мастера-ткачи создавали их по собственным эскизам, сочетая новые классические веяния с традиционными для Средневековья рыцарскими мотивами. Однако в 1515 году Рафаэль положил начало новому направлению, выполнив рисунки для серии гобеленов «Деяния апостолов» по заказу папы Льва X. Новшеством стали крайне детальные изображения, не оставлявшие места для импровизации ткачей. К сожалению, восторженные меценаты, стремившиеся следовать этому новому методу, часто поручали заказы не таким даровитым художникам, как Рафаэль, и на протяжении XVI века композиции и цветовые решения гобеленов заметно ухудшились. Генриху VIII удалось приобрести серию гобеленов с рисунков Рафаэля, сделанных для папы; вероятно, они висели в Виндзорском замке¹¹.

Около 1542 года король заказал для своих новых покоев во дворце Уайтхолл еще один набор великолепных брюссельских гобеленов на классическую тему – «Торжество богов». Из семи сохранились только два: «Подвиги Геракла» и «Победа Бахуса», сегодня они украшают приемный зал Уильяма III в Хэмптон-корте. Такие произведения, выполненные в изысканной итальянской манере, удачно дополняли античный декор дворцовых залов.

Гобелены во дворцах часто меняли, причем лучшие вывешивали по случаю важных государственных событий. Когда они не использовались, их держали под огромными прессами; один из прессов в Гринвиче имел в длину 55 футов¹². За обращение с гобеленами и их починку отвечал хранитель Главного королевского гардероба. Гобелены чистили хлебом, крошки сметали щетками. Как правило, их вешали на крючки с помощью петель или прибивали гвоздями к закрепленным на стенах рейкам. В менее важных помещениях стены иногда декорировали расписными тканями, намного более дешевыми.

Оконные рамы и средники обычно белили, а решетки красили в красный или черный цвет, как в Хэмптон-корте¹³. На подоконниках и рамах иногда вырезали девизы или геральдические знаки. Окна внутренних королевских покоев завешивали шторами или закрывали ставнями, временами – и теми и другими¹⁴; для этих целей применяли также гобелены или ковры. Портьеры у короля были в основном из атласа или шелка, которые подбивали клееным холстом; имелась одна пара штор, «сшитых из кусков пурпурного, белого и черного атласа»¹⁵. Занавеси висели на позолоченных кольцах, надетых на закрепленные шесты; для их закрывания и открывания, если окна были высокими, использовались длинные палки¹⁶.

На миниатюрах в Псалтири Генриха VIII¹⁷, датируемой примерно 1540 годом, показаны интерьеры в стиле итальянского Ренессанса, со стенами и колоннами, отделанными мрамором, арочными дверными проемами, полами, вымощенными яркой плиткой. На одной изображена кровать в классическом стиле, с сине-золотым пологом и занавесками. Высказывалось предположение, что эти комнаты являются плодом фантазии художника, но многие детали обстановки – сама кровать, плитка на полу и кресло с Х-образным каркасом – типичны для того периода. Возможно, эти помещения существовали в действительности, например во дворце Нонсач, построенном Генрихом и давно исчезнувшем. На утраченной фреске Ганса Гольбейна из Уайтхолла король и его семейство изображены в похожей обстановке, выполненной в классическом духе.

Полы во дворцах Генриха были либо дубовыми, порой оштукатуренными и окрашенными под мрамор, либо плиточными. На нижнем этаже пол часто мостили кирпичами или каменными плитами.

Многие комнаты при Генрихе все еще устилали тростником, смешанным с ароматными растениями вроде шафрана, как было принято в Средние века. Такая подстилка называлась «grise»²⁰. Она хорошо улавливала грязь, распространяла приятный аромат, но по прошествии недолгого времени начинала пахнуть «выделениями людей, кошек и собак»¹⁸. По распоряжению короля подстилку меняли «каждые восемь-десять дней»¹⁹, а в приемном зале и личных покоях – каждый день, но это не всегда устраняло запах, и дома приходилось покидать для проведения генеральной уборки. При Генрихе вместо подстилки стали употреблять тростниковые циновки²⁰ четырехдюймовой ширины и такой длины, чтобы они покрывали весь пол. В 1539 году мастер Джон Крэддок получил пожизненную монополию на снабжение циновками всех королевских дворцов вблизи Лондона²¹. Фрагмент такой циновки недавно обнаружили под досками пола бывшей комнаты придворного в Хэмптон-корте²².

Ковры, обычно изготовленные из шерсти или бархата (последнее слово тогда обозначало любую плотную и стойкую к износу мебельную ткань), клали на пол только в королевских апартаментах; кроме того, коврами покрывали столы и буфеты, их вешали на окна и стены. У Генриха VIII было больше восьмисот ковров, в большинстве своем турецких²³. Он также имел в своем распоряжении множество восточных ковриков, или «тканей для пола», которые часто расстилали перед троном²⁴. Ковры, как и гобелены, стоили очень дорого и потому являлись важными символами статуса.

Королевские апартаменты обогревались при помощи «огненных сковород» – передвижных жаровен на колесиках – либо очага, который топили вязанками хвороста или большими поленьями. Последние в то время называли «talshides» и выдавали всем, кому полагалось «придворное содержание». В Уайтхолле и Гринвиче стояли отделанные кафелем дровяные печи, какими пользовались в Европе с XIII века. Зеленые глазурованные плитки от такой печи обнаружили в 1939 году при раскопках в Уайтхолле. На них есть инициалы «HR»²¹, а значит, печи были сложены для короля. Подтверждением этому служит и тот факт, что добываемый на побережье, а потому дорогой морской (битумозный) уголь предназначался только для членов королевской семьи. За покупку и доставку каменного и древесного угля отвечало особое подразделение двора – Угольный дом.

В большинстве дворцовых помещений устанавливались камины. Обычно их сооружали заподлицо со стеной, устраивая четырехцентровую перпендикулярную арку, часто декорированную. В королевских покоях каминные арки могли быть, вероятно, сложными. Известно, что камины в Уайтхолле, Гринвиче и Хэмптон-корте, появившиеся при Генрихе, были отделаны в ренессансном стиле.

В замке Хивер имелась решетчатая подставка для сжигания дров в очаге из чугуна и полированной стали, с эмблемами и инициалами Генриха VIII и Анны Болейн. Сегодня это приспособление работы королевского слесаря Генри Ромена можно увидеть в главном зале дворца Ноул в Кенте. На такие подставки укладывали поленья – те горели лучше благодаря циркуляции воздуха под ними. Летом перед каминами ставили ширмы. У Генриха VIII была ширма, которую он вырезал своими руками, с ножками в виде львов, драконов и грейхаундов²⁵.

Внутренние дворы и лестницы во дворцах освещались фонарями. В некоторых помещениях зажигали факелы, которые вставляли в железные скобы на стенах или в железные светильни, закрепленные на столбах²⁶, – это касалось парадных апартаментов²⁷. Комнаты попроще освещались свечами из пчелиного воска, стоившими дорого: только те, что стояли в королевских покоях, ежегодно обходились в 400 фунтов стерлингов²⁸. Свечи обычно вставляли в подсвечники с шипами или углублениями или в канделябры, крестообразные либо круглые, которые подвешивали к потолку или ставили на пол. Подсвечники изготавливали из позолоченного серебра, железа, меди или латуни; те, которыми пользовался король, могли быть выполнены в античном стиле.

Для освещения жилых комнат Генриха VIII использовали кубики пчелиного воска с фитилем²⁹, а также «салатное» масло, которым заправляли небольшие лампы короля³⁰. Более дешевые свечи, которые называли «white lights» («белыми огоньками»), или тростниковые лучины применялись в небольших помещениях и в комнатах слуг. Каждое утро, около девяти часов, во избежание расточительства все лампы, огарки свечей и факелы собирали. Свечи, воск и жир заготавливали и хранили на свечном складе, за который отвечал особый сержант; ему помогали три йомена и паж. Из-за дороговизны отопления и освещения зимой при дворе ложились спать раньше, чем летом.

Мебели во дворцах Генриха VIII было относительно немного, так как при дворе собиралось множество людей, для чего требовалось свободное пространство. Поэтому мебель по большей части была предельно утилитарной – прочно, но грубо сработанной. Ее изготовлением обычно занималось Управление работ, основным материалом служил дуб. Вещи, предназначенные для королевских покоев, украшали резными панелями с незамысловатыми средневековыми орнаментами, и только после 1540 года их начала заменять резьба в ренессансном стиле. За обеспечение жилищ государя необходимыми предметами обстановки отвечала служба под названием Королевский гардероб.

Естественно, лучше всего меблированы были покои короля. Наиболее важными предметами в них являлись троны, кровати и буфеты. Эти вещи считались священными и неприкосновенными: никому не позволялось сидеть на троне короля, «опираться на его кровать, приближаться к шкафу, где лежала королевская подушка, стоять на его ковре»³¹.

Из мебели времен Генриха VIII до наших дней не дошло почти ничего, однако тогдашние источники дают некоторое представление о том, как она выглядела. Многочисленные троны имели типичную для того периода Х-образную форму³², сиденье и спинку обтягивали бархатом или золотой парчой, которые закрепляли с помощью позолоченных обойных гвоздиков³³. На трон клали подушку с кисточками, обшитую по краям витыми шнурами, рядом с ним ставили скамеечку для ног. Над тронным помостом простирался роскошный балдахин из парчи, дамаста или бархата, украшенный бахромой и кистями, на которые шло венецианское золото³⁴; задник – кусок ткани, примыкавший к стене, – иногда расшивали королевскими гербами, вензелями и тюдоровскими розами. Королевскую подушку несли перед монархом в процессиях, и любое сиденье, куда ее клали, становилось троном – местом сосредоточения королевской власти³⁵. На первой Большой печати Генриха VIII его изобразили сидящим на средневековом троне, однако к 1542 году, когда изготовили третью Большую печать, троны уже украшались тонкой ренессансной резьбой с античными мотивами³⁶.

Трон королевы был меньше по размеру, с более низким балдахином, но украшался так же богато³⁷. Кресел насчитывалось очень мало, и они, как и скамьи с высокими спинками, предназначались для высокопоставленных особ. Все остальные размещались на табуретах (во внутренних покоях) и на лавках (в наружных покоях). Никто, кроме королевы, не мог сидеть в присутствии короля, не получив на то его приглашения.

Богатство человека в те времена часто измерялось количеством кроватей: украшенные резьбой, с дорогими шторами, они обычно были самыми ценными предметами мебели, и нередко их завещали потомкам. У Генриха VIII было много роскошных кроватей. Одна, стоявшая в Виндзоре, площадью в одиннадцать футов, имела золотой с серебром балдахин и шелковые шторы³⁸; такая же кровать принадлежала Генриху VII. Еще одну «огромную дорогую кровать» Генрих унаследовал от кардинала Уолси: у нее были позолоченные столбы, четыре шара с кардинальскими шапками, полог из красного атласа, расшитый розами, подвязками и порт-кулисами, и бело-зеленый подзор. Кровать Генриха в Хэмптон-корте имела восемь футов в длину, балдахин из золотой и серебряной парчи, окаймленный шелковой бахромой и пурпурной бархатной лентой, а также обшитые золотой лентой фиолетово-белые занавески из тафты³⁹.

Жены короля тоже почивали в роскошной обстановке. У Анны Болейн была «великолепная постель», украшенная бахромой из венецианского золота и кистями из флорентийского золота⁴⁰, а у Джейн Сеймур – «большая дорогая кровать» с драпировками, которые она вышила своими руками⁴¹.

В начале правления Генриха большинство королевских кроватей имели балдахин, прочный деревянный каркас и дощатое основание; около 1525 года их сменили веревочные сетки, поддерживавшие матрас или перину. Полог или балдахин подвешивался к потолку на шнурах. Днем шторы, державшиеся на прикрепленных к стене рейках, раздвигали и подвязывали. Иногда зимой вешали плотные, тяжелые занавеси, а летом – более легкие. Позже при Генрихе появились первые кровати с балдахинами на четырех опорах. Изголовья, ставшие выше, украшали замысловатой резьбой и росписью; мотивами для рисунков служили геральдические эмблемы, вензеля, части растений, фигуры людей и медальоны. В коллекции Баррелла (Глазго) есть дубовое изголовье кровати с инициалами Генриха VIII и Анны Клевской, выведенными краской, и гротескной резьбой, датируемое 1539 годом, а резное изголовье, хранящееся в замке Хивер, украшено английским королевским гербом и, как считается, принадлежало Анне Болейн. Это две единственные детали мебели, оставшиеся от Генриха VIII.

Покрывала для кроватей короля делали из лучших материалов – шелка, бархата и даже меха. Простыни шили из превосходного батиста. У Генриха были шерстяные одеяла, перьевые подголовные валики и подушки. Он спал не менее чем на восьми матрасах, каждый из которых был набит тринадцатью фунтами чесаной шерсти. Под королевской кроватью хранилась низкая койка на колесиках. Каждый вечер ее выдвигали для одного из джентльменов личных покоев, которые ночью по очереди дежурили у государя. Король не спал в парадных постелях, используя их для ежедневных церемоний вставания и отхода ко сну. Ночи он проводил в кроватях меньшего размера, не так обильно украшенных, которые стояли в его личных опочивальнях.

Важных гостей размещали в комнатах с великолепными постелями. В 1532 году Генрих приказал установить десять «дорогих кроватей» в Уайтхолле⁴². Служители двора и слуги спали на простых кроватях или деревянных лежанках.

В королевских апартаментах повсюду можно было видеть буфеты с выставленной напоказ посудой, шкафы и комоды. Часто их накрывали коврами, дорогим бархатом или парчой⁴³. В соответствии с бургундским обычаем буфеты обычно делали в несколько ярусов или ступенчатыми: чем выше получалась «витрина», тем величественнее выглядел хозяин. Для важных государственных мероприятий у Генриха имелись двенадцатиярусные буфеты, охранявшиеся «буфетирами» (возможно, от названия этой должности – «buffetiers» – произошло народное прозвище стражников-йоменов лондонского Тауэра: «beefeaters», то есть «едоки мяса»). На буфеты также ставили блюда и напитки перед подачей на стол.

Золотая и серебряная посуда – кружки, блюда, кубки, чарки, кувшины и солонки – в то время являлась одним из важнейших символов статуса. Положение и достаток человека оценивались по его способности устроить ужин, не используя ни одной вещи из парадного буфета. Генрих владел 2028 предметами посуды⁴⁴. Большинство их позже переплавили, сохранились только три вещи: часы-солонка из позолоченного серебра, подаренные Франциском I около 1535 года, – изысканный образец готического и ренессансного стилей⁴⁵; королевский золотой кубок⁴⁶, когда-то принадлежавший герцогам Бургундии; наконец, хрустальная чаша с золотой и эмалевой отделкой⁴⁷. Часть посуды хранилась внутри личных покоев короля, в «огромных решетчатых сундуках», обтянутых кожей и обитых изнутри «бристольской красной» тканью⁴⁸.

Есть сведения о том, что Екатерина Арагонская унаследовала кубок Говарда «Благодать»²² из слоновой кости и позолоченного серебра, украшенный драгоценными камнями. В 1520 году у короля и королевы имелись позолоченные кубки с их именами, выгравированными по краям, золотая солонка с гравированными инициалами «H» и «K» и эмалевыми красными розами, а также золотая чаша с эмалевыми розами, красными и белыми, «подаренная королю королевой»⁴⁹. Сокол – эмблема Анны Болейн – восседает на крышке кубка Болейн, выполненного в античном стиле и несущего лондонское клеймо 1535–1536 годов⁵⁰.

Из всех своих вещей Генрих особенно ценил часы – предмет роскоши, доступный в ту эпоху только очень богатым людям. В инвентарной описи его имущества перечислены семнадцать стоячих часов с курантами и «будильниками», которые «отбивают четверть и половину часа»; двое часов были «выполнены в виде книг» (Екатерина Арагонская также владела часами из золота с эмалью в виде книги), другие – оправлены в хрусталь, украшены рубинами и бриллиантами⁵¹. Помимо этого, у короля имелись «настенные часы, заключенные в стекло, с отвесами [гирями] из свинца и металла»; часы, которые отображали «приливы и отливы моря» или показывали «все дни года с планетами и [имели] три движущихся циферблата»; а также часы «античной работы», часы, украшенные розами, гранатами, и часы «в форме сердца» с боем. Одни часы стояли на резной подставке в личных покоях короля в Хэмптон-корте⁵², другие – на буфетах и шкафах, третьи вставлялись в настенные крепления. Король платил часовщику 40 шиллингов в год за обслуживание всех этих механизмов. Сохранились только настенные часы из позолоченного металла в стиле эпохи Возрождения, которые находятся в виндзорской Королевской библиотеке. На их гирях выгравированы инициалы и девизы Генриха VIII – «Dieu et mon droit» (фр. «Бог и мое право») и Анны Болейн – «The most happy» (англ. «Самая счастливая») в окружении «узлов влюбленных». Эти часы, возможно, были свадебным подарком Генриха Анне. Их точная копия хранится в замке Хивер.

Другие предметы, встречавшиеся в королевских покоях, ни по ценности, ни по занимательности не шли ни в какое сравнение с часами. Столы начала эпохи Тюдоров не отличались замысловатостью конструкции. Лишь те, что стояли на помосте в главном зале, украшались резьбой. Такие столы постоянно находились на своих местах, как, например, в поместье Мор⁵³, и могли иметь более двадцати футов в длину. Однако большинство столов представляли собой просто доски, положенные на козлы, и уносились по окончании трапезы. Как в королевских покоях, так и в кабинетах столы покрывали тяжелыми скатертями с бахромой⁵⁴.

До наших дней дошел складной письменный стол Генриха VIII⁵⁵ – превосходный с виду, изготовленный из окрашенного орехового дерева и позолоченной кожи. На нем изображены гербы короля и Екатерины Арагонской, которые поддерживают путти с трубами, Венера, Марс, медальоны в ренессансном стиле и фигуры, взятые из античного искусства. Обитый бархатом стол спереди снабжен доской, которую можно откинуть при поднятии крышки, получив доступ к трем ящикам; ручки расположены по бокам.

Многие предметы, особенно одежду и постельное белье, держали в дубовых ларях, иногда украшавшихся резными панелями с декором в виде складчатой ткани, листвы, фигур людей и животных. Расписные и позолоченные сундуки богачи заказывали во Фландрии или в Италии. Мастер Грин, королевский «делатель кофров», постоянно отправлял своему повелителю сундуки с выдвижными ящиками, обтянутые тканью или кожей и дополненные кожаными дорожными сумками⁵⁶.

Будучи тщеславным, Генрих VIII располагал множеством «зеркал, чтобы смотреть в них». В то время зеркала изготавливали из полированной стали, стеклянные еще не вошли в употребление. У одного из них в отделке применили «фиолетовый бархат и позумент из венецианского золота, туго натянутые вокруг него»⁵⁷. Другое, заказанное в 1530 году, было ростовым⁵⁸. Королевские зеркала вешали на стены рядом с картинами и географическими картами. В длинной галерее Хэмптон-корта помещались четыре зеркала, а в Уайтхолле их было четырнадцать⁵⁹.

На всеобщее обозрение выставлялись также «горшки из глины, расписной, называемой порселаном»⁶⁰: вероятно, их привезли из Венеции, где фарфор («порселан») производили приблизительно с 1470 года. Что касается стеклянных изделий, то в одном только нижнем кабинете короля в Гринвиче было выставлено тридцать восемь штук⁶¹.

Двор Генриха можно назвать странствующим, как и все королевские дворы Средневековья. Обычно король переезжал с места на место около тридцати раз за год, хотя в конце его правления такое случалось реже. Зимой он, как правило, находился в Лондоне или его окрестностях, в другие же времена года совершал более долгие путешествия, иногда объезжая страну. Перемещения между резиденциями и сроки пребывания в каждой из них, измерявшиеся днями или неделями, зависели от различных факторов. Король руководствовался прежде всего политическими соображениями; второй по важности причиной переездов было его желание поохотиться в своих угодьях. После пребывания в доме монарха со свитой следовало тщательно убрать, проветрить и освежить его, к тому же имевшихся в округе запасов воды и продуктов могло не хватить надолго. Часто король менял место пребывания, убегая от чумы или других заразных болезней. Обычно он следовал по заранее спланированному маршруту, известному под названием «гест», но последний мог меняться.

Объем работы, выполнявшейся при перемещении двора, поражает воображение. Необходимо было перевезти не только придворных и слуг, но и бóльшую часть мебели. Этим занималась служба Королевского гардероба. Требовалось разобрать кровати, снять со стен гобелены, упаковать одежду и постельное белье, спрятать ценные вещи в надежное хранилище или взять их с собой. Новый дом готовили к заселению грумы покоев и Личных покоев, которые должны были закончить все к прибытию короля⁶². Покинутый дом становился пустой оболочкой, там оставляли лишь самую необходимую обслугу под надзором смотрителя: как правило, это был один из доверенных придворных, которому разрешали поселиться в доме или предоставляли жилище неподалеку⁶³. За благополучное завершение каждого переезда отвечал старший квартирмейстер, за ним оставалось последнее слово в вопросе о распределении комнат. Успех зависел от того, насколько хорошо он был знаком с устройством нового дома и особенностями размещения придворных в ранее посещенных резиденциях.

Бóльшую часть поклажи везли на повозках, телегах, мулах, вьючных лошадях или лодках⁶⁴. Вещи складывали в сундуки или заворачивали в холстину, за их сохранностью во время перевозки следили особые люди; иногда груз накрывали кабаньими шкурами для защиты от дождя. Часть домашней утвари оставляли в хранилищах до того момента, пока в ней не возникала нужда: в каждом доме имелся свой передвижной гардероб²³, а в крупных существовали отдельные гардеробы кроватей, парадных одеяний и сокровищницы⁶⁵.

Король, как и большинство людей, путешествовал верхом на лошади. Дороги в XVI веке по большей части находились в плачевном состоянии, ремонтировать их обязывали местных землевладельцев, которые зачастую не справлялись с этим. На деле многие представляли собой грязные, ухабистые колеи, и в плохую погоду передвигаться по ним было опасно, а то и вовсе невозможно. Указателей было так мало, что в отдаленных местностях (особенно на севере страны) путешественникам приходилось нанимать проводников из местных жителей, чтобы не сбиться с пути; даже Генрих VII как-то раз заплутал между Бристолем и Батом. Главные дороги были построены римлянами, но и они содержались плохо. Кроме того, путникам досаждали нищие и порой угрожали разбойники. Вскоре после восшествия на престол Генрих VIII распорядился о строительстве нескольких новых дорог и ремонте важнейших из числа старых, после чего колесный транспорт стал использоваться активнее. Лучший вид имели те, что предназначались для монарха, например Кингс-роуд (Королевская дорога), которая ныне проходит через район Челси в Лондоне, а когда-то была частью частной дороги, соединявшей Уайтхолл и Хэмптон-корт. Эти магистрали, числом полдюжины, обеспечивали сообщение между большинством главных резиденций короля.

Королева и придворные дамы ехали на верховых лошадях, в колесницах или в носилках. Колесницы – безрессорные повозки – походили на тележки с крытым верхом, ярко раскрашенным, и сиденьями, подвешенными на кожаных ремнях. В Англии такие экипажи, вероятно, появились в XIV веке, одно из самых ранних изображений этого транспортного средства можно видеть в Псалтири Латрелла⁶⁶. Дамы Екатерины Арагонской прибыли на ее коронацию в колеснице.

Что касается носилок, то их могли нести люди или везти лошади. Начиная с XII века ими пользовались аристократы, особенно дамы, для проезда по дорогам, где не мог проехать колесный транспорт. Крыши носилок обычно держались на дугах, ручки держали или крепили горизонтально; окна завешивали дорогими шторами или закрывали ставнями. Носилки часто использовали в церемониальных процессиях. В 1514 году у сестры Генриха Марии были «прекрасные носилки, обтянутые [внутри] золотой парчой с узором из лилий, их везли два крупных коня с седлами и упряжью, покрытые такой же тканью. Внутри носилок [лежали] четыре большие подушки в чехлах из золотой парчи, а снаружи они были отделаны алой английской тканью»⁶⁷.

Из-за трудностей, связанных с проездом по дорогам, особенно в Лондоне, где улицы были узкими и тесными, король предпочитал путешествовать по Темзе, главной транспортной артерии столицы, рядом с которой располагались многие его дворцы. Генрих владел несколькими парадными лодками, за которыми следил хранитель королевских барок, имелась при дворе и особая служба Королевской барки, которой подчинялись королевские лодочники. Лодки Генриха были великолепными и богато украшенными: в 1530 году придворный художник Винченцо Вольпе получил 15 фунтов стерлингов (4500 на наши деньги) за роспись новой королевской лодки. Эти суда отличались большими размерами: лодка Екатерины Арагонской была двадцативесельной. Главная лодка Генриха называлась «Лев». В большинстве прибрежных дворцов для судов короля были устроены доки и лодочные сараи; Уайтхолльский док был сооружен в 1540 году⁶⁸.

Генрих нередко устраивал увеселительные прогулки по реке, на которой обитали тысячи лебедей. Одна из них состоялась в 1539 году: король отправился в Уайтхолл и Ламбет под звуки барабанов и флейт и после вечерни целый час ходил по реке вверх и вниз.

Представители знати, имевшие дома в городе, тоже содержали лодки и лодочников; другим приходилось нанимать лодки либо платить лондонским перевозчикам за переправу через реку, полную судов, или плавание вдоль нее⁶⁹. Стоимость проезда начиналась с 1 пенса (1,25 фунта стерлингов), но поездка из Гринвича в Сити обходилась в 12 пенсов (15,2 фунта стерлингов)⁷⁰.

Генрих не любил без крайней надобности нарушать привычный распорядок, а потому нередко переезжал в другой дом втайне и ненадолго, взяв с собой лишь нескольких приближенных и слуг. Эту небольшую свиту называли «верховым двором», в противоположность «постоянному двору»⁷¹. Так, например, в 1518 году Генрих частным образом встретился с кардиналом Уолси в Гринвиче. Секретарь короля Ричард Пейс сообщил кардиналу, что король «желает, чтобы ваша милость распорядились о заготовке провизии, дабы он мог поужинать с вами, так как отправится отсюда тайно, с малым числом своих людей, и с ним не будет никого, кто позаботился бы о снабжении его пищей»⁷².

Генрих VIII был человеком брезгливым и весьма привередливым в отношении чистоты. Он вел постоянную борьбу с грязью, пылью и запахами, неизбежными в тех случаях, когда множество людей сосредоточено в одном месте. Эразм был шокирован тем, насколько грязны английские дома. Есть и свидетельства того, что многие из приезжавших ко двору имели отвратительные привычки. Мужчины обычно мочились на стены и в очаги. Нередко издавались указы, в которых выражалось неодобрение по поводу грязной посуды, пивных кружек и объедков, валявшихся внутри дворцов и во дворах; посетителям королевских апартаментов постоянно приходилось напоминать, чтобы они «не вытирали руки об занавески и гобелены короля, отчего те могут пострадать» и не ставили грязные тарелки «на постель короля, дабы не испортить дорогие покрывала»⁷³.

Генрих и его современники знали о связи между грязью и болезнями и опасались последствий неопрятности, хотя никто не имел понятия о существовании микробов. Считалось, что инфекции передаются через плохой воздух или дурные запахи. Чистота воспринималась как добродетель, но достичь ее или привить людям стремление к ней было чрезвычайно трудно. Генрих VIII издавал многочисленные распоряжения относительно строгого соблюдения правил гигиены в королевских резиденциях, но они не всегда выполнялись, – вероятно, придворные и слуги короля не разделяли его отношения к этому.

Хранители личных покоев были обязаны содержать королевские апартаменты свободными «от любой грязи», не могли перепоручать свои обязанности «людям подлого состояния»⁷⁴ и должны были подниматься в шесть утра, чтобы убрать комнаты короля к восьми, когда он встанет. Пажам, спавшим в сторожевой палате, полагалось вставать в семь и помогать наводить последний лоск⁷⁵.

Большая уборка производилась только тогда, когда дома пустовали. Стоило двору покинуть какой-нибудь из них, как оставшиеся в нем слуги, под наблюдением смотрителя и Управления работ, начинали мести комнаты, выносить запачканную тростниковую подстилку и «вытирать пыль во всех помещениях»⁷⁶. С деревянных стенных панелей и даже с потолков также сметали пыль, после чего их мыли⁷⁷. В 1540-х годах три работника постоянно поддерживали чистоту в огромном дворце Уайтхолл во время отсутствия Генриха⁷⁸.

Очевидно, некоторые придворные непочтительно относились к домам короля и его собственности, так как Управление работ то и дело занималось ремонтом или заменой окон, очагов, крыш, полов и замков, а также их перекрашиванием.

Гигиена на королевских кухнях была предметом многочисленных распоряжений. После того как кардинал Уолси обнаружил, что кухонные работники исполняют свои обязанности «голыми или в такой грязной одежде, как сейчас», ответственному за кухни выделили деньги на покупку «достойной и полноценной одежды» для его подчиненных «во избежание разврата и устранения из королевского дома любой нечистоты, которая грозит заразой, а также весьма вредна и неприятна»⁷⁹. В это же время строго запретили справлять малую нужду в кухонный очаг⁸⁰. Утром и после обеда кухонные работники должны были «подметать и убирать дворы, наружные галереи и другие места, чтобы там не оставалось никакой грязи и нечистоты»; за этим следил «сержант зала»⁸¹. Использованную для мытья посуды воду полагалось сливать в водоотводы, которые соединялись напрямую со сточными канавами. Сбрасывать мусор в ров запрещалось, равно как и скармливать объедки собакам, дабы не поощрять их. Остатки пищи впоследствии отдавали нищим⁸². Кухни и места приема пищи притягивали кошек, собак и крыс, которые неизменно приходили вновь, несмотря на все попытки разогнать их с помощью кнутов и колокольчиков.

Нарушитель правил в первый раз получал словесное предупреждение, во второй – лишался привилегий или доходов сверх жалованья, а в третий терял место жительства при дворе, право на получение придворного содержания, а порой и работу⁸³.

Обстановка на кухнях не способствовала поддержанию чистоты. Из-за большого скопления людей и невыносимого жара от огромных печей и очагов потные работники крутили вертела, «примешивая свой жир к тому, что капал с мяса»⁸⁴.

Чистота зависела от доступности воды, которая в тюдоровских дворцах обеспечивалась не всегда. В Средние века строители монастырей первыми догадались подводить проточную воду к зданиям. В королевский дворец вода впервые пришла по трубам в 1234 году, когда в Вестминстере соорудили водопровод. В конце XIV века во дворце Шин (Ричмонд) у Ричарда II имелась купальня с проточной водой, но это было редкостью, и даже при Генрихе VIII некоторые королевские дворцы, включая Эшридж и Рочестер⁸⁵, располагали только колодцами.

Важнейшие дворцы приходилось переоборудовать, чтобы они могли вместить большой двор и соответствовали запросам короля, желавшего проводить в них достаточно много времени. Кардинал Уолси, а позже – Генрих VIII создали в Хэмптон-корте настолько эффективную систему водоснабжения и канализации, что ею пользовались вплоть до 1871 года⁸⁶. То было замечательное произведение инженерного искусства: вода поступала по трубам, проложенным по дну Темзы, из естественного источника в Кумб-Хилле, на расстоянии трех миль от дворца. В этой деревушке до сих пор можно видеть остатки трех резервуаров тюдоровской эпохи. Краны имелись даже в помещениях многих дворцовых служб и в комнатах придворных, а в апартаментах королевской четы вода подавалась прямо в ванные. Избытки воды использовали для питания фонтанов, наполнения рвов и рыбных прудов. Эффективные водопроводы были также установлены – при Генрихе VIII или ранее – в Элтеме, Вудстоке, Больё, Гринвиче, Уайтхолле, Сент-Джеймсе, Нонсаче, Хэтфилде, Энфилде и Отфорде⁸⁷. Некоторые системы работали не вполне исправно, их постоянно ремонтировали или обновляли.

В 1533 году король нанял человека, которому поручили прочищать все раковины и стоки в королевских дворцах. Были работники, следившие за состоянием рвов, куда обычно поступала свежая вода; в них даже водилась рыба, которую вылавливали и подавали к придворному столу⁸⁸.

В королевских счетах часто встречаются записи о покупке ароматических веществ и душистых трав для освежения воздуха⁸⁹: личная гигиена, по всей видимости, тоже оставляла желать лучшего. Дезодорантов не существовало, а духи могли позволить себе только богачи. Парфюмерию привозили в основном из Италии, чаще всего в виде шариков из серой амбры, мускуса и цибета – помандеров. Их носили на поясе, в сферических футлярах из филигранного золота, имевших то же наименование; дамы подносили помандеры к носу, отгоняя дурные запахи.

Мыло стоило изрядных денег, хотя его изготовляли в Лондоне и Бристоле – из древесной золы, топленого сала или оливкового масла. Во многих крупных домохозяйствах делали свое мыло. Самое лучшее и дорогое везли из Венеции и Испании. Богатые люди также пользовались ароматическими маслами и солями, когда принимали ванны. Однако бóльшую часть красивой одежды шили из тканей, не подлежавших стирке; надетая несколько раз, особенно в жаркую погоду, она, вероятно, приобретала неприятный запах. Нижнее белье, однако, стирали регулярно, так же как церковные покровы, завесы и облачения, столовое белье и полотенца. Отвечали за это Прачечные – подразделение службы Гардероба, в котором числились йомен прачечной и пятеро его помощников⁹⁰. Белые ткани кипятили и вешали у жаровен для просушки. До наших дней уцелела прачечная дворца Элтем с гигантским очагом.

Наличие водоснабжения свидетельствует о том, что люди мылись, но как часто и насколько тщательно, мы не знаем. Многие авторитеты рекомендовали усердное мытье, но прием ванны был делом непростым: деревянные бадьи, служившие для этой цели, нужно было выстелить простынями, наполнить водой, а потом опорожнить.

Серьезной помехой в повседневной жизни были блохи, постельные клопы и вши. Для отпугивания блох под кровать на ночь клали связку ветвей тутовника. Генрих VIII всегда носил на теле кусочки меха, чтобы на них собирались донимавшие его насекомые⁹¹.

Для ухода за зубами пользовались зубочистками, которые после употребления протирали полотняными салфетками. Тем, у кого плохо пахло изо рта, советовали спать с открытым ртом и носить ночной колпак с отверстием, «через которое будут выходить испарения»⁹².

Отхожие места требовали особого внимания и эффективного обслуживания, учитывая то, сколько людей жило при дворе. Уборные устраивались рядом со всеми основными помещениями и в больших квартирах придворных. Они всегда хорошо проветривались, в некоторых даже существовал смыв – вода поступала из цистерн⁹³. Однако при регулярном использовании уборные неизбежно начинали издавать зловоние; именно в это время дом покидали для уборки. В гардеробах уборных ставили деревянные сиденья, под которыми обычно находились каменные выгребные ямы – их приходилось чистить довольно часто. Несчастного, в чьи обязанности это входило, называли «gong fermour» или «gongfarmer», то есть «хозяин уборных»⁹⁴.

В 1530-х годах в правом крыле Хэмптон-корта, если смотреть от ворот, соорудили Главный дом облегчения – двухэтажный общественный туалет с четырнадцатью «посадочными местами». Нечистоты спускались в главную канализационную трубу дворца, минуя ров, над которым стояло здание, и смывались речной водой во время прилива⁹⁵. Такие уборные были устроены во всех главных резиденциях короля и в некоторых второстепенных.

Врач Эндрю Бурд настоял на упразднении ночных горшков, так как они распространяют зловоние⁹⁶, но во дворах все-таки имелись каменные или свинцовые писсуары для удобства тех, кто в противном случае облегчался бы напротив стены⁹⁷. Красные кресты на стенах служили предостережением против подобных действий: расчет был на то, что люди не осмелятся осквернить священный символ⁹⁸.

Уже через восемь месяцев после кончины Генриха пришлось издать распоряжение, запрещающее любому человеку «мочиться или бросать неприятные вещи в пределах двора»⁹⁹: видно, что стандарты чистоты быстро снижались и старому королю удалось лишь частично принудить придворных к соблюдению гигиенических правил.

7
«Почет и благополучие всего двора»

Со времен Эдуарда IV королевский двор был разделен на две отдельные части: Покои, или «domus regis magnificencie» – «Дом королевского величия», включавший жилые комнаты короля «над лестницей», и Придворное хозяйство (отличавшееся от двора в целом), ранее известное как «Зал» и носившее также название «domus providencie», то есть «Дом предусмотрительности»; к нему относились «расположенные под лестницей» кухни и службы, которые обеспечивали Покои всем необходимым и способствовали демонстрации королевского величия1. Номинальным главой всего королевского двора являлся лорд – великий камергер. До 1540 года эту должность последовательно занимали графы Оксфордские.

Покои возглавлял лорд-камергер. С 1526 года эта служба официально разделялась на две части²: Личные покои со своим штатом из джентльменов, грумов, эсквайров, ашеров²⁴ и пажей, которые следили за удовлетворением личных нужд короля, и Великие покои, примерно с таким же персоналом, куда входили наружные покои и Личный гардероб.

Лорд-камергер отвечал за всех, кто работал в Покоях, – королевских священников, врачей, виночерпиев, стольников, резчиков мяса, ремесленников, музыкантов, актеров, водоносов и стражников. Под его началом находилось до четырехсот человек. К 1547 году около половины из них исполняли должности, «на которых стоило иметь джентльмена»³. Первым лордом-камергером у Генриха VIII был его кузен Чарльз Сомерсет, граф Вустер, незаконнорожденный отпрыск одного из Бофортов.

Лордом-камергером всегда назначали человека опытного и родовитого. Должность была одновременно административной и политической – он часто давал советы королю и выступал от его имени на заседаниях Тайного совета или в парламенте. Он также отвечал за организацию придворных церемоний. Исполнять обязанности ему помогал заместитель – вице-камергер. Им являлся сэр Генри Марни, тайный советник, в 1497 году оказавший помощь в подавлении Корнского восстания против Генриха VII: за это на коронации Генриха VIII он был посвящен в рыцари ордена Бани.

Половина королевы имела сходную организацию и управлялась камергером. Однако служителей было меньше, чем на половине короля; кроме того, в штате королевы насчитывалось много женщин.

Придворное хозяйство возглавлял лорд-стюард, всегда происходивший из знатнейшего дворянского рода. Эта должность появилась еще во времена саксов. В его ведение попадало все, что находилось в границах двора – в «поле свободного доступа», то есть на территории в радиусе 10–12 миль от места, где остановился король. Многие обязанности лорда-стюарда перепоручались его подчиненным – казначею, вице-казначею и ревизору, которые составляли Совет Зеленого сукна, управлявший Придворным хозяйством. При этом должность лорда-стюарда не была синекурой, и он принимал активное участие в управлении своим ведомством. Обязанности лорда-стюарда с 1502 года исполнял Джордж Тальбот, граф Шрусбери, девизом которого было «Готов к свершениям». Представители этого рода издавна служили короне, и граф оставался в должности вплоть до своей смерти в 1538 году.

Лорду-стюарду подчинялись двадцать пять различных подразделений с пятьюстами работниками, он имел в своем распоряжении огромные финансовые ресурсы. В его обязанности входило обеспечение всего двора провизией, топливом, освещением, а также организация уборки во всех ее видах.

Вне юрисдикции лорда-камергера и лорда-стюарда находились Служба пиров, Сокровищница, Контора шатров, Управление работ, Служба королевских барок, Королевские соколятни и псарни, Королевское пушечное управление, Конюшни и Королевская капелла.

Учитывая количество людей при дворе, царивший там хаос и необходимость поддерживать внешнюю пышность при ограниченных расходах, управление хозяйством в целом велось умело и эффективно. При Генрихе оно дважды подвергалось крупным ревизиям, которые проводили кардинал Уолси в 1526 году и Томас Кромвель в 1539-м, кроме того, нередко приходилось издавать распоряжения, направленные против расточительства, беспорядка и нарушения правил. Однако в целом Придворное хозяйство оставалось стабильной и сильно бюрократизированной структурой.

Лорд-камергер, лорд-стюард и главный конюший являлись тремя «верховными служителями двора». Ниже их стояли вице-камергер, казначей и ревизор. Эти шестеро придворных чиновников имели белые служебные жезлы – символ власти, полученной от самого короля, – откуда пошло прозвище Белые Палки. Казначей и ревизор подчинялись лорду-стюарду и стояли непосредственно под ним на иерархической лестнице. Лорд-стюард и его подчиненные занимали хорошие квартиры в служебном крыле, остальные же служители спали и ели там, где работали, или над этими помещениями⁴.

Должность казначея, впервые введенную при Эдуарде III, с 1502 по 1522 год исполнял сэр Томас Ловелл. Казначей отвечал за закупку провизии для двора и качество работы своих подчиненных, «поощрял хороших служителей и наказывал тех, кто не справлялся»⁵. Должность ревизора появилась в правление Эдуарда IV. Ревизор вел подробные счета, давал разрешение на выплаты, проверял отчетность и управлял финансами казначея. Первым ревизором при Генрихе VIII был Эдвард Пойнингс, служивший короне в Кале и Ирландии.

За каждое подразделение Придворного хозяйства отвечал особый сержант, смотритель или мастер, имевший под своим началом йоменов, грумов и пажей. Бóльшую часть административной работы выполняли клерки. Почти все служители Придворного хозяйства были мужчинами. Более молодые обычно размещались во дворце, люди постарше, имевшие семьи, обитали за его пределами, так как жилищ для супружеских пар было мало.

В документах часто встречаются одни и те же имена (к примеру, Уэлдон), что свидетельствует об определенном непотизме. Тем не менее предполагалось, что все слуги – «люди честные, добронравные, хорошего поведения и умеют вести беседу»⁶.

В Придворном хозяйстве были заняты всего шесть женщин, из которых пять трудились в Прачечной. Шестая, Анна Харрис (о ней еще пойдет речь ниже), стирала только белье короля, тогда как остальные обслуживали королев, сменявших друг друга⁷. Кроме них, в штате состояла «женщина, которая готовила пудинги для короля»⁸. То была миссис Корнуоллис, трудившаяся в Кондитерской; король так любил ее стряпню, что подарил ей прекрасный дом в Сити, в квартале Олдгейт⁹. Миссис Корнуоллис повезло: женщинам, служившим при дворе, как правило, платили меньше, чем мужчинам.

Придворное хозяйство также нанимало множество поденщиков, исполнителей разовых работ, художников, ремесленников, портных, вышивальщиц, шелковниц²⁵, каменщиков, рабочих, кирпичников, плотников, водопроводчиков и штукатуров.

В платежной ведомости фигурировало много садовников, которые наряду с женщинами «занимались прополкой сорняков в королевском саду»¹⁰. Мастеру Уолшу, садовнику из Гринвича, платили 3,1 фунта стерлингов (750 фунтов) в год; вероятно, эта работа была поденной или сезонной. Джаспер, садовник из Больё, получал ту же сумму ежеквартально, а помимо нее – частые вознаграждения в размере 6 шиллингов 8 пенсов (101,5 фунта) от короля за то, что доставлял свежие травы в любое место, где бы ни останавливался Генрих¹¹.

Несмотря на жесткую социальную иерархию, существовавшую при дворе, там устанавливались отношения, о которых нельзя было и помыслить в позднейшие столетия. Король интересовался жизнью работников Придворного хозяйства и состоял в хороших отношениях со многими из них. Между 1527 и 1539 годом Ричард Хилл, сержант Погреба, часто играл в карты и кости с государем; клерки Зеленого сукна не раз просили короля за своих друзей; отправляясь на войну, Генрих брал с собой многих служителей Придворного хозяйства.

Часто за места в Покоях и Придворном хозяйстве разгоралась жаркая борьба, не только ввиду того, что служить королю было почетно, но и по той причине, что условия были превосходными в сравнении с тем, что предлагалось в других местах. Работу почти невозможно было потерять, к тому же она давала определенный статус. Официально установленного возраста ухода на покой не существовало, и люди трудились до тех пор, пока справлялись со своими задачами. За плохое исполнение своих обязанностей увольняли крайне редко, и хотя король иногда приказывал лорду-стюарду избавляться от слуг, которые были «неспособными, больными, слабыми и не подходили» для работы¹², последние могли с выгодой продать свои должности (на такую практику Белые Палки смотрели сквозь пальцы, хотя она и считалась незаконной) и обычно получали пенсию от монарха. Резкое сокращение штата происходило, когда умирала королева-консорт; те, кого увольняли, получали жалованье за три месяца. Слуги, не работавшие по болезни, порой получали хорошее «boardwages» – пособие на жилье и пропитание вместо квартиры и довольствия, которые они имели при дворе¹³.

Размер жалованья и пособий определяли Белые Палки, все эти суммы отражены в бухгалтерских книгах. Король был щедрым работодателем и платил людям, трудившимся в его Покоях, вдвое больше того, что давали своим слугам дворяне вроде графа Нортумберленда; кроме того, они получали чаевые, величина которых зависела от задания. Жалованье служителей Придворного хозяйства, несколько более низкое, увеличивалось за счет случайных доходов. Ставки разнились удивительным образом: придворный казначей получал 50 фунтов в год, почти столько же, сколько распорядитель менестрелей, а паж Покоев – вдвое больше «во время развлечений»¹⁴. Есть свидетельства того, что заработки при Генрихе постепенно увеличивались. Слугам из Придворного хозяйства платил казначей, служителям Покоев – главный казначей или казначей Покоев. В 1539 году первого из них – казначея Придворного хозяйства – сделали ответственным за выплату жалованья всем служителям двора; в тот год он выдал им 33 000 (9 900 000) фунтов стерлингов¹⁵.

Большинство слуг имели закрепленное за ними право на дополнительный доход, который обычно получали за счет побочных продуктов или отбросов, возникавших в процессе деятельности соответствующей службы. Эти остатки включали в себя огарки свечей, нетронутое во время трапезы мясо, выброшенные седла и уздечки, оленьи шкуры, винные бочки, бараньи и телячьи головы, перья домашней птицы, потроха и жир, стекший с мяса при жарке. Все это можно было использовать для личных нужд или выгодно продать. Для таких товаров существовал готовый рынок: придворные, не имевшие права питаться за счет короля, охотно покупали продукты¹⁶.

Слуги, умело выполнявшие работу, а также доказавшие свои умения и способность обучаться, получали массу возможностей для продвижения. Повышение по службе было прерогативой лорда-камергера, лорда-стюарда и Совета Зеленого сукна и обычно совершалось по рекомендации сержанта или клерка соответствующего подразделения. Карьерные перспективы были настолько привлекательными, что высокопоставленные джентльмены старались доставить своим сыновьям придворные должности, пусть даже самые скромные: например, сэр Джон Гейдж, вице-камергер (1528–1536) и ревизор (1540–1547), не упустил возможность сделать своего сына грумом. Джеймс быстро продвигался по служебной лестнице и со временем возглавил Придворное хозяйство¹⁷. Кухонный работник мог обучиться поварскому ремеслу и обеспечить себе место на всю оставшуюся жизнь. Помимо этого, слуги переходили из одной службы в другую¹⁸, часто с выгодой для себя. В Придворном хозяйстве приветствовались гибкость и разносторонние способности.

Слуги носили ливреи, красные или зелено-белые (тюдоровских цветов), каждый год им выдавали по две ливреи – зимнюю и летнюю. В 1534 году Ганс Гольбейн создал миниатюрный портрет неизвестного мужчины в королевской ливрее и красном дублете с размашисто вышитыми буквами «HR»¹⁹. У слуг личных покоев короля на ливреях были вышиты королевские гербы и тюдоровские розы.

Требования, касавшиеся усердия и хорошего поведения слуг, постоянно ужесточались. И сам король, и главные чины его двора желали, чтобы их обслуживали как следует. Тем, кто состоял непосредственно при монаршей особе, полагалось делать свое дело ненавязчиво: они ни в коем случае не должны были чесаться, ковырять в носу, сморкаться в рукава, плевать, отрыгивать, «скрести мошонку» и допускать, чтобы до государя доходило их зловонное дыхание²⁰. В обязанность вменялось также благоразумное поведение: при вступлении в должность каждый служитель двора, независимо от ранга, давал присягу на верность королю, а также обещание не работать ни на кого другого и выполнять свои обязанности добросовестно и усердно²¹.

Сам Генрих, чрезвычайно внимательный к деталям, был ярым приверженцем пунктуальности. Если он давал отпуск придворному, то ожидал его возвращения к назначенному сроку, и тот, кто опаздывал, горько жалел об этом. Клерки-ревизоры Совета Зеленого сукна вели «списки назначений» на пергаментных свитках, где были перечислены слуги и их обязанности. Каждый день они проверяли, не отсутствует ли кто-нибудь и все ли находятся там, где им положено быть. В отпуск уходили только с разрешения кого-нибудь из Белых Палок. За невыход на работу без позволения жалованье урезалось. При помощи тех же списков проверяли, не трудятся ли в Придворном хозяйстве посторонние. При обнаружении таковых сержанта, возглавлявшего эту службу, лишали двухдневного жалованья, если он тотчас же не прогонял нарушителя²². Кроме того, Совет Зеленого сукна составлял «обычные» списки тех, кто имел право на придворное содержание²³.

В начале правления Генриха VIII поэт Эндрю Барклай посетил двор и пришел к выводу, что слуги короля праздны и ленивы:

Им дела никакого нет, но видишь их повсюду ясно,
Бородачей, одетых в белое с зеленым распрекрасно.

Некоторые слуги были небрежными, сварливыми, лживыми, грязными и угрюмыми²⁴. Барклай, очевидно, ночевал в одной из общих спален и был потрясен поведением ее обитателей:

Скорбь велика терпеть их крик да ор.
Один пердит, другой швыряет в стену сор.
Кто фыркает, кто носом шмыгает. Позор!
Ногами дрыгает один, другой молотит вздор;
Тут брань, тут грохот мисок, свинский жор;
Там ржут как лошади, там плача громкий хор;
Одни плюют, другие ссут, никто не спит,
И каждый делает что хочет, паразит!
Не унимаются до ночи, надоели,
Потом начнутся драки за постели.

Указы по двору ясно дают понять, что воровство было повсеместным, однако мало кого уличали в нем. Тем, кто прислуживал за столом, не разрешалось надевать накидки, чтобы они тайком не выносили еду²⁵. Элтемские постановления 1526 года запрещали придворным и слугам «расхищать вещи в жилищах джентльменов», когда двор отправлялся в поездку по стране, «ибо нередко можно видеть, как день ото дня из домов самого короля и других благородных людей и джентльменов похищают и уносят замки, столы, лавки, шкафы, козлы и другие предметы домашнего обихода, чем наносят королю великое бесчестие»²⁶. Как видно, даже знатные люди мало уважали чужую собственность.

Совет Зеленого сукна, который заседал в Счетной палате, являлся главным руководящим органом Придворного хозяйства. Название произошло от стола, накрытого зеленой суконной скатертью, за которым собирались его члены. Начиная с правления Эдуарда IV Совет обеспечивал «почет и благополучие всего двора»²⁷, у него имелся собственный герб: ключ и белый жезл в зеленом поле. В Хэмптон-корте Счетной палате отвели помещение над входом в служебный корпус, находившийся слева от главного гейтхауса, если стоять к нему лицом. Из окон этой комнаты было хорошо видно все происходящее во дворе. В других дворцах ее размещали сходным образом.

Совет Зеленого сукна отвечал за управление, финансы, работников, дисциплину и снабжение²⁸. На ежедневных собраниях Совета должен был присутствовать кто-нибудь из Белых Палок вместе с двумя или тремя клерками Зеленого сукна, которые помогали ему²⁹.

Много работы выпадало на долю придворного казначея – при Генрихе VIII эту должность сперва занимал Джон Ширли. Он получал деньги, выделявшиеся Придворному хозяйству, выдавал авансы поставщикам, рассчитывался с ними, выплачивал жалованье. Кроме того, он вел еженедельный учет расходов на основе сведений о тратах, которые каждый день представляли сержанты различных подразделений, и составлял квартальные отчеты. В обязанности клерков входило ежедневное посещение кладовых и кухонь для проверки запасов.

Генриху VIII приходилось глубоко запускать руку в средства, оставленные отцом, дабы содержать двор и не умалять великолепия, сопряженного с его собственным положением. Наследство было растрачено довольно быстро. Ежегодные доходы короны оставались стабильными благодаря фиксированной арендной плате, налогам и пошлинам. На протяжении правления Генриха VIII они составляли около 100 000 (30 миллионов) фунтов стерлингов. Впоследствии безудержная инфляция и рост цен, спровоцированные войнами Генриха и нуждами растущего населения, заметно повлияли на состояние королевской казны. Тюдорам приходилось оплачивать из своих средств все расходы на правительство и администрацию, однако не менее значительные суммы – около трети королевских доходов – тратились на содержание двора. Отсутствие публичных возражений в связи с этим – свидетельство того, что подданные безоговорочно соглашались с запросами государя.

Стремясь решить свои финансовые проблемы, король дважды девальвировал монету (в 1526 и 1539 годах), занимал деньги и приобретал собственность, чтобы увеличить свой доход от ренты. И Уолси, и Кромвель боролись с расточительностью при дворе, но добились немногого. Генрих умер в долгах.

В Покоях имелись два финансовых отдела. Сокровищница Покоев изначально представляла собой ларец с деньгами, которые шли на личные нужды короля, однако ко времени правления Генриха VIII она превратилась в важное финансовое учреждение, куда поступала бóльшая часть королевских доходов. Сокровищница оплачивала многие увлечения и обязательства короля: церемонии по поводу важных государственных событий, турниры, денежные награды, дополнительные выплаты сверх жалованья, игорные долги, приношения святилищам. За эти средства отвечал казначей Покоев: первым эту должность при Генрихе занимал сэр Джон Херон³⁰. Личный кошелек короля, не менее, если не более важный финансовый инструмент, чем Сокровищница, находился в руках грума стула, возглавлявшего также Личные покои; деньги из него тратились на обустройство дворцов, приобретение посуды, драгоценностей и гобеленов³¹.

Третьим финансовым подразделением двора являлся Главный гардероб, с XIV века служивший основной королевской сокровищницей. Для него в 1445 году отвели лондонский замок Байнардс, где хранили мебель, ткани, одежду, ливреи и украшения, необходимые для различных церемоний. Хранитель Гардероба отвечал за приобретение этих вещей, содержание их в исправном состоянии и выдачу при необходимости. Ему подчинялись Служба пиров и Контора шатров.

Безопасность при дворе обеспечивалась довольно плохо. Король возвышался над остальными смертными, но при этом оставался доступным для подданных. В эпоху Ренессанса монархам полагалось быть на виду, и это не позволяло принимать строгие меры безопасности. Тем не менее некоторые предосторожности соблюдались.

Доступ ко двору контролировал сержант-привратник, который следил за тем, чтобы служебными воротами не пользовались посторонние, желающие попасть внутрь, и слуги, пытающиеся сбыть с рук украденные вещи или продукты. Три-четыре раза в день он со своими помощниками совершал обход дворца, дабы убедиться, что туда не проникли тайком «бродяги, проходимцы или мальчишки»³². Привратнику выдавали особый жезл, символ его власти, и колодки для задержанных преступников³³. Если он небрежно относился к своим обязанностям, его могли лишить жалованья или оштрафовать.

Йомены стражи, в серебряных нагрудниках, вооруженные устрашающими золочеными алебардами и мечами, круглые сутки стояли вдоль стен Большой сторожевой палаты, охраняя вход в королевские апартаменты. Йомены стражи, появившиеся при Генрихе VII (1485), стали постоянными телохранителями государя. Отрядом командовал капитан (при Генрихе VIII им был вице-камергер сэр Генри Марни). Стражники происходили из йоменов (мелких землевладельцев, которые сами обрабатывали свои наделы); им полагалось «хорошо стрелять из лука, быть выносливыми, сильными и ловкими»³⁴. Большинство выбирали за рост и силу: «Они были очень красивы и, ей-богу, походили на великанов!» – восклицал в 1515 году венецианский посол³⁵. Куда бы ни направлялся король, йомены стражи стояли вдоль его пути. Во время встречи, получившей название «Поле золотой парчи», стражники при появлении короля разгоняли толпу «силой. Выстроившись в длинные шеренги с двух сторон, блестящая гвардия короля Генриха образовала для него широкий путь, всего [было] двести стражей с алебардами, сверкавшими золотом»³⁶.

Во время военных действий отряд йоменов стражи делили на две части – лучников и конных алебардщиков. Число стражников менялось: перед своей французской кампанией Генрих VIII увеличил численность гвардии с 300 до 600 человек; в 1526 году отряд, насчитывавший тогда 200 человек, урезали наполовину – йоменов стало 100. В 1547 году их было 150³⁷. Двенадцать йоменов стражи постоянно размещались в лондонском Тауэре и назывались Стражами Тауэра. Данное им прозвище «едоки мяса» возникло не раньше XVII века.

Самое раннее изображение йомена стражи появляется в экземпляре англо-французского договора 1527 года³⁸: он одет в короткую полосатую (бело-зеленую) тунику из бархата³⁹, на спине и на груди которой вышиты роза Тюдоров с короной «в блестках из золоченого серебра» и другие фигуры и орнаменты⁴⁰. У каждого стражника имелось три смены форменной одежды: одна для важных государственных мероприятий (описанная выше), повседневная – такая же, но из более дешевой ткани – и красновато-коричневая, которую, возможно, надевали на ночные дежурства. Знаменитую алую ливрею йоменов стражи ввели в употребление в 1514 году, и около 1530-го она заменила бело-зеленые туники⁴¹.

В 1509 году Генрих VIII учредил еще одно подразделение королевской гвардии – отряд джентльменов-пенсионеров, или джентльменов-копейщиков, вооруженных копьями конных телохранителей, которые заботились о безопасности короля на поле боя, при дворе и во время торжественных церемоний. Скорее всего, Генрих позаимствовал идею у Людовика XI Французского, который в 1474 году создал «Gentilhommes de l’Hotel du Roy ou Pensionnaires»⁴², то есть «благородных мужей, [служителей] королевских дворцов, или пенсионеров». В отличие от йоменов стражи, которые были дешевле в содержании, но занимали не столь престижное положение, пятьдесят джентльменов-пенсионеров происходили из дворян, получали хорошие деньги⁴³, были лучше вооружены, имели мечи, алебарды, боевые топоры и секиры; каждый был обязан содержать трех слуг. Джентльмены-пенсионеры носили роскошную одежду. Хронист Эдвард Холл однажды видел их облаченными в золотую парчу, ехавшими на лошадях в попонах из такой же ткани. Новобранцы, «еще не обученные боевому искусству», проходили полный курс подготовки⁴⁴. Первым капитаном отряда королевских телохранителей стал Генри Буршье, граф Эссекс, а лейтенантом – сэр Джон Печи.

Каждая дверь в покоях короля была снабжена замком работы Генри Ромена, королевского слесаря⁴⁵. Один ключ, подходивший ко всем замкам, имелся у короля, другой хранился у особого служителя. Грум стула, как глава Личных покоев, имел у себя полный набор ключей. Двери винного погреба и комнаты в Хэмптон-корте, где король хранил свои картины, закрывались на два замка⁴⁶. У королевы были собственные ключи. Время от времени Ромену приказывали менять все королевские замки⁴⁷. Когда Генрих объезжал страну, он брал с собой разборный замок для своей спальни, и Ромен ездил с королем, чтобы устанавливать его везде. Один такой замок, с королевским гербом и розой Тюдоров, дошел до нас. Первоначально он находился в Беддингтон-парке, а сейчас хранится в Музее Виктории и Альберта; его копию можно видеть в замке Хивер.

Каждый джентльмен считал себя вправе носить шпагу, а представления о чести требовали отвечать вызовом на оскорбления или «заносчивые и обидные слова»⁴⁸. У нас имеется мало свидетельств о дуэлях при дворе, однако время от времени вспыхивали жаркие ссоры и потасовки, и для усмирения буянов, случалось, требовалось вмешательство самого короля, который строго заявлял, что «не потерпит распрей между своими джентльменами»⁴⁹. Драки же «под лестницей» были частыми.

Поскольку рукоприкладство в непосредственной близости от короля серьезно угрожало его безопасности, парламент ввел жестокие наказания за него. Того, кто ударил другого человека и пролил кровь в пределах двора, могли приговорить к штрафу, тюремному заключению или отсечению правой руки. В 1542 году некий Коллинз, джентльмен, был повешен за непредумышленное убийство, совершенное в пределах двора. В другом случае троих слуг, признанных виновными в убийстве, повесили в их ливреях с королевскими эмблемами – в назидание и на страх остальным⁵⁰.

Молодых людей, предававшихся излишнему пьянству, могли посадить под домашний арест или в тюрьму. Проститутки, работавшие возле королевских дворцов, имели огромные доходы; один придворный, выступавший в роли сутенера, в шутку говорил, что король мог бы вознаградить его за услуги посредством патента.

В обязанности рыцаря-маршала и подчиненных ему провост-маршалов входило изгнание «всех простых женщин, которые следуют за двором», а также патрулирование дворца и усмирение нарушителей порядка. С последними разбирался суд лорда-стюарда: их штрафовали или отправляли в тюрьму. Нецензурная брань, пьянство, «посещение дурных домов», драки и нанесение рисунков на стены дворцов (чаще всего изображали огромные пенисы) карались предупреждением, лишением жалованья, месячным тюремным заключением или увольнением со службы⁵¹.

Ценные вещи, принадлежавшие королю, – ювелирные украшения, посуду и деньги – держали либо в дворцовой Сокровищнице, либо в личных сундуках внутри королевских покоев⁵². Хранитель Сокровищницы отвечал перед королем за сохранность вверенных ему вещей, которые клали в особые сейфы – «standards»; последние ставили в помещениях с зарешеченными окнами⁵³. Однако не все Сокровищницы могли обеспечить неприкосновенность своего содержимого: к примеру, в Хэмптон-корте хранилище находилось рядом со служебными воротами. Король держал там разные мелочи, а дорогостоящие предметы лежали в его сундуках, под замком⁵⁴.

8
«Изобилие дорогих припасов»

Кормление двора напоминало крупную военную операцию. Это было общественное питание в широком смысле слова, так как все имевшие жилье при дворе пользовались правом не только на «придворное содержание», но и на три ежедневные трапезы, а потому двор поглощал колоссальное количество пищи. В 1532 году, когда король и его выездной двор направились в Кале, им потребовалось на один день 6 быков, 8 телят, 40 овец, 12 свиней, 132 каплуна, 7 лебедей, 20 аистов, 34 фазана, 192 куропатки, 192 петуха, 56 цапель, 84 молодые курицы, 720 жаворонков, 240 голубей, 24 павлина и 192 ржанки и чирка1. Неудивительно, что съестные припасы для двора ежегодно стоили более 6 миллионов фунтов стерлингов в современном эквиваленте2.

В каждом королевском дворце имелись свои кухни. В Хэмптон-корте, типичном для своего времени, кухни занимали треть всей площади³, и значительная их часть сохранилась до наших дней⁴. Демонстрация великолепия требовала более крупных и сложных по устройству служебных помещений, чем прежде. Кухни Генриха VIII были снабжены огромными очагами, где ревел огонь, и угольными печами; они испускали жар, чадили и шумели, а когда работали на полную мощь, напоминали «настоящий ад»⁵. Главная кухня включала в себя «кухню холла», где готовили еду для служителей Придворного хозяйства, и кухню половины короля, которая поставляла более тонкие блюда к столу главных служителей двора и придворных. Личные кухни короля и королевы производили самые изысканные яства. Кладовые, где хранились сырые продукты, находились в одном конце Главной кухни, готовые же блюда несли на другой конец, к «стойкам», или каменным люкам, где их проверял смотритель кухни, затем еду сервировали на блюдах и передавали слугам, которые выстраивались в очередь на «большом пространстве», для доставки еды к столу⁶.

Грязную посуду мыли в Судомойне, в больших чанах, установленных на железных таганах или вмазанных в кирпичные печи. В воду добавляли щелок, получаемый из древесной золы; каждый предмет полагалось оттирать тряпкой⁷. Однако Эндрю Барклай считал, что кружки для холла мыли дочиста раз в год, так как они были «старыми, черными и ржавыми», а грязный и липкий налет на донышках невольно порождал мысль об их использовании в качестве ночных горшков. Тем не менее стоит заметить, что свидетельства о сколь-нибудь массовых пищевых отравлениях при дворе Тюдоров отсутствуют.

Судомойня также доставляла на место и обслуживала всю кухонную посуду и приспособления, заменяла и ремонтировала сломанное, что ежегодно обходилось более чем в 66 (около 20 000) фунтов стерлингов⁸.

Смотритель при кухне, отвечавший за все подразделения, где готовили еду, должен был умело управлять своими подчиненными и обладать способностью вести работу под гнетом многочисленных обязанностей быть способным к работе. У него хранились ключи от кладовых, он выдавал продукты по мере необходимости и предоставлял счета Совету Зеленого сукна. Кроме того, он должен был следить за тем, чтобы «блюда для короля готовили из лучших, отборнейших продуктов, какие только можно раздобыть, и точно так же для людей всех состояний, в соответствии с их рангом»⁹. Зато ему дозволялось есть ту же пищу, которую подавали самым высокопоставленным придворным¹⁰.

Смотрителю кухни помогали три главных повара, занимавшие видное место в иерархии Придворного хозяйства: они властвовали на Главной кухне, а также на личных кухнях короля и королевы. Главные повара составляли меню с учетом ограничений, накладываемых на людей того или иного положения, а также праздничных и постных дней. В подчинении каждого главного повара находились повара-помощники и кухонные работники – тех и других было двенадцать или около того, – которые занимались собственно приготовлением пищи. Главные повара участвовали только в создании самых изысканных и замысловатых блюд. У Генриха VIII был и один французский повар – Перо Ду, он работал на личной кухне короля как «королевский йомен-повар» и получал 23 фунта 16 шиллингов 8 пенсов (7150 фунтов стерлингов) в год. Он трудился бок о бок с главным поваром Джоном Брикетом, отвечавшим за все королевские кухни, и получал от своего начальника ценные подарки¹¹. Все королевские повара носили белые передники и были уважаемыми мастерами своего дела, способными готовить самые сложные и прекрасные на вкус блюда.

На кухнях трудились три группы работников: первая – на Главной кухне и в ее подразделениях, вторая и третья – на личных кухнях короля и королевы. Готовкой одновременно могли быть заняты от 180¹² до 350¹³ человек, включая 33 мальчика¹⁴, а также различных специалистов. На Главной кухне работали 50 человек, большинство их принимали пищу в этом же помещении и спали там на соломенных тюфяках¹⁵.

Служебный корпус имел несколько внутренних дворов, в которых размещались подразделения Придворного хозяйства, в том числе 16 второстепенных служб, имевших отношение к приготовлению еды. Каждая находилась под управлением сержанта, которому подчинялись работники (числом до 21), включая клерка и заготовителя провизии. Среди них были Пекарня, Винный погреб, Закупочная контора, Пироговая служба, Судомойня¹⁶, Холодная мясная кладовая, Хлебная кладовая, Кладовая для специй, Соусная, Пивная кладовая, Вафельная, Кондитерская, Кипятильня, Шпарильня (место, где забивали и очищали от перьев птицу), Птичная (где разделывали птичьи тушки), Кладовая столового белья и Кувшинный дом.

Пекарня снабжала хлебом весь двор. До появления картофеля гарниром к мясу служили рис и овощи, а хлеб был основой каждой трапезы. Пшеницу высокого качества привозили из королевских поместий или закупали на стороне, после чего очищали и просеивали в королевских амбарах. Муку крупного помола каждый день доставляли в Пекарню, где из нее выпекали двести караваев «фальшивого» (низкокачественного) хлеба; это был наиболее распространенный вид хлеба при дворе. Часть грубо смолотой муки просеивали для изготовления семисот белых хлебцев в виде колобков, которые подавали высокопоставленным придворным. Лучшие хлебцы делал Джон Уинкелл, «йомен-пекарь для королевского рта», работавший в личной пекарне короля¹⁷.

Во дворцы по трубам подавалась свежая вода из источников, но ее не считали годной для питья¹⁸, поэтому большинство людей пили эль, пиво или вино: ежегодно Погреб тратил на алкоголь 3000 (900 000) фунтов стерлингов. Сержант Погреба Уильям Эбботт¹⁹ отвечал за три службы: Погреб, Пивную кладовую и Кувшинный дом. В Хэмптон-корте главный винный погреб, снабжавший двор напитками, находился под Большой сторожевой палатой; рядом с ним располагался личный погреб короля, сводчатое помещение, сооруженное в 1536 году, – там хранилось вино для государя²⁰.

Основным напитком был эль, изготавливаемый на королевских пивоварнях, – в год при дворе употребляли 600 000 галлонов эля. Однако при Генрихе стало набирать популярность пиво, которое сперва завозили из Фландрии, несмотря на попытки короля запретить его. Входящий в состав пива хмель, который не разрешалось использовать королевскому пивовару, обеспечивал более долгий срок хранения, тогда как эль быстро портился. Оба напитка не отличались особой крепостью. Пивная кладовая выдавала эль в кожаных кувшинах тем, кто состоял при дворе.

Вино везли со всей Европы, особенно из Анжу, Гаскони и Бургундии; было известно более 120 его разновидностей. Вино считалось напитком джентльменов, продавали его в бочках, а не в бутылках. Бочка вмещала от 105 до 205 галлонов. Король тратил на вино громадные деньги: в 1526 году только на кларет ушло 700 фунтов, а в 1528-м за бордо заплатили 844 фунта²¹, весь же двор выпивал 300 бочек вина в год. В XIV веке вина многих сортов не хранились долго, а те, что хранились, были крепче теперешних: в них содержалось до 17 % спирта. Вино было важным символом статуса, существенным дополнением к образу жизни высшего общества. Крепленые сладкие вина, такие как «осни» из Эльзаса, были в большом почете вместе с гипокрасом – теплым, подслащенным и сильно сдобренным специями красным вином, которое подавали под конец пиршества²².

Соблюдая строгие правила, вино сцеживали из бочек в большие кожаные кружки и относили из Погреба в Пивную кладовую, которая обычно находилась в дальнем конце холла²³. Там виночерпий и его помощники переливали вино в кувшины, доставленные из Кувшинного дома. Оттуда же приносили столовое серебро, кубки и другие сосуды²⁴. Каждый день йомену Кувшинного дома приходилось собирать кружки и кубки, оставленные в комнатах теми, кто захотел взять напитки в постель²⁵. Рядом c Пивной кладовой находилась Хлебная, там в сундуках, которые назвали «ковчегами», хранились хлеб, доставленный из Пекарни, а также столовое белье и свечи. Смотритель Хлебной кладовой накрывал столы в холле скатертями и нарезал ковриги ломтями.

Во времена Тюдоров вся пища была органической, однако бóльшая часть исходных продуктов имелась в наличии лишь в то или иное время года. Хранить продукты на холоде не было принято, так что скоропортящиеся съестные припасы приходилось доставлять ежедневно. Пищу держали в кладовых, по большей части в бочках. В больших домах имелись влажные, сухие и мясные кладовые. В Хэмптон-корте все они соседствовали с Рыбным двором. Тогда уже понимали, что сырую и готовую пищу необходимо хранить отдельно. Во влажных кладовых держали разнообразную рыбу, там стояли емкости с водой. Главным придворным поставщиком свежей морской рыбы был Томас Хевит из Хита (Кент)²⁶. При некоторых дворцах имелись рвы и пруды с пресноводной рыбой – карпами и лещами; в Хэмптон-корте место нынешнего Сада с прудами, стены которого датируются 1536 годом, занимали три рыбных пруда.

В хорошо проветриваемых кладовых для мяса подвешивали разнообразную сырую дичь; каждый вечер от туш отрезали необходимое на следующий день количество мяса, которое доставляли на кухню после пяти часов утра. Оленина, привезенная из королевских оленьих парков, могла висеть в кладовых до шести недель, прежде чем ее съедали²⁷; это было «статусное» мясо, предназначенное для членов королевской семьи и их гостей. Обычные продукты хранились в сухих кладовых, по мере поступления их проверял сержант кладовой²⁸.

Закупка и хранение скоропортящихся продуктов, таких как мясо, сыр, овощи и яйца, обозначались особым словом – Achates (фр. achat – «покупка»). Этим занималась особая Закупочная служба (англ. Acatery; от этого слова происходит глагол «cater» – «снабжать провизией, обслуживать»). Овощи в основном ввозили из Фландрии, а для выращивания салата, который часто ели в вареном виде, с сахаром, маслом и уксусом, король нанял огородника-фламандца. При Генрихе овощи стали чаще появляться на столах, хотя до того на протяжении столетия считались едой бедняков²⁹. Король особенно любил артишоки, которые выращивали в его садах³⁰.

Птичник, обычно располагавшийся поодаль от дворца, поставлял мясо домашней птицы, ягнятину и баранину. В Хэмптон-корте имелся также Фазаний двор. Птиц забивали в близлежащем Шпарильном доме, после чего тушки погружали в огромные чаны с кипящей водой для последующего ощипывания.

Мясо составляло основную часть ежедневного рациона тех, кто жил при дворе. Обычно его варили или жарили на вертелах, которые вращали семеро мальчиков – им выдавали дополнительные порции эля «ради прохлаждения». К каждой кухне примыкала Кипятильня, с большим медным котлом, установленным над очагом³¹: в нем варили говядину для пирогов, густых похлебок или супов на крепком бульоне. В Хэмптон-корте такой варочный котел вмещал 80 галлонов жидкости, чего хватало на 800 порций еды³². Иногда мясо и рыбу жарили на сковородах или решетках, установленных над открытым огнем.

В некоторых кухонных подразделениях трудились люди, имевшие специальную подготовку. Пироговая, оснащенная четырьмя огромными печами (в Хэмптон-корте самая большая имела 12 футов в диаметре), изготовляла сотни высоких закрытых пирогов прямоугольной формы, которые называли «гробами», и коржей с бортиками для наполнения их начинкой. В основном их делали из непросеянной муки или муки грубого помола (всегда пшеничной), но к столу короля подавали выпечку из лучшей неотбеленной муки. В Пироговой для короля также готовили огромные пироги с запеченными в них целыми оленьими боками³³.

Сержант Пироговой службы отвечал и за Соусную, где занимались приготовлением горчицы, а также гарниров и соусов. Во многие из них добавляли травы, уксус (который делали в Погребе из «слабого или неароматного вина»)³⁴ и кислый сок, то есть сок из мелких кислых яблок, которые также называют «кребами»²⁶³⁵, он являлся основным продуктом немногочисленных английских виноделен, существовавших в XVI веке.

Специи использовались как в кулинарии, так и в медицине, но они были доступны лишь высокопоставленным особам, поскольку в основном поступали из Средиземноморья и стоили очень дорого. Хранитель Кладовой специй измельчал их с помощью пестика и ступки, а затем, по мере необходимости, выдавал на кухни. Он же закупал сахарные головы – еще один дорогостоящий товар – и обеспечивал хранение фруктов из королевских садов³⁶.

Согласно многочисленным свидетельствам, Генрих VIII любил фрукты. Его сады давали богатый урожай груш, яблок, слив и тернослива, а также вишни и клубники; последние особенно нравились королю и Анне Болейн³⁷. В 1533 году королевский садовник Ричард Харрис разбил сад в поместье Тенхэм (Кент), чтобы поставлять плоды ко двору. Цитрусовые были дорогими и редкими – их приходилось импортировать из Испании. Моду на апельсины ввела Екатерина Арагонская. Генрих любил их, особенно в составе начинки для пирогов и в виде джема. Персики выращивали в Ричмонде. Под конец своего правления Генрих VIII завез в Англию абрикосы, которые стали разводить в садах Нонсача. Люди часто дарили королю гранаты, яблоки, груши, виноград, финики; однажды ему преподнесли апельсиновый пирог и дыню³⁸.

Считалось, что сырые фрукты вызывают лихорадку, поэтому свежие плоды обычно клали в открытые пироги, сушили или пускали на варенье. Виднейшим придворным фрукты подавали в начале и в конце трапезы или в качестве добавки к мясу или рыбе, а иногда просто как закуску³⁹.

Хранитель Кладовой специй также руководил Кондитерской, Вафельной, Кладовой столового белья, Свечным складом и Прачечной.

Сладкие блюда и конфеты, такие как марципаны⁴⁰, имбирные пряники и мармелад из айвы, который Генрих любил больше других, – настолько густой, что его можно было резать ломтиками, – готовили в Кондитерской⁴¹. Работавшие там повара должны были обладать не только кулинарными навыками, но и художественными способностями. В 1517 году, когда король принимал папского нунция, тот был потрясен при виде изготовленных в королевской Кондитерской «желе примерно двадцати видов в форме замков и животных»⁴². Особенно нравилось Генриху желе из гипокраса. Цена на сахар могла доходить до 10 пенсов (12,5 фунта стерлингов) за фунт, поэтому кондитерские изделия в целом были роскошью, их готовили только для короля или по случаю банкетов. Сладкие вафли с изображением королевского герба производились Вафельной исключительно для короля и высокопоставленных придворных⁴³. Обычно их подавали с гипокрасом в конце трапезы.

Скатерти, салфетки, чаши для мытья пальцев и кувшины для умывания приобретала, хранила и ежедневно выдавала Кладовая умывальников, которую иногда называли Кладовой столового белья. Чаши и кувшины обычно изготовляли из позолоченного серебра. Королевское столовое белье делали из лучшего льняного дамаста и часто расшивали серебряной или золотой нитью. Скатерти меняли два раза в неделю, а если они пачкались, то и чаще⁴⁴.

Короли издревле имели право реквизировать имущество для своих нужд. Применительно к продовольствию это означало, что монарх покупал все продукты, которые ему требовались, по ценам ниже обычных. Королевские закупщики забирали лучшие товары на рынках, фермах и в портах, а также конфисковывали лошадей и фургоны для их перевозки. Они не платили наличными, а выдавали чеки; для получения своих денег незадачливый торговец должен был лично обращаться в Совет Зеленого сукна, что нередко доставляло значительные неудобства и требовало дополнительных расходов. Поэтому королевские закупщики пользовались дурной славой, особенно на юго-востоке страны, где обычно размещался двор, и вся система закупок для короля была пронизана злоупотреблениями и коррупцией. В 1539 году Томас Кромвель попытался улучшить положение дел: он настаивал на том, чтобы продавцам платили наличными, а каждое графство поставляло определенное количество товаров по «королевской цене» и платило неустойку в случае невыполнения своих обязательств. Однако прошло немало времени, прежде чем новые правила вступили в полную силу, и жалобы на самоуправство королевских закупщиков были частыми⁴⁵.

В больших королевских домах не менее шестисот младших членов двора принимали пищу в главном холле. В Хэмптон-корте он вмещал до трехсот человек; во дворцах меньшего размера столовой служили наружные сторожевые покои. Около двухсот тридцати придворных чинов и слуг питались там, где работали.

Старшие служители двора, знать и джентльмены Личных покоев ели с серебряных блюд за столами, накрытыми в Большой сторожевой палате. Тайные советники имели право обедать в зале совета. Всех обслуживали джентльмены-ашеры, лакеи, грумы и пажи Покоев, которые доедали то, что оставалось после ухода старших по положению⁴⁶.

К XVI веку у высокопоставленных особ вошло в обычай обедать в уединении, с комфортом, а не сидеть во главе стола вместе со всеми чадами и домочадцами. Король обычно трапезничал в личных покоях, а если у него были гости – в приемном зале.

Часто издававшиеся и, очевидно, не слишком действенные предписания запрещали придворным есть в своих жилищах, а также «в углах и укромных местах»⁴⁷ и принимать гостей за счет короля, что создавало множество проблем для кухонь. Клерк Кухни вел подробные записи о том, где и что должен есть каждый человек, он же регулярно проверял, находятся ли люди на своих местах во время трапез. Принимать пищу в своих квартирах дозволялось только лорду-камергеру, вице-камергеру, капитану стражи и лорду-стюарду.

Завтрак, состоявший из хлеба, мяса и эля, подавали около семи часов утра; обед, главную трапезу, – между десятью утра и часом дня, а ужин – между четырьмя и семью часами вечера⁴⁸. Вечерняя закуска, которую называли «на покой», раздавалась примерно с восьми до девяти вечера. Обед и ужин состояли из двух перемен, каждая включала строго установленное количество блюд.

Потребляемая пища была внешним подтверждением ранга придворного служителя. Количество и вид блюд, подаваемых каждому, различались в зависимости от статуса и определялись в соответствии с указами о расходах и нормах выдачи продовольствия, входившими в Постановления о придворном хозяйстве: лорд-камергер получал шестнадцать блюд за обедом и одиннадцать за ужином, слуги Придворного хозяйства – четыре⁴⁹. Джентльмены Личных покоев питались обильно – их рацион состоял из говядины, баранины, телятины, каплунов, крольчатины, фазанов, а также ягнятины, голубей или курятины; вслед за мясом подавали открытые пироги, масло и фрукты⁵⁰. Слугам полагались порция более дешевого мяса и плошка похлебки, мясного бульона, загущенного овсянкой или ячменем и приправленного солью, овощами и травами⁵¹. Это было самое распространенное блюдо в эпоху Тюдоров.

Эндрю Барклай горько сетовал на еду, которую подавали служителям низшего ранга; пока он и его приятели «грызли» черный хлеб и сыр, «как прожорливые голодные псы», мимо них проносили «изысканные блюда», предназначенные для вышестоящих:

Глядеть на эти яства и запах ощущать,
Но не узнать их вкус – великая досада.

Время от времени в знак благоволения господа посылали слугам какие-нибудь лакомые кусочки со своего стола. По словам Барклая, этот обычай доставлял «великие терзания и муки» тем, кого обошли вниманием. Но даже если кому-нибудь доставались «объедки с барского стола»,

ни голода, ни жажды они не утоляли,
лишь сладостью своей их пуще разжигали.

Чин и старшинство определяли также место, которое человек занимал за трапезой. Столы обычно расставляли в форме буквы «U», главный устанавливали на помосте: там, «выше солонки», сидели самые важные персоны, причем наиболее высокопоставленные занимали кресла. Парадную солонку – неф – всегда помещали справа от того, кто находился во главе стола. Люди, сидевшие за низкими столами, располагались в соответствии с их достоинством: чем ниже, тем ближе к концу.

Если за трапезой присутствовали именитые гости, в их честь подавали еще более роскошные блюда, соответствовавшие положению приглашенных, а не хозяина. Герцоги Бургундские превратили искусство обеда в яркий символ статуса, и многое из того, что готовили на королевских кухнях, подавалось на стол в красивом виде с целью произвести впечатление на гостей. Пищу покрывали сусальным золотом или серебром, окрашивали натуральными, пригодными для еды красителями, при этом вкус имел второстепенное значение. Некоторые блюда сдабривали мускусом или амброй, а розовая вода являлась обычным ингредиентом.

Для каждого приема пищи ставили столы на козлах и накрывали их скатертями, которые посыпали травами и цветами для очищения воздуха. В личных покоях места за столом сервировали серебряным или оловянным⁵² подносом, ложкой, кубком, плошкой для соуса, завернутым в салфетку белым хлебцем и бутылью вина. Нож для еды приносили с собой, вкладывая его в ножны и подвешивая их к поясу, но у короля имелись наборы столовых ножей (в одном из них приборы были украшены «изумрудами, жемчугом, рубинами и аметистами, а на кончиках лезвий сверкали бриллианты»)⁵³, которые предоставляли в распоряжение гостей. Иногда можно было видеть и вилки, но это итальянское изобретение использовали только для накладывания мяса или липкой пищи, не для еды. Ели обычно с помощью ножа либо пальцами, уважая чувствительность остальных едоков: с общих блюд еду брали левой рукой, а большим, указательным и средним пальцами правой руки пользовались для того, чтобы отправлять ее в рот. Ножом накладывали себе куски пищи и резали мясо, а его кончиком брали соль из солонок. Жидкую пищу ели ложками, которые в течение трапезы несколько раз вытирали хлебом⁵⁴. У Генриха VIII было 69 золотых ложек и 12 серебряных, «с колоннами на концах»⁵⁵.

В главном холле столы накрывали примерно так же, как в личных покоях, только утварь была деревянной, хлеб – серым, вместо вина выставляли эль в кожаных кружках. И там и там еду подавали «внавалку» на больших блюдах, рассчитанных на четырех человек. Мясная «навалка» весила 700 граммов, то есть каждый, кто ел с подноса, получал по 175 граммов мяса⁵⁶.

Прием пищи был обставлен весьма торжественно. Людей созывали к столу менестрели, игравшие на трубах, шалмеях и дудках⁵⁷. Пока пришедшие рассаживались за столом для самых знатных особ, звучали фанфары, затем священник читал благодарственную молитву на латыни. Остальные ждали стоя – мужчины обнажали головы, – пока слуги вносили в столовую залу блюда с едой и подавали их обедающим в соответствии с их положением; рядом всегда было множество слуг, готовых удовлетворить любую просьбу. Хорошие застольные манеры считались признаком высокого рождения, обладание ими ожидалось от каждого. Люди мыли руки перед едой и между переменами блюд. Салфетки не расстилали на коленях, а накидывали на левое плечо. На стол не полагалось класть локти и кулаки, ковыряние в носу и почесывание головы расценивалось как верх неприличия; при этом считалось, что гости могут незаметно сплевывать и утирать сопли рукавом⁵⁸. Отличительной чертой настоящего джентльмена было знакомство со сложными правилами отрезания множества кусков от поданного к столу мяса.

В зале правила застольного поведения не всегда соблюдались строго: из-за множества людей там царил такой хаос, что они часто нарушались. А все сотрапезники, как писал Эндрю Барклай, обычно были слишком голодны, чтобы следить за своими манерами:

Если вкусна еда, будь то рыба или мясо,
Роем рук десять летят к блюду сразу.
Десять ножей блеснут над ним вмиг,
Плоти кусок урвут и к себе напрямик.

Руку туда не тяни, не суй без оглядки,
Без рукавицы или железной перчатки…
Слуги еду на стол подавать не спешат,
Чуть уберут остатки, и тут каждый хват.

Дело в том, что слуги, подававшие на стол, доедали за гостями остатки.

Съедать все подчистую считалось немилосердным поступком. Объедки, именуемые «manners» (что можно перевести как «воспитанность»), складывали на особое блюдо – «voider»²⁷ – и отдавали нижестоящим. Случалось, это блюдо забирал податель милостыни для раздачи нищим, которые толпились у ворот дворца⁵⁹.

9
«Элегантные манеры, исключительная воспитанность и крайняя любезность»

Величие короля находило выражение в сложных ритуалах и впечатляющих церемониях. Пропагандистская ценность бьющей в глаза роскоши, среди которой жил Генрих, ясно осознавалась всеми, и пышность его двора подчеркивалась при помощи династических, геральдических и аллегорических сюжетов. Джон Скелтон напутствовал своего ученика: «Будьте щедры и великодушны, тратьте, не скупясь»1. Король не забыл наставлений учителя, и расточительный образ жизни, которую он вел в стенах своих великолепных резиденций, напоминал окружающим о его высоком призвании, равно как и о том, что Англия по праву занимает достойное место среди европейских стран.

При дворе соблюдался строгий этикет, особенно в присутствии короля. Особенно пышными были развлечения и праздники. При Генрихе произошло шесть важнейших событий государственного значения: две коронации, едва ли не легендарная встреча на высшем уровне, два королевских визита и прием в честь будущей королевы². Кроме того, устраивались публичные процессии и торжественные мероприятия по случаю рождения королевских отпрысков, помолвок, браков и смертей в семействе короля, приемов послов и возведения в пэры. За торжества отвечал герольдмейстер ордена Подвязки, которому помогал вице-камергер³.

При дворе с размахом отмечали главные религиозные и календарные праздники: Рождество, Новый год, Богоявление (или Двенадцатую ночь), Пасху, Вознесение, Успение Богородицы и День Иоанна Крестителя, совпадавший с днем летнего солнцестояния. Все они сопровождались церковными обрядами, пирами и различными увеселениями. На Сретение (другое название – День Очищения Девы Марии), 2 февраля, король шел к церкви вместе с другими верующими, державшими в руках свечи; его свечу нес один из представителей знати, шедший справа от монарха⁴. В праздничные дни всех, кто обретался при дворе, кормили исключительно хорошо, а сам король пировал в обществе своих приближенных и гостей; его подданные – при условии, что они были прилично одеты, – могли прийти и посмотреть на это.

Порой питание было куда более скудным. По пятницам и субботам двор постился: ели только рыбу и молочные продукты – «белое мясо». Во время Великого поста ограничения были еще более строгими – запрещалось все молочное⁵. В 1541 году король смягчил их.

Тюдоровские пиры были настоящей феерией излишеств. Гостеприимство короля не имело границ, и эти щедроты каждый год обходились ему примерно в четыре миллиона фунтов стерлингов. На трапезу могли позвать до семисот человек, к столу подавали до 240 различных блюд в золотой и серебряной посуде. Когда в Виндзоре король принимал тридцать человек, для них выставляли 14 видов мяса, 800 яиц, 90 блюд с маслом, 80 караваев каштанового хлеба, 300 вафель, пряники, покрытые сусальным золотом, а также спиртное и фрукты – 20 видов алкогольных напитков и по 10 апельсинов на каждого⁶. Гостей рассаживали в соответствии с их достоинством и обслуживали крайне церемонно. Виночерпии и пробователи пищи, подававшие еду и напитки королевской семье, вставали на колени всякий раз, когда делали свое дело, на протяжении всей трапезы. Самая изысканная еда предназначалась для главного стола, но ее могли передать людям низшего звания в знак благосклонности. Вдоль стен тянулись набитые посудой буфеты, перед которыми часто ставили свечи, чтобы пламя, отражавшееся в блюдах, дополняло освещение зала.

Главное блюдо было чрезвычайно изысканным – жареный павлин, заново облаченный в свое оперение⁷, или пирог в виде собора Святого Павла. Однако изюминкой пира, его pièce de résistance, становилось высокохудожественное кондитерское изделие, которое приносили в конце каждой смены блюд и подавали к высокому столу. Такие блюда – впервые их начали готовить в Бургундии – представляли собой вершину кондитерского искусства. Это были фантастические скульптуры из сахара и миндальной пасты, раскрашенные и позолоченные, высотой в два-три фута. Такие изваяния, производившие, что неудивительно, «атаку на зубы храбрецов»⁸, могли изображать героев романов, мифов, сражений, религиозные сцены, гербы, корабли, замки, церкви. Кардинал Уолси потчевал гостей «сладкой забавой» в форме собора Святого Павла⁹, а иногда моделью для сахарной фигуры становился кто-нибудь из почетных гостей. Многие такие скульптуры были связаны с политическими событиями и снабжались девизами. На пирах кавалеров ордена Подвязки с 1440 года подавали сахарного «Георгия верхом на коне»¹⁰.

Пир мог продолжаться не один час. Однажды королю стало скучно, и он развлекался тем, что бросал в гостей засахаренные сливы¹¹. А несколько раз Генрих сам обслуживал своих сотрапезников.

Подобные увеселения приводили к такой нагрузке на кухни, что работники не всегда справлялись. Тогда в дворцовом саду наскоро возводили временные кухни, как, например, в Гринвиче во время празднования Двенадцатой ночи (1533)¹².

После развлечений или пира король мог пригласить самых почетных гостей на банкет. Иногда это была роскошная трапеза, но обычно подавали сладкий десерт и конфеты: такое угощение называли «void» – «пустячок». Обычно его вкушали в личных покоях короля или королевы либо в одном из банкетных домов посреди дворцового сада. Это было удовольствие для истинных ценителей: на королевских банкетах потчевали только самой редкой, изысканной едой и вином, и все это происходило в роскошнейшей обстановке.

На банкетах не было слуг – гости сами брали угощения. Подавали цукаты (кусочки засахаренных в сиропе фруктов, которые ели специальными приборами с двузубой вилкой на одном конце и чайной ложкой на другом)¹³, марципаны, желе, печенье, «поцелуйные конфеты»²⁸ из сахарной карамели и пышные «шапки»-силлабабы²⁹, называвшиеся также «испанской кашкой»¹⁴. Подразумевалось, что бóльшая часть еды и вина будет действовать как афродизиак. Позже гости начинали передавать по кругу яблоки с тмином и засахаренные специи, разложенные на особых, богато украшенных блюдах. Одно такое блюдо из позолоченного серебра, принадлежавшее Генриху, имело ножки в виде четырех античных головок и крышку из серебра и фарфора, украшенную агатом, изумрудами и чеканкой в виде роз и королевских лилий¹⁵. Под конец вечера королю и королеве торжественно подносили золотые кубки с гипокрасом и вафли¹⁶. Затем гости расходились; многие, вероятно, пускались затем в любовные приключения.

Повседневная жизнь короля полностью подчинялась ритуалу¹⁷. Если монарх не являл себя миру, он все равно почти никогда не оставался один, даже в своих личных покоях или в уборной. Обычно рядом с ним находились его джентльмены, грумы, ашеры или пажи. Четыре рыцаря – эсквайры тела – днем и ночью не отходили от короля, постоянно сменяясь (единовременно присутствовали два эсквайра).

Ежедневно в семь утра утренние йомены стражи сменяли в приемном зале ночных, ашеры занимали свои места у дверей личных покоев, готовые с пристрастием опросить любого, кто пожелает войти. Король вставал около восьми утра. К тому времени грумы и пажи успевали зажечь огонь в очаге, убедиться в отсутствии дыма, привести в порядок королевские покои, а также будили – не всегда успешно – эсквайров тела, которые спали на соломенных тюфяках в помещении, примыкавшем к королевской опочивальне¹⁸. Иногда король жаловался, что они все еще храпят, когда он уже встал и оделся.

Каждое утро йомен Гардероба приносил к дверям личных покоев свежевычищенную одежду, выбранную королем, и передавал груму или пажу; тот вручал ее джентльменам, ожидавшим своей очереди служить государю. Тем временем эсквайр тела входил в опочивальню Генриха, «дабы одеть его в исподнее»¹⁹. Чистое белье, посыпанное свежими травами – их выдавала королевская прачка миссис Харрис, – держали в одном из двух сундуков, стоявших в спальне; в другой складывали грязные вещи, которые потом забирала миссис Харрис, платившая из своего жалованья, постепенно достигшего 20 (6000) фунтов стерлингов в год, за бельевые сундуки и травы, а также за ароматные порошки, мыло и дрова для очага²⁰. Каждую неделю она стирала одежду и белье короля, включая 14 скатертей для завтрака, 8 полотенец для рук и 36 салфеток²¹.

Остальные предметы одежды, необходимые эсквайрам, к дверям опочивальни приносил грум. Затем Генрих, «частично одетый», выходил в личные покои, где джентльменам предоставлялась честь закончить его туалет. Ни одному груму не дозволялось «прикасаться к особе короля или вмешиваться в ход одевания, разве что передавать теплые вещи джентльменам. Грумы и ашеры должны были держаться на приличном расстоянии от короля, без чрезмерной фамильярности или дерзости, то есть не приближаясь к нему»²².

Когда король был одет, он садился в кресло со скамеечкой для ног, ему на плечи накидывали платок, и являлся брадобрей Пени с тазиком теплой воды, ароматизированной гвоздикой, салфетками, бритвами и гребнями из кости, простой или слоновой, либо рога²³; помимо этого, он прихватывал с собой ножницы на случай, если волосы или борода короля потребуют стрижки. Так как Пени входил в близкий контакт с государем, от него требовали, чтобы он держал себя «беспорочным и чистым», избегал «низких людей» и «заблудших женщин»²⁴.

В Постановлениях о придворном хозяйстве не упоминается о том, как король мылся. В большинстве домов у него имелись ванные комнаты, а в остальных – деревянные бадьи для купания, но неизвестно, насколько часто Генрих пользовался ими. Мы точно знаем, что зимой он принимал травяные ванны в лечебных целях, а во время эпидемий чумы избегал купания, страшась подхватить дурные гуморы²⁵: следовательно, в обычных обстоятельствах он делал это. Генрих был брезглив и едва ли стал бы утруждать себя устройством стольких ванных комнат, снабженных разными приспособлениями, если бы не собирался их использовать.

В королевской ванной – «bain» по-французски – Хэмптон-корта, устроенной в Банной башне (с 1529 года), имелись позолоченный кессонный потолок и сиденья, устроенные под окном. Крепившаяся к стене ванна была снабжена двумя кранами – с холодной и горячей водой; последнюю нагревали с помощью находившейся в соседней комнате печи. Сходным образом были устроены купальни в Тауэре, Виндзоре, Больё, Брайдуэлле и даже в некоторых менее значительных королевских резиденциях; все они располагались на втором этаже, рядом со спальней короля²⁶. Ближе к концу правления Генриха для него начали ставить на первом этаже огромные, утопленные в пол ванны, как у Франциска I в Фонтенбло. В Вудстоке воду для нее брали из источника Розамунды, летом она была холодной, а зимой – теплой²⁷. Такая ванная комната имелась и в Хэмптон-корте; еще одну обнаружили археологи в Уайтхолле в 1930-е годы. Известно, что последняя была снабжена тридцатью пятью полотенцами из голландского полотна, мочалками для мытья, купальными халатами, ведрами, простынями и губками для выстилания дна ванны²⁸. В ванных комнатах Больё и Гринвича стояли раскладные кушетки с занавесками²⁹: после принятия ванны купальщик, как правило, ложился в постель во избежание простуды.

К каждой спальне короля примыкала гардеробная, а иногда и уборная; в гардеробных Гринвича и Хэмптон-корта были картины и книжные полки³⁰. В уборной стояло сиденье с изысканной отделкой, содержавшее в себе оловянный ночной горшок; один из королевских нужников был обит черным бархатом с шелковой бахромой, на что ушло две тысячи позолоченных гвоздей, у него имелись «подлокотники и боковины»³¹. Часто утверждают, будто король не пользовался такими туалетами до конца своего правления, однако его сестра Мария, уезжая во Францию в 1514 году, взяла с собой стул со встроенным горшком вроде описанного выше³² – можно думать, что туалетные приспособления этого вида вошли в обиход намного раньше. Существуют письменные свидетельства того, что в 1547 году у Генриха в Хэмптон-корте имелось пять нужников: один был обтянут зеленым бархатом и шелком «с вышитыми на них королевскими гербами и эмблемами»³³. Два королевских сиденья в Эмптхилле были снабжены спинками, а к некоторым даже прилагались резервуары с водой для смыва³⁴.

Джентльмен, именовавшийся «грум стула», помогал своему государю всякий раз, когда тот пользовался уборной; он подавал государю фланель «для подтирания низа»³⁵ и вызывал йомена Покоев, чтобы тот опорожнил и вымыл горшок. Сэр Томас Хинидж, хранитель стула с 1536 по 1546 год, был свидетелем хронических запоров короля и его попыток облегчиться. По его воспоминаниям, однажды вечером – дело было в 1539 году – король принял слабительное, после чего «спал до двух часов ночи, а затем встал, чтобы пойти к нужнику, и благодаря действию пилюль все прошло очень легко»³⁶.

Когда король был готов предстать перед миром, он «выступал» из личных покоев, и его сразу окружали полчища придворных и просителей, ожидавших снаружи³⁷. Пройдя мимо них и милостиво удовлетворив некоторые просьбы, монарх со свитой отправлялся на мессу, которую служили в королевской часовне, затем, если ничто не препятствовало, – на охоту, занимавшую все утро, и возвращался к позднему обеду. Он мог также читать, работать в библиотеке, осматривать лошадей в конюшне или – это было одним из любимых занятий Генриха – собственноручно приготовлять лекарства. Часто он отдыхал в личных покоях, окруженный своими джентльменами, и в этих случаях мог целый день не выходить из покоев³⁸.

Распорядок дня короля предполагал, что он не всегда ест одновременно с остальными придворными³⁹. В XIII веке английские монархи обзавелись собственными кухнями, что давало массу преимуществ: время приема пищи могло меняться, королю готовили самые изысканные блюда, кроме того, уменьшался риск того, что пищу монарха отравят, случайно или преднамеренно. В Хэмптон-корте личная кухня короля находилась прямо под его апартаментами, соединяясь с ними винтовой лестницей, и блюда приносили горячими⁴⁰, что в других местах получалось не всегда. В других королевских резиденциях, а также на половине королевы все было устроено схожим образом⁴¹. Меню для государя составлял главный повар по согласованию с королевскими врачами и распорядителем стола. Ашеры сообщали работникам кухни, когда и где король желает трапезничать и сколько гостей будет за столом. Они же отвечали за то, чтобы стол был накрыт правильно и все сидели на своих местах. Король всегда занимал место в центре главного стола, «немного выше солонки, лицом ко всему залу»⁴².

Даже когда Генрих принимал пищу в уединенной обстановке, трапеза всегда проходила торжественно, с соблюдением многочисленных формальностей. Придя вместе с лордом-камергером в зал, под звуки труб, король садился в кресло с балдахином, на котором были изображены гербы. Джентльмены и грумы подавали ему еду, обнажив голову и преклоняя одно колено, сзади и сбоку от него стояли особо приближенные придворные, советники, священники и ученые мужи, которые вели беседу со своим повелителем⁴³, а у ног короля во время трапезы сидели два эсквайра тела⁴⁴.

Дамастовая скатерть, которой покрывали стол для короля, могла быть расшита цветами, узлами, коронами или геральдическими лилиями, а вода в королевской чаше для омовения пальцев подогревалась с помощью горелки⁴⁵. Перед монархом неизменно стоял важный статусный символ – великолепный золотой неф в форме корабля, где помещались нож, ложка, салфетка и соль. Королевский белый хлебец заворачивали в «хлебную салфетку» с шитьем, льняную или шелковую⁴⁶. Слуга, отвечавший за нарезание мяса, клал куски на тарелку государя, сделанную из позолоченного серебра или мрамора и имевшую с одного края углубление для соли⁴⁷. Во время каждой трапезы королю подавали тринадцать блюд в две перемены, общая стоимость была головокружительной – до 1285 фунтов стерлингов⁴⁸. Любимыми блюдами Генриха были оленина, пироги с дичью и апельсинами, хаггис (телячий рубец с потрохами), угорь, запеченная минога, лосось, осетрина, морская щука и прообраз «говяжьих оливок» – тонкие ломтики говядины, в которые перед обжариванием заворачивали фарш из мяса и овощей⁴⁹. В качестве десерта король предпочитал заварной крем, пончики с яблоками, открытые пироги с фруктовой начинкой, желе и миндальный крем. Он всегда стремился попробовать что-нибудь новое и редкое, к примеру морскую свинью, которая считалась деликатесом в эпоху Тюдоров, и даже, вероятно, кокосы или то, что описывалось как «индийские орехи размером больше человеческого кулака»⁵⁰. Всю пищу, предназначенную для короля, предварительно пробовали главный повар и лорд-стюард, проверяя ее на наличие яда.

Когда Генрих заканчивал есть, резчик мяса смахивал со скатерти ножом остатки пищи. Король стоял, пока коленопреклоненный ашер сметал с его одежды крошки, а другие слуги уносили посуду и убирали стол в соответствии с тщательно разработанным церемониалом. Затем он мыл руки в чаше, которую приносил один из его приближенных.

В собрании Британского музея хранится рисунок пером и тушью: Генрих VIII, обедающий один в своих личных покоях. Служители Покоев стоят с одной стороны от короля, каждый держит жезл – атрибут своей должности; с другой стороны находится буфет, в котором выставлена парадная посуда⁵¹.

Если гости короля собирались на банкет в приемном зале, фанфары возвещали о прибытии процессии во главе с лордом-стюардом и служителями Зеленого сукна, за которыми следовали главный повар, резчик мяса и лакей, причем последние двое всегда были дворянами или, по крайней мере, людьми благородного происхождения и накидывали на плечо полотенце – знак исполняемой должности; грумы несли еду на тяжелых подносах из позолоченного серебра⁵². Виночерпий пробовал все напитки, предназначавшиеся для государя, наливая несколько капель в крышку королевского кубка, изготовленного из драгоценных металлов, перламутра, алебастра, фарфора или венецианского цветного стекла с орнаментом⁵³. Когда король ставил свой кубок на стол, напитки подавали гостям. То, что оставалось от королевских трапез, всегда раздавали бедным⁵⁴.

Нередко Генрих ел в своих тайных покоях, и тогда соблюдалось меньше формальностей. К примеру, в 1528 году в Хансдоне он «ужинал один», удалившись «в комнату в башне»⁵⁵.

Во второй половине дня король выезжал своих лошадей или принимал послов, которых зачастую вызывал внезапно. После ужина Генрих иногда занимался государственными делами, но советники жаловались, что он нередко откладывал их до позднего вечера⁵⁶.

Король и королева редко обедали вместе, но Генрих обычно ужинал в покоях жены, если намеревался провести с ней ночь. Бывало, он без всякого предупреждения приглашал за их общий стол гостей – порой в довольно поздний час. Временами король проводил вечер, наблюдая за какими-нибудь забавами, сочиняя музыку или играя в азартные игры с придворными, а с наступлением темноты поднимался на крышу дворца, чтобы изучать звезды при помощи «созерцательных стекол»⁵⁷. Случалось, что среди ночи он приказывал подать ему миску эйлберри⁵⁸ – сдобренного элем хлебного пудинга, и слуги сбивались с ног, чтобы исполнить каприз повелителя.

Утром с постели снимали белье, так что она проветривалась весь день, а вечером ее «убирали» в соответствии с ритуалом, изложенным в Постановлениях о придворном хозяйстве. Для этого требовалось десять человек. Одного из грумов посылали за чистым бельем, подушками и одеялами в Гардероб кроватей; затем он стоял с факелом в изножье кровати, а восемь йоменов Покоев и Гардероба выстраивались в шеренги, по четыре человека с каждой ее стороны. Джентльмен-ашер руководил застиланием постели: для начала один из йоменов вонзал кинжал в солому нижнего матраса, выясняя, не спрятался ли там убийца. Затем ашер проверял, висит ли королевский меч так, что его можно достать, не вставая с кровати, и есть ли под рукой секира, на тот случай, если кто-нибудь вздумает напасть на короля ночью.

Матрас накрывали холстиной, сверху клали перину – «постель из пуха», предварительно встряхнув и взбив ее. Один из йоменов должен был «прокатиться по ней вверх-вниз», дабы убедиться, что внутри не спрятан какой-нибудь опасный предмет. На кровать укладывали подголовный валик и подушки, затем ее застилали тонкими льняными простынями, одеялами и дорогим покрывалом, подбитым мехом горностая; все это тщательно разглаживали и подтыкали. Каждый йомен осенял постель крестом, целовал те места, где касался ее, и – до 1526 года, когда правила были изменены, – кропил ложе государя святой водой. После этого слуги задергивали балдахин и клали рядом с кроватью отороченную горностаем накидку из алого бархата, чтобы король надел ее, встав с постели. Наконец ашер и йомены удалялись, чтобы подкрепиться хлебом и вином; у постели оставался грум, обязанный охранять ее до прихода короля, стоя на коленях. К этому моменту йомен Гардероба приносил в спальню «ночной стул» и горшок. Кровать королевы аналогичным образом заправляли ее дамы⁵⁹.

Король редко ложился раньше полуночи, «часа, когда у нас при дворе обычно отходили ко сну»⁶⁰. Джентльмены и эсквайры тела снимали с него одежду, одевали в ночную рубашку, обычно белую, из тонкого льна или шелка, приносили таз с водой и салфетку, чтобы король мог умыться и почистить зубы. Слуги расчесывали ему волосы, надевали «ночной колпак» из алого или черного бархата с вышивкой⁶¹, помогали государю лечь в постель и зажигали ночник, после чего с поклоном удалялись⁶². Два йомена Покоев спали на соломенных тюфяках за дверью, два эсквайра тела находились в этом же помещении. Снаружи, в приемном зале, дежурили йомены стражи, которые должны были бдительно следить за подозрительными звуками и вовремя улавливать запах гари – в век свечного освещения постоянно существовала опасность пожара.

Теперь король мог спокойно отдыхать, зная, что его хорошо охраняют. Он удалялся в свою спальню вместе с одним из джентльменов, ложившимся спать на тюфяке у изножья кровати. Когда Генрих хотел провести ночь с женой, он вызывал своих грумов, которые приносили ему ночную рубашку и провожали его с зажженными факелами до двери спальни королевы: туда можно было попасть через особую галерею или по лестнице⁶³. Грумы оставались за дверью, ожидая, когда король будет готов вернуться в свою постель. Церемониал, установленный для этих глубоко интимных дел, сегодня кажется удивительным, но не забудем, что зачатие наследника престола считалось в то время предметом законного общественного интереса, а кроме того, оставлять государя без присмотра было просто немыслимо.

10
«Невинные и благопристойные забавы»

Летом 1509 года, в течение многих недель после коронации, Генрих VIII предавался удовольствиям, сопряженным с его новым положением. «Мы проводим время в нескончаемых празднествах»1, – писала королева Екатерина своему отцу Фердинанду Арагонскому, а сам король сообщал тестю, что развлекается «турнирами, охотой на птиц и зверей, а также другими невинными и благопристойными забавами»2. Восемнадцатилетний Генрих был «молод и полон сил, имел склонность ко всяческим удовольствиям и приятным занятиям, не думая посвящать время многочисленным делам своего королевства»3 и, как говорили некоторые английские епископы испанскому послу, «не утруждал себя ничем, кроме развлечений, свойственных его возрасту, пренебрегая прочими заботами»4. И действительно, Генрих был так занят всевозможными потехами, что работал только в минуты заутрени в королевской часовне или поздно вечером5, если, конечно, ему не выпадало более приятного времяпровождения.

В первые четыре года правления юный король полагался на министров, которые достались ему в наследство от отца. Это были люди пожилые и умудренные опытом, что само по себе ставило их в невыгодное положение, так как Генрих всегда предпочитал находиться в обществе молодежи. По правде говоря, он просто не выносил напоминаний о старости, болезнях и смерти.

Кроме того, новый король испытывал отвращение к бумажной работе. «Писать для меня – занятие утомительное и тягостное», – сказал он однажды кардиналу Уолси⁶. Его приходилось буквально силой усаживать за письма. Однажды Уолси с трудом уговорил короля составить послание старшей сестре Маргарите, королеве Шотландии, объяснив, что «женщин следует радовать».

У Генриха всегда имелась причина, по которой он не мог заниматься делами: то у него болела голова, то он переезжал в другой дом. Однажды, когда его секретарь Ричард Пейс хотел обсудить с ним дипломатическую корреспонденцию, Генрих сослался на необходимость посетить заутреню. На следующий день король уклонился от неприятной обязанности, уехав на охоту, а когда вернулся и увидел, что Пейс ожидает его, то сказал, что сперва должен поужинать, и только вечером принялся – с неудовольствием – за работу. В 1521 году бедняга Пейс пришел в ужас, когда Генрих отказался прикладывать печать к письмам, узнав, что французский король этого не делает. Пейсу пришлось смириться и ждать, пока Генрих не вернется к традиционному способу заверения королевских посланий при помощи подписи и печати. В 1513 году миланский посол был слегка уязвлен: по его словам, король «отложил нашу беседу, так как спешил отобедать, чтобы после этого потанцевать»⁷.

Советников Генриха, привыкших к усердию и аккуратности его трудолюбивого отца, раздражало пренебрежение молодого короля своими обязанностями. К счастью, то были опытные люди, прекрасно управлявшие страной от имени государя; правда, они не оставляли попыток привлечь Генриха к исполнению монаршего долга по примеру его отца. Они опасались, «как бы обилие богатств, которыми ныне владеет король, не подвигло его к забвению самого себя в разгуле». Советники побуждали Генриха «быть вместе с ними, желая ознакомить его с политикой управления королевством, а он поначалу не выносил, когда ему сильно докучали этим»⁸. Король выказывал нетерпение и даже отвращение, когда они отнимали у него время, пытаясь ввести в курс дел.

Страной много веков управляли из Вестминстерского дворца. Здесь размещались главные ведомства: казначейство во главе с лордом-казначеем, канцелярия под управлением лорда-канцлера, являвшегося также хранителем Большой печати Англии; Суд общих тяжб и Суд королевской скамьи. Парламент, который созывали и распускали по воле короля, тоже заседал в Вестминстере.

Тем не менее власть сосредоточивалась вокруг двора, где находился король, и во все большей степени – вокруг его секретариата, члены которого путешествовали по стране вместе с монархом; он состоял из лорда – хранителя личной печати, главного секретаря и их помощников. Эти государственные служащие являлись самыми важными членами Тайного совета вместе с лордом-казначеем, лордом-канцлером и лордом – верховным адмиралом⁹. Далее шли канцлер казначейства, лорд – смотритель Пяти портов и архиепископ Кентерберийский.

Тайный совет, который высказывал свои соображения по различным вопросам и исполнял решения короля, проводя в жизнь намеченную им политику, собирался в Вестминстере. Суд Звездной палаты, посредством которого Тайный совет осуществлял свои законные полномочия, заседал во дворце. Семьдесят с лишним членов Совета назначались королем из числа аристократов, священнослужителей, придворных чинов и профессиональных законоведов, но не все они одновременно присутствовали на заседаниях, которые были закрытыми. Король не всегда присутствовал на них, предпочитая обсуждать важные дела с глазу на глаз с отдельными советниками, часто во время прогулок по галереям или садам; однако все дела вершились Советом от его имени. При Генрихе VIII, сперва из-за малого интереса короля к политике, затем по причине выдвижения Уолси и Кромвеля, полномочия Совета неуклонно расширялись, хотя он во многом оставался консультативным органом. К 1530 году Совет все чаще собирался при дворе.

В 1509 году самым могущественным советником был Ричард Фокс, епископ Винчестерский, который с 1486 года исполнял должность лорда – хранителя личной печати. Рассудительный и при этом хитрый законник и дипломат, он казался венецианскому послу чуть ли не королем¹⁰. «Здесь, в Англии, его считают лисом, и воистину это так», – сказал король Луису Каросу, испанскому послу¹¹; в этом была доля правды. Фокс сделал выдающуюся церковную карьеру, был известным покровителем наук и гуманистом, переписывался с Эразмом.

Первым лордом-канцлером при Генрихе VIII стал Уильям Уорхэм, архиепископ Кентерберийский, получивший должность и сан, о которых идет речь, в 1504 году. Он тоже был гуманистом и другом Эразма. Последний находил его «остроумным, энергичным и трудолюбивым», отмечая в своих записках, что, хотя Уорхэм устраивал «роскошные развлечения, сам он питался скромно и почти никогда не прикасался к вину, но все же был очень радушным хозяином. Он никогда не охотился и не играл в кости, а главным его удовольствием в часы досуга было чтение»¹². Уорхэма считали знающим законоведом и умелым дипломатом; он и Фокс были типичными священниками, которые делали светскую карьеру, пренебрегая церковными обязанностями ради политических амбиций.

Должность лорда-казначея занимал соперник Фокса – Томас Говард, граф Суррей. Джон де Вер, граф Оксфорд, был лордом-адмиралом. Главным секретарем был Томас Ратхол, епископ Дарема, способный администратор, занимавший эту должность с 1500 года и богатевший за счет доходов от своих трудов. В число видных советников короля входил также Джон Фишер, епископ Рочестера. Таким образом, духовенство было хорошо представлено в Тайном совете. К концу правления Генриха ситуация изменилась.

В ноябре 1509 года лордом – главным подателем милостыни при короле был назначен Томас Уолси – человек, который станет одним из основных инициаторов будущих перемен. Уолси тогда было тридцать шесть лет. Сын овцевода и торговца шерстью из Ипсвича (а не мясника, как с презрением утверждал Скелтон), он проявил выдающиеся способности во время учения в Оксфорде, получив ученую степень в пятнадцать лет, после чего принял духовный сан и стал стремительно делать карьеру в Церкви. В 1507 году Уолси сделался домовым священником Генриха VII и секретарем епископа Фокса, который впоследствии делал все возможное для продвижения по службе своего верного помощника. Вероятно, именно благодаря Фоксу тот стал лордом – подателем милостыни, главной обязанностью которого была выдача подаяния от имени короля.

Уолси обладал блестящим умом, был «очень красивым, образованным, чрезвычайно красноречивым, разнообразно одаренным и неутомимым»¹³. Но главное, он отличался невероятным упорством и трудолюбием. Вскоре Генрих признал его достоинства и стал очень быстро повышать, назначив Уолси сначала старшим священником Херефорда и Линкольна, потом пребендарием Йорка, каноником Виндзора и секретарем ордена Бани. Уолси уже исполнял обязанности неофициального королевского секретаря, когда в 1511 году Фокс обеспечил ему место в Тайном совете. Все это как нельзя лучше устраивало подателя милостыни, ибо он был человеком гордым и алчным, имел большие запросы и амбиции, выходившие далеко за рамки его тогдашнего положения. Лестью, обаянием, остроумием и умением поддержать компанию он снискал любовь и уважение короля; будущее сулило ему успех и процветание¹⁴.

Итак, управление страной находилось в умелых руках Фокса, Уорхэма, Суррея и Ратхола, и Генрих VIII мог свободно наслаждаться внешней стороной своего статуса, намного более приятной. Подчеркивая собственное великолепие, король обычно проводил досуг на людях, что сопровождалось соответствующими церемониями. В дни праздников и важных государственных событий распорядитель пиров устраивал для двора масштабные увеселения на манер бургундских торжеств, включавших живые картины. В основу многих картин клались мифологические, аллегорические или рыцарские сюжеты; как правило, им придавалась пропагандистская направленность. Целью было не только произвести впечатление на зрителей, но и удивить их. В отличие от своего отца, Генрих VIII нередко сам участвовал в этих забавах, охваченный почти детской тягой к веселью. Красуясь на людях и демонстрируя свое мастерство в живых картинах, танцах, турнирах и спортивных упражнениях, он представал в глазах окружающих таким, каким хотел выглядеть.

И окружающие это заметили. Подданные сравнивали его с непопулярным Генрихом VII и приходили к выводу, что это монарх, которым можно гордиться. Послы отправляли домой восторженные отчеты о великолепии английского двора и монарха, и вся Европа стала считать Генриха блестящим, щедрым и одаренным королем. Одновременно казна пустела, так как празднества были разорительными. Но король, без сомнения, полагал, что пропагандистский эффект вполне оправдывает расходы на них.

В течение первых двух десятилетий правления Генриха VIII развлечения при дворе устраивались часто; когда король стал старше и потерял интерес к юношеским забавам, он стал тратить деньги на строительство или ремонт своих домов, а также занялся религиозными вопросами, связанными с Реформацией. Проблемы со здоровьем и растущая полнота чем дальше, тем больше мешали ему участвовать в увеселениях. В определенные дни народ пускали ко двору посмотреть на развлечения короля; если люди проявляли неумеренную горячность, вмешивалась королевская стража¹⁵ – за исключением памятного случая в 1511 году, о котором подробнее рассказано ниже.

За придворные забавы отвечал распорядитель празднеств вместе со своими помощниками. Им приходилось выдумывать темы для живых картин и маскарадов, обеспечивать костюмы, декорации, реквизит, места для сидения, освещение. Все делалось в тесном контакте с главными участниками мероприятий: сохранились свидетельства того, что некоторые идеи исходили от самого короля, а также от лорда-камергера и руководителя Королевской капеллы, который предоставлял певчих для живых картин, иначе говоря – театрализованных представлений.

Порой костюмы и реквизит изготавливали из самых дорогостоящих материалов и даже украшали золотом и драгоценными камнями, в других же случаях их делали из чего придется, как львов из папье-маше для представления в Гринвиче. Служба празднеств составляла длиннейшие списки костюмов и реквизита. Вот фрагменты одного из них: «7 шляп для маскарада, татарского вида, из желтого и красного сарканета…³⁰ 8 атласных мантий, отделанных шелком по ирландскому обычаю… 8 коротких плащей алого цвета с вышитыми на плечах ключами, 8 шапочек из малинового атласа с ракушками гребешка (эти вещи предназначались для живой картины „Паломники“)». Прибавим к этому бутафорию в виде веток с листьями из зеленого атласа и шелковыми цветами, античных колонн и скульптур, таких как «фигура Геракла»¹⁶. Подготовка реквизита требовала большого труда, привлечения сотен мастеров и множества наемных работников. Служба празднеств также содержала в порядке и хранила все «вещи для празднеств». Время от времени для этих целей приходилось выделять дополнительные помещения – например, упраздненный монастырь Черных братьев¹⁷. Помимо этого, распорядитель празднеств был обязан тщательно следить за содержанием развлечений, дабы не оскорбить чем-нибудь короля. К 1545 году эта должность стала настолько важной, что король решил выдать на нее пожизненный патент; первым его обладателем стал сэр Томас Карварден.

В начале правления Генриха VIII главным изобретателем придворных развлечений был Уильям Корниш. Музыкант, композитор, поэт, драматург, актер и джентльмен Королевской капеллы, Корниш был разносторонне одарен, сочинял церковную музыку в стиле Джона Данстейбла и светские песни, такие как «Ах, Робин!» и «Подуй в свой рог, охотник», и, сверх того, виртуозно играл на органе. Отдав должное талантам Корниша, король сделал его ответственным за придворные увеселения. Именно Корниш в первые годы правления Генриха отвечал за устройство прекрасных живых картин и маскарадов, он же составил из детей Королевской капеллы, которую возглавил в 1509 году, драматическую труппу для осуществления постановок при дворе. Королю особенно нравилось, когда его певчие выступали в пьесах, и он часто награждал их¹⁸; мальчики пели, танцевали и нередко исполняли женские роли. Иногда в представлениях участвовали и взрослые певчие, а также слуги Покоев.

В раннетюдоровскую эпоху при дворе ставились – нечасто – в основном средневековые моралите – нравоучительные пьесы, и миракли – пьесы о чудесах, вышедшие с началом Реформации из моды, а также короткие интерлюдии, которые показывали между моралите, живыми картинами и представлениями масок; в постановках последних двух видов главенствовали зрелищная сторона, музыка и танцы, а не сюжет. Тексты пьес, которые ставили при дворе до правления Елизаветы I, почти не сохранились, сложные драматические произведения тогда в целом были редкостью. Общедоступный театр построили в Лондоне только в 1576 году, а до того большинство простых людей могли смотреть пьесы, которые разыгрывали странствующие актеры, только во дворах гостиниц и на рынках. Однако театрализованные развлечения были популярны при дворе. При Генрихе VIII дворец Элтем, вероятно, приобрел репутацию центра драматического искусства. Когда король пребывал там, в главном холле дворца часто устраивали представления и пускали на них лондонцев. Дворец прославился кукольным спектаклем «Божественное движение Элтема», который был показан при Генрихе; позже о нем упоминал Бен Джонсон³¹.

Для интерлюдий – коротких вставок в перерывах между основными картинами пьесы или придворными развлечениями – выбирали популярные темы. Самый ранний из сохранившихся образцов жанра – интерлюдия «Фульгенций и Лукреция», написанная Генри Медуоллом примерно в 1486–1490 годах для кардинала Джона Мортона, архиепископа Кентерберийского. Созданная по образцу итальянской пьесы о Римской республике, она была предназначена для образованных аристократов, вероятно не чуждых гуманистических веяний. Известно, что молодой Томас Мор играл в интерлюдиях, служа у кардинала Мортона¹⁹. «Сон в летнюю ночь» Уильяма Шекспира содержит типичную интерлюдию – «Пирам и Фисба». Такие короткие пьесы должны были сочетать в себе «веселость со скромностью»²⁰; персонажи могли быть комическими или аллегорическими, а сюжеты – сатирическими, моралистическими или фарсовыми. Текст часто писали нескладными виршами.

Интермедии исполняли небольшие группы странствующих музыкантов – при дворе, в домах знати, университетах и постоялых дворах при дворцах. За год перед Генрихом VIII порой выступали до семи таких бродячих трупп, и многие получали от короля награды²¹. Некоторые группы, такие как Актеры короля и Актеры королевы, были наняты службой Покоев на постоянную работу.

Помимо Джона Скелтона, одним из лучших авторов интерлюдий в дореформационный период был Джон Хейвуд, лондонец, женатый на Элизабет Растелл, племяннице Томаса Мора, и работавший при дворе с 1519 года – сначала в качестве певца. Он также сочинял музыку для лютни и клавишных инструментов²², и его считали неплохим поэтом. Самыми известными произведениями Хейвуда были «Игра погоды» (1533) и «Четыре П» (ок. 1544). В последней интерлюдии четыре персонажа – Паломник, Продавец индульгенций, Провизор и Пирожник состязаются в том, кто лучше соврет. Победителем становится Продавец индульгенций, утверждающий, что никогда не видел, как женщина сердится. Интерлюдия Хейвуда «Продавец индульгенций и монах» основана на произведении Чосера; Кристофер Марлоу создал по ее образцу своего «Мальтийского еврея». Говорят, что Хейвуд избежал казни за измену в 1544 году, так как король восхищался его пьесой.

Тесть Хейвуда, Джон Растелл, женатый на сестре Томаса Мора, также писал интерлюдии для двора; наибольшую известность получила «Природа четырех элементов» (ок. 1520). Растелл был талантливым законоведом, а кроме того, работал печатником, военным инженером и художником-декоратором. В 1520 году король поручил ему помогать в украшении временного дворца, построенного для встречи на Поле золотой парчи. Именно Растелл в 1517 году содействовал отправке первой английской экспедиции в Америку с целью колонизации; к сожалению, путь ее закончился в Ирландии.

Живые картины (англ. pageants, букв. – «подвижная сцена») включали шуточные сражения (рыцари и дамы забрасывали друг друга цветами, фруктами и сластями), создание аллегорических фигур, прославление идеалов рыцарства и куртуазной любви. Это бургундское изобретение давало возможность устраивать ослепительные зрелища с впечатляющими декорациями, особыми эффектами, музыкой, поэзией и танцами. Живые картины ставили на Рождество, Крещение, Масленицу и в другие праздничные дни, а также для развлечения послов, часто сочетая их с турнирами. Для показа внутри помещений картину обычно устанавливали на гигантских колесных платформах, которые закатывали в главный холл. Зрители смотрели представление со скамеек, расставленных ярусами вдоль стен.

«Маскарады», столь любимые Генрихом VIII, нередко были частью живых картин или давались как отдельное развлечение. Участники, облаченные в костюмы и маски, либо исполняли театральный номер инкогнито, либо разыгрывали знакомых, заставая их врасплох. Король особенно любил, вырядившись таким образом, врываться в покои королевы, к Екатерине и ее дамам. Развязка наступала, когда маски снимали и все видели, кто скрывается под ними. Генрих по-мальчишески радовался, участвуя в этих шуточных переодеваниях, а Екатерина, по-видимому, непременно изображала изумление по случаю таких сюрпризов.

Всевозможные развлечения часто придумывали, чтобы развеять скуку придворной жизни и «избежать праздности, причины всех пороков»²³. Помимо дневных занятий, таких как охота, спорт и турниры, о которых будет сказано ниже, в ходу были танцы, азартные и настольные игры, а вечерами публику потешали своими выходками шуты. Многие придворные увлекались написанием стихов или сочинением музыки, кроме того, скоротать время помогала полная интриг, захватывающая игра в куртуазную любовь.

При дворе любили танцы, хотя бы уже потому, что они давали мужчинам и женщинам редкую возможность вступить в физическое соприкосновение, находясь в обществе. При этом некий испанец утверждал, что англичане «совсем не грациозны», а их танцы состоят «лишь из скачков и бега рысцой»²⁴. И все же умение танцевать считалось важным навыком для мужчин и женщин благородного происхождения; Генрих VIII позаботился, чтобы всех его детей как следует обучили этому.

Придворные танцы были многочисленными и разнообразными. Бранли, или бролы, представляли собой хороводы, заимствованные аристократами у крестьян и пользовавшиеся большой популярностью в Англии. Басс (от фр. basse – «низкий») получил такое название, потому что танцоры скользили по полу, почти не отрывая от него ног. Сэр Томас Элиот упоминает о «барженеттах и туржионах», похоже весьма энергичных по ритму. Самой же величественной была итальянская павана, благодаря медленному темпу особенно подходившая для торжественных случаев, когда движения танцоров сковывали тяжелые мантии и длинные шлейфы. Пассамеццо был чем-то вроде быстрой паваны. За ним часто следовал сальтарелло, ранняя разновидность веселой гальярды со вскидыванием ног, которая стала популярной в елизаветинские времена.

Бóльшая часть танцевальной музыки эпохи Возрождения сохранилась в записях, что дает некоторое представление о разнообразии ритмов и видов танца в то время. Ясно, что танцы XVI века были менее формальными, чем в позднейшие столетия, и оставляли простор для импровизации; многие были очень энергичными, включали бег и прыжки, а в некоторых, например в ронде, танцоры пели. Все придворные танцы начинались и завершались изъявлениями почтения: кавалеры кланялись королю с королевой, дамы делали перед ними реверансы.

Генрих VIII был опытным и увлеченным танцором. В десять лет он лихо отплясывал со своей сестрой Маргаритой на свадьбе брата Артура; зрители восторженно наблюдали за тем, как он, сбросив плащ, скакал и вертелся в дублете и рейтузах²⁵. В молодости Генрих «ежедневно упражнялся в танцах»²⁶ и, как писал в 1515 году миланский посол, «творил чудеса и прыгал, как олень»²⁷. Он «держался божественно» во время плясок, восторгался один венецианец²⁸, а венецианский посланник Себастьян Джустиниан отмечал, что король танцевал хорошо²⁹.

Екатерина Арагонская тоже любила танцы и часто кружилась с придворными дамами в уединении своих покоев, но в те ранние годы замужества она регулярно бывала беременна, а потому пару Генриху обычно составляла его сестра Мария, которая «двигалась в танце так приятно, как только можно желать»³⁰.

Не один король, но и все члены двора, похоже, чрезвычайно увлекались азартными играми: монарх, придворные и слуги делали ставки на исход любого события, если он был неизвестен, будь то карты, кости, настольные игры, теннис, собачьи бега и прочее. Все подобные игры устраивал рыцарь-маршал Придворного хозяйства, который выступал в роли букмекера, и ставки обычно были высокими. Вот самые распространенные из множества карточных игр, которым предавались при дворе: молчун (Mumchance), брелан (Gleek), клик-клак (Click-Clack), империал (Imperial) и примеро (Primero). Из настольных игр популярностью пользовались шахматы, шаффлборд и триктрак (нарды). В 1539 году Генрих купил новые шахматы у «Джона, мастера по скобяным изделиям»³¹.

Король, который с детства был азартным игроком³², приказывал рыцарю-маршалу приносить карты и кости в серебряной чаше, после чего часами играл, часто с придворными дамами, а иногда и с королевой, которая особенно любила триктрак, карты и кости. Джустиниан утверждает, что Генрих ставил на кон больше денег, чем кто-либо другой при дворе³³; будучи королем, он не мог поступать иначе, но, похоже, растратил таким образом бóльшую часть своего наследства. Записи о его личных расходах содержат только сведения о проигрышах, причем суммы могли доходить до сотен фунтов в день: так, в январе 1530 года, играя с джентльменами Личных покоев, он проиграл 450 (135 000) фунтов стерлингов в домино и 100 (30 000) в карты и кости, а в 1532 году уплатил лорду Рочфорду 45 (13 500) фунтов после шаффлборда. Мы не знаем, сколько Генрих выигрывал, но в 1529–1532 годах – только за этот период имеются полные сведения – он потерял за азартными играми в общей сложности 3243 (972 900) фунта стерлингов, и ясно, что для него обычно откладывали тысячи фунтов в качестве «игровых денег»³⁴.

Разумеется, моралисты громогласно порицали азартные игры. В 1511 году поступили жалобы на то, что некие итальянские банкиры, заключив пари с королем, обманули его на крупную сумму, и мошенников немедленно перестали допускать ко двору. В 1526 году Уолси запретил служителям Покоев предаваться «неумеренной и постоянной игре в кости, карты и нарды», особенно в присутствии короля³⁵. В 1541 году Генрих сам приказал «не играть на деньги»³⁶ всем, чьи доходы составляли меньше 20 фунтов стерлингов, давая понять, что таким людям лучше заниматься стрельбой из лука.

Менее спорным с точки зрения нравственности развлечением считались выступления королевских шутов. Генрих держал при себе шутов Мартина, Патча и Секстона, которые должны были смешить его. Эти трое распевали похабные песни, высмеивали всех и вся с прелестным пренебрежением к званию и положению, острили скандальным образом. Вот одна из их любимых вступительных фраз: «Сэр, что вы имеете сказать с такой толстой мордой?»³⁷ Часто король позволял шутам фамильярничать так, как не осмелился бы никто другой, но иногда, как мы увидим, они переходили все границы.

Шуты Генриха носили пеструю ливрею, шапки с рогами и бубенчики на коленях, имели при себе жезлы с шутовскими головами или свиные пузыри на веревках, которые умело пускали в ход, а иногда наряжались в нелепые костюмы. В 1529 году Генрих купил Секстону парик с буклями³⁸, а Патчу – разноцветные чулки³⁹. Когда Секстон вышел на пенсию в 1530-х годах, его заменил более молодой паяц, весьма изобретательный и злобно-насмешливый⁴⁰. Самый известный шут Генриха, Уилл Сомерс, поступил к нему на службу не раньше 1525 года.

Многие придворные развлечения носили сезонный характер. В канун летнего солнцестояния на территории дворца разжигали костер, за что Генрих платил своему садовнику 10 шиллингов⁴¹. Зимой придворные любили играть в снежки⁴²; в январе 1519 года король участвовал в таком побоище, надев позаимствованную у одного мальчика шапку, чтобы держать уши в тепле⁴³.

Иногда устраивались невиданные ранее забавы и развлечения. Например, при дворе в разное время появлялись человек, ездивший на двух лошадях сразу, немец со львом, владелец собаки, обученной танцевать⁴⁴. Двор притягивал акробатов, жонглеров, дрессировщиков обезьян и даже уродов, таких как «безумный человек», объявившийся в Вудстоке⁴⁵. В 1510 году король устроил битву на боевых топорах в Гринвич-парке, чтобы развлечь королеву с ее дамами и одновременно поразить зрителей воинским искусством своих джентльменов. Известно о забаве, название которой звучит зловеще: «убийство теленка». Несчастное животное, видимо, резали «за занавесом»⁴⁶.

Самым изысканным занятием считалось сочинение стихов, моду на которое ввел король. Среди знати и джентри (мелкопоместного дворянства) были рифмоплеты-любители, или «творцы», и поэтические послания считались составной частью ритуала ухаживания за дамой со стороны истинно учтивого рыцаря. Эти стихи переписывали и распространяли среди придворных; некоторые позже были напечатаны в «Альманахе Тоттеля». Однако в первые годы правления Генриха достойных внимания творений почти не появлялось, классическая поэзия тоже была не в почете; эпоха Чосера, Лидгейта и Гауэра давно миновала, а произведения Скелтона, при всей их сатирической остроте, недалеко ушли от нескладных виршей. Скелтон и другие придворные поэты по большей части зарабатывали деньги, сочиняя стихи, которые влюбленные придворные выдавали за свои.

Король сам изложил в стихах настроения, господствовавшие в начале его правления, упомянув о своей любви к невинным придворным удовольствиям:

Досуг в кругу друзей любить до смерти буду,
Открыв пред всеми двери, не потакаю блуду,
Всегда на радость Господу подобно стану жить,
В охоте, песнях, танцах отраду находить,
Заверю вас,
Что добрый спорт даст мне комфорт,
И в том весь сказ.

Юности свойственна резвость,
Разгульный досуг или трезвость;
Общество самым лучшим считает
Причуды и мысли в порядок поставить;
Ибо безделье – главный исток
Всех пороков;
Тогда что ни скажи, а смех и игра
Лучше зароков.

Честная компания
Есть благо, не место падения;
Хороша она или плоха,
А каждый имеет волю бежать греха:
За лучшим идти, лиха сторониться.
Мой разум пусть
Служит добру, не ко злу стремится,
Такова моя суть.

11
«Новые люди» и «прирожденные советники»

«Он – прекрасный человек, и его окружают удивительные люди», – сказал однажды о Генрихе VIII французский посол1. Ближе всего к королю стояли служители его Личных покоев. Эти покои были не только комнатой или несколькими комнатами в королевской резиденции, но также особым подразделением двора, которое Генрих VII создал около 1495 года для удовлетворения своих личных нужд. При Генрихе VIII Личные покои превратились в привилегированное, сложно устроенное ведомство, которое не просто обслуживало частную жизнь короля, но и соперничало за влияние с Тайным советом.

За места в Личных покоях шла неистовая борьба, ведь если не считать тайных советников, только их служители имели право входить в комнаты короля и ежедневно общались с государем. Эти люди не обязательно были аристократами, немалая часть их происходила из мелкопоместного дворянства; от них требовалось хорошо служить королю и составлять ему приятную компанию.

Все служители Личных покоев должны были проявлять «неотступное и благоговейное уважение и внимание к государю, дабы по взгляду или выражению его лица понимать, чего ему не хватает, что он желает получить или что необходимо для него сделать». Они служили своему господину верой и правдой, а когда он отсутствовал, охраняли его покои, коротая время за игрой в карты и кости. Ожидалось, что джентльмены Личных покоев будут «любить друг друга и не станут болтать о вещах, которые могут быть сделаны или сказаны, когда король выходит». Кроме того, им не следовало «задавать вопросы о том, где находится король или куда он направляется, выражать недовольство, ворчать или говорить о том, как король проводит время, насколько поздно или рано он ложится в постель, равно как обсуждать любые поступки Его Милости»². Кроме того, все служители Личных покоев при необходимости сочиняли музыку, исполняли песни и танцы, участвовали в театральных представлениях.

Главным джентльменом Личных покоев был грум стула, который руководил этим подразделением, отвечал за персонал и сохранность мебели, ключей и ценностей; помимо этого, он являлся держателем Личного кошелька короля. Как мы уже знаем, грум стула пользовался сомнительной привилегией помогать государю, когда тот облегчался, и по этой причине ему всегда отводили комнату в личных покоях короля; никто больше не имел доступа в спальню Генриха «или любое другое тайное место» иначе как по приглашению³. Грум стула обычно имел рыцарское достоинство, а к концу правления Генриха VIII являлся членом Королевского совета.

Следующими по важности были двенадцать джентльменов Личных покоев. Шестеро одновременно несли дежурство, по крайней мере два джентльмена должны были постоянно находиться при короле и ночью спать в его личных покоях. Будучи весьма привилегированными и могущественными, они могли давать советы королю, воздействовать на него и даже манипулировать им, контролируя доступ к нему, а следовательно, имели возможность заниматься патронажем. Многие из них были молодыми людьми, «слугами без должности»⁴, и оказывались рядом с королем только потому, что нравились ему; некоторые служили Генриху, еще когда тот был принцем Уэльским. Герцог Бекингем однажды пожаловался, и не без основания, что король «охотнее раздает выплаты, должности и награды мальчишкам, а не благородным людям»⁵. Эти королевские ставленники, не примыкавшие ни к одной партии, порой действительно пользовались бóльшим влиянием на монарха, чем более опытные министры и представители знати.

В Личных покоях служили также четыре эсквайра тела – сведущие рыцари, которые день и ночь находились рядом с королем, помогали ему одеваться и сообщали лорду-камергеру, «если для его личных нужд или удовольствия чего-нибудь недоставало. Они делали свое дело в большой тайне»⁶.

Четверо джентльменов-ашеров отвечали за соблюдение заведенных правил в личных покоях. Они охраняли дверь в королевские апартаменты, приводили к монарху посетителей и следили за его ценностями⁷. Ашерам полагалось демонстрировать «любезность и радость при встрече гостей, наставлять и направлять каждого», к тому же им следовало знать «все обычаи и церемонии, которые соблюдаются в присутствии короля»⁸.

Йомены Покоев исполняли роли постельничих и факелоносцев, а также следили за тем, чтобы подходы к личным покоям короля были «свободны от проходимцев, мальчишек и прочего люда», которые часто болтались поблизости и причиняли неудобства⁹.

Четверо грумов Покоев выполняли наименее почетные обязанности – занимались уборкой, разжигали огонь в каминах, раскладывали тюфяки для сна. Им помогали четверо почетных пажей, или оруженосцев, – отпрыски знатных родов, обслуживавшие старших по положению и следовавшие рядом с конем короля во время публичных процессий. Пажи носили разноцветные туники с золотыми цепями, перекинутыми через плечо наподобие болдрика – перевязи для меча, а во время торжественных церемоний несли бело-зеленые полосатые жезлы. И пажи, и грумы спали в приемном зале, или пажеском покое, если он имелся.

Наконец, в число служителей Покоев входили шесть джентльменов – подавальщиков блюд, три виночерпия, три резчика мяса, два распорядителя, три застольных лакея, шесть врачей и хирургов, а также брадобрей Пени. Королевские секретари тоже числились в штате Личных покоев¹⁰. У большинства слуг короля имелись квартиры при дворе, рядом с королевскими апартаментами.

Среди джентльменов Личных покоев были самые близкие друзья короля, блестящие кавалеры, с которыми он охотился, сражался на турнирах, выступал на сцене, предавался азартным играм и веселился. В их обществе он выглядел скорее молодым человеком, стремящимся хорошо провести время, чем королем, и ему нравилось щедро награждать своих спутников за приятное времяпрепровождение.

Любимцем Генриха был Чарльз Брэндон, сын сэра Уильяма Брэндона, знаменосца Генриха VII, зарубленного Ричардом III в битве при Босворте (1485). Дата его рождения нам неизвестна. Чарльза приняли ко двору принца Артура в качестве пажа, а когда последний скончался в 1502 году, воспитывали вместе с принцем Генрихом: тогда и завязалась их дружба, крепкая и долгая.

В 1509 году Брэндона сделали эсквайром тела короля. Он был идеальным компаньоном для Генриха, на которого так походил внешностью и телосложением, что некоторые считали его «незаконным братом» государя¹¹. Красивый, храбрый, обаятельный и открытый, он разделял любовь своего повелителя ко всяческим состязаниям и, несомненно, был обязан своим стремительным взлетом «доблестным» выступлениям на турнирах вместе с королем¹². Вскоре Генрих наделил Брэндона разнообразными должностями, назначил управляющим некоторыми своими владениями, получателем доходов с различного королевского имущества и даровал ему разные вольности и привилегии, а в 1513 году сделал рыцарем Подвязки. В интеллектуальном отношении Брэндон не мог равняться со своим повелителем, но был опытным придворным, храбрым воином и умелым дипломатом, а также верным и близким по духу слугой, который, иногда поступаясь своими принципами, сохранил привязанность Генриха до самой смерти.

Брэндон прославился как любитель женщин, к тому же его супружеская жизнь была чрезвычайно сложной. Сначала он заключил помолвку с Анной, сестрой сэра Энтони Брауна, фрейлиной Елизаветы Йоркской. Та родила ему дочь, но в 1506 или 1507 году Брэндон расторг не освященный Церковью союз и вступил в более выгодный брак с Маргарет Мортимер, богатой сорокатрехлетней теткой своей несостоявшейся жены Анны. Однако этот брак быстро распался по причине кровного родства двух женщин. В 1508 году Брэндон похитил многострадальную Анну Браун и женился на ней; родив ему еще двух дочерей, она умерла (1512). В 1513 году Чарльз обручился с девятилетней Элизабет Грей, дочерью и наследницей Джона Грея, виконта Лайла, опекуном которой он был, и в ожидании свадьбы принял титул отца невесты. Позднее эта помолвка была расторгнута. Маргарет Мортимер продолжала настаивать, что ее брак аннулирован незаконно, но только в 1520-х годах папа окончательно объявил его недействительным. К тому времени Брэндон уже успел жениться на другой даме.

Первым грумом стула короля стал влиятельный Уильям Комптон, некогда находившийся под опекой Генриха VII. Комптон был девятью годами старше принца Генриха и с детства служил ему. Он происходил из богатой семьи и построил себе около 1515 года прекрасный дом из красного кирпича с внутренним двором – Комптон-Вайньейтс в Уорикшире, который сохранился до наших дней. Король бывал там несколько раз. В комнате, где он предположительно останавливался, потолок был украшен королевскими эмблемами и вензелями. Иностранные послы справедливо считали Комптона одним из самых могущественных людей при дворе и осыпали фаворита деньгами и дорогими подарками, чтобы заручиться его благосклонностью¹³.

Другим добрым приятелем короля был его дальний родственник и служитель Покоев, отвечавший за подачу блюд на стол¹⁴, – Эдвард Невилл, брат лорда Джорджа Абергавенни и родственник Уорика Делателя Королей. Как и Брэндон, он внешне походил на Генриха VIII. Их часто принимали за братьев, и, хотя они были почти ровесниками, ходили упорные слухи, будто Невилл – незаконный сын короля. Позднее Елизавета I игриво называла его сына «братец Генри»¹⁵. Невилл разделял страсть короля к турнирам.

Сэр Томас Болейн, эсквайр тела, обретался при дворе с 1501 года и во время коронации Генриха стал кавалером ордена Бани; вскоре после этого его назначили рыцарем тела, смотрителем биржи в Кале, смотрителем замка Норвич и шерифом Кента. Болейны отличались честолюбием, стремились к успеху, включая продвижение по социальной лестнице. Дед Томаса, сэр Джеффри Болейн, предприимчивый торговец, разбогател настолько, что в 1457 году стал лордом-мэром Лондона, а позже приобрел для себя два прекрасных имения: Бликлинг в Норфолке и Хивер в Кенте. Его сын, сэр Уильям Болейн, заключил блестящий брак с Маргарет Батлер, дочерью англо-ирландского графа Ормонда, а сам Томас вступил в не менее великолепный союз с Элизабет Говард, дочерью графа Суррея.

После смерти отца в 1505 году¹⁶ Болейн жил в замке Хивер, а его мать унаследовала Бликлинг. В момент воцарения Генриха ему было тридцать два. Он отличался хитростью, разнообразными способностями, честолюбием, но одновременно – скупостью и беспринципностью, жаждой власти, богатства и продвижения по службе; французский посланник писал, что он «скорее возьмется за дело ради выгоды, чем из любых других соображений»¹⁷. Не лишенный личного обаяния, Болейн вскоре доказал королю, что может быть полезным и достойным доверия. Он бегло говорил на латыни, а французским владел лучше, чем кто-либо другой при дворе¹⁸, так что с 1512 года Генрих не раз отправлял его за границу с важными поручениями, выполняя которые сэр Томас продемонстрировал недюжинный дипломатический талант. Он получил хорошее образование в гуманистическом духе; Эразм хвалил его за выдающуюся ученость. Это еще больше расположило к нему Генриха, как и умелые выступления на турнирах.

Генри Гилдфорд, «крепкий молодой человек, которого очень любил король»¹⁹, был, вероятно, года на два старше Генриха; посвященный в рыцари в 1512 году, он оставался в милости до конца своих дней, получая должности и угодья. Взращенный, как и Болейн, на идеях гуманистов, Гилдфорд регулярно переписывался с Эразмом, а также успешно сражался на поединках и блистал в живых картинах. Его брат, Эдвард Гилдфорд, также выступал в качестве партнера короля по рыцарским забавам.

Уильям Фицуильям, виночерпий Генриха, тоже рос вместе с будущим королем, был на год старше его и разделял любовь принца к охоте. Между ними всегда сохранялась близость: Фицуильям понимал «характер и нрав своего властелина лучше, чем любой другой человек в Англии»²⁰. В 1511 году его сделали эсквайром тела. Позже он недолгое время был казначеем кардинала Уолси, затем вернулся к королю и оставался с ним до конца жизни, занимая различные должности при дворе, а также неся военную службу на море и на суше. Надежный и основательный человек, он держался в стороне от борьбы партий и был совершенно свободен от ненасытного стяжательства, столь характерного для большинства придворных.

Генрих питал самые теплые чувства к Джону Печи, еще одной звезде турнирных площадок. Печи исполнял различные административные обязанности и, кроме того, не раз приглашал Генриха и Екатерину поохотиться в своих парках. Томас Найвет, шурин Болейна и бравый вояка, тоже входил в ближний круг молодого короля, как и его брат Чарльз Найвет. Среди других приближенных Генриха назовем сына графа Суррея, сэра Эдварда Говарда; Генри Стаффорда, графа Уилтшира; Томаса Грея, маркиза Дорсета, и его братьев Леонарда и Энтони; Джона Сент-Джона, племянника Маргарет Бофорт, который получал образование вместе с королем и впоследствии служил обеим его дочерям²¹.

В ранние годы правления Генрих был особенно привязан к Генри Куртене, сыну своей тетки Екатерины Йоркской от Уильяма Куртене, графа Девона. В 1509 году Куртене было всего одиннадцать; за семь лет до того Генрих VII отправил его отца в Тауэр, заподозрив в измене, и Елизавета Йоркская взяла мальчика ко двору, чтобы его воспитывали вместе с детьми короля. После вступления на престол Генрих VIII освободил графа, который умер в 1511 году; сын унаследовал его титул и обширные поместья на западе страны.

Куртене был одним из аристократов, являвшихся постоянными спутниками короля. При восшествии Генриха на престол в королевстве было сорок пять наследственных пэров: один герцог, один маркиз, двенадцать графов и тридцать один барон. Вместе они владели примерно 70 % всех земель в Англии, однако их могущество ослабло после войн Алой и Белой розы, когда пресеклись несколько старых родов.

Генрих VII не доверял знати, при нем появилось только пять новых пэров. Он ограничил количество ливрейных слуг, которых могли держать аристократы, и заставил их давать личные обязательства, нарушение которых грозило суровыми карами. Кроме того, будучи миролюбивым монархом, он давал своим вассалам мало возможностей для удовлетворения их природной склонности к войне: дворяне с феодальных времен служили королю в военном качестве в основном как главные арендаторы³². Поэтому, когда на престол взошел Генрих VIII, лелеявший грандиозный замысел – отвоевать территории, потерянные во Франции, – знать горячо приветствовала нового монарха. «Теперь дворянство, давно отданное во власть подонков общества, поднимает голову и радуется такому королю, имея на то основания», – писал Томас Мор в своем коронационном панегирике. Во многом их ожидания оправдались.

Однако Генрих VIII, как и его отец, с подозрением относился к знати: некоторые аристократы вели свой род от королей и могли стать его потенциальными соперниками. Поэтому Генрих поручал им политические и административные дела при дворе и в графствах, щедро вознаграждая за службу, чтобы заручиться их верностью. Лояльность знати была жизненно важна для безопасности короля, поэтому он старался сделать так, чтобы интересы родовитых дворян совпадали с его собственными.

Аристократы ревниво относились к своему освященному веками праву выступать в качестве главных политических советников короля, но для Генриха VIII хорошая служба была важна так же, как и знатное происхождение, если не больше. Ранее власть являлась привилегией знатных землевладельцев, теперь она начала переходить к людям, которые поднялись благодаря своим способностям и образованию, а не родословной. «Мы не будем по обязанности держать у себя на службе лордов, нам будут служить люди любого состояния, которых мы назначим», – заявил однажды Генрих²². Главные придворные чины могли быть выходцами знати, но их положение при дворе зависело от должности, а не от происхождения. Как и его отец, Генрих стремился восстановить господство короны над аристократией, пошатнувшееся во время войн Роз.

Тем не менее дворяне оставались обособленной кастой: они заседали в Палате лордов, их статус выражался в одежде, окружении и образе жизни. Эмблемы дворян были вышиты на ливреях их слуг, красовались на их загородных домах. Привилегии дворянства, установленные Великой хартией вольностей, на протяжении веков дополнительно подкреплялись традицией и законами об ограничении роскоши. Например, только герцог мог сидеть один за столом вместе с королем; графов должно было быть как минимум двое, а на мантии им полагалось иметь на один ряд полос из горностаевого меха меньше, чем герцогам. Пэры окружали короля на государственных мероприятиях, их блеск подчеркивал величие монарха. Иерархия определяла все, и при дворе это принимали как должное.

Государь был источником всех почестей, только он мог возводить в пэры. Генрих VIII почтил таким образом тридцать семь человек. Однако дворяне хорошо знали, что он же может лишить их пэрства, проведя через парламент акт о лишении прав и состояния, и что их статус и богатство напрямую зависят от доброй воли государя и их собственного поведения. Представители знати также не могли жениться без согласия короля. Давая пример великолепия, Генрих побуждал своих дворян подражать ему в расточительности – в эпоху, когда ценился показной блеск, их не приходилось долго убеждать – и таким образом отвлекал от мыслей о войне, к которой их готовили с рождения. Стремление не отставать от монарха привело многих аристократов к финансовому краху и, как следствие, подорвало их власть и независимость. Это еще больше ограничило для знати возможность участвовать в заговорах, которых так боялся король.

Генрих ясно дал понять, что, если дворяне желают занимать законно принадлежащее им место в обществе и удовлетворять свои амбиции, им нужно находиться при дворе. Их борьба за право служить королю вкупе с упорными попытками подражать ему показывают, насколько успешными оказались принятые Генрихом меры по установлению контроля над аристократией.

Старое дворянство с пренебрежением и обидой относилось к тем, кого герцог Норфолк язвительно именовал «новыми людьми», вроде Чарльза Брэндона и Томаса Кромвеля, которым титулы и земли достались от короля в награду за верную службу. Пэры считали, что король должен прислушиваться только к ним, его «прирожденным советникам»²³. «Новые люди», в большинстве своем – выходцы из мелкопоместного дворянства и торгового сословия, разжигали ненависть пэров, с гордостью исполняя доставшиеся им должности, щеголяя титулами, полученными вместе с землями, копируя манеры, стиль одежды и быт «старых» дворян. Король прилагал немало усилий к тому, чтобы сохранить мир между двумя элитами, старой и новой.

Отныне джентльмена определяла не способность «жить праздно и ничего не делать руками»²⁴ и не одни только традиционные рыцарские добродетели: воинская удаль, щедрость, гостеприимство, честь, учтивость, благородство и отвага. В правление Генриха понятие «джентльмен» получило более широкое толкование.

В 1509 году было очень немного аристократов, которые учились в университете или увлекались такими интеллектуальными занятиями, как музыка и поэзия. Один лорд утверждал, что предпочел бы видеть своего сына повешенным, чем читающим книгу. «Прежде чем поэтов оценили, – писал сэр Филип Сидни, – наш народ отдавал предпочтение сердца действию, а не воображению»²⁵. Если знатные люди и читали что-нибудь, это были книги, которые отражали ценности их сословия, – романы, труды, посвященные придворному этикету и нравственности.

В Италии же, к примеру, большинство представителей знати отличались образованностью. Генрих VIII был типичным примером одаренного во многих областях, образованного человека, воплощая в себе идеалы итальянского Возрождения. Придворные желали подражать ему; это происходило одновременно с распространением ренессансных влияний, в связи с чем взгляды быстро менялись. Гуманисты утверждали, что истинное благородство заключено в интеллектуальных устремлениях, а не в происхождении.

Прошло немного времени, и для любого джентльмена, желавшего преуспеть при дворе, стали обязательными грамотность, эрудиция, музыкальные способности, а также осведомленность в вопросах права и теологии. Сэр Томас Элиот в своей книге «Правитель» (1531) вдобавок к этому призывал заниматься художествами, такими как живопись и резьба, чтобы джентльмен мог распознать «совершенство, которое проявляется в музыке, скульптуре или мастерстве художника». Особенно большое значение имела музыка: как заявлял Кастильоне, она «не только украшение, но и необходимость для любого придворного». Поэтому большинство отпрысков знатных семейств обучались игре на музыкальных инструментах, и многие дворяне покровительствовали музыкантам.

Джентльмен также должен был держаться достойно, изящно, с безыскусной утонченностью и «во всем проявлять легкую небрежность, совершая любые действия без усилий»²⁶. Честь принуждала его смело демонстрировать свое богатство, с долей беззаботности, так как чрезмерная забота о деньгах отдавала торгашеством. Во всех своих поступках джентльмен был обязан проявлять учтивость и почтение к Богу.

Первым из пэров Англии был Эдвард Стаффорд, третий герцог Бекингем. Потомок Томаса Вудстокского, младшего сына Эдуарда III, герцог мог всерьез притязать на престол и вел жизнь могущественного средневекового вельможи. Его отца, второго герцога Бекингема, казнили за измену в 1483 году, при Ричарде III, а мать, Кэтрин Вудвилл, приходилась двоюродной бабкой Генриху VIII. В возрасте семи лет Стаффорд получил огромное наследство, он был богатейшим пэром королевства с ежегодным доходом в 6000 (1 800 000) фунтов стерлингов.

Бекингем женился на сестре могущественного графа Нортумберленда и состоял в родстве по крови и браку с большинством представителей старого дворянства. Он владел обширными угодьями в двенадцати графствах, располагал многочисленными поместьями, включая Пенсхерст-плейс в Кенте, замки Стаффорд, Макстоук, Кимболтон и Торнбери – великолепную резиденцию, построенную для него в Глостершире между 1511 и 1521 годом; по некоторым свидетельствам, образцом для нее послужил королевский дворец Ричмонд.

Бекингем, тайный советник и лорд-распорядитель Англии, часто бывал при дворе, но не вошел в число ближайших советников Генриха, поскольку стоял слишком близко к трону, чтобы король мог чувствовать себя спокойно, к тому же отличался «высокомерием»²⁷, был заносчив, холоден и не слишком умен. Бекингем любил азартные игры, хотя часто проигрывал, и отлично сражался на турнирах, что обеспечило ему место в ближнем кругу короля, однако непомерная гордость своим происхождением, «вспыльчивость и склонность злоупотреблять словами» превращали его в неприятного компаньона. Ему недоставало дружелюбия, которое Генрих так ценил в своих приближенных, и герцог не снизошел до того, чтобы развить в себе это качество; возможно даже, что Бекингем считал выскочкой самого короля.

Были и другие дворяне, чье почти королевское происхождение вызывало опасения Генриха. Некоторые были потомками Плантагенетов, принадлежа к роду Йорков, поверженному после победы Генриха VII над Ричардом III и гибели последнего в битве при Босворте в 1485 году. Кое-кто придерживался мнения, что эти лорды «Белой Розы» имеют больше прав на трон, чем Тюдоры, а потому и Генрих VII, и Генрих VIII пристально следили за их деятельностью. Однако если отец Генриха VIII безжалостно расправлялся с нелюбимыми родственниками, то сам он обращался с ними милостиво, пока у него не возникало подозрений. Генрих VII казнил Эдуарда, графа Уорика, сына брата Эдуарда IV Джорджа, герцога Кларенса, а сестра Уорика, Маргарет, вдова сэра Ричарда Поула, стала близкой подругой Екатерины Арагонской.

Сестра Эдуарда IV Елизавета вышла замуж за Джона де ла Поля, герцога Саффолка. Их сын Эдмунд, в то время граф Саффолк, с 1506 года сидел в Тауэре из-за своей близости к трону, а его младший брат Ричард, печально известный смутьян, сбежал за границу. Еще одним потенциальным претендентом на престол являлся Генри Куртене, граф Девон, но он был еще слишком юным, чтобы угрожать безопасности короля. Генрих много лет сохранял прекрасные отношения с Девоном и Маргарет Поул.

Он также был на дружеской ноге со многими представителями старой знати, в том числе с Буршье, Невиллами, Стаффордами и Мэннерсами, хотя все они происходили из рода Плантагенетов. Большинство членов так называемой партии Белой Розы входили в окружение королевы: их высокое происхождение и консервативные взгляды тешили ее испанскую гордость, и со временем этих людей стали считать выразителями реакционных настроений.

Томас Грей, второй маркиз Дорсет, следовал в иерархии сразу за Бекингемом. В родстве с королями он не был, однако приходился внуком супруге Эдуарда IV Елизавете Вудвилл, по ее первому браку с сэром Джоном Греем, и кузеном королю. Дорсет, блондин среднего роста, унаследовал свой титул в 1501 году, после казни отца, и был первым покровителем юного Томаса Уолси²⁸. Не обладая выдающимися политическими способностями, он блистал на турнирах. Король очень любил его и в 1523 году сделал джентльменом своих Личных покоев. Женой Дорсета была Маргарет Уоттон, чей портрет позже выполнил Ганс Гольбейн²⁹, а главной его резиденцией являлось поместье Бредгейт-парк в Лестершире, известное ныне как место рождения леди Джейн Грей, его внучки.

Самым влиятельным вельможей в Совете был шестидесятишестилетний лорд-казначей Томас Говард, граф Суррей. Говарды происходили из мелкопоместного дворянства Восточной Англии, однако после серии выгодных браков унаследовали герцогство Норфолк. Отец Суррея, Джон Говард, первый герцог Норфолк, погиб, сражаясь за Ричарда III при Босворте. Суррея, бившегося рядом с ним и получившего ранение, Генрих VII лишил прав и состояния. На вопрос короля, почему он поддерживал Ричарда, Суррей твердо ответил: «Он был моим королем, и, если бы парламентская власть Англии надела корону на столб, я бы стал биться за столб. И так же, как я сражался за него, буду сражаться за вас»³⁰.

Благодаря своей честности, упорству, воинской доблести и административным способностям Суррей постепенно снискал доверие короля, вернул часть своих земель – его главной резиденцией стал дворец Кеннингхолл в Норфолке – и стал ответственным за охрану северной границы, однако ему не удалось, несмотря на верную службу, достичь своей главной цели: получить обратно герцогство Норфолк. Дважды женатый на женщинах из норфолкского семейства Тилни, Суррей имел много детей и через них породнился с большей частью английской знати. Его старшему сыну, лорду Томасу Говарду, предстояло сделать блестящую политическую карьеру при дворе, а второй сын Суррея, воинственный сэр Эдвард Говард, стал одним из приближенных короля. Добрый, надежный и скромный, Суррей был любимцем короля и королевы, пользовался большой популярностью в народе и, как писал Полидор Вергилий, слыл «человеком в высшей степени мудрым, благородным и преданным».

12
«Все добрые состязания»

Головокружительным летом 1509 года Генрих VIII и его придворные неутомимо предавались всевозможным спортивным развлечениям. Энергичный, полный жизненных сил, король упоенно занимался физическими упражнениями, и его считали непревзойденным спортсменом. Своими умениями Генрих снискал себе широкую славу, что было важно в эпоху, когда это ценилось очень высоко. Более того, его интерес к спорту разделяли большинство придворных джентльменов и дворян. Многие из них тоже достигали больших успехов, «но самым неутомимым и увлеченным из всех был король»1. Он охотился, сражался на турнирах, играл в теннис, боролся, мог метнуть двенадцатифутовое копье на много ярдов, побивал любого своим тяжелым двуручным мечом в импровизированных поединках и натягивал тетиву лука сильнее, чем кто-либо другой в Англии. Результатом всей этой активности стали отличная физическая форма, крепкое здоровье и безусловная мужская сила. «Когда он идет, земля под ним содрогается», – отмечал один венецианец2.

Большинство джентльменов «проводили лето в развлечениях»³, обычно на открытом воздухе. Их традиционные занятия – поединки, верховая езда, «заход на кольцо»³³, «квинтина»³⁴ и стрельба из лука – были в основном воинскими упражнениями. Но благодаря Возрождению в Италии, на волне увлечения Античностью, классического интереса к физической подготовке как таковой, выступлениям Кастильоне, отстаивавшего общественное значение спорта, а также возможности демонстрировать с его помощью великолепие отношение к спортивным занятиям менялось. В 1531 году Элиот писал: «Телесные упражнения сохраняют здоровье человека и увеличивают его силу», а в 1542-м Эндрю Бурд рекомендовал умеренные нагрузки посредством «игры в теннис, метания диска или поднятия гирь руками». Спорт давал также выход природной агрессивности живших при дворе молодых мужчин, которые легко впадали в скуку.

Почти все виды спорта были соревновательными. Однако никто не вступал в состязания с человеком, стоявшим ниже его по социальному положению⁴. Командные игры с мячом, такие как футбол, считались пригодными только для низших классов, а парламент принял закон, согласно которому игра в шары, куитс (метание колец) и теннис разрешались только представителям высших классов внутри их поместий⁵. Подданные короля в часы досуга должны были практиковаться в стрельбе из лука, что шло на пользу стране во время войны.

В молодые годы король из всех занятий такого рода больше всего любил турниры (о чем будет сказано отдельно) и охоту, считавшуюся королевским и аристократическим спортом, почти столь же престижным, как участие в военных действиях, поскольку она требовала отваги и навыков, необходимых в бою. Порой охота таила в себе опасности, с которыми не раз сталкивался король, или приводила к неловким ситуациям: например, однажды Генрих убил не того оленя и был вынужден выплатить компенсацию его владельцу.

Самой распространенной и желанной добычей были олени. Животных выслеживали собаки, после чего их расстреливали из луков, ловили в сети, где совершалось церемониальное умерщвление, или направляли в загон, где на них натравливали собак. Это была жестокая и кровавая забава, но эпоха Тюдоров не отличалась сентиментальностью.

Король был страстным добытчиком зверей. В 1520 году Ричард Пейс говорил Уолси, что государь встает «ежедневно, кроме праздничных дней, в 4 или 5 часов утра и охотится до 9 или 10 вечера. Он готов терпеть любые трудности, так что охота превращается едва ли не в мученичество»⁶. Другой очевидец сообщал: «Король никогда не бросает ловлю, не загнав восемь или десять лошадей, которых по его велению заранее расставляют по краям участка, намеченного к объезду, когда же один конь устает, он садится на другого, и еще до возвращения домой все его скакуны крайне утомлены»⁷. Еще один наблюдатель отмечал, что, когда король «хорошо поохотился, он будет говорить об этом часа три или четыре»⁸.

Охоте неизменно отдавалось предпочтение перед делами: король «уезжал подстрелить оленя»⁹, или же его ждали егеря, и «он должен был охотиться»¹⁰. В 1526 году, когда король Франции прислал ему несколько диких кабанов, почти исчезнувших в Англии, Генрих пришел в восторг и заметил, что «охота была очень приятной, а добыча – поистине королевской»¹¹. Забавляясь таким образом, он подвергал себя немалому риску, поскольку кабаны известны своей свирепостью.

В юности Генрих ездил на охоту с огромной свитой, но в 1526 году спутников стало меньше, поскольку из-за отсутствия многих приближенных короля двор становился «опустошенным», а кроме того, их необузданность «мешала королевской забаве и портила ее»¹². Генрих стал брать с собой лишь самых близких приятелей. В списках имущества перечислено множество предметов охотничьего и другого спортивного снаряжения, которыми были забиты шкафы в его личных покоях. Два деревянных ножа, или охотничьих меча, – один с вырезанными на нем сценами охоты на кабана, другой с насечкой из золота – были изготовлены испанским мастером Диего де Сайясом и сейчас хранятся в Королевской коллекции¹³.

Екатерина Арагонская тоже любила охоту и сопровождала Генриха в его вылазках вплоть до 1530 года, когда дело о расторжении их брака уже было в самом разгаре.

Границы большинства королевских лесов, огороженных оленьих парков и охотничьих угодий были проведены к 1200 году; многие приписали к замкам, поместьям и охотничьим домам короля. Генрих особенно любил Главный парк Виндзора, парки Ричмонда, Гринвича, Буши-парк и лес Эппинг. Сам он создал несколько новых парков и охотничьих угодий, включая Гайд-парк, угодье Уолтем, Сент-Джеймсский парк, парк в Нонсаче, Мэрилебон-парк (ныне Риджентс-парк) и обширное угодье «Слава Хэмптон-корта»¹⁴. Королевские леса и парки не только позволяли Генриху осуществлять физическую активность на свежем воздухе, но и снабжали олениной весь двор, а также давали королю существенный доход от налогов и сборов. Строгие законы о лесах и псовой охоте предусматривали для простых людей, которые осмеливались покушаться на оленей короля, большие штрафы и даже тюремное заключение.

Охотничий, или «травяной», сезон продолжался с мая-июня до сентября-октября. В это время король среди прочего объезжал страну, а потому мог наслаждаться охотой в других частях своего королевства. Каждую осень по возвращении он лично следил за тем, чтобы его парки заново наполнялись дичью, а у оленей имелось достаточное количество сена и овса на зиму¹⁵.

У короля имелись прекрасные конюшни, где держали до двухсот лошадей¹⁶. Генрих предпочитал резвых берберских скакунов и быстроногих неаполитанских рысаков, которых покупали в Европе, отдавая до 40 (12 000) фунтов стерлингов за каждого. Нескольких коней подарили правители, искавшие дружбы с Генрихом: к примеру, герцог Термоли прислал гнедого жеребца. В 1509 году королева Екатерина обратилась к своему отцу с просьбой «отправить моему господину королю трех коней: одну низкорослую испанскую лошадку, одну неаполитанскую и одну сицилийскую, потому как он очень хочет иметь их и просил меня вымолить их у Вашего Высочества и чтобы их прислали с первым же гонцом, которого сюда отправят»¹⁷.

В июне 1514 года Франческо Гонзага, маркиз Мантуанский, знаменитый конезаводчик, прислал Генриху прекрасного «гнедого скакуна» по имени Говернаторе и трех племенных кобыл. Генрих «в полном восторге» смотрел, как тренер Джованни Ратто заставляет кобыл переходить на разный шаг, а потом спросил у своих придворных: «Что вы думаете об этих лошадях? Я никогда не видел более великолепных животных». Ратто проехался верхом на Говернаторе, продемонстрировав впечатляющую испанскую выездку, дабы доставить удовольствие королеве; Генрих объявил, что это «лучший конь», и, похлопав гнедого по холке, пробормотал: «Так-то, так-то, мой милый». Король не был бы доволен больше, если бы маркиз подарил ему королевство, писал наблюдавший за ним венецианец. После этого Генрих спросил, что маркиз хотел бы получить за свою щедрость. «Ничего, кроме любви короля», – ответил тот¹⁸.

Позже, в том же месяце, Ратто сообщил Гонзаге, что, по словам Генриха, тому никогда не приходилось ездить верхом на лошадях, обученных лучше этих. Сам король написал маркизу восторженное письмо, благодаря «за ваше высочайшее расположение к нам, за самых красивых, породистых и во всех отношениях прекрасных коней, [которые] были посланы из самых лучших чувств и намерений. Мы числим Ваше Превосходительство и ваших высокородных детей среди наших самых дорогих друзей. До свидания, с пожеланием благополучия и счастья!» В следующем месяце Генрих отправил маркизу ответный дар – «нескольких лошадей, оседланных, в полной упряжи и попонах»¹⁹.

Генрих пришел в восторг и от лошадей, присланных ему в 1519 году Альфонсо I, герцогом Феррары, и от испанских дженнетов – низкорослых лошадок, подаренных императором Карлом V в 1520-м. Придворные знали, что лучший способ доставить королю удовольствие – подарить ему лошадь. К примеру, в 1520 году сэр Эдвард Гилдфорд презентовал Генриху двух коней: один из них, гнедой, по имени Бьярд Хейс, стал его любимцем²⁰.

По словам венецианского посла, король был «великолепным наездником»²¹. Он часами упражнялся, регулярно тренировал своих скакунов, хвалил их, оглаживал хлыстом и восклицал: «Вот так, вот так мальчик, сюда, мальчик!» – или укорял, издавая резкие возгласы: «Ну, предатель! Ну, злодей!» Следуя советам итальянских мастеров верховой езды, он предпочитал поощрять своих лошадей, выказывая к ним доброту, а не использовать шпоры или хлыст²².

Езда верхом и умение хорошо управлять лошадью считались необходимыми навыками для каждого джентльмена, особенно высокородного: знатных юношей учили управляться с крупными боевыми конями, облачая их в полный доспех. Именно Генрих VIII завел в Англии манежи и пробудил интерес к новому итальянскому искусству выездки, в котором превосходил всех. Оно заключалось в выполнении эффектных маневров тщательно обученной лошадью, которая откликалась на словесные команды или слушалась легких прикосновений. Такая лошадь могла повернуться, попятиться, резко остановиться после галопа, петлять между препятствиями или совершить удивительный каприоль – «великий скачок», при котором все четыре копыта одновременно отрывались от земли. Король демонстрировал свое мастерство при любой возможности, особенно на турнирах, где поражал зрителей «сверхъестественными трюками»; он заставлял лошадей, одну за другой, совершать «тысячу прыжков в воздухе» или «летать, а не прыгать, ко всеобщему удовольствию и восторгу»²³.

Екатерина Арагонская была опытной наездницей, хотя и пользовалась испанским дамским седлом в форме кресла.

Генрих также занимался разведением лошадей и постоянно улучшал породу своих животных. Он основал королевские конские заводы на границе Англии и Уэльса, в Ноттингемшире и в Хэмптон-корте, чтобы разводить лошадей для охоты и даже для скачек. Именно Генрих VIII, а не Карл II стал первым английским королем, который участвовал в скачках. Он держал «меринов для бегов» и нанимал «мальчиков, которые объезжали беговых лошадей». Их форменная одежда состояла из бело-зеленого, тюдоровских цветов, дублета из атласа и бумазеи, цветных рейтуз – «партихозен» – и черных бархатных шапок для верховой езды с золотыми пуговицами²⁴. Король устроил прямую дорожку для скачек и площадку для поединков в Кобхэме, графство Суррей. Следы дорожки длиной в милю сохранились до нашего времени: она тянулась до Ли-Хилла. Король любил скачки: в 1513 году, воюя во Франции, он с двадцатью пятью товарищами промчался по окраинам одного города²⁵.

Генрих был очень привязан к своим лошадям. Одной из его любимиц стала Каницида, о которой секретарь короля Андреа Аммонио, заведовавший монаршей перепиской на латыни, написал несколько хвалебных стихов. В 1529 году Генрих неоднократно посещал конюшни только для того, чтобы полюбоваться на своего любимого берберского коня (вероятно, Говернаторе), который к тому времени был отправлен на покой и жил в хороших условиях. Король часто останавливался, чтобы поболтать со своим конюшим Ганнибалом Зинзаном, и проявлял искреннюю заботу о здоровье лошадей. В списке сумм, выданных из его Личного кошелька, перечислены расходы на лекарства домашнего изготовления для животных, а также несколько платежей в размере 7 шиллингов (105 фунтов стерлингов) на «ванны для берберского коня»²⁶. Лошадей Генриха кормили отрубями из королевских амбаров²⁷.

Главный конюший отвечал за предоставление королю лошадей для верховой езды, охоты и боевых действий, за королевские конюшни и транспортные средства, а также за организацию поездок. С учетом его обязанностей и положения – он был третьим по старшинству среди чинов двора – главный конюший постоянно сопровождал короля, ехал рядом с ним во время церемониальных процессий и имел право на отдельный стол за обедом. При Генрихе первым, кто исполнял эту должность, был сэр Томас Найвет. У королевы был свой главный конюший.

Конюшни не относились к придворным службам, их работники отчитывались лично перед королем. В штате конюшен было много сквайров (оруженосцев, служивших рыцарям), мальчиков-конюхов, кузнецов – которые подковывали лошадей, – жокеев и конюших. Главное конюшенное управление сперва размещалось в Холборне, а когда в 1534 году здание уничтожил пожар, ведомство и всех животных перевели на Чаринг-кросс, туда, где обычно держали королевских соколов²⁸. Кроме того, лошадей, которыми пользовались король и придворные, размещали в конюшнях при дворцах – некоторые из них располагались вокруг внутренних дворов; часть помещений всегда отгораживали для лошадей короля. В Гринвиче имелись отдельные конюшни для его скакунов и племенных кобыл²⁹. До наших дней дошла Новая королевская конюшня в Хэмптон-корте (1536), являющаяся частью комплекса Королевских конюшен в зеленой зоне Хэмптон-корт-грин.

Псарни представляли собой особую службу, отвечавшую за содержание и размещение королевских грейхаундов, борзых и гончих, которые травили оленей и зайцев. Их передали под начало Хамфри Рейнсфорда, смотрителя личных собак короля. Управление псарнями находилось там же, где они впервые появились в XIV веке, при Эдуарде III, – на Собачьем острове посреди Темзы. Псарни имелись и в некоторых дворцах, самая большая была в Гринвиче. Охотничьих собак кормили мясом, молоком и хлебом.

К соколиной охоте Генрих VIII пристрастился лишь с возрастом. Отец подарил ему сокола, когда Генриху было девять лет, но в молодые годы принц «не имел тяги» к этому развлечению, хотя и обучался соответствующему искусству у жившего при дворе Уильяма Тайлера, джентльмена Личных покоев. Только в зрелости Генрих приобрел вкус к охоте с птицами. В 1520-х годах Томас Хинидж, служивший в Личных покоях, писал кардиналу Уолси из Виндзора, что «его милость каждый день, когда погода ясная, выезжает на соколиную охоту или гуляет в парке и не возвращается до позднего вечера»³⁰. В 1533 году сэр Уильям Кингстон сообщал Артуру Плантагенету, лорду Лайлу³¹, что «король каждый день охотится с ястребами-тетеревятниками, ястребами-перепелятниками и кречетами как до полудня, так и впоследствии». Это давало возможность проявлять физическую активность по окончании сезона охоты на крупную дичь³².

Ловчие птицы, особенно кречеты, сапсаны, соколы и исландские кречеты, чрезвычайно ценились. Соколиная охота считалась уделом одного лишь высшего сословия, а право владеть определенными видами птиц зависело от положения человека. Генрих завозил ястребов из Ирландии или получал их в дар от других монархов, в частности короля Франции и Иоахима I, герцога Прусского. Клобук одного из королевских ястребов, сделанный из кожи и, вероятно, из украшенного вышивкой малинового бархата или шелка, хранится в Музее Эшмола вместе с принадлежавшей королю перчаткой для охоты из оленьей кожи, расшитой красными и золочеными нитями. В счетах содержатся записи о платежах за путы (красные шнуры, прикрепляемые к ногам ястреба), клобуки и колокольчики³³.

Королевские ястребы находились в ведении службы Ловчих сетей, располагавшейся в Королевских конюшнях на Чаринг-кросс. Там специалисты по соколиной охоте занимались уходом за своими питомцами и их дрессировкой, кормили их сахаром, шандрой³⁵ и ревенем³⁴. Одним из одиннадцати сокольничих был Ламберт Симнел, в детские годы объявленный его сторонниками претендентом на трон Генриха VII. Восстание потерпело неудачу, и Генрих сделал Симнела работником на своей кухне, откуда юноша, хорошо себя проявивший, был переведен в питомник; он умер в 1525 году. Возглавлял службу главный королевский сокольничий: сперва – Уильям Норрис, после него – Роберт Чизмен, изображенный на портрете кисти Ганса Гольбейна с соколом на руке³⁵.

В Гринвиче, рядом со своими личными покоями, Генрих приказал устроить птичник, известный как «клетка»; в нем имелись насесты для птиц, а незастекленные окна были забраны деревянными решетками³⁶. Новые птичники появились и в дворцах меньшего размера, таких как Мор и Хансдон³⁷.

Из кровавых забав короля назовем также травлю медведей и даже быков; Генрих обзавелся собственной медвежьей ямой³⁶; за ней и за животными следил хранитель королевских медведей. В масленичный вторник король обычно посещал традиционные петушиные бои, для которых в 1533–1534 годах по его повелению были сооружены арены в Гринвиче и Уайтхолле; последняя представляла собой затейливое восьмиугольное сооружение со световым фонарем на крыше³⁸. На обеих имелись ряды сидений, особое кресло для короля и смотровая галерея для королевы³⁹. Бойцовых петухов держали в находившихся рядом курятниках⁴⁰.

Иногда Генрих рыбачил: в 1530 и 1532 годах он занимался этим на Темзе с «загнутой вниз под углом удочкой»⁴¹ и в том же году наградил нескольких человек, поймавших в Гринвиче рыбу невиданного размера⁴². Известно также, что он ловил рыбу во рву, окружавшем замок Мор⁴³.

Король и его придворные развлекались не только кровавыми забавами. Генрих «чрезвычайно любил теннис»⁴⁴ и, возможно, обучался ему у профессиональных игроков, приглашенных его отцом⁴⁵; сам он совершенно точно держал специального тренера⁴⁶. По словам Джустиниана, «то было наиприятнейшее зрелище в мире – наблюдать за королем во время игры: его светлая кожа сияла сквозь рубашку из тончайшей материи»⁴⁷. Перед состязанием он разоблачался до «исподнего» (подштанников) – на ногах его при этом были мягкие туфли, – а после него надевал «теннисное платье» из черного или синего бархата, чтобы не простудиться⁴⁸. Даже если допустить, что в известных нам отзывах есть доля низменной лести, Генрих действительно был игроком высокого класса.

Сама игра отличалась от современного размеренного и спокойного лаун-тенниса⁴⁹, представляя собой его раннюю, более агрессивную версию – «королевский», или «настоящий», теннис, он же «palme». Происходивший от средневековой французской игры jeu de paume (букв. «игра ладонью»), он стал популярен среди аристократов во Франции и в Италии. В королевский теннис можно было играть как в помещении, так и на улице, и он был любимым зимним развлечением придворных⁵⁰.

Закрытые корты с твердым покрытием снабжались сеткой, сплетенной из шнуров с бахромой⁵¹, имели галереи для зрителей, а также навесы и разметку поля. Стены обычно красили в черный цвет, а оконные рамы – в красный; окна затягивали защитной проволокой⁵². Ракетки во времена Генриха были новинкой: примерно до 1500 года мяч ловили рукой в перчатке. Теннисные мячи для короля изготавливала лондонская Компания металлообработчиков (Ironworkers’ Company). Один из них, кожаный, набитый собачьей шерстью, впечатался в деревянный остов крыши Вестминстер-холла и был обнаружен в 1920-х годах⁵³, другой нашли в 1960-х годах на месте Королевского теннисного корта в Уайтхолле.

Существовало два варианта игры – «quarre», или «малый двор», и «dedans», или «большой двор»⁵⁴. Правила были сложными, так что разобраться в них, а следовательно, и играть могли только образованные люди. Кастильоне положительно отзывался о теннисе как о «благородном занятии», дававшем придворным возможность проявить ловкость и проворство.

При Эдуарде IV и Генрихе VII строились павильоны для игры в теннис, но Генрих VIII решил возвести гораздо более масштабные сооружения, особенно в Хэмптон-корте и Уайтхолле. Хранитель теннисных кортов отвечал за их состояние и обслуживание, обучение игре, подсчет очков и натягивание на ракетки струн из овечьих кишок⁵⁵. Когда король не играл сам, придворным разрешалось арендовать корты за 2 шиллинга 6 пенсов (37,5 фунта стерлингов) в день⁵⁶. Ставки на исход игры были обычным явлением, и, конечно, некоторые ворчали, что теннис «опасен для тела и кошелька»⁵⁷.

С XIV века длинный лук доставлял англичанам их самые известные победы, и всем дееспособным мужчинам, согласно закону, полагалось регулярно тренироваться в стрельбе. Сэр Томас Элиот заявлял, что «стрельба из длинного лука не идет ни в какое сравнение со всеми прочими упражнениями». Король, как и его брат Артур, был превосходным стрелком⁵⁸ и в этом упражнении брал верх даже над лучшими йоменами стражи: в 1513 году, соревнуясь с ними – дело было в Кале, – «он поразил мишень в самый центр и превзошел их всех»⁵⁹. В начале правления Генриха на поле Толлхилл, рядом с Вестминстером, установили новые мишени, и короля часто видели там. При большинстве его дворцов имелись стрельбища, некоторые находились внутри зданий, что было небезопасно⁶⁰. Генрих также любил наблюдать за состязаниями лучников в качестве зрителя⁶¹.

Игра в шары (боулинг) была еще одним спортивным развлечением, которое нравилось королю в поздние годы; в ней он тоже преуспел. В некоторых его дворцах, например в Ричмонде, Гринвиче, Хэмптон-корте и Элтеме, выложенные из кирпича дорожки для боулинга имели длину более 200 футов⁶². Бóльшая их часть появилась после 1532 года; там, где не было специальных дорожек, пользовались травяными лужайками. Целью было подкатить один колесообразный «мяч» как можно ближе к флажку. Игра пользовалась большой популярностью, ее практиковали в любую погоду, а на результат всегда делали ставки. В 1532 году Генрих, часто предававшийся этому развлечению, проиграл 21 (6300) фунт стерлингов герцогу Норфолку⁶³.

В юности король всегда был готов вступить в борцовский поединок, хотя это занятие, строго говоря, считалось неподходящим для джентльменов. Кроме того, он охотно «метал палку»⁶⁴ – тяжелый металлический брус. Генриху все было по плечу: однажды он даже попытался заняться тяжелым физическим трудом – принялся распиливать деревянные колоды и с помощью стальных молотков делать из них плитки для мощения⁶⁵.

Во дворце Ричмонд Генрих VII создал по бургундскому образцу развлекательный комплекс. В нижней части дворцового сада располагались «красивые галереи и павильоны для игры в шахматы, нарды, кости, карты, бильярд; аллеи для боулинга, мишени для лучников и отличные теннисные площадки» с местами для зрителей⁶⁶. По примеру отца Генрих VIII переустроил подобным образом многие свои резиденции. Его первым проектом этого вида стало строительство теннисного корта в Вестминстере. Такие комплексы, в состав которых входили и турнирные площадки, служили для короля и его придворных центрами активного отдыха.

13
«Веселые занятия»

Летом 1509 года Генрих сообщил королю Фердинанду, что собирается посетить различные части своего королевства1. Об этом первом объезде страны королем известно очень мало, за исключением того, что он вышел на редкость продолжительным и включал посещение аббатства Рединг и Олд-холла в Гейнсборо (Линкольншир), резиденции Эдварда де Бурга, лорда Боро, который позже женился на Екатерине Парр.

Генрих путешествовал по стране почти каждое лето. Его целью было не только увидеть свое королевство и показаться подданным, но также насладиться охотой в своих владениях. На лето многие придворные возвращались в свои поместья – следить за сбором урожая, поэтому короля обычно сопровождала менее многочисленная свита, а иногда только выездной двор. Королева обычно отправлялась с мужем, хотя и не всегда.

Во время путешествия Генрих раздавал милостыню, делал пожертвования монастырям и одаривал отдельных людей². Он всегда брал с собой певчих Королевской капеллы, чтобы те участвовали в церковных службах и развлекали его на досуге, а также охотничьих собак, которых везли на повозках.

В отличие от своей дочери, будущей Елизаветы I, Генрих не рассчитывал на безмерно щедрое гостеприимство подданных, и его визиты не были настолько разорительными для них. Король старался пользоваться своими второстепенными резиденциями, а в первой половине правления останавливался также в гостевых домах и в монастырских покоях, отведенных специально для него. Иногда он гостил у кого-нибудь из придворных или представителей местной знати, становясь на время визита хозяином дома. В таких случаях его апартаменты, насколько было возможно, играли роль королевских покоев при дворе, а слуги располагались в самых удобных помещениях, пользуясь преимуществом перед обитателями дома³. Самые близкие к Генриху люди получали комнаты рядом с его покоями. Если в доме не находилось достаточно места для свиты короля, под жилища использовали амбары и конюшни либо на территории устанавливали шатры.

Обеспечение короля и его свиты жильем входило в обязанности старшего квартирмейстера, который строго учитывал ранг каждого⁴. Когда король останавливался в чьем-нибудь жилище, один из его джентльменов-ашеров отправлялся вперед и проверял, крепок ли дом, не протекает ли крыша, есть ли замки на всех дверях.

Поездки по стране, которые могли продолжаться до двух месяцев, совершались в период с июля по октябрь и тщательно планировались; маршрут указывали в подробных таблицах – «гестах». Планы короля менялись только в тех случаях, когда вспыхивала чума или портилась погода. Все проблемы, связанные с перемещением двора, решал главный конюший, а Совет Зеленого сукна отвечал за обеспечение продовольствием⁵, хотя хозяева всегда оказывали монарху щедрое гостеприимство. Делалось все для того, чтобы переезд короля из одного дома в другой проходил как можно более гладко. Наконец король возвращался в Лондон или в один из своих дворцов, расположенных в долине Темзы, где обычно оставался на зиму. В конце 1509 года вместе с королевой Екатериной, беременной в первый раз, Генрих проводил сезон зимних праздников во дворце Ричмонд на Темзе, в Суррее.

Ричмонд был настоящим шедевром времен Генриха VII – огромное здание в перпендикулярном стиле, с зубчатыми стенами, выстроенное по образцу герцогских резиденций Брюгге за 20 000 (более 6 миллионов) фунтов стерлингов на развалинах средневекового дворца Шин, который сгорел в ночь на Рождество 1497 года. Новый дворец, возведенный из красного кирпича и камня между 1499 и 1503 годом и переименованный королевским указом в Ричмонд (в честь графства, принадлежавшего Генриху VII до его вступления на престол), имел внутренний двор, а кроме того – множество больших эркерных окон и сказочных башенок разного вида, увенчанных колоколообразными куполами и позолоченными флюгерами. Дворец был окружен обширным оленьим парком⁶. Современник описывал Ричмонд как «рай земной, прекраснейший на вид»⁷. Во внутренних дворах были устроены фонтаны, разбиты фруктовые сады, «красивейшие и приятнейшие цветники» с клумбами в форме узлов, пересеченные широкими дорожками и украшенные изображениями королевских геральдических животных. Вокруг садов тянулись оригинальные двухъярусные галереи из дерева, предназначенные для прогулок, рядом находился комплекс строений для отдыха. В каменном донжоне, где помещались королевские апартаменты, лежавшие на толстых балках потолки были выкрашены в лазурный цвет и украшены золотыми розами и порт-кулисами – эмблемами Тюдоров. Там висели дорогие гобелены и портреты на досках, стены украшали фрески придворного художника Мейнарда Фламандца, на которых были запечатлены «благородные правители этого королевства в доспехах и одеждах из золота, такие как Брут, Хенгист, король Вильгельм Руфус, король Артур [и] король Генрих… с мечами в руках, имевшие вид смелых и доблестных рыцарей»⁸. В Ричмонде по желанию Генриха VII построили богато украшенную часовню и библиотеку. Дворец окружала «мощная кирпичная стена»; на каждом его углу возвышались башни, а в центре располагались главные ворота «из двух слоев древесины и сердцевины [ядровой древесины] дуба, обитые гвоздями и укрепленные прибитыми накрест железными полосами»⁹. Над ними красовался герб Генриха VII, который поддерживали красный дракон Уэльса и грейхаунд Ричмонда.

Именно в Ричмонде Генрих VIII отпраздновал свое первое Рождество в качестве короля. В честь этого события перед воротами дворца, там, где сейчас располагается луг Ричмонд-грин, устроили турнир, в ходе которого «было совершено много достопамятных ратных подвигов»¹⁰. Торжествами руководил некий Уилл Вайнсбери, исполнявший роль Князя Беспорядка; он бесстыдно попросил короля одолжить ему 5 (1500) фунтов. «Если вашей милости угодно будет дать больше, – лукаво добавил он, – я ничего вам не верну, а если ваша милость даст слишком мало, я попрошу еще!» Генрих решил, что это уморительно смешно¹¹.

Рождество во времена Тюдоров праздновали двенадцать дней, кульминация празднеств наступала 6 января, или в Двенадцатую ночь, на Богоявление. Пост заканчивался в канун Рождества; затем в течение двенадцати дней шли пиры, банкеты, представления, маскарады и увеселения под руководством Князя Беспорядка, или Главного Весельчака¹², со свитой из герольдов, магов и шутов, одетых в маскарадные костюмы. В это время при дворе чинопочитание уступало место веселью. Соблюдая средневековый обычай, Генрих VIII назначал мальчика епископом вместо своего старшего священника: в Виндзоре он однажды дал пареньку по имени Николас десять марок за выполнение этой роли.

На Рождество ко двору стекалось множество людей. Королевские дворцы, как и многие более скромные жилища, украшали ветками «падуба, лаврового дерева, побегами плюща и всем прочим, что в зимнее время могло быть зеленым»¹³; подданным часто дозволялось приходить и смотреть «красивые и яркие рождественские пантомимы»¹⁴. В очаге главного холла или приемного зала потрескивало огромное йольское бревно, собравшиеся пели рождественские гимны и танцевали, «к великой радости королевы и знати»¹⁵.

В эти дни устраивались пышные пиры. В Рождество к столу всегда подавали любимые всеми зимние блюда – студень из кабаньего мяса или свинины со специями и, возможно, жареных лебедей; но первым блюдом неизменно была голова кабана, «украшенная лавровым листом и розмарином», как пелось в старой песне, изданной в 1521 году королевским печатником Уинкином де Вордом. Для роскошного банкета на Двенадцатую ночь пекли особый пирог с сухофруктами в меду и специями. Внутрь клали горошину или фасолину; нашедший ее становился на ночь Царем Горохом или Королевой Фасолью. Однако из записей о платежах, делавшихся перед этим, становится ясно, что при дворе этих счастливчиков часто выбирали заранее, желая подстраховаться. На исходе Двенадцатой ночи лорд-стюард под пение хора Королевской капеллы приносил заздравный кубок с пряным элем, который подавал королю и королеве; затем его пускали по кругу¹⁶.

По случаю Рождества совершались торжественные богослужения. На протяжении рождественских праздников король каждый день слушал мессу в своей молельне, после чего отправлялся с процессией на утреню в Королевскую церковь, где фактически участвовал в службе. По мнению папского нунция, это было «весьма необычно», поскольку во время публичных молебнов Генрих обычно занимался делами¹⁷. Хор, как правило, пел «Gloria in excelsis»³⁷, за что король однажды наградил певчих 2 (600) фунтами стерлингов. На праздник Богоявления Церкви от имени королевы жертвовали золото, ладан и смирну.

Подарками обменивались не на Рождество, а на Новый год. Не только королева и члены семьи короля, но также каждый придворный и слуга преподносили государю подарки, самолично или через своего представителя, на красочной церемонии в зале для приемов. Дары – золотую и серебряную посуду, драгоценности и деньги – выставляли для всеобщего обозрения в буфетах или на столах, установленных на козлах. Королевские секретари вносили каждый предмет в список, после чего подарки отправляли в хранилище. Могущественнейшие вельможи соперничали друг с другом, преподнося королю самые ценные вещи или какие-нибудь новинки: кардинал Уолси регулярно дарил своему государю золотой кубок стоимостью 100 (30 000) фунтов стерлингов. В ответ Генрих дарил всем служителям двора, включая низших, посуду – например, кубки и чаши с королевским вензелем; все предметы подбирались в соответствии с рангом одариваемого.

В январе 1510 года Генрих устроил первый маскарад, которых впоследствии было множество. Однажды рано поутру он и одиннадцать его спутников переоделись Робин Гудом и разбойниками, натянув короткие куртки из зеленого сукна, производимого в городе Кендал (Кент), и скрыв лица под капюшонами. С луками, стрелами, мечами и небольшими круглыми щитами они ворвались в покои королевы, отчего Екатерина и ее дамы сильно «смешались». Тем не менее женщины согласились потанцевать с нежданными гостями, и только по окончании танца король и его приятели скинули капюшоны, открыв свои лица, к изумлению дам и веселью мужчин¹⁸.

В правление Генриха VIII наступило «бабье лето» эпохи рыцарства. Большую популярность приобрели турниры в бургундском стиле: их устраивали по случаю почти каждого придворного торжества или дипломатического визита, а также в мае и июне, чтобы участники совершили «почетные и полезные для здоровья упражнения»¹⁹ перед началом охотничьего сезона. На этих турнирах бились одни аристократы, поддерживая физическую форму в мирное время, так как король «не желал видеть молодых джентльменов неспособными к военным подвигам»²⁰. Турниры становились яркими общественными событиями, которые давали возможность Генриху и его придворным демонстрировать богатство и удаль перед иностранными послами. Успех на турнирной площадке был верным средством войти в милость к королю.

Существовали разные виды состязаний: «барьеры», когда противники сражались пешими на мечах, разделенные деревянной изгородью высотой по пояс, «по примеру Амадиса, Ланселота и других рыцарей древности»²¹; «турнэ» – бой на мечах между конниками; драматические схватки верховых рыцарей, вооруженных копьями, которые неслись друг на друга с противоположных сторон обнесенной деревянным частоколом площадки. В «тилтах» противники сражались попарно, а в «джоустах» – один на один. Участники турнира должны были обладать силой и храбростью, иметь верный глаз и отличное чувство времени, так как состязания представляли немалую опасность: некоторые бойцы получали ранения или даже погибали. Победить на турнире было почти так же престижно, как снискать славу на поле брани.

Именно на турнирах дух рыцарства получал наиболее явственное воплощение. Эти мероприятия сопровождались пышными живыми картинами и аллегориями, за которыми зрители наблюдали с крытых трибун. Участники помещали свои имена на «Древо Рыцарства»²² и могли прибыть в маскарадных костюмах (Генрих однажды появился в образе Геракла) на передвижных платформах для живых картин. Обычно участники и зрители двигались к площадке в составе большой процессии: во главе – конные маршалы турниров, за ними – пешие воины, барабанщики, трубачи, далее – лорды и рыцари, следовавшие по двое, все на конях, в пышной одежде, потом пажи, турнирные бойцы при оружии и, наконец, «его величество, в доспехах с головы до пят, окруженный тридцатью пешими джентльменами, облаченными в атлас и бархат»²³. Часто турниры продолжались по нескольку дней.

Сохранившиеся турнирные таблицы с записью очков, которые вели герольды, показывают, что баллы подсчитывали, ставя на листе вертикальные палочки и перечеркивая, а начисляли в соответствии с тем, какая часть доспехов противника была поражена: за удар по шлему полагался наивысший балл, за ним шел нагрудник и так далее²⁴. В «тилтах» конечной целью было сбить противника с коня или сломать его копье. Куртуазная любовь также играла свою роль. Рыцаря-победителя провозглашали чемпионом дня, и он получал награду от королевы или самой высокопоставленной из присутствовавших женщин. Бойцы на турнирах обычно бились за честь своих дам, дававших рыцарям в знак своей благосклонности шарфы, носовые платки и тому подобные предметы; те надевали их или помещали на видное место, выходя на площадку.

Король, будучи полным сил, молодым и храбрым, получал большое удовольствие от рыцарских подвигов²⁵. В шестнадцать лет, по свидетельствам современников, он упражнялся на турнирной площадке каждый день²⁶. Двенадцатого января 1510 года Генрих впервые публично участвовал в турнире. Они с Уильямом Комптоном появились на арене в Ричмонде, переодетые в костюмы, но поединок оказался яростным, и, когда Комптон в противоборстве с Эдвардом Невиллом был «сильно ранен и мог погибнуть», Генрих счел за лучшее покинуть поле битвы. Пока он уезжал прочь, кто-то знавший его секрет воскликнул: «Боже, спаси короля!» – после чего у Генриха не осталось иного выбора, кроме как «обнаружить себя». Присутствующие пришли в изумление – никто не помнил, чтобы король Англии участвовал в таком действе иначе как в качестве зрителя²⁷.

Комптон, к счастью, поправился, и Генрих продолжил блестяще выступать на турнирах, к вящему неудовольствию «старых отцов» из Совета, которые опасались, как бы он не поранился или, чего доброго, не убился. Чтобы успокоить их, король стал использовать специально изготовленные пустотелые копья, которыми нельзя было нанести слишком сильный удар. Но он все равно подвергал себя риску, «не имея ни уважения ни к кому, ни страха ни перед кем в мире»²⁸, и дважды, как мы увидим позже, едва не погиб.

Генрих был буквально одержим турнирами. Он регулярно тренировался, скакал с копьем наперевес, чтобы сбить с шеста надетое на него кольцо, отрабатывал удары на скаку по подвешенному к столбу щиту или чучелу, прикрепленному к вращающейся перекладине. Его любимыми противниками были Комптон, Невилл, Бекингем, но прежде всего – Брэндон, которому вскоре изготовили костюм для участия в поединках, схожий с королевским.

Уже в 1510 году Луис Карос отмечал: «Есть много молодых людей, кои преуспевают в этом виде воинского искусства, но среди них наиболее заметен, усерден и увлечен боями сам король, который никогда не упускает случая присутствовать на них»²⁹. В 1515 году венецианский посол сообщал, что Генрих бился на турнирах «восхитительно». В тот день король пригласил его вместе со свитой «посмотреть, как он участвует в поединках, и более тридцати раз на скаку сшибался с противниками, а однажды сбил с лошади лучшего турнирного бойца в королевстве [Брэндона?], опрокинул его лошадь и все прочее. Затем он снял шлем, подошел к окнам, возле которых мы были, разговаривал и смеялся с нами, к нашей великой чести и к удивлению всех свидетелей этого»³⁰.

В другой раз, одетый в «золотую ткань с поднятым ворсом», король «выглядел как святой Георгий во плоти», когда вступил на турнирную площадку³¹. В том же 1515 году Джустиниан с восторгом наблюдал, как в течение трех часов «король превосходил всех остальных, многократно потрясая копьем и сбив с коня одного из своих противников»³². Рисунок, где Генрих изображен во всеоружии, готовый вступить в поединок, хранится в Британской библиотеке.

Благодаря личному участию и энтузиазму короля английские турниры стали известны во всей Европе, где такие мероприятия считались крайне важными для обеспечения международного престижа королевства. Однако жизнь короля не состояла сплошь из геройства. В январе 1510 года Генрих отправился, во главе процессии, открывать первую в его правление сессию парламента в Вестминстере. Он выглядел великолепно в алой церемониальной мантии с горностаевой опушкой и длинным шлейфом. Король шел под пологом, который держали монахи Вестминстерского аббатства; перед ними шествовали аббаты в митрах, епископы, герольды, архиепископ Уорхэм, герольдмейстер ордена Подвязки, королевский жезлоносец и герцог Бекингем: последний нес церемониальную шапку, а его наследник, Генри Стаффорд, – церемониальный меч. Король прослушал мессу в аббатстве, сидя на троне, и вошел в зал парламента, где надел церемониальную шапку. Графы Оксфорд и Суррей встали слева от трона, и лорд-канцлер произнес речь³³.

Генрих с нетерпением ожидал рождения сына и наследника. Он заказал новый покров для купели, льняные полотенца для крещального обряда, роскошную колыбель, обитую алой златотканой парчой с вышитым королевским гербом, простыни для постели королевы, пеленки для заворачивания ребенка, кровати для кормилицы и качальщиц колыбели, а также треногое «кресло стенаний» для родов, похожее на современные родильные кресла с вырезом в сиденье, но обтянутое золотой парчой и снабженное позолоченной чашей для крови и последа³⁴.

Однако 31 января у королевы начались преждевременные роды; боль была такой, что она поклялась пожертвовать свой самый дорогой головной убор храму Святого Петра Мученика в Испании в обмен на счастливый исход. К сожалению, дочь родилась мертвой. Публичного объявления об этом не делали, и только через четыре месяца несчастная мать заставила себя сообщить королю Фердинанду о своей утрате. Хотя Бог не ответил на ее молитвы, она сдержала слово и отправила головной убор в Испанию³⁵.

Король скрыл свое разочарование и в масленичный вторник удивил придворных: впервые после постигшего его несчастья он публично принял участие в торжествах, создав новый прецедент. Это произошло в Вестминстере, на банкете в честь иностранных послов. Король и королева привели дам и дворян в зал парламента; Генрих лично проводил каждого гостя к его месту и только после этого сел рядом с Екатериной за высоким столом. Вскоре он поднялся, стал ходить вокруг столов и беседовать с женой и послами, а затем исчез вместе с графом Эссексом. Через некоторое время оба вернулись одетыми «на турецкий манер», с ятаганами в руках, с шестью джентльменами в прусских нарядах и факельщиками, черными, как мавры. Побыв некоторое время в этом образе, король опять удалился, потом появился в коротком багрово-синем дублете со вставками из золотой парчи. После этого он и другие джентльмены танцевали с дамами. Генрих встал в пару со своей сестрой Марией³⁶. С тех пор монарх не стеснялся выступать в роли устроителя зрелищ.

День святого Георгия, покровителя Англии и Благороднейшего ордена Подвязки, приходится на 23 апреля. Именно в этот день Генриха провозгласили королем, и он официально праздновал его как свой день рождения. Святой Георгий был его героем, а кавалером ордена Подвязки принц Генрих стал в возрасте четырех лет. Каждый год 23 апреля король устраивал заседание орденского капитула там, где находился сам, – не обязательно в Виндзоре. За тридцать семь лет его правления капитул двадцать четыре раза собирался в Гринвиче.

Основанный в 1348 году Эдуардом III орден Подвязки был главным, наиболее престижным объединением рыцарей в Англии, видоизмененным в подражание бургундскому ордену Золотого руна Эдуардом IV, который построил церковь Святого Георгия в Виндзоре, и Генрихом VII. Сын последнего, Генрих VIII, питавший страсть к старинным рыцарским ценностям и всячески подчеркивавший собственное величие, также уделял ему особое внимание.

Членами ордена были сам монарх и двадцать пять рыцарей-компаньонов, которые покидали его только в случае смерти или опалы. Назначение на освободившиеся места осуществлялось во время ежегодного капитула. Каждое заседание капитула сопровождалось великолепным пиром; в Виндзоре его устраивали в холле Святого Георгия. Рыцари надевали «синюю бархатную накидку с подвязкой на левом плече, подбитую белым сарканетом, [и] алые рейтузы на бедрах»³⁷. У каждого на ноге была голубая³⁸ шелковая подвязка с золотой пряжкой и вышитой розой Тюдоров (подвязка являлась старейшим знаком отличия ордена), а на шее – золотая цепь, вошедшая в обиход при Эдуарде IV или Генрихе VII. Генрих VIII в 1510 году постановил, что цепь должна состоять из двенадцати тюдоровских роз в окружении голубых подвязок, перемежающихся двенадцатью узлами с кисточками; на ней висел «Великий Георгий» – украшенный драгоценными камнями медальон с изображением святого, убивающего дракона. Рыцарям дозволялось носить знаки отличия только в День святого Георгия и во время больших придворных праздников, поэтому в 1512 году Генрих учредил «Малого Георгия» для ежедневного ношения. Этот медальон подвешивали на золотую цепочку или голубую ленту и иногда дополняли редкими камеями. Известно, что у короля имелось три «Малых Георгия»³⁹.

В восточной части нефа часовни, на замковом камне свода, изображен герб Генриха VIII, окруженный гербами рыцарей Подвязки; они же изображены на геральдических табличках. Легенда гласит, что слова, ставшие девизом ордена: «Honi soit qui mal y pense» («Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает»), впервые произнес Эдуард III, упрекнув придворных, засмеявшихся, когда подвязка его любовницы графини Солсбери упала на пол во время танца. Каким бы ни было реальное происхождение этой фразы, она стала личным девизом государя. Подвязку даровали в знак великого почета и дружбы иностранным правителям, таким как император Максимилиан I, который, по обычаю, ответил на этот знак внимания: в 1505 году Генрих, будучи принцем, стал кавалером ордена Золотого руна. Ганс Гольбейн запечатлел его с соответствующими знаками отличия на фреске в Уайтхолле (1537).

Впервые капитул ордена Подвязки при Генрихе VIII собрался в Гринвиче в 1509 году, но выборы новых членов отложили до мая в связи с кончиной прежнего короля. Полноценный капитул и пир состоялись в апреле 1510 года.

Майский день, изначально – языческий праздник плодородия, считался одним из главных торжеств года. При дворе по этому случаю всегда веселились, король «маёвничал» с большим размахом, и празднества длились до четырех дней. В «майское утро» все отправлялись «развлечься в леса и на луга»⁴⁰ – поборники нравственности не одобрили бы многого из происходившего там, – а позже устраивали спортивные состязания, скачки, рыцарские поединки и танцы вокруг майского дерева. После этого обычно подавали пирожные и сливки⁴¹. Первого мая 1510 года «его милость, будучи молодым и не желая проводить время в праздности, встал очень рано, чтобы принести цветы боярышника и зеленые ветки, сам свежий и роскошно одетый, и все его рыцари [были] в белом атласе… и каждый пошел со своим луком и стрелами в лес для стрельбы, и так они вернулись ко двору, каждый с зеленой веткой на шапке»⁴².

В том же месяце Генрих вновь появился на турнирной площадке в Гринвиче. «Король Англии почти каждый день развлекается, бегая по кругу, участвуя в конных и пеших боях. Два дня в неделю назначены для турнира, который будет продолжаться до праздника Св. Иоанна»⁴³.

Екатерина снова ждала ребенка, но есть свидетельства того, что Генрих уже не делил с ней ложе. Двадцать восьмого мая Луис Карос, чей отчет – судя по всему, основанный на придворных сплетнях – является единственным источником сведений об этом случае, сообщал:

Недавно случилось так, что две сестры герцога Бекингемского, обе замужние, жили во дворце. Одна из них – любимица королевы, а другая, как говорят, очень нравится королю, который ухаживал за нею. Иные же говорят, что виной всему не король, а молодой человек, его фаворит, по имени Комптон, который, как говорят, вел любовную интригу для короля, и это более правдоподобно, ибо король выразил большое неудовольствие тем, что я сейчас расскажу. Фаворитка королевы очень беспокоилась о своей сестре и позвала своего брата-герцога, своего мужа и мужа сестры, чтобы посоветоваться, как быть. В итоге, пока герцог находился в личных покоях сестры, которую подозревали в связи с королем, Комптон пришел туда, чтобы поговорить с нею, увидел герцога, который преградил ему путь, повздорил с ним, и герцог упрекнул его, наговорив много резких слов. Король был так оскорблен, что отругал герцога. В ту же ночь герцог покинул дворец и не возвращался несколько дней. Одновременно с этим муж той дамы ушел, увел с собой жену и поместил ее в монастырь за шестьдесят миль оттуда, чтобы никто не мог ее видеть.

Король, поняв, что виной всего стала сестра той дамы, фаворитка королевы, на следующий день после отъезда первой выгнал вторую из дворца и с нею – ее мужа. Полагая, что есть и другие женщины на службе у фаворитки, которые ходят по дворцу и тайком выслеживают каждое незаметное движение, чтобы донести королеве, король готов был удалить их всех, если бы не опасался слишком большого шума. После этого едва ли не весь двор понял, что королева сердится на короля, а король – на нее, и между ними разразилась буря. Королева не скрывает своего недоброжелательства по отношению к Комптону, и король очень сожалеет об этом⁴⁴.

У Бекингема было две сестры: Анна Стаффорд, жена сэра Джорджа Гастингса, позже графа Хантингдона, и Элизабет Стаффорд, жена Роберта Ратклиффа, лорда Фицуотера, обе – придворные дамы королевы Екатерины. Из отчета Кароса неясно, кто из них был предметом внимания короля, а кто – доносчицей, однако известно, что Комптон некоторое время состоял во внебрачной связи с леди Гастингс и позднее выстроил заупокойную часовню, где ежедневно возносились молитвы о ее душе и о посмертном благополучии членов его семьи⁴⁵; резонно предположить, что именно она дала повод к скандалу. Однако из письма Кароса складывается впечатление, что в тот момент Комптон являлся посредником между королем и упомянутой дамой. Карос держался именно такого мнения, и, если бы все было иначе, королева, конечно, не разгневалась бы так сильно, хотя в любом случае расстроилась бы из-за публичного позора, постигшего близкую к ней даму: это бросало тень на ее собственную честь и репутацию. Раз придворные дамы шпионили за королем, значит у Екатерины уже тогда имелись подозрения.

Видимо, король не успел зайти так далеко, как хотел, к тому времени, когда все раскрылось, чем отчасти объясняется его ярость. Он проявил характерную для себя щепетильность; во внебрачных отношениях с женщинами Генрих старался соблюдать величайшую осмотрительность, и поэтому сохранившиеся свидетельства о его любовных похождениях в лучшем случае фрагментарны. Немногие известные факты позволяют предположить, что Генрих обычно искал развлечений на стороне, когда его жены были беременны и интимные отношения между супругами ставились под запрет, особенно в связи с тем, что будущность его династии с течением времени подвергалась все большей угрозе. Подтверждается мнение о том, что Генрих относился к совокуплению в браке по большей части как к средству обретения потомства и считал, что мужчина должен искать удовольствие не в супружеской постели.

История с сестрами Стаффорд стала для Екатерины унизительным уроком и показала ей, что перечить супругу в таких случаях бесполезно. Как многие мужчины в то время, Генрих полагал, что имеет право ухаживать за другими женщинами, но при этом ожидал от жены безупречной чистоты. Вскоре Екатерина поняла: чтобы сохранить достоинство и избежать оскорбительных публичных ссор, лучше закрывать глаза на внебрачные похождения супруга и быть благодарной ему за то, что он не позорит ее, открыто выказывая свою страсть.

Несомненно, у Генриха были увлечения. Свидетельства о них весьма отрывочны, но, взятые вместе, дают убедительную картину. В 1515 году Джустиниан говорил, что Генрих «не подвластен никаким порокам»⁴⁶, однако французский посол в Риме тогда же утверждал, что король – «юнец, [который] не интересуется ничем, кроме девушек и охоты, и транжирит почем зря отцовское наследство»⁴⁷: это вызвало большое неудовольствие английского посла при папском дворе, считавшего такие слова неуважительными по отношению к своему государю. Джордж Уайетт, внук Томаса Уайетта, придворного поэта Генриха, сообщает, что король бросил ухаживать за одной дамой, когда его друг, сэр Фрэнсис Брайан, проявил к ней интерес. Вероятно, Генрих также пользовался благосклонностью Элизабет, прекрасной сестры Брайана, которая была замужем за сэром Николасом Кэрью, тоже придворным и фаворитом короля; Генрих подарил ей «немало прекрасных бриллиантов и жемчугов и бесчисленное множество драгоценностей» – все это, строго говоря, являлось собственностью королевы⁴⁸. Около 1528 года король увлекся ветреной миссис Амадас, женой Роберта Амадаса, хранителя Сокровищницы; эта дама, подверженная истерикам и странным видениям, не скрывала того, что Уильям Комптон предоставил свой дом на Темз-стрит для их свиданий⁴⁹. Это делает правдоподобным утверждение Кароса о том, что в истории с леди Стаффорд Комптон действовал по поручению Генриха.

В 1533 году Реджинальд Поул, двоюродный брат короля, заявил, что Анна Болейн, отказываясь спать с Генрихом, помнила о том, «как скоро он пресыщался теми, кто становился его любовницами»⁵⁰. Врач короля Джон Чеймбер описывал его как «чрезвычайного любителя женщин», склонного к «похотливым фантазиям»⁵¹. Даже Уильям Томас, автор хвалебной биографии Генриха, написанной незадолго до его смерти, признавал: «Нельзя отрицать, что он был человеком очень чувственным, и неудивительно, ибо, хотя отец обучил его всевозможным наукам, позже он стал предаваться всяческому разгулу и чрезмерной любви к женщинам».

Враги Уолси попрекали его тем, что он – «королевский сводник, показывает ему, какие женщины превосходнее всего и имеют наилучший цвет лица⁵², и хотя тот решительно отвергал это обвинение, оно не лишено оснований. Позже один автор-католик утверждал, что „король Генрих предавался трем печально известным порокам – распутству, алчности и жестокости, но два последних проистекали и вырастали из первого“»⁵³. Придворный Елизаветы сэр Роберт Нонтон позже повторял слова, ставшие к тому времени общим местом: Генрих никогда не щадил ни мужчину, на которого гневался, ни женщину, которую желал⁵⁴.

Сам же Генрих считал себя образцом добродетели, и многие полагают, что он действительно был им в сравнении с другими правителями, такими как Эдуард IV и Франциск I. Разгадка состоит в том, что Генрих отличался чрезвычайной скрытностью и, пускаясь в любовные похождения, проявлял гораздо большую осмотрительность, чем другие короли. У каждого из царственных супругов имелись свои апартаменты, и Генрих посещал ложе королевы только по собственной инициативе, что заметно облегчало поддержание тайных связей. Несмотря на утверждение Поула, некоторые любовные истории Генриха, как мы увидим, продолжались годами. Есть сведения, что он селил своих любовниц в Гринвичском замке, известном прежде как Крепость герцога Хамфри³⁸, который в 1526 году подновили по его приказу и переименовали в Майефлор – «Болотный цветок»⁵⁵.

Генрих никогда не был грубым в своих речах и не любил скабрезных шуток. Однажды, путешествуя по воде в Гринвичский замок, дабы навестить «прекрасную даму, которую он любил и поселил в башне посреди парка» (кто это такая, мы не знаем), король, «будучи склонен к веселью», предложил сэру Эндрю Флэммоку завершить стих для него. Генрих начал:

Внутри этой башни
Живет милашка,
По ком мое сердце вздыхает…

На что Флэммок, чуждый возвышенных чувств, ответил:

В час, что назначен,
Она ссыт, не иначе,
И газы громко пускает.

Генрих был так оскорблен, что выпалил: «Пошел вон, негодяй!» – и прогнал этого человека с глаз долой⁵⁶. В 1542 году сэр Уильям Пэджет решил принести извинения королю за то, что ему пришлось сообщить о «неприличном» заявлении Франциска I: дескать, тот скорее «сделает свою дочь шлюхой в борделе», чем встретится с императором в бою⁵⁷.

Эта глубокая щепетильность проявлялась и в других ситуациях. Генрих, который аннулировал три своих брака, гневно осуждал сестру Маргариту, когда та развелась со своим супругом, чтобы выйти замуж за другого мужчину. Он был суров с проститутками, которые следовали за его армией, и неумолимо уничтожил публичные дома, которые веками уродовали саутуаркский берег Темзы.

Порой Генрих открыто демонстрировал свое отношение к женщинам, которых любил, но никогда не ставил их в неловкое положение. Кое-кто отмечал, что он не был вдохновенным или романтичным любовником, однако письма Генриха к Анне Болейн, которые будут процитированы ниже, доказывают его способность испытывать глубокую страсть и проникновенные чувства. То, что Анна не подпускала его к себе по меньшей мере шесть лет, вовсе не говорит о недостатке пыла у Генриха: как настоящий рыцарь и джентльмен, он не мог прибегать к насилию.

Король признал только одного своего внебрачного ребенка, хотя, по слухам, их было гораздо больше. Вероятно, дело в том, что он был удачлив или осторожен, хотя некоторые авторы объясняют отсутствие у Генриха многочисленного побочного потомства его низкой способностью к оплодотворению, оставляя без внимания тот факт, что первые две жены регулярно беременели от него. Кроме того, высказывалось предположение, что Генрих, расторгший два брака как кровосмесительные и, следовательно, незаконные⁵⁸, был жертвой эдипова комплекса. На самом же деле его заявления в обоих случаях были вполне обоснованными, и нам слишком мало известно о его отношениях с матерью, чтобы делать подобные выводы.

Один из рассказов о короле выглядит явно апокрифичным. Уильям Растелл, племянник сэра Томаса Мора, и изгнанник-иезуит Николас Сандер, который в 1585 году создал трактат в католическом духе, осуждавший Генриха и его вторую жену Анну Болейн, утверждали, будто Анна – плод раннего романа короля с ее матерью Элизабет Говард. Об этом, безусловно, говорили при дворе, и в 1535 году член парламента сэр Джордж Трокмортон прямо обвинил Генриха в «шашнях» как с матерью Анны, так и с ее сестрой Марией.

«С матерью – никогда», – заявил Генрих. «И с сестрой – никогда», – солгал Кромвель⁵⁹, готовый поддержать короля и, должно быть, прекрасно знавший, что у того был роман с Марией Болейн (о чем подробнее рассказывается ниже). Однако в момент зачатия Анны Генриху, вероятно, не исполнилось еще и десяти лет, так что он не мог быть ее отцом. Тем не менее не стоит забывать, что нет дыма без огня. Хотя Генрих отрицал связь с леди Болейн, нельзя исключать, что она имела место, когда он был подростком.

14
«Скорее божественные, чем человеческие»

В июле 1510 года, совершая ежегодный объезд страны, Генрих сделал первую остановку в замке Виндзор. Одна из старейших королевских резиденций, построенная Вильгельмом Завоевателем около 1070 года, в XII веке была превращена в мощную крепость Генрихом II. Королевские покои Плантагенетов, расположенные вокруг трех внутренних дворов в Верхнем оборонительном поясе (на месте современных государственных апартаментов), все еще использовались, хотя Эдуард III расширил и модернизировал их в XIV веке, создав впечатляющий холл Святого Георгия (тогда длина его была наполовину меньше, чем сейчас) с крутой деревянной крышей и личной часовней в одном конце. Эдуард IV реконструировал королевские покои, добавив, в частности, Большую сторожевую палату. При Генрихе VII возвели башню с роскошными помещениями, эркерными окнами и плоскими кессонными потолками, которые украшали четырехлистники и розы. На первом этаже этой башни, сильно перестроенной, сейчас находится Королевская библиотека. В комнате, примыкавшей к спальне короля, висела картина, изображавшая осаду Родоса мальтийскими рыцарями в 1480 и 1522 годах1. В расположенных рядом покоях королевы имелась комната, потолок которой был украшен маленькими зеркальцами2. Снаружи были сад – о нем мы знаем очень мало – и виноградник.

В то время Виндзор был, по сути, средневековым замком, а не тюдоровским дворцом. Из-за этого Генрих пользовался им реже, чем более современными резиденциями, и приезжал туда только в теплые месяцы, когда охотился в Главном парке и Виндзорском лесу. Из крупных работ, проведенных там по его инициативе, заслуживает упоминания только перестройка главных ворот в 1510–1511 годах; на них поместили герб Генриха и гранат, эмблему Екатерины Арагонской. Кроме того, по желанию короля был сооружен теннисный корт – вероятно, тот, что располагался у подножия Круглой башни: его можно видеть на изображениях замка, cделанных в XVII веке³.

Эдуард IV в 1475 году начал возводить церковь Святого Георгия. Строительство продолжилось при Генрихе VII, который переделал прилегающую к ней часовню Девы Марии, и завершилось при Генрихе VIII, в 1528 году. Это сооружение – один из лучших в Англии образцов позднего перпендикулярного стиля. Храм славится великолепными каменными сводами и потрясающими витражными окнами, на одном из которых изображены 75 фигур – святые, рыцари и короли. На хорах стоят чудесные скамьи для рыцарей ордена Подвязки. В церкви похоронены герои войн Алой и Белой розы – Генрих VI и Эдуард IV. Генрих VIII велел соорудить над поминальной часовней Эдуарда IV богато украшенную резьбой молельню с деревянным эркерным окном, из которого королева Екатерина могла наблюдать за службами и церемониями ордена Подвязки; ее эмблема – гранат – вплетена в резной узор.

Находясь в Виндзоре, король расточал свою энергию, «ежедневно занимаясь охотой, пением, танцами, борьбой, метанием железной палки, игрой на блокфлейте, флейте [и] вёрджинеле, а также сочинением песен и написанием баллад; еще он составил две прекрасные мессы, каждая в пяти частях, которые часто исполняли в его часовне, а после этого в разных других местах»⁴.

Как все Тюдоры, Генрих страстно любил музыку, которая в то время уже стала неотъемлемым атрибутом королевского величия. Музыка присутствовала в его жизни постоянно: везде, куда он направлялся публичным или частным образом, на важных государственных церемониях, во время прибытия и отъезда и особенно за трапезой играли менестрели, пел хор, звучали фанфары. Умение исполнять и сочинять музыку считалось важным для придворных, многие из которых были хорошими композиторами, музыкантами и певцами. Приятный голос мог стать решающим достоинством претендента на службу в Личные покои. Многие аристократы содержали собственные оркестры; музыканты размещались на галерее для менестрелей, над трапезной.

Иностранцы с восторгом отзывались о музыке, которую слышали при английском дворе, о красивых голосах хористов и виртуозной игре исполнителей: по их словам, английский двор в этом смысле выгодно отличался от французского, где главный певец не мог читать ноты, даже когда бывал трезв.

Бóльшая часть музыкальных произведений создавалась по благословению Церкви, и именно в XVI веке английская духовная музыка, благодаря нескольким одаренным композиторам, находившимся под покровительством короля, достигла новых высот, став величественной и выразительной. Многие произведения имели форму мотетов – хоровых пьес в нескольких частях, которые исполнялись на латыни и были предтечами гимна.

Развивалась и светская музыка, популярность которой росла. Камерная музыка зародилась именно при Тюдорах, но записанных нотами произведений, созданных до того, как в правление Елизаветы появился мадригал, сохранилось мало. В начале века английские композиторы по-прежнему подражали Джону Данстейблу (ум. 1453) с его торжественным стилем. Однако на развитие музыкального искусства воздействовали факторы, эффект которых сложно оценить: интерес Генриха к музыке и его щедрое покровительство иностранным музыкантам, таким как семья итальянцев Бассано⁵ и лютнист Филип ван Вильдер. Это вело к тому, что ситуация менялась – росло влияние новых музыкальных форм, зарождавшихся во Фландрии, Франции и в Италии. При Генрихе VIII английская музыка перешла от формального средневекового стиля к более сочному и разнообразному. В начале эпохи Тюдоров музыка по большей части была полифонической. Однако традиционные баллады оставались очень популярными, их сочинял сам Генрих, не одобрявший, однако, использования таких произведений в целях политической пропаганды.

Музыка начала XVI столетия была не такой сложной, как в последующие века. От того периода сохранилось всего несколько инструментов, а листы с текстами музыкальных произведений имеют мало пометок, позволяющих судить о мелодии, поэтому современным музыкантам приходится «переосмысливать» каждый фрагмент для исполнения тогдашней музыки на реконструированных инструментах; иногда это сопряжено с разгадыванием загадок. Музыкальные инструменты не подвергались тонкой настройке, и современный звукоряд сформировался только к концу XVI столетия. При Генрихе VIII, в 1530 году, печатник Уинкин де Ворде издал первый в Англии сборник музыкальных произведений – светских хоровых песен с партиями для нескольких голосов⁶.

Духовная музыка при дворе была заповедной территорией хорошо обученного, первоклассного хора Королевской капеллы, который ежедневно исполнял мессы и регулярно пел для короля, особенно когда тот хотел произвести впечатление на гостей. Первое известное выступление хора для Генриха состоялось в 1510 году в Уайтхолле (Вестминстер)⁷. В 1515 году король пригласил Джустиниана присутствовать на мессе в королевской церкви. Потрясенный итальянец писал, что она была «великолепно спета хористами его величества, чьи голоса воистину скорее божественные, чем человеческие. Они не читали нараспев, а пели как ангелы, что же до контрбасов, не думаю, что где-нибудь в мире есть равные им»⁸.

В хоре числилось около дюжины мальчиков-хористов, которых подыскивали сам король и Уильям Корниш, руководитель капеллы. Начиная с правления Ричарда III способных детей забирали из школ при соборах и церковных хоров: ожидалось, что они посвятят свою жизнь совершенствованию голоса и научатся играть хотя бы на одном инструменте. Ребенок, которого Генрих купил в 1516 году у какого-то незнакомца за 40 (12 000) фунтов стерлингов, вполне вероятно, был выбран за свои музыкальные способности⁹.

Хористы жили вместе с руководителем капеллы, обязанным обучать их пению григорианских хоралов в унисон, а также гармонии. При хоре не было постоянного органиста, и «дети» часто пели без аккомпанемента. В капелле состояли и взрослые хористы – постоянные джентльмены хора, мужчины, которые не утратили голос при его ломке в подростковом возрасте; они по очереди играли на органе. Мальчикам, которые больше не могли петь по причине изменения голоса, находили другие должности и места в университете. От каждого члена Королевской капеллы, вероятно, требовали участия в придворных развлечениях или сочинении музыки. Бóльшую часть произведений, которые исполняла капелла, писали ее участники, особенно Роберт Фейрфакс и Уильям Корниш, а позднее – великий Томас Таллис.

Хор Королевской капеллы и хористы Уолси по-дружески соперничали друг с другом. Король – а может, и Корниш – однажды устроил состязание между ними, после которого Генрих заявил, что певцы Уолси «держались более уверенно». Тот счел себя обязанным ответить государю, что «юный Робин» – мальчик с «самым изящным дискантом»¹⁰.

Король содержал двадцать пять профессиональных светских музыкантов и певцов¹¹, платя им хорошее жалованье. Среди них были иностранцы, которых он уговорил приехать в Англию: благодаря своему мастерству они задали музыкальные стандарты для двора. Кроме того, король держал на службе традиционных менестрелей во главе с Хью Вудхаузом, начальником королевских менестрелей. Не менее восемнадцати из них приехали из Фландрии, Германии, Франции или Италии; они получали по 4 шиллинга (5 фунтов стерлингов) в день¹². Один, Роберт Рейнольдс, был уэльсцем; еще об одном, Гансе Нагеле, известно, что он шпионил в пользу короля Франции¹³. Все королевские музыканты числились служителями Покоев, но лишь несколько самых привилегированных, составлявших «Королевскую музыку»¹⁴, имели доступ в личные покои Генриха, где развлекали его в часы досуга. Остальные работали только в приемном зале.

На рисунке, приписываемом Гансу Гольбейну, изображены пятеро королевских музыкантов на балконе: один дует в трубу, другой играет на сакбуте¹⁵, остальные – на блокфлейтах¹⁶. На еще одной иллюстрации того времени – из Псалтири Генриха, датированной примерно 1540 годом¹⁷, – запечатлена группа музыкантов, играющих на дудке, тамбурине, трубе, арфе и дульцимере³⁹. Такие ансамбли называли консортами (староанглийское слово для «концерта»), они состояли из 4–6 музыкантов. В полный консорт входили инструменты из одной группы, например виолы, в «дробленый» – из разных¹⁸, и именно «дробленый» предпочитали слушать во время придворных развлечений на воздухе.

Из примерно шестидесяти королевских музыкантов и менестрелей, получавших жалованье согласно платежной ведомости, шестнадцать были трубачами¹⁹; в 1509 году некий мистер Питер числился начальником трубачей. Филип ван Вильдер, Дзуан Пьеро из Венеции и одаренный Патрек были главными лютнистами короля, «Слепец Мор» – его арфистом, а Джеймс Хилл – одним из любимых певцов; Генрих держал его при себе почти до самого конца правления.

Филипа ван Вильдера можно считать одним из самых известных музыкантов того времени. Отдавая должное мастерству этого замечательного лютниста, король назначил его джентльменом Личных покоев и платил ему больше, чем любому другому придворному исполнителю. Ван Вильдер не только играл на лютне, но и писал песни, следил за состоянием музыкальных инструментов Генриха, отвечал за других музыкантов, служивших в Покоях, собрал группу «поющих мужчин и детей» и при этом находил время для того, чтобы учить музыке королевских детей²⁰.

Многие музыканты стремились попасть ко двору, но везло не всем. Печальная история произошла с венецианцем Дзуаном да Лезе, который умело играл на клавицимбалах, инструменте типа дульцимера. Он не сомневался, что король Англии пожелает воспользоваться его услугами и вознаградит соответствующим образом, а потому в 1525 году приобрел лучший инструмент, какой можно было купить за деньги, и отправился в Англию, где получил возможность сыграть для короля. Однако Генрих лишь поблагодарил его и отослал прочь, дав небольшой кошель с деньгами. Придя в отчаяние, да Лезе покончил с собой²¹.

Ни один другой английский монарх не выказывал такой склонности к музыке, как Генрих VIII. Он действительно обладал музыкальными способностями, «чисто» (то есть хорошо)²² пел тенором. Современники отмечали высоту его голоса: в 1540 году о Марии, дочери Генриха, сказали, что «у нее более мужской голос для женщины, чем у ее отца – для мужчины»²³. В эпоху, когда большинство людей исполняли музыку по слуху, Генрих «пел по книге, глядя в нее»²⁴. Однажды он заплатил 20 (6000) фунтов стерлингов Роберту Фейрфаксу за книгу «песен с пометками», то есть музыкальных произведений, записанных при помощи нотации²⁵.

Окруженный музыкантами-любителями из числа аристократов, король нередко проводил досуг, музицируя в своих личных покоях. Но, судя по всему, на публике никто из них не выступал – «джентльмен, поющий перед всеми, роняет свое достоинство»²⁶. Наибольшей популярностью пользовались композиции короля и хоралы, сочиненные Фейрфаксом, особенно «Узрите семя государя». Похоже, вокальную музыку исполняли охотнее и чаще, чем инструментальную, и певцы обычно выступали группами, а не сольно²⁷. В Британской библиотеке хранится рукопись состоящего из двух частей двойного канона, написанного в 1516 году в честь Генриха VIII²⁸. Одна из любимых придворных песен – «Владыка мой государь» – прославляла удаль короля на турнирах. Известно, что Генрих любил исполнять дуэтом с сэром Питером Кэрью «песни свободного человека»: «Как лежал я на бережку», «Как гулял я по лесу по дикому»²⁹.

Король был «хорошим музыкантом»³⁰ и, по словам Себастьяна Джустиниана, играл «почти на всех инструментах», особенно искусно – «на лютне и вёрджинеле»³¹, но, кроме того, на регале (разновидность переносного органа), блокфлейте и корнете³². На иллюстрации в Псалтири Генриха он изображен с арфой³³.

В игре на музыкальных инструментах король упражнялся «день и ночь»³⁴. За его обширной коллекцией следил хранитель королевских инструментов. В 1515 году секретарю Джустиниана Никколо Сагудино показывали комнату, «где находились несколько органов, вёрджинелов, флейт и других инструментов»³⁵.

На момент смерти Генриха его коллекция включала 5 волынок, 19 виол, 20 регалов, 14 вёрджинелов, 2 клавикорда, 26 лютней, 65 флейт, 7 лир³⁶, 15 шомов³⁷, 10 сакбутов и 154 блокфлейты³⁸. Некоторые были украшены драгоценными металлами и камнями, большинство хранилось в чехлах и футлярах из кожи или бархата.

Генриха очень занимал процесс изготовления музыкальных инструментов, и он охотно знакомился с новинками. В 1542 году король послал в Вену за парой барабанов в турецком стиле, на которых можно было играть, сидя на лошади, а позже приобрел «вёрджинел, который приводится в действие с помощью колеса, и на нем не нужно играть»³⁹. Предположительно, этот инструмент работал по принципу шарманки, имея внутри валик со штифтами.

Король также был «прекрасным» композитором⁴⁰. Тридцать три его сочинения, включая тринадцать инструментальных пьес и двадцать трех- или четырехчастных народных песен, таких как «Досуг в честной компании», «Растет зелен остролист», «Увы, чего не сделать для любви?» и «Куда излить душевну муку?», вошли в так называемую Рукопись Генриха VIII; напротив каждой из них стоит приписка (сделанная не Генрихом, а, вероятно, одним из его джентльменов): «Король, H. VIII»⁴¹. В свое время рукопись хранилась у сэра Генри Гилдфорда, ревизора Придворного хозяйства. Все эти произведения созданы в средневековой манере и, возможно, относятся к ранним годам правления Генриха. Подробное исследование показало, что некоторые из них, в том числе популярная фламандская мелодия «Taunder Naken», являются переложениями сочинений других композиторов. Единого мнения относительно их достоинств нет, современные слушатели настроены более критически, чем придворные Генриха. Тем не менее в то время песням Генриха аплодировали и они приобрели широкую известность. В 1521 году доктор Джон Лонгленд, лорд – главный податель милостыни, взял песню «Досуг в честной компании» темой для проповеди.

Королевские «добрые мессы», о которых упоминает Эдвард Холл, к сожалению, утрачены. Единственное сохранившееся произведение Генриха в духовном жанре – трехчастный мотет «Quam pulchra es» («Как ты прекрасна»). Ранее считалось, что король является также автором мотета «О Бог, создатель всех вещей», но его почти наверняка сочинил либо Уильям Манди, джентльмен капеллы королевы Елизаветы, либо Джон Шеперд, органист оксфордского Колледжа Магдалины. Генриху не принадлежат и «Зеленые рукава»: эта песня относится, вероятно, к елизаветинскому времени, и в ее основе лежит итальянский стиль композиции, который пришел в Англию уже после смерти короля⁴².

Из Виндзора Генрих отправился в Уокинг, «где состоялись и поединки, и турниры»⁴³. Генрих VII получил построенный в XV веке дворец Уокинг от Маргарет Бофорт в 1503 году и потратил 1400 (420 000) фунтов стерлингов на то, чтобы превратить его в роскошную королевскую резиденцию, которую его сын частично переделал и расширил в 1515–1516 годах. Помещения располагались вокруг внутреннего двора. В здании имелись галерея с крытой аркадой под ней – обе выходили на реку Уэй, – домовая церковь, гейтхаус, просторные королевские покои с эркерными окнами, главный холл, созданный в 1508 году и остекленный королевским стекольщиком Бернардом Флауэром в 1511 году. Около дворца были разбиты сады, собственный и фруктовый, а прилегавший парк служил охотничьим угодьем. В 1537 году появилась дорожка для игры в шары⁴⁴.

«Остальная часть тура по стране прошла в выездах на охоту, в том числе соколиную, и стрельбе»⁴⁵. Король заехал в Гемпшир и Вайн, поместье сэра Уильяма Сэндиса, рядом с Бейзингстоуком. Сэр Уильям, в то время сорокалетний, известный и верный королю придворный, был женат на племяннице сэра Реджинальда Брея, твердо поддерживавшего Генриха VII еще до его восшествия на престол. Король любил охотиться вместе с Сэндисом, который также исполнял должность смотрителя королевского охотничьего дома в Истхэмпстеде, в двенадцати милях от Вайна. Хозяин поместья явно пользовался симпатией Генриха – впоследствии тот нанес ему еще два визита.

Из Вайна король поехал на юг, в Саутгемптон, а потом, уже в сентябре, – на восток, посетив августинский монастырь XII века в Саутвике, где совершил приношение в храме Богоматери. Это было первое из паломничеств Генриха к святыням, таким как гробница Томаса Бекета в Кентербери, церковь Богоматери Уолсингемской, церковь Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве, церковь Бригитты Сионской, чудотворный черный крест в аббатстве Уолтем и даже место упокоения неканонизированного Генриха VI в Виндзоре. В Книге платежей Генриха VIII записаны огромные суммы, пожертвованные королем этим и другим святым местам⁴⁶.

На протяжении более чем половины своего правления Генрих оставался верным сыном Римско-католической церкви. Его набожность была общеизвестной, а благие дела – бессчетными: ежегодно от имени короля раздавали милостыню на 156 (46 800) фунтов стерлингов. Генриху доставляли большую радость зримые образы его религии, обряды и церковные службы. Самшитовые четки Генриха с резными бусинами, на одной из которых изображен его герб, хранятся в Чатсуорте⁴⁰.

Как и все монархи от Эдуарда II до королевы Анны, Генрих VIII «лечил прикосновением королевскую напасть», то есть золотуху. Кроме того, каждую Страстную пятницу вступали в действие силы, дарованные свыше королю, помазаннику Божьему на земле: он благословлял сделанные из монет «кольца от судорог» и оставлял их в церкви, после чего обереги раздавали тем, кто страдал от судорог, эпилепсии, паралича, ревматизма и хотел облегчить родовые муки; люди надеялись, что благословение монарха принесет исцеление или снимет боль. В ту же пятницу «его милость король полз к Кресту от дверей церкви, и священник служил мессу, преклонив колени перед его милостью, стоявшим на коленях»⁴⁷. Слуги умягчали королю путь, подкладывая подушки⁴⁸.

Накануне Страстной пятницы, в Чистый четверг, король принимал участие в омовении ног беднякам – церемонии, восходившей к Темным векам: насколько известно, впервые ее провел король Иоанн в 1210 году. Подражая Христу на Тайной вечере, Генрих – запасшийся полотенцем, тазом и букетиком душистых цветов для защиты от инфекции, в просторном белом фартуке, – становился на колени, чтобы омыть, вытереть, осенить крестом и поцеловать ноги бедняков, число которых равнялось числу лет его жизни; чтобы королевский нос не испытал неприятных ощущений, эти ноги предварительно оттирал от грязи йомен Прачечной. Затем король одаривал бедняков хлебом, рыбой, вином и одеждой, а также раздавал красные и белые кошельки с деньгами. На церемонии присутствовали лорд-камергер, джентльмены Королевской капеллы и йомены стражи. Королю часто помогал кардинал Уолси. Само название церемонии на английском, «Maundy», происходит от латинского «mandatum»: это слово обозначает наказ любить друг друга, который Христос дал своим ученикам. Королевы – жены Генриха – также раздавали дары и совершали благие дела в Чистый четверг⁴⁹.

Обладая чуткой совестью и желая быть примером добродетели, Генрих усердно заботился о благополучии своей души. Он был «очень религиозен и ежедневно слушал три мессы, когда охотился, а в другие дни иногда и пять», и, кроме того, обычно присоединялся к королеве на вечерне и повечерии⁵⁰. Эти службы проводили домашние священники в личной молельне короля. Только в воскресенье, день причастия, и по праздникам монарх присутствовал на мессах в королевской церкви⁵¹; если же он посещал там ежедневные богослужения, то обычно работал, сидя на своей личной скамье⁵². Еще во времена Генриха III эту скамью установили на галерее, нависавшей над церковью, лицом к алтарю: туда попадали по винтовой лестнице в конце галереи или по коридору из соседней «праздничной» молельни – Генрих пользовался ими, если хотел спуститься и участвовать в богослужении⁵³. В Черной книге ордена Подвязки (1534) есть иллюстрация, изображающая короля в его молельне: он стоит перед алтарем, преклонив колени, на мягкой молитвенной скамье, под синим с золотом балдахином⁵⁴.

Генрих строго придерживался церковного вероучения, яростно выступал против ереси и без колебаний сжигал тех, кто, по его мнению, подрывал устои Церкви своими пагубными взглядами. Тем не менее он любил богословские споры. Эразм, посвятивший свой латинский перевод Нового Завета Генриху и Екатерине⁵⁵, сообщал, что король «всякий раз, когда освобождается от своих политических занятий (и, вероятно, от охоты. – Примеч. автора), читает или дискутирует замечательно вежливо и невозмутимо», никогда не поступаясь своим королевским достоинством⁵⁶. Однако время от времени создавалось впечатление, будто Генрих считает себя более сведущим в богословии и толковании Писания, чем его епископы. Действительно, он был для них более чем достойным партнером по диспутам, так как «превосходил всех королей своими познаниями не только в теологии, но и в философии»⁵⁷. Генрих был прекрасно знаком с трудами Отцов Церкви и другими благочестивыми сочинениями, мог цитировать тексты наизусть; его пространные заметки на полях книг и сейчас можно увидеть на экземплярах, сохранившихся до наших дней.

Богослужения при дворе проводила Королевская домашняя церковь. Это было целое учреждение, имевшее в штате 26 священников и клерков, 20 джентльменов, клерка молельни (отвечавшего за приготовления к службам, проводимым в личной молельне короля)⁵⁸, сержанта Ризницы, проповедника, чтеца из Апостола, двух йоменов церкви, 13 менестрелей, стражника, 12 хористов и их наставника⁵⁹. Впервые эта служба появилась в XII веке как Домашняя церковь короля, или Придворная церковь, для обеспечения духовного благополучия монарха. С 1312 года ею руководил старший священник, который отчитывался перед самим архиепископом Кентерберийским. Королевская домашняя церковь проводила ежедневные богослужения для всего двора в королевских церквях и часовнях, а когда монарх объезжал страну или перебирался во второстепенную резиденцию, он брал с собой кое-кого из ее служителей. Содержание Королевской домашней церкви обходилось Генриху в 2000 (6 миллионов) фунтов стерлингов ежегодно.

При богослужениях, естественно, использовалась латынь, и единственной дозволенной версией Библии являлась латинская Вульгата. Имелось множество праздников в честь святых, которые отмечались с разной степенью торжественности. Церковь признавала семь таинств: крещение, конфирмацию (миропомазание), брак, рукоположение, покаяние, евхаристию и соборование. Епископы носили роскошные облачения, включая митры с драгоценными камнями – такую можно видеть, например, на гольбейновском портрете архиепископа Уорхэма, – и жили по-королевски.

Дело осложняется тем, что было несколько церквей и часовен, называвшихся «королевскими»: в Тауэре, Вестминстере, Элтеме, Гринвиче, Хэмптон-корте, Уайтхолле и Сент-Джеймсском дворце. Каждая придворная церковь отличалась богатым убранством: великолепные витражи, стенные росписи, статуи Богородицы и святых. Алтарная преграда с большим резным изображением распятого Христа отделяла неф от алтаря, куда разрешалось входить только духовенству. На алтаре, покрытом расшитой по переднему краю пеленой, стояли Распятие и, возможно, священные реликвии в украшенных драгоценными камнями раках; над ними висел ларец, называемый «pyx», – дарохранительница, в которой находилась гостия. В большинстве королевских церквей имелись великолепные органы. Король проявлял к ним большой интерес. В 1514 году он нанял на службу органного мастера Уильяма Льюиса⁶⁰, а позже выделил ему помещение для мастерской во дворце Брайдуэлл⁶¹. Вероятно, именно Льюис в 1538 году изготовил орган для королевской церкви в Хэмптон-корте⁶².

1.Главный холл – основное помещение средневекового дворца или замка, иногда даже отдельно стоящее здание, центр социальной жизни не только для хозяев, их домочадцев и слуг, но и всего местного сообщества, где, помимо ежедневных трапез, проходили все значимые события. Главный холл, как правило, отличался внушительными размерами, наличием высокой кровли, множества окон, большого очага и помоста вдоль дальней от входа стены, на котором ставили стол для хозяев и важных гостей; из главного холла можно было попасть во все другие помещения дома, жилые и служебные. Изначально, в IX–X вв., холл был помещением для общественных нужд. – Здесь и далее примеч. перев. приводятся в виде постраничных сносок; примеч. автора размещены за текстом.

2.Русские эквиваленты этого восклицания – выражения «Святые угодники!» или «Ей-богу!».

3.Автор допускает неточность: Эразм Роттердамский был редактором и издателем первопечатного греческого Нового Завета (Базель, 1516), который снабдил критическими комментариями. При работе он использовал святоотеческие тексты и восемь древних рукописей Нового Завета, а также включил в публикацию собственный перевод Нового Завета на латинский язык.

4.Терциарии – члены существующих при некоторых католических монашеских орденах Третьих орденов. Первой ветвью ордена считалась мужская, второй – женская, в третью вступали люди, желавшие принять обеты и жить в соответствии с духовностью данного ордена, не покидая мира.

5.В данном контексте джентльмен – это человек знатного происхождения из ближнего круга короля; джентльмены служили в личных покоях, постоянно находились рядом с королем и были его компаньонами: партнерами по азартным играм, напарниками на турнирах и в теннисных матчах, совершали вместе с ним выезды на охоту, участвовали в маскарадах и пр.

6.Шом – музыкальный инструмент, напоминающий гобой.

7.Порт-кулис – опускная решетка, изготовленная из массивных, заостренных внизу металлических или деревянных брусьев.

8.Вероятно, имеется в виду надеваемая на голову сеточка, сплетенная из нитей мелких бус, – модное украшение прически.

9.Киртл – нижнее платье с приталенным лифом и расклешенной или присборенной у талии юбкой, со шнуровкой спереди, сбоку или сзади, как правило, без рукавов. Киртлы надевали поверх сорочки и под верхнее платье; их фасоны и способы ношения со временем менялись.

10.Перевод П. Епифанова.

11.Джон Стоу (ок. 1525–1605) – английский историк, хронист, антиквар, автор «Анналов, или Великой Хроники Англии», «Описания Лондона» и других сочинений.

12.Битва при Мариньяно – ключевое сражение войны Камбрейской лиги за обладание герцогством Миланским между армией Франциска I и швейцарскими наемниками миланского герцога Массимилиано Сфорца; состоялось 13–14 сентября 1515 г. у города Мариньяно (ныне Меленьяно, к юго-востоку от Милана).

13.Полидор Вергилий (1470–1555) – итальянский историк-гуманист и энциклопедист, который провел значительную часть жизни в Англии.

14.Элтемские постановления (англ. Eltham Ordinances) – составлены в январе 1526 г. кардиналом Томасом Уолси во дворце Элтем в Кенте и стали неудачной попыткой реформы двора.

15.Мускусный кот – малая цивета, животное семейства виверровых.

16.Первое издание книги вышло в свет в 2001 г.

17.Антикамера (англ. аntechamber – букв. «комната перед») – небольшое помещение перед входом в более просторную залу, где посетитель мог подготовиться к приему или поговорить о делах без посторонних.

18.То есть туалет.

19.Шпалера – настенный безворсовый ковер. Гобелен – изначально шпалера, произведенная на мануфактуре, основанной в 1443 г. в Париже фламандцами Жаном и Филибером Гобеленами; позже фамилия мастеров превратилась в нарицательное слово, и гобеленами стали называть изделия французской Королевской мануфактуры гобеленов, основанной в 1601 г., а потом и всю вообще тканую продукцию такого рода. Автор использует английское слово «tapestry», означающее в общем смысле «гобелен, ковер, декоративная ткань», что не позволяет различить, о каких конкретно изделиях идет речь, посему в переводе слова «шпалера» и «гобелен» используются как синонимы.

20.Вероятно, от французского «gris» – «серый».

21.Henry Rex, то есть «Генрих Король».

22.Кубок Говарда «Благодать» (англ. Howard Grace Cup) – чаша из слоновой кости, принадлежавшая Томасу Бекету, архиепископу Кентерберийскому, которая в XVI в. была оправлена в золоченое серебро и превращена в заздравный кубок. Предположительно, кубок был завещан Екатерине Арагонской Эдвардом Говардом (ум. 1513), верховным адмиралом Генриха VIII.

23.Имеется в виду хранилище, из которого при необходимости берут нужные вещи (не только одежду) и в которое убирают ненужные.

24.Ашеры могли быть привратниками, встречать и сопровождать по дворцу гостей, передавать сообщения, представлять гостей друг другу.

25.Шелковницы – женщины, которые производили из итальянского шелка-сырца нити, ткали или плели из них различные басонные изделия – ленты, шнуры, каймы и пр., а также вели торговлю ими независимо от своих мужей.

26.В русском языке – «райские яблоки».

27.Voider (от глагола «to void») – «уничтожать, сводить на нет». Это слово сейчас обозначает, помимо прочего, корзину для грязного белья или мокрых вещей, которые нужно просушить, то есть емкость, содержимое которой вскоре будет удалено из нее.

28.«Поцелуйные конфеты» (англ. kissingcomfits) – ароматизированные леденцы для освежения дыхания.

29.Силлабаб (англ. syllabub) – десерт из подслащенного свежего молока или сливок, которые смешивали с сидром, вином или кислым соком и взбивали, получая вспененную субстанцию.

30.Сарканет – подкладочный шелк. Другое название – сарсенет.

31.Бен Джонсон (1572–1637) – английский поэт, драматург, актер и теоретик драмы.

32.То есть те, кто арендовал земли напрямую у короля и поставлял ему взамен рыцарей и солдат.

33.Упражнение, цель которого состояла в том, чтобы поразить висевшее кольцо и унести его на острие копья.

34.Упражнение, заключавшееся в том, чтобы поразить копьем висевший на столбе щит.

35.Шандра – многолетнее травянистое растение семейства мятных.

36.Медвежья яма – загон, обычно расположенный в низком месте и обнесенный высокой каменной оградой, стоя на которой зрители могли наблюдать за животными.

37.«Слава в вышних Богу» (лат.).

38.Имеется в виду герцог Глостер, младший брат короля Генриха V.

39.Дульцимер – струнный инструмент наподобие цимбал.

40.Чатсуорт – бывшая резиденция герцогов Девоншира, сейчас – музейный комплекс.

Pulsuz fraqment bitdi.